Read the book: «Повар. Назад в СССР 85 год Том 3»

Глава 1

Вернулся в половине двенадцатого. Тележка дребезжала на пороге; Зоя распахнула кухонную дверь и придержала её плечом. Из зала доносился гул. Люди пришли заранее, уже заняли очередь вдоль стены и спрашивали, будет ли сегодня обед.

— Марк, всё привёз? Тамара у приёмного стола, заведующая тоже. Каша готова, Лодкин её у печи держит. Только полчаса у нас осталось, не ходи теперь по кабинетам с каждой бумажкой. Здесь сразу покажи.

— Здесь и покажу. Тележку оставим у двери, она с улицы. Два мешка на осмотр, ведро на подставку. Поможешь?

Она взяла один мешок, я другой. Ведро снял за ручку, поставил на чистую подставку у приёмного стола. Куртку и сумку оставил в комнате отдыха, надел халат, вымыл руки. На стол легли лист с подписью Сцилкиной и мой расход сырья. До раздачи тут было четыре двери и три человека, способных сказать «нет». Теперь надо было пройти их, не расплескав обед.

Тамара читала вес. Шепелева стояла сбоку, с ключами в кулаке; ни один из них мне не протянула. Приподнял крышку. Зоя наклонилась к ведру, втянула носом чесночный пар и посмотрела на меня.

— Что это?

— Обед. К нашей каше. На рынке приготовил, продукты осмотрел, расход здесь. Нина за работу овощами рассчиталась, масло и приправы я оплатил. Столовой передаю бесплатно. Не надо цену, которой не было, в акт вписывать.

— Бесплатно? — Шепелева вытянула губы. — Утром вы разрешение на закупку просили. Сейчас чужое ведро принесли. Откуда я знаю, что вы туда положили?

— Поэтому на стол и ставлю. В листе состав, продавец, место. Ведро чистое, закрыто сразу после готовки; через десять минут здесь. Попробовать можете, но проба вместо осмотра не пойдёт. Сами смотрите, пока время есть.

Лодкин пришёл с двумя чистыми ложками и маленьким блюдцем. Осмотрели соус, запах, консистенцию; я показал подпись хозяйки и запись о готовке. Перцы высыпали по очереди в таз для сырья. Плотные, с потёртыми боками; два плода с глубокими повреждениями отложили в отходы целиком. Остальные пошли на мойку.

— Рынок разрешил готовить у прилавка, — пояснил я. — Начальник лично смотрел место. Для столовой проверяем здесь, по своему порядку.

Шепелева взяла ложку, пробу перенесла на блюдце. Долго разглядывала, затем попробовала. Челюсть едва заметно шевельнулась. За дверью спросили в третий раз, откроется ли раздача.

— Крупа уже в расходе, — сказала Тамара. — С овощами сделаем отдельный акт от Лагутина, без оплаты. Раиса Петровна, приёмку и использование сегодня подпишите. И расчёт блюда. По утреннему запрету старое мясо не трогали, это новое поступление.

Заведующая подержала ручку над листом.

— Потом не говорите, что я вас уговаривала.

— Не скажу. Сейчас скажу: спасибо, что не задерживаете.

Она расписалась. Время, вес, состав и разрешение на сегодняшний расход Тамара внесла при нас. Пять четыреста соуса — на триста тарелок по восемнадцать граммов. Перец отдельно: шесть килограммов до обработки, после мойки, удаления семян и брака — пять сто. В блюдо пойдёт весь разрешённый выход. Зоя записала его возле котлов, а Тамара пересчитала разовый расход. Касса получала обычную плату за согласованное блюдо; подарок от меня стал добавлением к нему, а не поводом раздавать чужую крупу без денег.

У печи хватило места двум широким сковородам. Лодкин подложил полено, сдвинул котёл с кашей на тёплый край, поставил на свободный чугун сковороды. Выданное для котлов масло частью ещё оставалось в его чистой чашке; он отмерил его для перца, расход добавили к расчёту. Старые холодные остатки стояли под запретом в холодильнике. Ни свинину, ни рыбу, ни молочную партию к новым овощам мы не подмешивали.

Зоя взяла свою доску и нож, Витька — таз с вымытым перцем; Лодкин выдал ему другую доску и кухонный нож. Я достал восьмёрку из сумки, вынул из чехла. Три человека резали полоски; Лодкин успевал переворачивать первую закладку, пока мы готовили вторую. Перец зашипел, по краю проступил блеск. Нужно было дать ему размягчиться, а не жарить шесть килограммов в одной горке. Через несколько минут первые полоски легли в тёплую ёмкость; на сковородах оказалась следующая партия.

— Всю эту красоту каждому по ниточке? — спросил Витька.

— По ложке, — ответила Зоя, даже не подняв головы. — Отмерять будешь ты, красоту раскладывать я. Марк, перец к соусу или отдельно?

— Отдельно. Соус густой, его на каше видно будет. Сначала ложка баклажанов, рядом перец. Не надо всё в бурый котёл превращать.

— И не будет бурого котла, — отозвался Лодкин. — Давайте сюда следующие. Пока вы разговариваете, у меня сковорода свободная.

Поставил соус прогреваться небольшими порциями на освободившееся место. Воды не доливал. Жареный баклажан сохранил плотность, чеснок раскрылся от тепла; перец давал сладкий сок. Подцепил чистой ложкой немного каши, добавил соус и полоску перца, подал Зое на блюдце.

