Read the book: «История проституции»

Авторизированный перевод с немецкого врача П.И. Лурье-Гиберман

Предисловие

(в то же время вступление к руководству по сексуалогии)

Определение и название обширной «науки о половой жизни» или сексуалогии (Sexualwissenschaft) установлено и введено мной в 1906 г. Оно быстро приобрело права гражданства и признано авторитетными лицами правильным выражением, безусловно, самостоятельной, обособленной науки, далеко выходящей за пределы медицины. Такой крупный авторитет, как Альберт Эйленбург, в рецензии о моей книге «Половая жизнь нашего времени» в «Deutsche Literatur-Zeitung» писал в 1907 году: «Иной читатель, несомненно, будет до известной степени удивлен или даже придет в недоумение, когда ему бросится в глаза в предисловии книги д-ра Блоха выражение «сексуалогия» (Sexualwissenschaft). Тем более что она сразу является у него в полном вооружении, как вышедшая из головы Зевса Афина, с притязаниями уже вполне развитой и энциклопедически разработанной, самостоятельной области исследования. Не слишком вдаваясь в историю вопроса, мы, тем не менее, должны признать, что это сомнительное сначала выражение само по себе совершенно правильно и, во всяком случае, дает произведению, которому оно служит до известной степени обозначением его программы, внутреннее и внешнее право на существование. В самом деле, почему бы ветвистому дереву, с которым так охотно сравнивают науку, не давать новых ростков, новых боковых ветвей, если соки его все снова и снова притекают в неожиданном изобилии – если сумма фактов, наблюдений и доступных распознаванию отношений, единственно составляющих содержание наших знаний, вдруг накопляется в том или ином направлении данной области исследования в неслыханном до того количестве?» Аналогично высказывается остроумный Георг Гирт в своей рецензии, озаглавленной «Наука о половой жизни» (напечатана в журнале Legend в апреле 1907 г.).¹ Он называет сексуалогию «последней и самой молодой из наук и, тем не менее, наиболее обширной», а мою книгу «первой действительно широко задуманной попыткой описания новой науки». «Науку о половой жизни» вскоре признали также Магнус Гиршфельд и Герман Роледер. Первый – изданием своего превосходного журнала «Zeitschrift für Sexualwissenschaft», просуществовавшего, к сожалению, только один год (1908), а последний – созданием особой рубрики «Sexualwissenschaft» для своих критических статей в «eichsmedicinalanzeiger» (с 1908 г.). В последние годы право на существование самостоятельной «науки о половой жизни» признано и многочисленными другими авторами, и термин этот в настоящее время можно встретить почти во всех научных медицинских, антропологических, а также юридических и теологических журналах.

Несколько месяцев спустя после появления первого систематического изложения науки о половой жизни, т. е. моего сочинения «Половая жизнь нашего времени и ее отношение к современной культуре» (Берлин, 1907), известный психолог Вилли Гелльпах² предложил мне написать более или менее обширное «Руководство по сексуалогии». Само собою, разумеется, что он имел при этом в виду не повторение или подражание моей книги «Половая жизнь» (хотя бы приправленной иллюстрациями), а научное рассмотрение всех половых проблем в отдельности, полную переработку их и новое обоснование в более или менее обширных монографиях. При этом он находил желательным положить в основу этих исследований антропологически-этнологический метод, впервые примененный мною в 1902 г. в моих «Beiträge zur Aethiologie der Psychopathia sexualis», а затем проведенный в книге «Половая жизнь». Дело в том, что простое сопоставление сделанного до сих пор не может более удовлетворить нас. Отныне мы нуждаемся в точном обосновании сексуалогии, как самостоятельной науки, и в критической детальной обработке многочисленных неразрешенных еще и чрезвычайно сложных вопросов ее. Двойственный характер полового инстинкта, биологическая и культурная стороны его делают понятным: 1) всю трудность научного исследования половой жизни, а 2) тот факт, что «половой вопрос» считали себя призванными разрешать со своей односторонней точки зрения не только врачи и естествоиспытатели, но и теологи, философы, юристы и исследователи культуры. Из одного этого уже вытекает необходимость обоснования сексуалогии как особой науки, которая не должна больше считаться придатком какой бы то ни было другой науки, как это было до сих пор. Отсюда же видно, что было бы бессмыслицей рассматривать все названные научные дисциплины в совокупности, как «науки (!) о половой жизни». К чему это могло бы привести, показал чисто медицинский, клинический способ Крафт-Эбинга³ и его предшественников и последователей, из которых некоторые думают, что, введя новые и специальные иностранные слова без всякого идейного содержания, они обогатили науку. А между тем именно здесь, прежде всего, важно критическое исследование действительных явлений. Наука о половой жизни не есть подчиненная часть ни психиатрии и неврологии, выдающиеся представители которых еще и теперь рассматривают половую жизнь почти как quantite negligeable, ни венерологии (если вспомнить, например, проституцию). Если же нынешние врачи с того момента, как они начинают исключительно заниматься проблемами сексуалогии, называют себя «специалистами по психическим и нервным болезням», то это шаг назад. Это – достойная сожаления непоследовательность, которая едва ли может способствовать несомненной для меня независимости и самостоятельности нашей науки. В предисловии к «Половой жизни нашего времени» я уже высказал убеждение, что чисто медицинский (я уже не говорю психиатрический) взгляд на половую жизнь недостаточен для понимания разносторонней связи ее со всеми областями жизни человека, хотя медицина и будет всегда составлять ядро сексуалогии. Связь эта, взятая в целом, и составляет содержание особой «науки о половой жизни». Задача последней: исследовать как физиологические, так и социальные и культурно-исторические отношения полов и, путем изучения первобытного и культурного человека, отыскать у всех народов и во все времена элементарные половые идеи человечества, т. е. однородные биологически-социальные явления половой жизни, чтобы создать, таким образом, под зданием новой науки твердую почву. При массовых наблюдениях, материал для которых никогда не может быть достаточно велик и все еще продолжает нарастать, антропологический метод исследования (в самом широком смысле слова) один только дает нам пригодные в научном отношении основные положения сексуалогии, имеющие право претендовать на такую же точность и объективность, как естественнонаучные наблюдения.

С 1902 года, со времени появления моих «Beiträge zur Aethiologie der Psychopathia Sexualis», в которых впервые сознательно и систематически проведен антропологически-этнологический способ исследования полового инстинкта и так называемой «половой психопатии», я непрерывно работаю над антропологическим обоснованием сексуалогии. А потому я был приятно поражен, когда недавно встретил аналогичную концепцию обширной науки о половой жизни у такого выдающегося ученого, как Вильгельм фон Гумбольдт.

В 1908 г. в VII т., издаваемого Прусской Королевской Академией собрания сочинений Вильгельма фон Гумбольдта (с. 653–655), впервые напечатан отрывок из «Geschichte der Abhängigkeit im Menschengeschlechte», в ктором первые две главы, опирающиеся на более старые понятия (от 1791–1795 гг.), представляют весьма интересный проект половой реформы. Мы не можем не удивляться, что половой вопрос уже рассматривается здесь как интегрирующая часть великой проблемы развития человечества. Но удивление наше еще возрастает при виде проницательности Гумбольдта, поставившего половую жизнь в центре этого развития. Благодаря академическому изданию, всеобъемлющий ум друга Шиллера и Гете, равно постигавший реальное и идеальное, впервые раскрывается перед нами во всей своей полноте. Вильгельм Гумбольдт носил в себе образ гуманитарного космоса, как великий брат его Александр – образ космоса земного. Он хотел проследить половой вопрос в его мельчайших разветвлениях в целом ряде исследований. Из названного отрывка видно, что он хотел исследовать в особых главах проституцию, брак, половой инстинкт, половые извращения, телесные и духовные особенности полов, и из рассмотрения исторических фаз зависимости полов хотел генетически развить идею половой свободы. Он совершенно правильно понимал уже также, что вопрос о проституции составляет центральную проблему науки о половой жизни, и что из нее поэтому нужно исходить, чтоб осветить и понять сущность половой жизни и ее разностороннюю связь с человеческой культурой. Как это видно из письма Каролины фон Вольцоген к Каролине фон Гумбольдт от 1798 или 1799 г., он поэтому предполагал, прежде всего, написать обширную «историю проституции» («Geschichte der Hurerei»).⁴

Зарождение этих поистине удивительных для того времени идей относится к 1791–1795 г., следовательно, к юности Гумбольдта, к концу XVIII века, когда в особенности во Франции столь ревностно дебатировался вопрос об улучшениях и реформах во всех областях жизни человека. Но проект половой реформы Гумбольдта не был обнародован по той причине, что отрывки задуманного им сочинения (превосходные исследования «Ueber den Geschlechtsunterschied»⁵ и «Ueber die männliche und weibliche Form»⁶), напечатанные в журнале Шиллера «Ногеп», были недостаточно поняты. Об этом можно, конечно, пожалеть, тем более что такого рода исследование, безусловно, требовало тогда еще большей свободы от предрассудков, чем теперь. Но мы не должны, однако, скрывать от себя, что время для такого предприятия тогда еще не наступило. История культуры, как и естествознание, вращались еще тогда в сфере совершенно априорных построений, этнография находилась в самом зачаточном состоянии. Словом, для объективного обоснования сексуалогии и опирающейся на нее половой реформы абсолютно не было данных. Нужно было еще целое столетие точных естественнонаучных исследований, введение аналогичных точных методов в так называемые гуманитарные и исторические науки и накопление громадного фактического материала в области народоведения и сравнительной истории нравов и права, чтобы можно было возобновить эту попытку, имея под собой более твердую почву.