Она попробовала. Прижала губы, чтоб не обжечься, потом отломила ложкой ещё крупинки.

— Вот так и выдавай. Только на первых двадцати не расщедрись, у нас последние тоже обедать хотят.

— Мерка готова. Всем хватит.

Для осмотра и Зоиной пробы отложили немного соуса из моих восемнадцати граммов; на мой обед осталось меньше, зато у каждого покупателя будет полная ложка. Перед раздачей взвесили готовый перец: четыре восемьсот с маслом и соком, по шестнадцать граммов к каше. Зоя обновила расчёт. На первых тарелках проверили мерку, дальше расход не придётся угадывать.

За пять минут до двенадцати Лодкин передал первый горячий противень с кашей. Зоя приготовила чистые тарелки, Витька встал возле перца. Тамара открыла кассу. Я вынес противень к окну.

В очереди перестали разговаривать. Заводчанин впереди вытянул шею, поглядел на перец и ткнул соседа локтем.

— Каша с баклажанным соусом, — объявил я. — Горячая. Подходите, в двенадцать начинаем. Кто утром решил, что обеда не будет, может пока передумать.

— А мясо где? — спросили сзади.

— Сегодня овощное блюдо. Мясо ищем. Сначала это попробуйте, потом ругайте.

Зоя открыла окно. Первым подошёл молодой человек в тёмном пальто, с блокнотом под мышкой. Узкий подбородок, мелкие быстрые зубы; он улыбался так, словно уже нашёл ошибку, но пока никому о ней не говорил.

— Это что за самовольная торговля? С кем согласовали?

Ложка осталась у меня над тарелкой.

— Вы обедать или проверять? Если проверять, представьтесь Тамаре. Я приёмку только что закончил, документы у неё. Если обедать — сначала в кассу, пожалуйста.

— Демешко, Аркадий Аркадьевич. Вчера отец был у вас. Сегодня меня с техником прислали остатки сверить.

Он достал направление, показал Тамаре. За его спиной ждала женщина с портфелем; она назвала свою должность в комбинате, подошла к бухгалтеру, а молодой Демешко повернулся опять к окну. Взрослый сын вчерашнего проверяющего получил самостоятельное поручение, но отцовское имя предъявил первым. Тамара прочла бумагу, сверила подписи и забрала её к столу. Ключи от холодильника Шепелева уже несла к технику; к ложке у моего окна это поручение отношения не имело.

— Остатки осмотрим, — сказал Аркадий. — Но вы же сами признали: по сегодняшним накладным ноль. Сейчас чем торгуете?

— По той доставке, которую утром не привезли, ноль. Крупа была, в расходе стоит. Овощи с рынка, акт принятия у бухгалтера. Получили мы их бесплатно от меня; обед оплачивается в кассе, как положено. Книгу отзывов после еды дам, если до неё дело дойдёт.

Он прищурился.

— Дарение населению, значит?

— Передача столовой. Населению — каша с соусом. И чек. Это разные вещи, товарищ Демешко. Вам положить?

Аркадий отдал Тамаре рубль. Она пробила чек, вернула сдачу; деньги он убрал в карман, тарелку подставил. На кашу легла ложка баклажанов, рядом Витька положил перец. Аркадий сунул блокнот под мышку, взял ложку и попробовал прямо возле окна.

За ним уже теснились люди. Пришлось подавать следующую тарелку мимо его локтя.

— Откуда продукты? — повторил он, дожёвывая. — Вы сами всё это достали?

— С рынка. Там овощи продают. У Сцилкиной ещё и готовить можно, если договориться. Хотите пересчитать — пересчитывайте, только дайте обед выдать. Люди ждут.

Он подцепил кашу, провёл ложкой по краю тарелки, собрал соус. Вопросов на лице стало меньше, еды во рту больше. Ждал, что отойдёт сам. Не отошёл.

— Блокнот берегите, соусом капну. Вам чуть в сторону бы. За вами тарелки идут.

Аркадий отступил от окна, прижал блокнот локтем. С ложки свисала полоска перца; он поймал её губами, оглянулся на меня и отвернулся к залу. Зубастый молодой проверяющий стоял с обедом, который сначала хотел запретить. Следующий заводчанин подставил тарелку и заговорщицки кивнул в его сторону.

— Понравилось начальству. Значит, нам точно хватит?

— Начальство получило одну порцию, вам столько же.

— А добавку?

— После трёхсотой посмотрим на котёл. Соус на триста, лишней ложки из воздуха не вычерпну.

Он засмеялся, понёс тарелку к столу. Аркадий доел, вытер рот салфеткой, заглянул в пустую тарелку. Мне очень хотелось спросить, всё ещё ли у нас ноль. Вместо этого забрал опустевший противень и пропустил Зину: она несла с мойки стопку чистых тарелок.

— Идут тарелочки, Марк. Только успевай мыть!

— Значит, едят.

— А ты хотел, чтоб любовались? Вон уже за вторым обедом посылают. Я сказала: товарищ, второй тоже через кассу. За любовь к повару деньги с предприятия не списывают.

Лодкин подставил следующий противень. Принял его, вернулся к окну. В зале стучали ложки, люди жевали, спорили, кто догадался первым: в соусе баклажан или гриб. Одну тарелку разделили на двоих — попробовать; потом второй человек вернулся с собственным чеком. Соус хотелось не только съесть, но и угадать.

Все триста порций ушли за обед. Проверяющий получил одну из них, работники кухни свои положенные обеды забрали из того же количества; число не росло от того, что в зале появлялся ещё кто-нибудь важный. Тем, кто пришёл позже, Тамара до оплаты объясняла: сегодняшнее блюдо закончилось. Кто-то ворчал, кто-то записал, когда приходить завтра. Витька перевернул пустую ёмкость с перцем и показал мне дно.

— Даже хвостика нет.

— Хвостики в отходах. А ты иди ешь, заслужил.

Техник с Тамарой и заведующей тем временем сверяли холодильник и ведомость. Аркадий вернулся к ним, убрав блокнот в карман. Кухонного запрета на старые остатки ещё не сняли: вопросы по мясу и молочной партии надо было закончить отдельно. По новому обеду запись сделали при нас. Мне хватало того, что триста человек поели, не ожидая их последнего листа.

После раздачи соус переложить уже было некуда — ведро опустело. Вымыли его, ополоснули, обсушили. Нож тоже вымыл, обсушил, убрал в чехол и сумку. Снял халат, надел куртку, взял сумку; чистое ведро повёз на той же тележке к Нине. Витька побежал со мной до ворот, придержал пустую крышку верёвкой.

— Только насовсем на рынок не уходи, — сказал он. — Здесь тоже вкусно можно. Сегодня получилось.

— Сегодня получилось у нас. Без вашей каши моё ведро было бы ведром.

На рынке Нина уже собирала прилавок. Тележку вернул хозяйке, ведро с крышкой — Сцилкиной. Она провела ладонью по сухому боку, повернула ко мне.

— Накормил?

— Триста. И за вторым приходили. Спасибо вам за казан.

— Казан у меня хороший. Ещё мужа слушался. А ты рецепт не забыл? На лук я в следующий раз сама посмотрю, но вот когда чеснок класть…

Повторил порядок, попросил её сказать обратно. Не стала стесняться: задала три вопроса, один я объяснил на пальцах, пока соседка сматывала полог. Нина сунула листок в книжку продавца.

— Теперь и сама сделаю. Только ты всё равно приходи, если отпустят. У тебя покупатели смеются. У меня раньше только торговались.

До вечернего закрытия рынка было далеко; взятое взаймы вернул в понедельник, как обещал. Назад шёл с одной сумкой. Завтрашняя работа ждала у Погосяна. По пути заглянул в столовую: Лодкин был у печи, Зоя собирала ужин по оставшемуся разрешённому запасу. Сказал о приглашении, согласовали с заведующей мой завтрашний выход позже: утреннюю подготовку и обед ведёт Лодкин, на вечер возвращаюсь я. Тамара записала перестановку, Зоя попросила сразу сообщить, если задержусь.

— И мясо, если дадут, сперва к приёмке, — добавила она. — Ты сегодня уже показал, что умеешь через дверь, а не через форточку.

— Через дверь. Завтра посмотрю, чего за неё нести.

Дома вымыл нож, проверил сухой чехол, уложил с мусатом в сумку. Двадцать семь рублей оставались во внутреннем кармане куртки, восемь восемьдесят — дома. На утро приготовил тёплый свитер и рукавицы. Поел, лёг. Сны не запомнил; будильник в темноте пришлось искать рукой под подушкой. Хотелось ещё час тепла. Вместо этого встал: за мясом вчера позвали меня, не будильник.

Во вторник у ворот базы было минус двадцать три. Столбик уличного термометра за мутным стеклом опустился ниже последней крупной отметки. Ветер пробирался между ангарами; пока искал глазами разделочный цех, кончик носа успел онеметь. В рукавицах пальцам было лучше. Деньги лежали в застёгнутом внутреннем кармане, нож — в сумке. Двадцать семь рублей хватило бы на покупку, но кормить столовую пришлось бы и в среду, и в четверг. Мне нужен был уговор на следующие недели, а не один кусок, который вечером съедят.

За воротами пахло соляркой, из машинного отделения тянуло аммиаком. Три длинных железных ангара стояли в инее, между ними нашёлся разделочный цех. Верх окон закрывала фанера, в нижних стёклах горели тусклые лампочки. Дверь шаталась на петлях; изнутри доносился стук. На мокром бетоне у порога темнели следы обуви. За дверью висели три опалённые, очищенные свиные туши. На крюках белел иней, на мясе оставались грубые плёнки и зарубки после заводской зачистки.

Двое работников в валенках и телогрейках готовили столы. Один курил у самого выхода, второй соскребал лёд с отодвинутого к двери железного поддона. Рабочие доски лежали дальше, сухие, под светом. Я задержался у туш: по таким срезам уже было видно, сколько мяса можно потерять, если рубить поперёк всего подряд.

— Чего уставился? — курящий вынул сигарету изо рта. — Иди отсюда, столовский. Здесь тебе не рынок, баклажаны торговать. Тут мясо режут. По-настоящему.

— Марк Лагутин. Мне нужен Рафик. Вчера позвал, сказал, с утра есть работа.

Старший оглядел сумку.

— С утра у него всегда есть работа. Вот рабочих побольше бы. Ты с чем, с кастрюлей?

— С ножом. Кастрюля дома, не стал вас пугать.