Научный базис для науки о половой жизни, как чистой науки, создает единственно только антропологически-этнологический метод исследования, превосходство которого над медицински-клиническим я впервые доказал в 1902 и 1903 году в моих «Beitrage». В этой книге я попытался найти повторяющиеся всюду основные явления половой жизни, присущие genus homo, как таковому. Там же я впервые (а позже еще решительнее в «Половой жизни») опровергаю так называемую теорию вырождения, задолго до Зигмунда Фрейда развиваю понятие о «половых эквивалентах» и доказываю громадное значение их для человеческой жизни и культуры.⁷ В дальнейшем развитии этих идей я первый указал в 1906 г. в моей книге «Половая жизнь» на тесную связь человеческого труда с половой жизнью, а в заключительной главе решительно подчеркиваю то громадное значение, которое будет иметь именно труд для дальнейшего развития современной любви.⁸

Таковы по существу основные идеи и принципы исследования, на которых будет построено «Руководство по сексуалогии в монографическом изложении», издаваемое мною при содействии выдающихся авторов, причем оно, безусловно, будет проникнуто единством идеи. Это руководство стремится разрешить задачу, вытекающую отныне из естественного хода развития нашей молодой науки, а именно: заново переработать, подвергнуть всестороннему, исчерпывающему критическому исследованию и разъяснить главнейшие вопросы сексуалогии на основе антропологически-этнологического метода, равно обнимающего природу и культуру. Такое сочинение может создаваться лишь постепенно, может достигнуть действительного совершенства лишь путем органического роста. В самом деле, к сотрудничеству в этом предприятии могут быть призваны лица не только по титулу и рекламе, но действительно являющиеся «авторитетами» в этой области – лица, на основании многолетней работы и опыта знающие подлежащую обработке проблему до мельчайших подробностей. Кроме того, они last not least должны быть убеждены подобно мне в абсолютном превосходстве антропологического метода. Поэтому я особенно рад, что мне удалось уже привлечь к сотрудничеству в «Руководстве» двух лиц, которые не только связаны со мной личной дружбой, – что также, конечно, не в малой степени служит порукой цельности и гармоничности совместной работы, – но и разделяют по существу основные взгляды мои на то направление и методы исследования, которых нужно придерживаться при обосновании сексуалогии. После появления первых двух томов «Руководства», посвященных проституции, этой центральной проблеме всей вообще науки о половой жизни, доктор Магнус Гиршфельд критически обработает в обширной монографии: «Гомосексуализм мужчины и женщины». Он подробно рассмотрит это удивительное явление в биологическом, психологическом, патологическом и юридическом отношении и выяснит его значение для культуры и расы. Доктор Гиршфельд бесспорно лучший знаток гомосексуализма и собрал в течение нескольких десятков лет колоссальное количество наблюдений, касающихся всего мира. Находящийся в его распоряжении материал по этому вопросу не имеет себе равного по обширности и разносторонности. Заслуженный редактор-издатель «Jahrbuch für sexuelle Zwischenstufen», открывший почти невероятную и все же действительно существующую группу «трансвеститов», превосходный учитель, личному преподаванию которого так много немецких и иностранных врачей обязаны своими знаниями о сущности гомосексуализма и его характере, – он давно обязан был дать научному миру фундаментальное сочинение по этому вопросу, написать которое он призван более всякого другого. В четвертом и пятом томе «Руководства» г. Фердинанд Фрейгерр фон Ретценштейн изложит «Половую этнологию»: содержание четвертого тома составит «Мужчина у первобытных и культурных народов», содержание пятого – «Женщина у первобытных и культурных народов». Ассистент берлинского этнологического музея и заведующий этнологическим отделением дрезденской гигиенической выставки (1911 г.), г. фон Ретценштейн изучал эту специальную область этнологии в течение многих лет. Он приобрел большой практический опыт в этнографии и многочисленными небольшими монографиями, критически составленными по источникам, подготовил свое обширное произведение по половой этнологии. Появления его мы должны ждать с тем большим нетерпением, что оно содержит многочисленные новые, неизвестные до сих пор иллюстрации из области этнографии.

Все «Руководство», которое составит приблизительно 12 томов, по основной идее и замыслу должно составить теоретическое обоснование будущей половой реформы, конечная цель которой может быть найдена лишь в направлении, указанном мной на 524–525 странице настоящего первого тома. Цель эта заключается в естественном, биологическом взгляде на половую жизнь и в выяснении присущего ей культурного значения. Ибо среди неискоренимых, вечно возвращающихся предрассудков человечества во всех областях культуры, религии и науки, предрассудок, касающийся половой жизни, быть может, наиболее упорный. Мы говорим о старинном веровании в наследственный грех, в абсолютное зло полового инстинкта, в половое вырождение и развращение каждой данной эпохи, которой противополагается детская простота и невинность «доброго старого времени», относимого на одно-два столетия назад. А в ту эпоху, в свою очередь, произносились иеремиады и рисовались фантастические картины такого же идеального царства еще более раннего «доброго старого времени». Пятясь, таким образом, назад, как рак, мы дошли, в конце концов, до золотого века и рая. А между тем история и естественные науки доказали, как известно, и для половой жизни человечества прогрессивное развитие из примитивных зачатков и первобытного состояния. В самом деле, где был бы теперь род человеческий, если бы все это было наоборот, если бы вначале существовал идеал, а в конце – вырождение и глубокая испорченность.⁹ С половым инстинктом связано не только размножение человека. С ним связано также вторично и всякое духовное развитие его. А потому, если представить себе без всяких предрассудков, т. е. в этом случае чисто логически, весь ход развития человечества, то нельзя не признать, что половое развращение может быть для истории культуры лишь относительным понятием. Это решительно подчеркнул уже человек с таким ясным умом, как Лессинг, а знаменитые естествоиспытатели Христиан Готфрид Эренберг и Вернер фон Сименс дали нам точные доказательства того, что физическая и моральная природа человека, напротив, все облагораживается и улучшается. Все это заставляет нас верить в идеального человека будущего Ильи Мечникова и в совершенствование человека, достижимое путем «наследственного раскрепощения» («Erbliche Entlastung», Георг Гирт). Говоря словами Альфреда Гротиана из его превосходной, недавно вышедшей «социальной патологии», прекрасная, многообещающая задача сексуалогии заключается в том, чтобы подготовить своими исследованиями «рационализирование человеческого видового процесса» и на место старых предрассудков и старого суеверия поставить только разум и чисто научное познание. Кто верит, подобно мне, что гармоничность человечества постоянно возрастает, для того все «предрассудки» являются ничем иным, как только признаками и последствиями дисгармонии в условиях человеческой жизни, осужденными на постепенную гибель.

Наука о половой жизни находится еще в начальной стадии своего развития. Государственные или частные «институты для изучения сексуалогии», о необходимости, организации и задачах которых я надеюсь подробнее высказаться в другом сочинении, еще далеки от осуществления. Тем более это первое, широко задуманное руководство, должно поставить себе целью: расчистить пути для честного, свободного и независимого исследования в этой области; дать точные основные положения для громадного дела обновления и улучшения условий половой жизни, соответственно изменившимся условиям культуры; наконец, объективно определить линии направления в будущем. Половая реформа на основе науки о половой жизни – такова задача будущего!

Два первых написанных мною тома «Руководства по сексуалогии» рассматривают громадную проблему проституции, которую я уже в 1906 г. назвал ядром и центральной проблемой полового вопроса. Разрешение ее почти тождественно с разрешением самого полового вопроса. Доктор Елизавета Дрентельн в своей умной небольшой брошюрке («О проституции с точки зрения динамики жизни», Москва, 1908 г.) аналогично называет проституцию «вопросом всех вопросов». Проституция занимает такое место не только в силу чисто внешнего момента, т. е. тесной связи своей с распространением половых болезней в качестве главного очага их. И не в силу того также, что борьба с проституцией гораздо важнее самой борьбы с половыми болезнями и действует как лучшее антисифилитическое средство. Нет, положение, занимаемое проституцией, обусловливается еще также чисто моральными причинами. Она представляет наиболее жгучий вопрос совести современного культурного человечества, пробный камень всякой высшей этики будущего общества.

Пришло, наконец, время для новой и самостоятельной разработки всего вообще вопроса о проституции. Теперь возможно уже более успешное разрешение его, чем при устарелом методе и взглядах великого Паран-Дюшателе, хотя последние и теперь еще являются решающими для большинства исследователей. Со времени появления первого научного труда о проституции, т. е. бессмертной книги Паран-Дюшателе (1836 г.), прошло всего 76 лет, но в течение этого короткого времени совершился такой громадный социальный переворот, как никогда раньше в мировой истории. Это время является веком естественных наук, который характеризуется громадным развитием техники, торговли, промышленности и мировых сношений; громадным распространением знаний во всех слоях населения до самых низших; выступлением на авансцене рабочего класса; женским движением и чрезвычайным усилением самосознания общества и чувства ответственности. Все эти моменты продолжают еще оказывать свое полное действие. Они подготовляют новое общество, новую эпоху, которая будет отличаться от современной в такой же степени, как отошедшее уже в область прошедшего так называемое «новое время» отличается от средних веков. В связи с этим вопрос о проституции приобретает совершенно другой вид, чем прежде, до половины XIX столетия, до появления индустриального государства, социализма, всеобщего обучения и женского движения. В особенности это последнее будет иметь громадное значение для будущности проституции и приведет к тому, что вопрос, является ли она «необходимым злом» в жизни современных культурных народов, будет решен отрицательно. В самом деле, организованное женское движение никогда еще не существовало в истории человечества в такой форме. Оно начинает собою новую эпоху для истории проституции, потому что теперь только может осуществиться единственно действительный, открывающий новые горизонты принцип самопомощи и самоосвобождения, совершенно отсутствовавший до сих пор в борьбе против проституции, вследствие бесправия и бессилия женщины.

Но чтобы направить эту самопомощь на настоящий путь, чтобы привести разрушительную борьбу с проституцией к успешному концу, необходимо действительное знакомство с истинной сущностью проституции, как удивительным пережитком примитивной половой жизни; нужно далее глубокое исследование ее причинной связи с антично средневеково-современной половой этикой; нужна новая этика в смысле признания половой жизни, как естественного, биологического явления, и необходимо, наконец, приспособить эту новую этику к современной культуре путем привнесения в нее понятий о труде, ответственности и относительном половом воздержании.

Отсюда вытекает для нас задача рассмотреть современную проституцию не как нечто само по себе изолированное или как комплекс определенных внешних условий и фактов; напротив, мы должны установить ее внутреннюю сущность, которая по ее примитивным корням и ее внутреннему историческому развитию определяется как интегрирующая составная часть древней половой этики. Даже как явление современной культуры, проституция всюду обнаруживает следы прошлого. То, что до сих пор называлось историей проституции,¹⁰ представляет лишь более или менее полное нанизывание более или менее скрытых фактов, т. е. чисто внешнюю историю и собрание чисто внешних наблюдений. Выдающийся криминалист Аве-Лаллеман указывает на этот недостаток еще в сочинении Паран-Дюшателе. Он говорит: Паран-Дюшателе «не уловил души проституции в ее историческом жизненном процессе» и дал только внешний анализ ее деталей.¹¹ А между тем все дело именно в этой «душе». Она раскрывается перед нами в обнажении примитивных корней проституции, в познании «элементарных половых идей» человечества, в отношениях проституции к религиозной, социальной, политической и умственной жизни, в ее характере, отражающем этико-половые воззрения различных эпох и народов. Это именно и есть та «внутренняя» история проституции, которая одна только дает возможность сделать заключение о ее сущности и отношении к современной культуре. Поэтому она с полным правом помещена в настоящем сочинении на первом плане, хотя изложению внешних условий будет уделено не меньше внимания. Только тогда внешняя история проституции получает свое обоснование и объяснение в ее внутренней истории. Как это можно видеть из упомянутого проекта Вильгельма фон Гумбольдта, и он также именно так представлял себе когда-то истинно-научную историю проституции. В сохранившемся отрывке введения (там же т. VII, стр. 654) он говорит: «Wenn aber die Weltgeschichte wahrhaft innerlich, als ein Abriss der wirklich gewordenen Erscheinungen des geistigen und empfindenden Menschen genommen werden soll, so müssen nicht bloss die Menschen in verschiedenen Zustanden, sondern auch die allgemeine Zustande an verschiedenen Menschen und Völkern betrachtet werden». В сочинении, содержащем только два, хотя бы объемистых тома, невозможно было бы рассмотреть проституцию всех народов и во все времена, если бы путем постоянного сопоставления внутренней истории проституции с внешней не были бы найдены типичные, общие для всех периодов, т. е. существенные основные черты ее, и если бы не удалось таким образом привести в доступное обозрению одно органическое целое, все детали проституции, вообще трудно поддающиеся объяснению, в виду распространения проституции по всему земному шару и существования ее в самые различные и гетерогенные эпохи. Это именно и сделано было в настоящей книге, первом действительно почти полном научном сочинении о проституции, которое, рассматриваемое с чисто внешней стороны, содержит описание проституции у первобытных народов, у народов классической древности и древнего востока, у азиатских культурных народов (Индия, Китай, Япония), у византийцев, у исламистских и христианских культурных народов. До сих пор все это представляло полнейший хаос. Антропологический метод именно здесь блестяще оправдал себя и дал мне возможность научно осветить этот хаос. Я хочу вкратце резюмировать главнейшие новые результаты и выводы, к которым я пришел в этом первом томе:

1. Новая критическая разработка и новое определение понятия «проституция».

2. Проституция как социальное явление есть пережиток («survival») в смысле Тайлора.

3. Проституция как биологическое явление – как я впервые указал уже в 1906 году и доказываю в настоящем томе на основании богатого фактического материала – есть форма дионисьевского самоотречения человека. Этим объясняется ее органическая связь с остальными средствами самоотречения, с различными формами религиозного и артистического экстаза, с искусственными опьяняющими средствами (гашиш, опий, бетель, табак, кофе, чай, алкоголь, эфир) и духами, с купаньями и верой в ведьм. Это первая и, как мне кажется, убедительная попытка однородного биологического объяснения взаимоотношений всех этих своеобразных явлений, наблюдающихся у всех народов земного шара.

4. Экономические отношения проституции можно доказать уже очень рано, но они носят вторичный характер и первоначально не принадлежат к существенным сторонам проституции.

5. Опровержение воззрения, что проституция представляет неискоренимое и необходимое зло.

6. Доказательство, что почти вся современная организация и дифференциация проституции происходят из классической древности и что отношение средневекового и современного государства и церкви к проституции объясняется типичной эллинизацией христианской половой этики, совершившейся еще во времена апостолов и отцов церкви.

7. Доказательство, что господствующая и теперь еще античная половая этика с своей системой двойственной морали представляет необходимый продукт общественной морали типичных рабских государств, в которых, наряду с рабством, благоприятными моментами для развития и широкого разветвления проституции являются еще также презрение к женщине, презрение к индивидуальной любви и презрение к труду. Современная половая этика есть, следовательно, этика античного рабского государства, а государственная регламентация проституции – сохранившаяся мера того же рабского государства.

В своем изложении я обращал величайшее внимание на строго научную связь и последовательность отдельных частей и на логическую связность целого. Поэтому я заранее должен оговориться, что не могу считаться с критиком, не прочитавшим моей книги последовательно от первой до последней главы; каждая глава есть предпосылка следующей.

Надеюсь, что в моей книге не найдут также того порока, который Ницше называл типично современным, именно «страх перед выводом». Я всегда признавал те идеи и выводы, которые с абсолютной необходимостью вытекали из фактов, и считал первой заповедью научной этики выводить хотение из признанного истинным знания. И я должен откровенно сказать, что знание это добыто мною не из вторых или третьих рук, как это, к сожалению, имеет место во многих сочинениях именно о проституции, а что я от начала до конца самостоятельно продумал свою проблему на основании собственного изучения старых источников и открытия многочисленных новых. Только таким образом можно было получить описание примитивной, античной и средневековой (христианско-магометанской) проституции, составленное по оригинальным источникам. До сих пор еще не было сочинения в таком роде. Пользуясь громадным, насколько возможно полным материалом по источникам, я следовал принципу, который провозгласил один из первых мыслителей в области истории медицины, Макс Нейбургер, в своей прекрасной речи по поводу юбилея Эрнста фон Фехтерслебена: «не путем мелочного филологического изучения, а путем пробуждения к жизни научного исследования, древние тексты приобретают смысл и значение для современной работы». Пусть читатель решает, удалось ли мне критически обнять многочисленные юридические (например, в первой главе), теологические (например, в первом оригинальном изложении христианской половой этики, стр. 489–544), медицинские, антропологические и культурно-исторические проблемы, а также, удалось ли мне надлежащим образом осветить отношение проституции к социальному вопросу, чему я всюду придавал величайшее значение. Так как с гетеросексуальной проституцией всюду связана гомосексуальная, то пришлось дать описание и этой последней. До сих пор она тоже не была систематически и критически разработана по источникам.

При составлении алфавитного указателя и оглавления я придерживался того принципа, что оба они действительно пригодны лишь в том случае, если они составляют кратное повторение содержания.

Работа моя сопровождалась выражением живейшего интереса и ценными советами и сообщениями со стороны моих друзей, д-ра Альфреда Гротьяна и д-ра Магнуса Гиршфельда. и молодого, много обещающего ученого, д-ра Р.К. Ноймана. Считаю себя обязанным выразить мою живейшую благодарность как им, так и проф. Теодору Петерману (Дрезден) за любезность, с которой он предоставил мне пользоваться сокровищами библиотеки Gehe-Stift. Благодарность моя относится также к ниже поименованным друзьям, читателям и корреспондентам, которые своими сообщениями и присылками способствовали моему труду. Лица эти следующие: пастор Эрнст Баарс (Вегезак), г. референт Эрнест А. Белль (Чикаго), д-р Фр. Биргоф (Нью-Иорк), проф. Альфред Блашко (Берлин), г. Рихард Блох (Гельдерн), д-р прав Таге Е. Булль (Копенгаген), д-р Эрих Эбштейн (Лейпциг), проф. Поль Эрнрейх (Берлин), проф. Альберт Эйленбург (Берлин), д-р А. Флекснер (Нью-Иорк), д-р Альфред Готендорф и Гуго Гейн (Дрезден), д-р Георг Гирт (Мюнхен), д-р Гейнрих Копп (Берлин), д-р Ле-Пилёр (Париж), д-р Ганс Линдау (Берлин), г-жа Роза Майредер, проф. Поль Некке (Губертусбург), проф. Юлий Дагель (Берлин), д-р Юлий Пройс (Берлин), проф. В. Рошер (Дрезден), инженер Поль Шарф (Берлин), аптекарь Герман Шеленц (Кассель), г-жа Екатерина Шевен (Дрезден), президент сената г. Шмёльдер (Гамм), г-жа Марта Штерн (Маннгейм), д-р Елена Штёккер (Берлин), д-р Гейнрнх Штюмке (Берлин), г. Октав Юзан (Париж), г-жа Инес Ветцель (Берлин), д-р прав Евгений Вильгельм (Страсбург), г-жа Ева Цеезе, г. Федор фон Цобелиц (Берлин), проф. Леопольд Чарнак (Берлин).

Второй том, рассматривающий новое время и современную проституцию, выйдет в конце 1912 года. Пусть тогда все сочинение, выпущенное в свет, послужит свидетельством серьезного направления и чувства ответственности, характеризующих столь опороченную – потому что она совершенно неизвестна – «новую этику». Как первый фундамент молодой науки о половой жизни, пусть оно послужит распространению истинной нравственности, справедливости и человеколюбия в области половой жизни. И пусть оно укрепит у серьезных мужчин и женщин убеждение, что проституция не есть необходимое зло и что постижение ее сущности дает возможность культурному человечеству вести с ней более успешную борьбу, чем это было возможно до сих пор.

Берлин-Шарлоттенбург 21 июня 1912 г.

Д-р Иван Блох

Введение

Предмет этого сочинения – проституция – представляет проблему, ядро которой может быть выражено в очень простой и ясной формуле, может быть изображено в наглядной картине. Кто желает проникнуть в сокровеннейшую сущность этого сложного явления, кто желает понять причину его существования в течение тысячелетий, безнадежность употребительных до сих пор методов борьбы с ним и необходимость найти для этой цели новые средства, тот должен ясно представить себе, что проституция – голова Януса, одно лицо которого обращено к природе, а другое – к культуре.

Непреложная внутренняя связь проституции, как социального явления, с культурой и цивилизацией бросается в глаза даже самому поверхностному наблюдателю. Этим не уничтожается, однако, тот факт, что сущность ее осталась почти незатронутой могучим прогрессом культуры и что неизменно-примитивное в ней в течение тысячелетий стоит против культуры, как нечто ей в основе чуждое и враждебное, или, во всяком случае, не слившееся с ней. Вопрос в том, не достаточно ли одного этого биологического корня проституции, чтобы объяснить ее живучесть и бесплодность борьбы с ней.

Кто рассматривает проституцию только как результат несоответствия между половым влечением и возможностью вступления в брак, тот касается лишь поверхности проблемы или видит одну лишь ее сторону. Правильнее обозначать этот биологический фактор проституции, как реакцию против подавления культурой первобытной потребности в более свободной половой жизни, как последний видимый пережиток примитивной сексуальности, оставшийся после того, как прогрессирующее развитие культуры, путем превращения энергии, поглотило и использовало для своих целей наиболее значительную часть ее в форме «половых эквивалентов» (Блох).

Но, с другой стороны, тот факт, что проституция представляет специфически человеческое явление, которому нет аналогии в животном мире, указывает, что она представляет исконный продукт культуры, в частности, особого строя общественной жизни и связанного с ним порядка половых отношений. И этот социальный корень проституции точно так же можно проследить очень далеко вглубь веков, до первых начатков формирования общественных групп.

Но в то время, как биологические причины проституции по природе своей просты и элементарны и до сих пор сохранили свой примитивный характер, социальные причины ее, по мере возрастающей дифференцировки культуры и общественной жизни, становились все разнообразнее и сложнее, чем и объясняется трудность построения действительно научной этиологии проституции. Факторы, благоприятствующие развитию современной проституции, представляют интегрирующую составную часть того, что известно под именем социального вопроса. Социальный вопрос заключает в себе вопрос половой, т. е. социальные формы проявления и социальное урегулирование полового инстинкта. А проституция стоит в самом центре всего полового вопроса. Она представляет центральную проблему его. Достаточно сказать, что половые болезни объясняются, главным образом, проституцией, которая служит главным очагом заражения венерическими болезнями.