Рыжий возле поддона прыснул. Старший показал ему сигаретой на лёд; тот продолжил скрести, но слушал. Из-за колонны вышел Погосян. Невысокий, сухощавый, в сером свитере с растянутыми локтями. Очки с толстыми стёклами съехали к кончику носа; в руке была кофейная турка. Среди железа и сырого мяса от неё тянуло таким домашним теплом, что я едва не попросил налить прежде, чем представиться.

— Поварёнок. Пришёл, значит. Нина вчера кричала через ряд: ведро вернул! До вечера вернул! Можно подумать, ты ей мужа назад привёз.

— Мужа она не давала. Ведро и тележку давала, их вернул.

— И соус, говорят, варить умеешь. Посмотрим, что руки стоят на мясе.

Он поставил турку на полку возле двери каморки. Снял очки, протёр краем чистой салфетки, опять надел. Сигарета у старшего успела погаснуть; Погосян кивнул на урну за порогом, и работник выбросил окурок, вернулся к умывальнику.

— Мне нужна треть туши каждую неделю, — сказал я. — За работу. На такую закупку деньгами не потяну, а готовить из мяса умею.

Рыжий фыркнул. Старший посмотрел на меня и закашлялся от смеха.

— Треть туши ему! — Погосян указал на крюк. — Ты сначала на неё посмотри. Тут тебе не кастрюля соуса. Эти с завода зачистки привезли: плёнки, зарубки, потом мои ребята разбирают. Быстро работают, плату получают. А ты что предлагаешь? Ту же работу за мясо вместо денег?

— Предлагаю за то же время сохранить больше мякоти. Ваши получат плату, я свою долю. На весах увидите, стоит мне её отдавать или нет.

— Ты их с топором видишь и думаешь, дураки?

Старший уже не смеялся. Рыжий положил скребок на поддон.

— Думаю, торопятся. Там, где мышца отходит по шву, они режут её поперёк. Вон на лопатке полосы. Мясо с костями уходит, потом кости в отходы. Если ваша плата за скорость, понятно, чего они добиваются. Я за выход хочу работать.

Погосян посмотрел на тушу, затем на работников. В его лице шевельнулся интерес. Он не спешил его показывать: поправил очки, подошёл к среднему крюку, нажал большим пальцем на мякоть. Она подалась; тушу держали в холоде, но камнем не проморозили. В разделочной было холодно, однако ветер гулял у двери, а не между рабочими досками.

— Спорим? Одна туша, две половины. Сначала вес. Твою режешь ты, другую — мои двое. Даю час. Чистую мякоть, пригодную обрезь, сало, кости и настоящий отход — всё отдельно. Осколки в мясо не прячем. После посмотрим, кто сколько сохранил.

Курящий перестал улыбаться и повернулся к хозяину: тот ещё не назвал цену спора.

— Выиграешь — заберёшь треть этой туши, — продолжил Погосян. — О постоянной работе потом договоримся. Проиграешь — уйдёшь. Больше мяса у меня не попросишь, хоть за деньги. Принимаешь?

Глава 2

Посмотрел на своих соперников. У них были привычка к холоду, тесак, пила и две пары рук. У меня — восьмёрка, мусат и очень много свиных лопаток из прежней жизни. Треть туши хватит, чтобы завтра в котле был мясной запах, а не одна надежда на него.

— Принимаю. Взвешивать будете сами, при них. И мясо после работы должно уйти с документом. Я его в столовую повезу, а там чужие слова вместо приёмки не принимают.

— Бумагу дам, если мясо будет за что дать. Эти три мои, у дворов куплены, приёмные акты в конторе. Клейма видишь? Посмотри до ножа. Чужую тушу проигрывать я не стану.

Назвал работникам порядок, позвал кладовщика. Тот принёс бумаги на сегодняшнюю партию, показал отметку осмотра и номер на выбранной туше. До работы я проверил мякоть у глубокого среза, запах, поверхность. На доску пойдёт пригодная свинина, не ледяная неизвестность под чужую клятву.

С помощью подвеса сняли среднюю тушу, уже разделённую вдоль на две полутуши. Кладовщик управлял подъёмом, работники придерживали груз; я не пытался ловить шестьдесят килограммов голыми руками. На подвесных весах получилось сто двадцать всего. По шестьдесят на каждой стороне. Погосян записал цифры на двух листках и дал выбрать.

— Правая, — сказал я. — Левую им.

— Откуда знаешь, что легче?

— Вес одинаковый. Лапу удобнее ставить на стол справа. У них двое, обойдут с любого края.

Старший хмыкнул, взялся за левую. Обе половины уложили на отдельные чистые столы. Между столами поставили подносы, чтобы пила соперников не гнала костную пыль на мои куски. Ёмкости подписали: каждый результат взвешивается со своей стороны. Пока шла подготовка, снял рукавицы у тёплого умывальника, вымыл руки. Куртку, шапку, сумку оставил на крючке в предбаннике; деньги остались в куртке. Надел выданный чистый халат и фартук, достал нож с чехлом и мусат. Чехол вернулся в сумку.

Рукоять после дороги успела остыть. Согрел её в чистой ладони, проверил хват, подвёл лезвие к краю, пока не разрезая. Пальцы слушались; холодный стол отбирал тепло быстрее, чем улица. Положил нож, ненадолго сунул ладони под мышки поверх свитера. Затем вымыл и обсушил снова.

Рыжий, уже с ножом, захохотал:

— Ай да мастер! Давай, греби воздух! Мы пока всю свинью съедим!

— Тогда на весы вас поставим. Погосян всё равно своё мясо посчитает.

Хозяин усмехнулся краешком рта, посмотрел на часы.

— Подготовились? В девять начинаем. До десяти. После моей команды ножи вниз. На перенос тяжёлого кладовщик каждому помогает, в разделку не лезет. Уроки друг другу давайте, если охота, время ваше.

Взял восьмёрку всей ладонью. Локоть ближе к корпусу, поворот куска вместо выкручивания кисти. Можно работать.

— Час пошёл, — сказал Погосян.

— Помню.

— Вот и режь. Только себя мне на стол не клади.

Первый надрез сделал коротким движением от себя. Снял плёнку с передней части: зацепил край, натянул, повёл нож близко к ней; розовая поверхность осталась целой. Сало отделял своим слоем, не таща с ним половину мышцы. Кусок лежал тяжело, скользил, когда тянул поперёк. Развернул на доске, дал собственному весу прижать мясо. Открыл следующий шов. Отдал лопатку на свой чистый поднос, взял шею.

У соседей застучал тесак, потом завизжала электропила. Рыжий рубил крупные суставные куски, старший снимал с них мякоть. Работали быстро. В таком темпе можно было за полчаса получить гору мяса и ещё одну гору того, что пойдёт с костями. На первом отрезанном плече белели мелкие осколки; старший смахнул их, увидел мой взгляд и повернул кусок к себе.

— Смотри в свою тарелку, столовский.

— Смотрю. У меня пока чистая.

Вдоль рёбер шёл длинным движением, без пилы. Кость давала опору, лезвие возвращалось к ней после каждого изгиба. Мякоть отходила широкой полосой. Под неё подставил поднос, чтобы не тянуть свободной рукой по всей длине; оставшиеся тонкие полоски снимал отдельно, в чистую обрезь. На суп пригодятся, в мусор их незачем отправлять.

Через десять минут предплечье налилось тяжестью. Пальцы согрелись от работы, а кожа под основанием правого большого пальца начала тереться о рукоять. Восстановившийся хват Лагутина выдерживал кухни, но длинную обвалку я делал в этом теле впервые. Нож шёл верно, кожа к нему привыкала хуже. Сменил упор, оставил болезненное место свободным; резы продолжались, только кусок чаще разворачивал на доске.

Рыжий добрался до плечевой части. Замахнулся топором, опустил раз, второй; мясо вздрогнуло, на лопатке открылась новая зарубка. Он потянул за край, не смог отделить, снова поднял топор.

— Останови топор, — сказал я.

Он замер.

— Мне? Ты свою режь, у тебя часы тоже идут.

— Идут. Положи топор, я покажу, где ты уже два раза мимо ударил. Полминуты, дальше сам.

Рыжий посмотрел на Погосяна. Хозяин кивнул на часы: никаких подаренных минут. Я положил свою восьмёрку на чистый край доски, подошёл к соседнему столу. Указал на шов тупой стороной его лежавшего ножа, не принимаясь разделывать чужой кусок за него.

— Здесь потяни. Не ломай плечо. Видишь белую перемычку? Клинок вдоль неё, пока сустав откроется. А по самой кости не бей, получишь осколки.

Он потянул, послушно сменил тесак на нож. Лезвие проскребло кость.

— Поверни кисть. Вот так. Теперь режь связку.

Рыжий сделал короткий рез, плечо подалось. Взглянул на меня, на мясо, снова на меня. Я уже возвращался к своей стороне. Его собственная рука закончила движение; на выходе получился чистый край.

— Так оно само идёт…

— Если нашёл место. Лопатку отделяй по шву у плеча, там мышцы разводятся. Ножом покажешь дорогу, рукой раскроешь. Не одним ударом на всю лопатку, она тебе не полено.

Старший отложил пилу, смотрел на срез. До этого мой нож занимал его меньше, чем собственная сигарета. Теперь подошёл ближе, не пересекая границу столов.

— А с ребра как? Мы тонкое всё в обрезь, быстрее так.

— Близко к кости. Длиннее движение, меньше крошишь. Только мой поднос руками не трогай, у каждого свой выход.

Он кивнул. Погосян сделал отметку на листке, отпил кофе из чашки, которую кладовщик принёс с полки каморки. Я вымыл руки после перехода, вернулся к своей восьмёрке. За урок потратил время. Взамен рыжий убрал топор, перестал сыпать осколками через стол; старший повернул свой поднос внутрь и освободил проход. На моей стороне никто за меня не резал.

Рыжий проверил новый срез, выругался уже без смеха.

— И столько мяса я до сегодня на кости оставлял?

— Теперь не оставишь.

— Обрезь тоже в чистое считать? — Он кивнул на мелкие розовые кусочки.

— Если чистая и пригодная. Не те, что с пылью под ноги уронил.

Он вынул пару осколков из своей ёмкости, отложил в отходы. Хохот в цехе закончился; остались стук, скрип досок и просьбы подвинуть поднос. Соперники ещё могли меня обогнать. Только теперь им самим было интересно, сколько они способны снять ножом.

На двадцать восьмой минуте кожа у большого пальца всё-таки протёрлась. Маленькая поверхностная ссадина щипала под рукоятью; мясо она не касалась. Положил нож, показал Погосяну ладонь.