Таким образом, если проституция в глубочайшей основе своей и связана с первобытным, примитивным биологическим инстинктом, то в социальном отношении она, безусловно, представляет дистелеологическое явление народной жизни, болезненный общественный процесс, безусловно, антисоциального и антигигиенического характера, «отрицательное социальное явление» (Штаммлер), словом – большое зло, которое, однако, несправедливо называют необходимым. При более глубоком исследовании – как это изложено в настоящем сочинении,¹² – выясняется основное различие обоих факторов проституции, содержащихся в выражении «необходимое зло». Дело в том, что «необходимое», т. е. примитивный инстинкт, проявляющийся с первобытной принудительной силой, не связано с проституцией узами естественной необходимости и могло бы найти себе удовлетворение и помимо нее. Собственно же зло проституции, т. е. ее дурная, разрушительная сторона, при ближайшем изучении оказывается простым пережитком античной культуры, который совершенно не согласуется с нашей культурой, действует на нее как инородное тело и исчезнет в тот момент, когда новая культура современного человека, теперь видимая еще только в ее начатках, окончательно освободится от культуры античносредневековой. Коротко выражаясь, в этом «необходимом зле» необходимое не есть зло, а зло не необходимо. Это наша тема, наш тезис. Чтобы ее доказать, чтобы точно установить характер современной проституции, который однообразно проявляется всюду в культурных странах старого и нового света, мы разделили наше сочинение на три книги. В книге I мы рассматриваем происхождение современной проституции. Книга II описывает состояние современной проституции. В книге ІІІ говорится о борьбе и искоренении проституции. Применяя всюду индукционный метод и критический анализ часто столь сложной причинной связи явлений, нам, возможно, будет изложить вопрос о проституции во всех его частностях так, как того требует точка зрения современной науки и цивилизации.

Книга первая
Происхождение современной проституции

Глава первая
Определение проституции

Со времен древности каждый раз все снова делали попытку дать точное и ясное определение понятия «проституция». Но уже большое число этих попыток надо думать, что оно равно нескольким сотням – и тот факт, что определения юристов, медиков, социологов и моралистов частью сильно расходятся между собой, доказывает, что точное ограничение содержания слов «проституция» и «проститутка» очень затруднительно. Такой знаток, как Рабюто, даже придерживался мнения, что затруднение это непреодолимо (insurmon-table).¹³

Прежде всего, понятие о проституции должно быть ограничено genus homo. Проституция существует только у человека, творца культуры и общественного порядка. Это было известно уже древним. Так, Овидий пел:

«Стоит распутная женщина, которую купить может каждый за известную плату, и телом, которое отдает в распоряжение каждого, старается приобрести жалкие богатства. Впрочем, и та проклинает власть жадного сводника и вынужденно делает то, что вы делаете добровольно. Возьмите в пример животных, лишенных рассудка. Постыдно будет, если у животных в этом отношении добрее характер. Кобыла не требует платы от жеребца, ни корова от быка, и баран понравившуюся ему овцу не старается заманить подарком. Только женщина радуется, исторгнув взятку с мужчины, – одна назначает плату за ночи, одна отдается в наем. Продает то, что доставляет наслаждение и тому, и другому, то, к чему оба стремились, и назначает цену за собственное наслаждение.¹⁴

Моралист-статистик Александр фон Эттинген,¹⁵ возражая Вутткэ, который в своем учении о нравственности обозначает проституцию, как нечто «чисто животное», точно также говорит: «Я думаю, что у животных она невозможна, даже немыслима» – чего нельзя, впрочем, распространить на все «плотские грехи», как желал бы ф. Эттинген. Проституция, как продукт культуры, у животных, разумеется, невозможна. Но теоретически можно было бы себе представить, что и животные вступают в половые сношения ради каких-нибудь преимуществ, например, ради лакомства. Зоологи и ветеринарные врачи ничего, однако, не сообщают об этом.¹⁶ Следующее сообщение, которым я обязан окружному ветеринару, д-ру Рейнгарду Френеру, все же настолько интересно, что оно поощряет к дальнейшим наблюдениям.

«Явление, которое можно было бы сравнить с проституцией, у домашних животных, насколько мне известно, не существует. Для удовлетворения своего полового инстинкта во время течки, женские особи проявляют громадную энергию. Но как только она прошла, они так же пылко отклоняют соитие. Мысль о том, не отдаются ли они ради преимуществ не соматического характера, совершенно исключается.

Не знаю, сделали ли вы когда-нибудь следующее наблюдение над самками обезьян. Оно, несомненно, принадлежит к понятию о проституции.

Если бросить лакомства в клетку обезьян, в которой содержатся вместе самцы и самки, то бывает иной раз, что сильный самец подходит к самке, поймавшей орех или сласти. Я часто наблюдал, что самка, заметив дурные намерения приближающегося самца, поворачивается к нему задом с соответствующими жестами, приглашая его к совокуплению, несомненно, с целью спасти свой орех и пр. Нужно заметить, что так же поступают и юные самцы по отношению к взрослым, более сильным, чем они. Самцы обезьян, находясь вместе, всегда взаимно онанируют между задними конечностями».

Френер рассматривает этот факт, как пример проституции со стороны самцов и самок обезьян, которые приглашают вступить в соитие (или отдаются) ради достижения посторонней выгоды. Таким образом, у ближайших к человеку приматов мы должны были бы констатировать тот важный факт, что более слабые индивидуумы пользуются половыми раздражениями, чтобы получить от более сильных какие-нибудь преимущества. На мой взгляд, однако, дело идет здесь не о выраженной проституции, как у человека, а о первых зачатках ее, которые так часто наблюдаются и между нормальными, непроституированными мужчиной и женщиной.

К таким же зачаткам проституции нужно отнести, быть может, и удивительные поступки австралийских певчих птиц, плащеносцев, подробно описанные впервые Гульдом.¹⁷ Птицы эти строят исключительно для целей половых сношений искусно украшенные беседки.¹⁸ Здесь собираются самцы и оспаривают друг у друга свидетельства расположения со стороны самок. Здесь же собираются и самки и кокетничают с самцами. Входы в беседки украшаются множеством красиво окрашенных или блестящих предметов. Раковины, зубы, пестрые камни, кости, кусочки цветной материи, синие перья от хвоста попугая, даже украденные у человека наперстки, ракушки, синие, красные и черные ягоды и т. п. – все это приносят птички в беседки, складывают или располагают в искусном порядке и возятся с ними во время своих любовных игр. Пестрые и блестящие предметы эти служат, вероятно, чтобы привлечь самок для половых сношений. С уверенностью об этом, конечно, ничего сказать нельзя, как и о темных пока побудительных причинах, заставляющих сороку, ворону и других птиц красть и запрятывать блестящие предметы, например, из серебра, или драгоценности.

Здесь уместно привести также мнение популярного писателя:¹⁹ «Инстинкт половой любви присущ всем животным. Но и у всех животных можно заметить, что инициатива предложения принадлежит самцу и что за это между обеими сторонами заключается нечто вроде контракта, причем самец за доставленное ему наслаждение обязывается защищать самку, или даже доставляет ей пищу».

В общем, остается, однако, верным положение, что проституция есть специфически человеческое явление, сущность которого должна быть по возможности ясно и полно выражена в точном определении понятия «проституция».

Первый организатор проституции Солон (около 630–560 лет до Р. X.), согласно сообщению Филемона у Атенея,²⁰ покупал женщин и выставлял их «в общее пользование, готовых к услугам за внесение одного обола» (около 7 коп. на нынешние деньги).

Это старейшее определение проституции уже отмечает ее главнейшие признаки: отдача себя многим, часто меняющимся лицам («в общее пользование»), полное равнодушие к личности желающего того мужчины («готовых к услугам») и отдача себя за вознаграждение («за один обол»). Да и самое слово «проститутка», приписываемое обыкновенно римлянам, встречается уже в упомянутом сообщении о первом организованном Солоном публичном доме, причем проститутки обозначаются в этом отчете, как существующие в борделе для продажи («prostasai») (Athenaeus lib. XIII, cap. 25, p. 569 d.). Римское слово «prostare» – продаваться публично, проституироваться – так же как и существительное «prostibulum» образовалось, следовательно, из слов продажная девка, проститутка.

Но если законодательство Солона дало, таким образом, первую и самую ценную основу для точного определения проституции и проститутки, то у римлян мы находим для этого гораздо более богатый материал. У римлян собственно продажная девушка, porne, получила, различные весьма характерные названия. Это можно видеть уже в комедиях Плавта (254–154 до Р. X.), написанных еще вполне согласно греческим образцам. Он упоминает «quaestuosa»:

 
«Одна из тех, которые охотно
Зарабатывают (quaestuosa), тело свое питают при помощи тела».
 

(Miles gloriosus. Действ. ІІІ, Сц. 1).

В пьесе «Cistellaria» (акт 2, сц. 3) он говорит о девушках, которые «добывают себе приданое собственным телом». Кроме «quaestnosa» Плавт употребляет еще для проституток названия «meretrix» (от слова «merere», зарабатывать, именно непотребством), «prostibulum» (от «prostare», стоять перед публичным домом), «prosedа» (от «prosedere», сидеть перед публичным домом). Грамматик Нониус Марцеллус (3 г. после Р. X.) определяет разницу между meretrix, или menetrix, и prostibulum: первая занимается своим ремеслом в более приличных местах и в более приличной форме – она остается у себя дома и отдается только в темноте ночной; между тем как «prostibulum» день и ночь стоит перед борделем. При этом он точно также ссылается на Плавта.²¹ Здесь мы, несомненно, имеем первое определение свободной, или тайной, проституции и проституции публичных домов, определение же Солона относилось только к последней. Тем самым понятие о проституции в отношении к низшей форме ее – гетеры не причислялись сюда – расширилось. Meretrices смотрели с презрением на prostibula и prosedae, клиенты которых рекрутировались из низших слоев народа и из рабов. В этом отношении характерны слова, с которыми обращается в пьесе Плавта, «Poenulus» (акт 1, сц. 2, стихи 53 и след.) meretrix Адельфазион к своей сестре Антерастилис:

 
Du hast doch wohl
Nicht Lust, dich hinzudrängen zu dem Hurenpack (prosedas),
Zu Bäckermetzen, Abschaum aus den Mühlen, voll
Morast, gemeinen Sklavenmenschern, an denen sich
Der Standort: Stall, Leibstuhl und Stühlchen, riechen lässt;
Die nie ein freier Mann berührt, noch mit sich nimmt,
Zweipfennigshuren (scorta diobolaria), schmutziger Sklaven Zeitvertreib.²²
 

(Но ты ведь не хочешь, надеюсь, присоединиться к сброду проституток, непотребных женщин, к мельничным отбросам, полным грязи, к рабьим людишкам, от которых пахнет их местопребыванием – конюшней, судном; к которым никогда не прикасается ни один свободный мужчина и не берет их с собой; к грошовым проституткам, с которыми проводят время лишь грязные рабы).

Как «fornicatrix», публичную женщину, Изидорус из Севильи обозначает в своей Этимологии (книга X, 182), женщину, тело которой продается публично всем (publicum ас vulgare est), и притом именно под арками (fornices) городской стены – отсюда название «fornicatrix».

Коротко и ясно, но собственно вполне исчерпывающе, определяет характер проститутки одна надпись на стене Помпеи:²³ «Lucilla ex corpore lucrum faciebat», Люцилла извлекала выгоду из своего тела. Таково приблизительно и современное определение Иозефа Шранка, который называет проституцию «непотребным ремеслом, которое совершается над человеческим телом».

Величайшее значение для более точного определения проституции и для разграничения ее от других форм внебрачных половых сношений имеют знаменитые определения и исследования римского права, прежде всего – Ульпиана. Выводы его находятся в дигестах Юстиниана (Lib. XXIII, Titul II, 43, §§ 1–3). Они гласят:²⁴

«Публичным непотребством, как ремеслом, занимается не только та, которая проституируется в доме терпимости, но и та, которая бесстыдно продает себя – как это обыкновенно бывает – в увеселительном кабачке или в другом месте. Но под словом «публично» мы разумеем «всем и каждому, т. е. без выбора», – следовательно, не такую женщину, которая отдалась, нарушив супружескую верность, или благодаря насилию, а такую, которая живет наподобие девки из публичного дома. А потому о женщине, которая имела половые сношения за денежное вознаграждение с одним или двумя мужчинами, нельзя еще сказать, что она публично занимаемся непотребством, как ремеслом». С другой стороны, Октавенус совершенно верно говорит, что и та женщина должна быть причислена к проституткам, которая публично отдается многим и без вознаграждения.²⁵

Весьма любопытно, что римские юристы плату за половой акт, как таковую, еще не рассматривают, как проституцию. Они, очевидно, придерживались того мнения, что денежное вознаграждение не составляет сущность проституции, что оно не позорно, как эта последняя, а зависит только от отношения между мужчиной и женщиной. Как человек, знающий свет и людей, Ульпиан знал также, как часто женщина, занимающая зависимое общественное положение, старается получить какие-нибудь преимущества за то, что она отдается, нисколько не поступаясь при этом: своей «честью» и не имея основания опасаться, что она потеряет уважение общества и что ее не будут больше считать «честной женщиной». Не существует ли у пассивной в половом отношении женщины глубокая физиологическая склонность требовать от мужчины эквивалента за жертву, которую она приносит ему, неограниченно отдаваясь его любовным ласкам? Не распространена ли такая форма «продажности» женщины гораздо больше, чем проституция? Нет ли достаточно основательных причин считать последнюю лишь крайним проявлением этой глубоко коренящейся потребности, с которой она связана, следовательно, органически? Жаннель был близок к этой мысли, когда полагал, что для менее способной добывать средства к существованию и менее активной в половом отношении женщины половые отношения влекут еще за собой последствия и тягости материнства, и что отсюда проистекает стремление женщины требовать чего-нибудь взамен и готовность мужчины предоставить ей часть продукта своего труда. Вот почему, по мнению Жаннеля, абсолютное устранение проституции (в самом широком смысле этого слова) невозможно; можно только стремиться к искоренению ее крайности, так называемой «публичной проституции».²⁶

В беседах Фридриха Великого с Генри де Кат²⁷ имеется характерный анекдот, прекрасно иллюстрирующий взгляд римских юристов, что половые сношения за вознаграждение не относятся обязательно к проституции, а бывают часто и помимо нее.

«Мы говорили о воспитании.

– Если желаешь руководить людьми, сказал король, то главное – знать их вкусы, взгляды и слабости. Слабости есть у всех нас. Моя бабушка из Ганновера спросила однажды французского посланника, чем объяснить, что француженку так легко соблазнить?

«Ваше Величество, – ответил он, – бриллианты!»

«Но кто же продаст себя за бриллианты?»

«Ну, за сто тысяч талеров!»

«Отвратительно – за деньги!»

«За красивое жемчужное ожерелье!»

«Прошу вас, маркиз, ради Бога перестаньте!»

У моей бабушки было большое пристрастие к жемчугам. Это была ее страсть. Видите ли, таковы все люди».

Не считая вознаграждение само по себе существенным для понятия проституции, Ульпиан поставил тем самым преграду для чрезмерного расширения этого понятия. Но и с современной точки зрения мы хорошо сделаем, если будем помнить этот пункт при более точной формулировке понятия «проституция» – он имеет во всех отношениях второстепенное значение. Ясно, что Ульпиан не причисляет к проституткам ни содержанку одного мужчины, ни галантную даму полусвета, получающую содержание, деньги и подарки от немногих, от нескольких известных любовников, и не применяет к ним понятие «публичной» женщины.

Но понятие «публичная» (palam) именно и составляет по римскому праву существенный пункт в определении проститутки. Оно заключает в себе указание на отсутствие всяких индивидуальных отношений между мужчиной и женщиной, и Ульпиан подробно разъясняет его в том смысле, что отдающая себя женщина вступает в половые сношения со всеми, кто этого желает (passim), без всякого выбора (sine delectu) и за вознаграждение (pecunia aceepta).

Проститутка по римскому праву есть женщина, которая неограниченно удовлетворяет общему публичному спросу на половые наслаждения.

Все женщины, относящиеся к этой категории, т. е. публично или тайно, в публичном доме или в другом месте, за вознаграждение или без него, с сладострастием или без него, вступают в половые сношения «passim et sine delectu», т. e. со многими мужчинами без разбора, – все такие женщины проститутки.

Кроме Ульпиана и Октавенуса, который также исключил денежное вознаграждение, как несущественное, из понятия проституции, нужно еще назвать третьего римского ученого юриста, Марцеллуса, принявшего участие в выработке этого понятия. Он первый формулировал юридически так называемую «тайную» проститутку и характеризует ее, как настоящую проститутку, потому что она вполне удовлетворяет требованиям приведенного выше определения, в частности, тому, что она предлагает свои половые прелести в общее, публичное («vulgo» по Марцеллусу) пользование.²⁸

К категории проституток относятся, разумеется, и те женщины, которые путем соблазна или насилия побуждают других продаваться публично, следовательно, сводницы, хозяйки домов терпимости и увеселительных кабачков и т. п. (Ulpian Dig. XXIII, Tit. II, 49, §§ 6–9).

Если собрать все эти моменты воедино, то получится следующее исчерпывающее определение проститутки: женщина, которая с целью добывания денег, а также без такой цели, публично или тайно продает себя или других женщин многим мужчинам без разбору, есть проститутка.

Таково классическое понятие о проституции по римскому праву, признанное, в общем, и позднейшими юристами.²⁹ Достойно внимания полное отсутствие мужской проституции в определении в дигестах. Там не говорится ни слова о тех мужчинах, которые занимаются продажей своего тела, как профессией, о проституированных гомо– и гетеросексуалистах мужского пола. Странным образом исключены также, по-видимому, сводники, хозяева борделей и увеселительных кабачков, в то время как сводницы и хозяйки названных заведений причислены к категории проституток. Только «lепа», но не «lепо» принадлежит к проституированным.³⁰

Наконец, нужно еще заметить, что римское право строго отличает проститутку, «mulier quaestuaria», от других представительниц свободных половых сношений: от «concubina», «pellex», «атiса» или «delicata».

«Concubina» (Dig. XXV, Tit. VII, 1–5) или «focaria» была женщина, которая жила с неженатым мужчиной и во всех отношениях занимала положение жены, так что недоставало только узаконения юридическим брачным договором. Между конкубинаткой и женой («matrona», «materfamilias») была, следовательно, разница только в «dignitas».

Pellex, paelex (от греческого παλλαε), наложница, была возлюбленной женатого человека и в качестве таковой пользовалась гораздо меньшим уважением, чем конкубинатка. Аулус Геллиус сообщает, что согласно точному тексту старого, изданного царем Нумой закона, женщину называли «pellex» и считали бесчестной, если она жила в интимной связи с мужчиной, в собственной власти которого уже находилась, для правомерного брачного союза, другая женщина.³¹ Такого рода связи были часты уже во время Плавта, как это видно из его описания в «Mercator» (Действие 4, сцена 6).

Наконец, от проститутки отличали также галантную женщину, «атiса» или «delicata», которая имеет половые сношения лишь с немногими мужчинами по выбору и потому исключается из определения Ульпиана. Это то же самое, что наш «полусвет», или та категория продажной женщины, которой Овидий исключительно посвятил свое произведение «Искусство любить». Как неоднократно объясняет поэт, оно отнюдь не относится к проституткам. Последних он строго различает от галантных девушек, половая жизнь которых, по его описанию, носит безусловную печать индивидуальных отношений и выбора, хотя они и отдаются почти исключительно за вознаграждение.

Определение римского права послужило основой для всех определений позднейшего времени вплоть до настоящего. В общем, эти определения можно разделить на две большие группы. Первая больше подчеркивала «passim et sine delectu», вторая – «pecunia accepta» дигест. Первая видит сущность проституции в «публичном непотребстве», вторая – в «продажности» проституированной женщины.

Христианское воззрение, как оно выразилось в учениях отцов церкви, канонического права и нравоучительного богословия, больше смотрело на проституцию, как на общее половое смешение, на промискуитет. Знаменитое определение святого Иеронима³² в 128 послании к Фабиоле гласит: «Meretrix est quae multorum libidini patet» (Проститутка есть женщина, которая отдается похоти многих мужчин).

Теологи и юристы комментаторы этого места вдавались преимущественно в анализ понятия «много мужчин», связывая с ним самые странные вопросы. Один полагал, что нужны, по крайней мере, 40 мужчин, чтобы оправдать наличность проституции. Другой требовал для этого 60 мужчин. А один даже соглашался лишь в том случае прилагать к женщине эпитет проститутки, если она отдалась не менее чем 23.000 мужчин!³³

А с другой стороны, доведенный до крайности юридический ригоризм в отношении к «uno et altero» дигест до такой степени ограничивал понятие «многие», что однократного сношения с тремя мужчинами за плату оказывалось достаточно, чтобы установить наличность проституции, в то время как трехкратное сношение за деньги с одним мужчиной не было бы проституцией.³⁴

Расширение понятия «проституция» в смысле христианских воззрений ясно заметно в определении «Constitutiones apostolicae» (Liber VIII, cap. 27), принадлежащих третьему христианскому веку: «Проституция (scortatio) есть порча собственного тела, которое употребляется не для произведения детей, а которое только жаждет сладострастия, что служит признаком разврата, а не добродетели».³⁵

В каноническом праве признаком проститутки считается доступность ее всем и продажность.³⁶ А католическое нравоучительное богословие называет проституткой женщину, которая продается всякому встречному и публично предлагает себя.³⁷

Но согласно христианскому учению, проституция есть только известная форма разврата (fornicationis genus), т. е. внебрачных половых сношений, которые оно клеймит так же, как проституцию.³⁸ Римское же право, напротив, как мы видели, очень резко отличало проституцию от других форм внебрачного сожительства (конкубинатка, метресса, дама полусвета) и выражало публичное презрение только первой.