— Минуту потрачу, закрыть надо.

Он открыл аптечку у умывальника. Вымыв и высушив руки, закрыл натёртое место чистой перевязкой; сверху закрепил её выданным покрытием, чтобы край не попал на мясо. На рабочей поверхности ссадины не было, но хват теперь требовал осторожности. Кладовщик помог затянуть крепление на запястье, пальцы остались свободными. Взял нож вновь. Час шёл; Погосян ни секунды не добавил.

— Руки не из железа, — заметил старший, поглядев на повязку.

— Нож тоже. Поэтому им не рублю.

Он хотел ответить, но рыжий уже пододвигал ему следующий кусок. Я продолжил с края, где закончил. На доске оставались поясница и задняя нога моей половины, одна. У соседей куча почти разобрана, кости лежат отдельно. Они шли вдвоём, делили движения без разговора. Теперь на некоторых костях розового было меньше: урок пригодился сразу.

Погосян стоял у стены с недопитым кофе, переводил взгляд с моего подноса на их. Пока работал, пару раз захотелось спросить, сколько времени осталось. Не спросил. Часы висели за его плечом; когда снимал поясничную мякоть, мог увидеть стрелки сам.

На тридцать пятой минуте соперники заявили, что всё. Рыжий вытер нож, старший снял перчатку, протянул затёкшие пальцы. Под их столом осталась ёмкость с отходами; на костях виднелись мясные полосы. Мой поднос был чище, но час ещё не закончился. Им можно было вернуться к зачистке.

— Посмотрите, что оставили, — сказал Погосян. — У вас ещё время. Хвалиться потом будете.

Старший взял одну кость, срезал с неё небольшой кусок. Рыжий нехотя присоединился. Победа ещё не лежала у меня в сумке; каждый снятый ими грамм уменьшал разницу. Повязка давила на ладонь. Прижал заднюю часть предплечьем к доске, открыл шов, развёл мышцы свободной рукой. Так рукоять не упиралась прямо в ссадину, а тяжесть мяса работала на меня.

В девять пятьдесят оставалась голень и несколько упрямых связок. Старший уже смотрел через плечо; рыжий, отложив свою последнюю кость, стоял рядом с хозяином. Можно было схватить их топор, закончить быстро и подарить куски будущему бульону. В прежней кухне такую плату за скорость никто бы не одобрил. Здесь я тем более не хотел её платить.

Развернул тяжёлую ногу на освободившийся угол стола, не поднимая на вытянутых руках. Кладовщик придержал поднос — та же разрешённая помощь, что получали оба работника. Сустав оказался передо мной. Колено разогнулось, в зазоре натянулась белая связка. Короткий рез, поворот, ещё один. Голень отделилась без удара.

До конца оставалось две минуты. Вместо того чтобы ловить скользкий кусок в воздухе, опустил его под собственным весом на доску. Вёл нож по кости, собирал мякоть широкими полосами. Последние тонкие снял в чистую обрезь. Повязка щипала, холод уже забрал тепло из халата, зато на подносе лежало именно то, за чем я сюда пришёл.

— Всё, ножи вниз! — сказал Погосян, когда часы показали десять.

Положил восьмёрку.

— Готово.

Голос вышел хриплым. Хотелось выпрямиться, растереть плечо и погреть ладони, но прежде надо было увидеть весы.

Погосян поставил чашку на полку, вымыл руки, подошёл к моей стороне. Поднял кусок с поясницы, повернул к свету. Срез был гладкий, без костной крошки; мышца сохранила форму. На костях виднелись светлые сухожилия, мякоть я снял. Хозяин опустил кусок, проверил чистую обрезь. Потом подошёл к соседям. Там плечевой кусок получился хорошо, рёбра хуже: старые зарубки не исчезли от того, что рыжий понял новый приём.

Весы придвинули к середине. Кладовщик показал пустую чашу, вычел вес каждой тары. Погосян записывал, рыжий читал цифры вслух, старший перепроверял. Я смотрел на гирьки, которые одна за другой уходили на вторую чашу: мясо ложилось тяжело, край подноса упирался кладовщику в живот.

На моей стороне получилось сорок килограммов крупных мясных кусков, четыре восемьсот чистой мясной обрези, семь двести сала с кожей, семь шестьсот костей и четыреста настоящего отхода. Шестьдесят, с которых начали. У двоих — тридцать шесть четыреста мякоти, четыре шестьсот пригодной обрези, семь двести сала, десять девятьсот костей и девятьсот отхода. Тоже шестьдесят. Мясо, оставшееся на костях, в съедобный выход по условиям спора не записывали: его надо было снять до конца часа.

Погосян подвинул мне листок, дал сложить самому. Сорок четыре восемьсот против сорока одного. Три килограмма восемьсот мяса — после того, как мои соперники уже поняли, где его теряют, и вернулись зачищать кости.

Старший смотрел на свою гору. Рыжий поднял ребро, с которого успел срезать почти всё; следом взял то, что разрубил в самом начале.

— Можно ещё снять, — сказал он.

— Можно, — ответил Погосян. — Для супа снимете. Для спора уже поздно.

Он провёл ножом по оставшейся розовой полосе, показал снятый кусочек работникам.

— Вот ваша плата топору. А вот его треть туши. Спор закрыт.