Кроме римского права и христианского учения, мы должны еще назвать, как третий источник выработки понятия проституции, германское право. Воззрение его аналогично христианскому, в том смысле, что и оно также не проводит строгого различия между проституцией и внебрачным распутством. Вот почему древнее немецкое слово «Hure»³⁹ (блудница) равно обозначает падшую, лишенную девической чести девушку, развратную женщину и нарушительницу супружеской верности, любовницу и, наконец, продающуюся за деньги публичную женщину. Таким образом, оно некогда охватывало все виды внебрачных половых отношений. По выражению старого Маалера, «hurei» называлось всякое внебрачное сожительство, все равно, с замужней ли женщиной, или другими женами и дочерьми, запрещенное законом «stuprum, flagitium, fornicatio, probrum».⁴⁰

Особые признаки проституции впервые приняты во внимание в вестготском своде законов. Там сказано: «Если рожденная свободной (ingenua) девушка, или замужняя женщина публично занимается в городе развратом (fornicationem) и если стало известно (agnoscatur), что она проститутка (meretrix) и часто застигнута была при нарушении супружеской верности; если она далее, как то доказано, без всякого стыда беспрерывно (jugiter) завлекает многих мужчин своим позорным поведением (consuetudinem), то такая женщина должна быть задержана штадтграфом и публично подвергнута тремстам ударам кнута и т. д. И если она совершает прелюбодеяние с ведома своего отца или своей матери, и зарабатывает своим позорным поведением и половыми сношениями пропитание себе или своим родителям, то и они должны быть подвергнуты ударам кнута».⁴¹

Затем закон содержит дальнейшие определения относительно несвободной служанки, которая проституируется ради собственных выгод или ради выгод своего господина.⁴²

Отсюда видно, что германский взгляд на проституцию подчеркивал в особенности публичность, большое число мужчин и непрерывное занятие непотребством. Далее проводилось решительное различие между свободной и несвободной проституткой⁴³ и, очевидно, принималось также во внимание внешнее принуждение к проституции со стороны родителей или господина. Но и здесь также понятие «проституция» строго ограничивается только женским полом.

В определении «Leges Wisigothorum» наиболее важное значение имеет, по-видимому, эпитет jugiter, который выражает непрерывность публичного торга и с которым мы встречаемся еще также и в позднейших определениях.

Мы видим это, например, в повелении неапольского короля⁴⁴ от 30 ноября 1580 г., в котором проститутками называются женщины «публично день за днем позорно продающие свое тело за деньги» (quelle donne, le quali pubblicamente et cotidiamente vendono il corpo loro per danari disonestamente). Немецкие авторы говорят о продаже себя «днем и ночью». Так, один старый словарь⁴⁵ называет проститутку (Hure): «распутная и похотливая баба, которая за жалкий барыш днем и ночью продает себя всякому распутному мужчине или, как выражаются поэтому некоторые, вступает с ним в блуд (verheuret), потому что блудом (Hurerey) называется, когда два свободных лица соединяются из похоти». И Урсинус⁴⁶ также придает большое значение непрерывному занятию развратом.

Такая непрерывная отдача себя представляет известное состояние, известный образ жизни. И это-то состояние, этот-то образ жизни и составляет собственно сущность проституции. Она обусловливается не одним только деянием или местом.⁴⁷ Характерный отпечаток проституции придает не каждый единичный «акт», как выражаются католические моралисты-теологи, а «libidinosa vita», «status meretricus», «habitudo peccati».⁴⁸

Глава вторая
Первичные корни проституции

Современная проституция по своей организации и по тем общественным формам, в которых она проявляется, представляет, в общем, продукт и пережиток классической древности, как мы это подробнее рассмотрим в следующей главе. Но первичными корнями своими она достигает до первобытных времен человечества. История первобытного мира и сравнительная этнология дают нам точку опоры для обнажения элементарных корней проституции, которыми она питалась всюду и во все времена, без которых она бы не возникла, и которые еще и теперь составляют глубочайшую сущность ее.

Рядом с высшей культурой, с быстро прогрессирующей цивилизацией, с ростом духовного развития отдельных личностей, как носителей культуры, проституция представляет архаическипримитивное явление, в котором ясно заметны последние остатки свободной и необузданной жизни первобытного человечества, находившейся под исключительным влиянием инстинкта – той элементарной сексуальности, которую Платон обозначил, как вечно живое «животное в человеке», независимое от всякой культуры и всякого духовного развития и сохраняющее своего рода самостоятельность и неизменность. Отсюда возникает известное противоположение культуре, дисгармония, которую, быть может, всего лучше можно выразить, если сказать, что физиологическое оказывает здесь патологическое действие.

Такого мнения придерживается, по-видимому, и Фиркандт,⁸⁷ когда он говорит: «В особенности волнения и страсти, группирующиеся вокруг половых аффектов, с их нередко ужасными последствиями вплоть до самоубийств, обнаруживают в нашей совершенной культуре еще одну победу дикой природы. Если рассматривать современное состояние с точки зрения истории развития, то область произвольной психической жизни покажется нам подобной поздней надстройке верхнего этажа, в то время как в животной природе элементарных психических функций еще кроется наследие прежних времен, которое мы бы так охотно стряхнули с себя. Здесь нам снова бросается в глаза факт преемственности и его обоюдоострое значение. Выше мы уже указывали, как благодетельна и необходима для всей вообще исторической жизни связь поколений. Но действие ее столь же стеснительно в смысле радикального освобождения от прошлого, так как благодаря ей переживания и приобретения прежних поколений продолжают оказывать свое действие еще до самого отдаленного времени».

Первобытная история человека дает лишь скудные сведения о первобытной половой жизни, в которой коренится проституция, и последний пережиток которой она составляет. Главными нашими знаниями по этому вопросу мы обязаны сравнительной этнологии, объектом которой служат как культурные, так и первобытные народы.

Особенно важный материал для суждения о первобытных условиях половой жизни дает нам, как часть этнологии, сравнительная история нравов и права,⁸⁸ так как она указывает остатки первобытного состояния и в новейших учреждениях, обычаях и нравах и обнаруживает их преемственность в течение тысячелетий. Преемственность же эта в свою очередь дает возможность сделать обратные выводы относительно доисторических условий и связать их с немногими достоверными фактами, установленными пока для половой жизни первобытных времен. Таким путем удается доказать непрерывную связь явлений, первобытной половой жизни от доисторического периода до наших дней.

Вопрос о первобытных половых отношениях занимал еще поэтов древности и для нашей темы не безынтересно проследить их поэтические фантазии в этой области. Так, римский поэт Лукреций (98–54 г. до Р. X.) в пятой книге своего знаменитого дидактического стихотворения «О природе вещей», дает художественное изображение лишенного еще культуры первобытного человека, который бродит, подобно животным, разыскивая себе пищу, живет в пещерах и влачит свое существование, не зная еще ни одежды, ни огня:

 
«Люди тогда не умели еще ни с огнем обращаться,
Ни укрывать свое тело звериною шкурой и мехом.
Но проживали в лесах они, в горных пещерах и рощах,
И закрывали ветвями кустов свои грязные члены,
Если к тому принуждали дожди, непогода и ветры.
Люди совсем не пеклись об общественном благе, а также
Не было нравственных правил у них и защиты законов.
Каждый брал то, что ему как добычу судьба посылала,
Собственной силой, привыкнув хранить свою жизнь и здоровье.
В зарослях леса влюбленные тела сочетались Венерой,
И сочетались притом или вследствие страсти взаимной (cupido)
Или насилию и сладострастию (libido) мужчин уступая,
Или за плату, за желуди, вишни морские и груши»…
 

(Книга пятая, стихи 951–963, пер. Ивана Рачинского).

Мы видим, следовательно, что на заре рода человеческого поэт уже допускал, кроме чисто физической любви между полами, полового влечения (libido), еще и своего рода душевную склонность (cupido), и отмечает уже также первые намеки на проституцию, на продажную любовь.

По Горацию, вначале еще не было брака,⁸⁹ а происходила только страстная борьба за половые наслаждения, во время которой более сильный оставался победителем и убивал остальных (книга 1, сатира 3-я, стихи 108–110, перев. Фета):

 
«… но смертью те погибали безвестной, которых
При беспорядочном и скотском утолении страсти
Сильный так убивал, как бык это делает в стаде».
 

Оба поэта допускают, следовательно, первобытное состояние половой жизни, соответственно первобытному вообще состоянию человечества. Только с развитием культуры развились, по их мнению, и более совершенные условия и брачное сожительство. Тем самым они, несомненно, гораздо более приблизились к истине, чем третий римский поэт, высказавшийся на этот счет, именно Ювенал. Последний верит в райскую невинность и целомудрие, в мирное брачное сожительство, которые выродились лишь впоследствии, под влиянием культуры. В начале своей знаменитой сатиры, описывающей это вырождение, он следующим образом изображает половую жизнь доисторических времен:

 
Думаю, что при царе Сатурне долго Стыдливость
Явно жила на земле, когда в пещере холодной
Помещался и крошечный дом, и огонь, и святыня.
И скоты, и хозяева в той же сени заключались:
Как лесную постель у горца жена настилала
Из ветвей и стеблей, да шкур с окрестных животных.
Ни с тобою, о, Цинтия,⁹⁰ не сходна, ни с тобою,
Коей смерть воробья омрачила блестящие очи!
А приносившая груди кормить детей здоровенных,
И грубее подчас желудями пресыщенного мужа.⁹¹
 

Далее поэт описывает постепенное исчезновение целомудрия и порчу нравов позднейшего времени. В противоположность приведенным выше двум поэтам, Ювенал является, таким образом, типичным представителем сторонников «доброго старого времени» и теории вырождения, полная несостоятельность которой доказана новейшими исследованиями.⁹² А потому мы должны считать описания Лукреция и Горация более соответствующими реальным условиям действительности, чем описание Ювенала. Нельзя, однако, не признать, что и они также представляют лишь плод фантазии, точные же доказательства в них отсутствуют. То же самое приходится сказать и о некоторых современных описаниях первобытной половой жизни. Так, например, Поль Лакруа (Пьер Дюфур), очевидно, частью поддается влиянию Лукреция, когда он говорит о древнейшей истории человека:

«В состоянии естественной первобытности, когда люди еще только начинали отыскивать друг друга и соединяться в общества, беспорядочное смешение полов было неизбежным последствием их необразованности и грубости, которая еще не знала никаких других предписаний, кроме предписаний инстинкта. Глубокие потемки, в которых еще бродила душа человека, скрывали от нее простое знакомство с добром и злом.⁹³ И все же там уже могла существовать проституция. Женщина без сомнения соглашалась уступить желанию мужчины, даже когда она не разделяла его страсти, чтобы получить от него кусок убитой им дичи или пойманную им рыбу. За блестящий камушек, сверкающую раковину или яркое птичье перо, она, не испытывая сама ни малейшего влечения или желания, предоставляла права любви дикому чудовищу. Эта дикая проституция старее всякой религии, всякого закона, и все же в эти времена детства народов женщина не уступала насилию, а действовала только сообразно собственной воле, собственному выбору и собственной жадности».⁹⁴

Это описание относится к первобытным людям, жившим еще изолированно. Для происхождения социальных союзов и групп, Бурдах,⁹⁵ по-видимому, раньше других построил теорию промискуитета, или, как он выражается, «пантогамии». За ним последовал Бахофен, который в своем знаменитом сочинении «Матриархат» допускал на низшей ступени человеческого существования совершенно свободное смешение полов и публичное совершение полового акта. «Наподобие животного удовлетворяет он свой природный инстинкт, без прочной связи с одной определенной женщиной, на глазах у всех».⁹⁶

При этом Бахофен ссылается уже на исторические данные, на сообщения Геродота и Страбона о массагетах и других племенах, у которых господствовало половое смешение или другие вообще формы свободных половых отношений. Тем самым он вступил на единственный возможный путь для выяснения примитивных условий половой жизни при помощи фактов этнологии, которые позволяют нам бросить ретроспективный взгляд и сделать известные выводы. Сравнительная история и этнология дали нам с тех пор столько материала, что в настоящее время мы имеем уже до некоторой степени возможность использовать его для первобытной истории в узком смысле слова – для доисторического времени – и доказать при его помощи непрерывность в развитии человечества.

Закон развития имеет силу и для половой жизни. Насколько велико различие между современным культурным человеком и человеком ледникового периода, настолько же различна его половая жизнь от половой жизни неандертальского человека или pithecanthropus erectus.

Не подлежит, вероятно, сомнению, что в первых своих начинаниях, о которых мы ничего не знаем, человек еще действовал как существо, подчиняющееся одному только инстинкту, и что половой инстинкт его еще не обнаруживал тогда никакой дифференцировки, никакого разделения на телесное и духовное. Чисто животная «течка» соединяла оба пола и, как таковая, она связана была с известным временем, с периодом «течки», которая еще не подвергалась видоизменению под влиянием какого бы то ни было духовного элемента. В действительном существовании периодической течки у первобытного человека, тем менее можно, сомневаться, что существование ее и теперь еще можно доказать у таких диких народов, как австралийцы, которые, согласно общему мнению, стоят всего ближе к первобытному человеку.⁹⁷

Так как человек принадлежит к стадным животным,⁹⁸ то можно считать более или менее достоверным, что и периодическая течка разыгрывалась у него в пределах орды или стада. И так как всякие индивидуальные, душевные отношения еще отсутствовали, то нет основания сомневаться в действительном существовании полового промискуитета. Но его не нужно, разумеется, представлять себе, как одновременное дикое смешение полов, а только как общность полового владения внутри первобытной орды,⁹⁹ как свободу половых отношений, естественной предпосылкой которой является недифференцированность первобытного полового инстинкта. Дальше мы увидим, что остатки такого рода промискуитета можно проследить на протяжении всей истории вплоть до настоящего времени и что их можно объяснить только первобытными условиями.

Первобытный человек принадлежит тому времени, которое еще предшествовало доисторическому и от которого до нас не дошло никаких следов человека или человеческой деятельности. Доисторический период, напротив, дает нам осязательные точки опоры для воспроизведения человека каменного века. Здесь он является уже носителем культуры, пережившим богатое по содержанию и объему духовное развитие, и в его половой жизни уже, несомненно, тоже совершилось известное разделение между телесным и духовным элементами ее. Любопытна склонность человека каменного века к бросающимся в глаза и пестрым предметам, которые он применял как украшения, а соответственно, и как средства для привлечения другого пола, как например, разрисовывание тела красной железной охрой,¹⁰⁰ которое должно считаться прообразом той большой роли, которую еще и теперь играет красный цвет в половой жизни человечества.

Примитивный характер красного цвета и разрисовывания тела и их значение, как примитивной приманки другого пола, доказали впервые исследования Германа Клаатша в Австралии. По его словам, окраска кожи охрой первоначально должна была служить известной защитой для тела, и только вторично уже она приобрела значение украшения, после чего сделалась и половой приманкой. Такое же значение она имеет, надо думать, и у палеолитических людей Европы. Связь между первобытными нравами австралийцев и человека ледникового периода невозможно вообще отрицать.¹⁰¹

Подобно тому, как на первобытное происхождение указывают румяна проституток, такое же наследие древнейших времен представляет и весьма распространенный среди проституток – как представительниц свободного полового наслаждения – обычай красить волосы в светлый цвет или ношение белокурого шиньона. Клаатш доказал, что волосяной покров первобытного человека был, вероятно, светлый; всего больше сходства с ним имеет, вероятно, среди антропоидов волосяной покров орангутанга. Светлым волосам тела соответствовали такие же волосы на голове. Клаатш нашел тому важные доказательства среди австралийцев, наиболее приближающихся теперь к первобытному состоянию. Волосы головы у их детей часто обнаруживают светлую окраску, как это описывал уже Герберт Базедов (1903 и 1904 г.). У взрослых же в некоторых местах существует обычай посыпать волосы желтой охрой, как бы для того, чтобы искусственно сохранить их детский цвет.¹⁰²

Дальнейшие весьма важные факты, касающиеся половой жизни человека каменного века, стали нам известны, благодаря находкам в Брассемпуи и Виллендорфе.

В 1892 г. Эдуард Пиетт¹⁰³ нашел в принадлежащих к четвертичной эре гротах в Брассемпуи, Ложери-Басс и Ментоне высеченные из слоновой кости женские статуэтки и рисунки на рогах оленя, из которых всего замечательнее, всего интереснее, бесспорно, была фигура, обозначенная как «Венера из Брассемпуи». Это был средний отломок фигуры из слоновой кости¹⁰⁴ в 8 см длины, от которой сохранились живот и правое бедро. Фигура снабжена была большим обвислым, сбоку втянутым животом, громадным бедром и ягодицами (steatopygia) и сильно развитыми срамными (непристойными) губами. Как можно заключить на основании многочисленных полос, расположенных группами, фигура изображена была сильно волосатой. Пиетт считает ее точным изображением субъекта четвертичной стеатопигической человеческой расы с жирным животом, причем в ней сильно подчеркнуты были половые части.

Из дальнейших фигур, найденных Пиеттом, достойны внимания: Брассемпуйская рукоятка кинжала из слоновой кости с торсом голой женщины, с громадными грудями, большим животом и боковыми отложениями жира на бедрах, и «La femme au renne» (femme enceinte), рисунок на роге оленя, найденный в Ложери-Басс. Живот объемист, быть может, беременный, с явно подчеркнутыми половыми частями; фигура с поразительно большими волосами тела, ожерельем и шестью кольцами на левой руке. «Фигура с поясом» из слоновой кости обнаруживает крепко прижатые друг к другу бедра, плоский живот и сильно выпяченный лобок. Еще некоторые другие фигуры также обнаруживают сильно преувеличенное изображение половых частей.¹⁰⁵

Совсем недавнего происхождения поразительная находка, так называемая «Венера из Виллендорфа», которую открыли в 1909 г. в мергелевых отложениях Виллендорфа в Вахау (Нижняя Австрия) Цомбати, Байер и Обермайер.¹⁰⁶ Отложения эти принадлежат четвертичному периоду и так называемому ориньякскому слою. Цомбати сообщает об этом:

«Виллендорфская Венера представляет фигурку в 11 см. высоты, из мелкопористого известкового камня, вполне сохранившуюся, с неправильно распределенными остатками красного окрашивания. Она изображает перезрелую толстую женщину с большими молочными железами, значительным остроконечным животом, толстыми боками и бедрами, но без собственно стеатопигии. Все это вполне соответствует формам Брассемпуйской Венеры. Как там, так и здесь явственно изображены малые губы. Но стеатопигия, о которой заключали по громадным бедрам сильно пострадавшей французской фигуры, здесь не оправдывается. Волосы головы изображены в виде валика, расположенного спирально вокруг большей части головы. Лицо абсолютно не отделано. Нет намека ни на одну из его частей (глаза, рот, нос, уши, подбородок). Руки уменьшены, предплечья и кисти изображены только в виде плоских рельефных полос, положенных над грудями. Колени развиты очень хорошо, но сильно укорочены, голени снабжены, правда, икрами, но сильно укорочены, передняя часть ноги совсем не изображена. Вся фигурка показывает, что ее мастер очень хорошо владел искусством изображения человеческого тела, но что он поставил себецелью выдвинуть вперед только части тела, служащие деторождению, и части, расположенные с ними в непосредственном соседств е, все же остальное он старался (наподобие наших карикатур) подавить. Что это намерение так удалось художнику, это и составляет особенную ценность находки».

Цомбати справедливо приводит в связь Виллендорфскую Венеру с Брассемпуйской. И тут, и там, как и в других фигурах, дело идет о таком поразительном и сильном подчеркивании половых признаков женщины (половые органы, ягодицы, груди), что это не может быть простой случайностью, а должно служить выражением определенного характера половых ощущений мужчины. Несомненно, в самом деле, что фигуры эти сделаны мужчинами. Так как другие художественные изображения того времени касаются животных, которыми питался тогда человек (мамонт, дикий конь, буйвол, олень), то Хернес справедливо заключает отсюда, что мужчины-художники делювиального периода избирали объектами для своих изображений те именно предметы, которые должны были всего больше интересовать их, как мужчин и охотников, т. е. женщину и дичь! Половой инстинкт и потребность в пище были гениями этого примитивного искусства.

Несомненно, также, что изображение и подчеркивание половых признаков женщины не носит в этом случае религиозного характера, а представляет только верное действительности отражение, простой рефлекс чисто физической привлекательности, которую имели для мужчины половые органы женщины и другие изображенные части тела. Аналогия между Виллендорфской Венерой и фигурами Брассемпуи и Ложери-Басс в то же время указывает, что художники рисовали с натуры, что женщины ледникового периода отличались большой полнотой тела и покрыты были большим количеством волос; кроме того, у них наблюдалось чрезмерное развитие малых губ на половых частях. По Пиетту и Вирхову, такая стеатопигия и разращение малых губ указывают на бушменскую расу. Во всяком случае, толстые женщины считались тогда идеалом и объектом чувственной страсти. Факт этот подтверждается аналогичными находками из древнейших времен так называемой цикладской культуры. В могилах неолитической эпохи в Италии, Египте и на греческих островах найдены были женские фигуры из мрамора, от самых маленьких до размера почти в половину натуральной величины, которые изображали «чудовищно толстых женщин – признак «материалистического» вкуса мужчин, по мнению Пфуля.¹⁰⁷

Этот примитивный половой вкус, это предпочтение колоссальной полноты женского тела можно и теперь еще доказать в современной проституции, дающей такой большой простор для проявления примитивного полового инстинкта. Известно, до какого embonpoint доходят некоторые проститутки, особенно в домах терпимости. Не менее известно также, что такие колоссальные размеры отнюдь не действуют отпугивающим образом, а, напротив, находят поразительно много любителей. Это тем более удивительно, что в большинстве случаев дело идет о старых, расслабленных проститутках.

Примитивные еще по сравнению с высшими классами, низшие классы Германии (и всех других стран) видят в полноте тела идеал. Центральное место занимают особенно сильно развитые груди и ягодицы. Одна хавеландская песня смело описывает этот идеал делювиального человека, в Неймарке, когда хвалят добротность свиней, принято говорить: «жирна, как городская блядь». Глава («суре») 78 Корана, стих 31, также славит «женщин с роскошным телом и полными грудями», как идеал жителей востока.

Что уже в ледниковом периоде мужчинам нравились накрашенные, румяные женщины, указывает, по-видимому, красное окрашивание Виллендорфской Венеры. Как известно, по мере развития одежды, раскрашивание тела все более и более сокращалось, пока его не стали употреблять для одного только лица. Намеки на прежнее полное раскрашивание мы еще находим, между прочим, среди креолок, дам полусвета, в Каркасе, у которых применение румян распространяется и на грудь, и в восточном обычае окрашивания в красный цвет ногтей на пальцах рук и ног, посредством алканны.¹⁰⁸

Подчеркивание женских половых признаков, в особенности половых органов, в примитивном искусстве четвертичной эпохи возникло, как уже упомянуто, под влиянием, безусловно, естественных мотивов и абсолютно не носит религиозного характера, подобно позднейшему культу Фаллоса. Дело в том, что мужчина ледникового периода рассматривал женщину исключительно как существо известного пола. Ретценштейн¹⁰⁹ верно замечает, как много времени нужно было тогда человеку, при его несовершенных орудиях, чтобы сделать такую фигурку. Очевидно, что интенсивность мыслей полового характера и влияла, главным образом, на его выдержку, заставляя добиваться изображения предмета его желаний. Реализм человека ледникового периода служит выражением, я бы сказал, наивной радости чисто полового характера, на которую еще не оказали влияния никакие духовные, в частности, религиозные мотивы. Первобытный человек, как сын природы, не знает «тайных частей тела». Мужчина и женщина признают себя производителями детей и «с самыми непроизвольными и естественными пояснениями смотрят на органы, которые порождают жизнь».¹¹⁰ Доказательством верности этого положения, кроме приведенных, служат также и другие находки доисторического времени. Таковы, например, мужская бронзовая фигура из Марии-Чалад (комитат Венгрии) с рукой на половых органах,¹¹¹ затем женские глиняные фигуры более позднего каменного периода из фракийских курганов, троянские свинцовые фигуры с чрезвычайным подчеркиванием половых частей.¹¹² Кольцами и поясами,¹¹³ приделанными к лобку, примитивное искусство точно также прямо указывает на половые органы. Старейшим примером в этом отношении может служить упомянутая уже выше «Венера с поясом». Такой же пояс, очевидно служащий для подчеркивания половых органов, имеется и на бронзовой фигуре из Клейн-Застрова, близ Грейфсвальда.¹¹⁴ Бусы на лобке Венеры у девушек Мтусси, пояс из желтых листьев «ти» у Ареоис на острове Таити, очевидно, служат для той же цели.

С прогрессом духовного развития человека это чисто физическое влечение полов уже в доисторические времена приведено было в тесную связь с древнейшими фактами примитивной духовной жизни, с религией и искусством. На этом базисе возникла свободная половая жизнь, которая сохранилась, наряду с несвободной социальной формой, и до наших дней и которая, как мы увидим ниже, распространена была на земном шаре в самых разнообразных формах и обнаруживает элементы, которых нет в несвободной форме половой жизни, в браке.

Как показывают этнология и фольклор, такая вольная, ничем не связанная половая жизнь первоначально, вероятно, была совместима с браком или даже считалась необходимой предпосылкой его, потому что она давала примитивным инстинктам удовлетворение, которое не мог и не должен был давать брак. И вот всюду, где ригоризм принудительного брака ограничивал и подавлял эту свободу половых отношений, эту потребность «перебеситься», появляется проституция, как плохой суррогат ее. Проституция – как показывает вся ее история – есть пережиток, эквивалент первоначально свободной половой жизни человечества. В ней заключаются те же элементы примитивной жизни, подчиненной лишь инстинкту, как и в этой последней. Она представляет, в особенности у культурных народов, возмещение половой необузданности, полового разгула, которые мы и теперь еще встречаем у дикарей, находящихся в первобытном состоянии. История развития человечества показывает нам, что такая вольная половая жизнь всюду предшествовала или же сопутствовала браку, и что она именно давала возможность свободно проявлять примитивный половой инстинкт, подавляемый браком. Такой крупный исследователь, как Фридрих Ратцель,¹¹⁵ уже говорил о «частых, но всюду возбуждающих противодействие попытках монополизировать женщин для моно– или полигамического брака и возвратах в сферу более свободного господства полового инстинкта. Та же сфера, – говорит он далее, – лежит также в основе нашей цивилизации и вызывает в другой форме и под более густым покровом те же возвраты». При внимательном рассмотрении легко удается, однако, приподнять и этот более густой покров, обнажить примитивную основу проституции и доказать ее связь с упомянутой сферой вольной половой жизни. Не нужно, следовательно, судить о первобытном состоянии по аналогии с проституцией, смотреть на него, по выражению Энгельса,¹¹⁶ «сквозь очки борделя». А нужно, напротив, проституцию объяснять и выводить из прежних свободных половых отношений. Лишь в таком случае можно понять ее значение в истории половой жизни человечества, как части «гетеризма, преследующего человека вплоть до самых недр цивилизации, как темная тень, лежащая на семье». (Л.Н. Морган).

Характерные черты всех этих более свободных, вольных половых отношений – как убедительно доказал в особенности Генрих-Шурц – заключаются в изживании (Austoben) полового инстинкта в чисто физическом отношении и в элементарном разряжении и проявлении его в связи и под влиянием художественных и религиозных элементов. Враждебные всем социальным стеснениям, эти последние возвращают половую жизнь в более свободную сферу.

В несвободных же формах половой жизни половой инстинкт вообще не занимает больше первого места. Они служат скорее социальным целям другого характера, прежде всего – экономического. Таким образом, главная форма несвободной половой жизни – брак – является продуктом не только половой потребности, но прежде всего – продуктом потребности в уходе, в общежитии,¹¹⁷ вообще результатом экономических нужд, так что половая потребность не может более играть первой и решающей роли, как при свободной любовной жизни.

Бахофен первый высказался в том смысле, что «гетеризм» – ничем не ограниченные внебрачные половые сношения – составлял первоначальную форму половых отношений мужчины и женщины. Вслед за ним Левис-Морган,¹¹⁸ соответственно построенным им ступеням развития – дикому состоянию, варварству и цивилизации – точно также допускал известные формы развития гетеризма, а именно: неограниченные никакими социальными условиями половые отношения без различия со всеми и половой промискуитет внутри социальной группы, как например, групповой брак. Он указал также на то, что гетеризм продолжал существовать и впоследствии наряду с парным и моногамическим браком. Энгельс¹¹⁹ называет это дополнением к моногамии путем прелюбодеяния и проституции.

Половые сношения совершенно без всякого разбора «скрываются» и, по мнению Моргана также, «в туманной древности человеческого рода», за пределами положительного знания. Но о действительном существовании такого состояния можно заключить из дальнейшего развития, так как матриархат и семья, основанная на кровном родстве, предполагают такие половые отношения, а всякая форма социального брака (групповой брак, брак Пуналуа) обнаруживает явственные следы первобытного промискуитета. Наконец, еще и теперь можно доказать, что у диких народов промискуитет существует как предшествующая форма и предварительная ступень индивидуального брака, а у культурных народов он продолжает существовать наряду с браком в виде проституции или дикой любви.¹²⁰

Несомненно, что чувство стыда, как приобретенное качество, никогда не препятствовало промискуитету и вообще свободной половой жизни.¹²¹ Удовлетворение половой потребности вначале так же производилось без всяких стеснений, как еда и питье. Частью на это указывают такие факты, как публичное совершение полового акта,¹²² поскольку этому не препятствовали суеверия и религиозные причины (чары оплодотворения). Такое же непринужденное понимание половых отношений замечается и в воззрениях многих дикарей. При этом любопытно, что первоначально на мужчину и женщину смотрели в этом отношении одинаково. Женщина обнаруживает те же примитивные полигамические инстинкты, как и мужчина, и даже в более поздние времена еще предавалась, как и он, свободным половым отношениям до брака. Но так как в первобытные времена и у многих диких народов применяли для вскармливания детей только материнское молоко, то женщины должны были во время кормления, продолжавшегося несколько лет, отказываться от половой жизни, а мужчина вынужден был удовлетворять свой половой инстинкт с другими женщинами. Это обстоятельство может считаться одной из естественных причин более свободных половых отношений.

Ниже мы приводим несколько фактов,¹²³ доказывающих существование свободной, ничем не связанной половой жизни при первобытных условиях, чтобы впоследствии исследовать отношение этой свободной половой жизни к проституции.

Во время мистерий «манга» на островах Вити, по Лоример-Физону, господствует полный половой коммунизм и на улицах открыто разыгрываются самые невероятные сцены. Самое близкое родство – даже между братьями и сестрами – не служит, по-видимому, препятствием для всеобщей распущенности, о размерах которой можно судить по выразительному замечанию одного старого вождя Нанди. Он сказал об этом празднике: «пока он продолжается, мы настоящие свиньи».

Аналогичные факты сообщает Август Олъдфиельд о Ватшанди в западной Австралии, которые кроме того совершенно напоминают первобытные времена ясно выраженным «периодом течки» и совершением полового акта наподобие животных (propter intra conversorum positionem pedum plusculumque retrocedentis vaginae causa aborigines a tergo coitum perficiunt).

Во время празднества «нанга» на островах Фиджи всякая женщина добровольно становится жертвой того, кто поймал ее во время состязаний в бегах. В это время отменяется также всякое «табу» на различные пищевые средства, так что «не было больше собственности на женщин и свиней».