На последнем слове расправил плечи. Холодный воздух вошёл в грудь, в которой весь час было тесно. Рядом лежало почти сорок пять килограммов чистого мяса, снятого моим ножом. Из этого можно готовить. Можно кормить. Можно не спрашивать Фурсова, разрешит ли он завтра привезти грузовик.

Старший отодвинул чистый поднос к месту отбора моей доли.

— Быстро, — признал. — И чисто. Но руки твои — мусор. С такой ладонью ещё одну половину не полезешь?

— Сейчас не полезу. Заживёт. А вы с костей остатки соберите, там на суп хватит.

Рыжий потянулся за ножом, потом посмотрел на Погосяна.

— Мы после взвешивания, да? Чтобы не перепутать.

— После. Записанное уже не исправляем.

Хозяин усмехнулся. Поднял свою чашку, кивнул мне на каморку.

— Идём. Уговор твой не кончился, а пар изо рта уже кончился.

— Долю сначала выберу.

— Выбирай. Одну треть всей туши, сорок килограммов. Мясо с салом и костями, как договорились. Самое вкусное не только тебе, другим покупателям тоже жить хочется.

Выбрали со старшим тридцать килограммов пригодного мяса, из них три килограмма чистой обрези, пять сала с кожей и четыре шестьсот костей. К сорока не хватало четырёхсот граммов; Погосян показал на весы. Добавили ещё четыреста сала. Теперь тридцать мяса, пять четыреста сала, четыре шестьсот костей: сорок. Кости взял хорошие, для бульона, мясо — частью крупными кусками, частью на гуляш. Уже представлял, как оно прихватится на горячем дне, какое тепло поднимется от первой порции. Старший подвинул мне ещё поднос, я начал укладывать долю.

Кладовщик принёс три чистые пищевые ёмкости с крышками. Разложили мясо отдельно от костей, сало отдельно, взвесили без тары. На крышках он написал вес, номер партии и мою фамилию. Затем отвёз на низкой тележке в холодный отсек, где мясо оставалось до оформления и моего выхода. Посмотрел, куда его ставит: крайняя полка отдельного шкафчика, рядом пустое место, чужие партии отделены. Кладовщик запер шкафчик. Моя победа стала тремя ёмкостями, которые можно было показать и получить, а не обещанием в тёплой комнате.

В каморке пахло табаком, сушёными травами и кофе. У стенки стоял обогреватель, возле него — стул. Погосян поставил чашку, достал аптечку.

— Садись. Ладонь покажи. Вторую тоже.

Снял наружное покрытие после работы; вымыл руки у раковины в углу, тщательно обсушил. На правой ладони была небольшая ссадина, вокруг кожа покраснела. На левой только натёртое пятно. Пальцы сгибались, глубокого пореза не было. Старик дал мне чистую перевязку, помог закрепить её, не стягивая пальцы. В тепле ладони постепенно перестали ломить; при сгибании правой оставалось щипание под бинтом.

— С таким завтра работай через силу — послезавтра ножа не возьмёшь. С тяжёлым попроси помочь. Здесь я ещё могу остановить, в столовой ты сам себя останови.

— Почему ты это делаешь? — спросил я, глядя, как он разматывает бинт. — Я твоих работников обыграл. Можно было долю отдать и выставить.

— Потому что ты им ещё и показал. За собственные минуты. Если дурак — то необычный.

Он закрепил конец, дождался, пока согну пальцы.

— Не туго?

— Хорошо.

— Рабочие у меня есть. Быстрые тоже есть. Мастера реже приходят. Ты плохую еду боишься делать больше, чем меня разозлить. Нина рассказывала: начальнику руки от доски убрал. Он огромный, ты маленький. Всё равно убрал. Вот эту твою привычку и береги.

Разомлел от тепла так, что захотелось сидеть здесь до обеда. Погосян уже открывал ящик стола. Положил передо мной маленький медный ключ с жестяной биркой «3».

— От отдельного мясного шкафчика в третьем холодном отсеке. Туда твои ёмкости поставили; наружную дверь кладовщик открывает, шкафчик сам откроешь. Место для твоей доли будет всегда, если договоримся. Ключ бери.

Взял. Тёплый от ящика, тяжёлый для такой маленькой вещи. Ключи столовой у Лодкина и Шепелевой, а этот теперь дали мне лично. Повернул бородку, посмотрел на цифру.

— Каждую неделю две туши разделываешь, — продолжил Погосян. — За них получаешь треть одной, выбранной из тех двух. Не из самой большой, которая в соседнем ангаре ждёт чужого хозяина. Что режешь, из того и выбираешь. Мясо, сало, кости. Как сегодня.

— Две туши — это четыре половины. Сегодня я за час одну сделал. Четыре часа чистой работы, ещё подготовка и вес. К обеду не обещаю.

Погосян ткнул пальцем в стол.

— Вот это правильно говоришь. Я уже думал, у тебя сейчас и две за час выйдет. Приходишь к приходу туш, день заранее согласуем. Мои помогут перенести тяжёлое, сами научатся, только на твою долю их выход не припиши.

— Со сменой договорюсь. Позвоню или приду подтвердить. Если не отпустят, заранее скажу, чтобы здесь никто не ждал.

— Так и сделаем. На эту неделю уговор со свидетелями уже есть. На следующую подтверждаешь. Потом повторим, если обоим хорошо.

Он достал приёмные документы на тушу, позвал кладовщика. Тот положил рядом запись о результате спора и отобранных сорока килограммах. Погосян расписался в отпуске своей доли мне за выполненную работу. Я расписался в получении права на неё; фактическую выдачу ёмкостей отметят перед выходом. Бумага оставляла номер партии и состав, не превращала мясо в государственную закупку без согласия предприятия.

— Никаких бумажек на каждое моё слово, — проворчал старик. — Слово дано, слово взято. Но на мясо выписку забери. Вчера сам сказал: в столовую. Там у тебя бухгалтер. Ей мои глаза показывать поздно будет.

— Ей ещё разрешение принять это мясо нужно. Сегодня отвезу, осмотрят, оформим. До их подписи в котёл не пойдёт.

— Не примут — вернёшь в холод, в шкафчик. Не на подоконник. Я своё слово держу, а твоя заведующая пусть за своё отвечает.

Кладовщик выдал выписку об источнике, весе и отпуске, к ней приложил сведения об осмотре партии. Я проверил три числа, убрал бумаги в рабочий блокнот, блокнот — в сумку, которую принёс из предбанника. Нож вымыл, обсушил и положил в чехол; вместе с мусатом он вернулся туда же. Надену куртку — ключ положу отдельно, чтобы к лезвию не лез за ним в темноте.

— А если Фурсов узнает? — спросил я.

Погосян откинулся на спинку.

— Узнает. База маленькая, район меньше. Ты только выйдешь, уже расскажут, что у меня мясо забрал.

— Перекупит?

— Эти сорок? Уже твои. Следующие — может прийти с деньгами, торговаться. Но сегодня ты мне с половины три восемьсот сохранил. Завтра мои хоть килограмм после твоего урока сохранят — мне с этого тоже выгода. Гена сколько за урок заплатит? Он со мной за каждую кость спорит, которой сам не касается.

Он постучал по столу пальцем, глядя прямо.

— Деньги у него есть, умения твоего нет. Я тебя менять на его улыбку не стану. Только приходить вовремя надо. За пропущенную работу никто мяса не даст.

— Приду. На две туши день освобожу, не час между кашей и супом.

Ключ лежал у края стола. Надел куртку, подвинул его ближе, положил в отдельный карман. С внутренней стороны оставались мои двадцать семь рублей. Не потратил ни копейки на свинину; отработал. За сегодняшним весом стоял час у доски, за следующим — целый согласованный выход. Мне нравилась такая цена: её можно было заработать ещё раз.

Погосян налил свежий кофе из турки в чистую кружку, свою чашку долил и подошёл к окну. Во дворе над заснеженной крышей кружили голуби. Подросток в ушанке держал сетку у дверцы голубятни; птицы садились выше, чем он мог до них достать.

— Внук мой, Рафик-младший. Тренирует. Видишь, как домой идут? Иногда быстрее телефона получится.

— Куда летают?

— Домой. Ты хотел, чтоб в райком чужую дверь нашли? Из треста моего выпускают, он сюда возвращается. Я птицу туда заранее отдал. Потом сообщение привязали — и у меня здесь бумажка. Внук радуется, будто завод ему подарили.

Придвинулся к окну. Внук засмеялся, опустил сетку; один голубь сел на край крыши возле него. В голове складывался простой путь: взять птицу с базы, отвезти туда, откуда хочу сообщить. Выпустить — она принесёт записку Погосяну. Ответ забрать рейсом или самому, птица с базы к моей столовой по одному желанию не полетит.

— Зачем вам это? Телефон в конторе есть?

— Есть. Вчера полдня молчал, потом все сразу заняли. Ты попади. А мальчишке дело. Пусть птиц считает, не чужие окна.

— Для связи с базой пригодилось бы. Если нужный товар появится, можно коротко сообщить. Только птицу сперва отсюда забрать.

— Вот именно, сперва. Потом выпустить. Ты в мясо нож не тычешь куда попало, в птиц тоже сначала разберись. Внук покажет, когда понадобится.

Погосян поднял свою чашку.

— Только в голубей не влюбляйся, поварёнок. Они мясо не привезут.

— Мясо привезём мы.

— Уже готовы сани у бокового входа. Наши грузовые, широкие. Кладовщик даст, старший довезти поможет: твои сорок да тара, одной ладонью тянуть нечего. Ёмкости закроете, закрепите. Чистое покрывало сверху, до кухни не открывать. Санки сегодня вернёте.

— После приёмки. И спасибо ему скажу, не только саням.

Кладовщик заглянул в каморку: можно забирать. Вышел с ним, открыл шкафчик своим ключом. Ещё раз сверили крышки и вес с выпиской. Старший помог переложить три закрытые ёмкости на грузовые сани у бокового входа, затянул ремни; сверху накрыли чистым покрывалом. В выдаче расписались я и кладовщик. Старший остался у саней, а я вернулся в каморку за сумкой и кофе: Погосян просил попрощаться, не уходить молча.

За окном внук махал голубю, словно тот мог послушаться имени. Тут дверь каморки распахнулась. Рыжий, который с утра смеялся над моими руками, вошёл без улыбки. В руке мял свою шапку.

— Генкин человек был утром, — выпалил. — Пока ты здесь спор устроил, я вспомнил. До вашего прихода у ворот болтал. Масло у Фомича забрали, сказал. А вечером к Грушевым сам Гена поедет, картошку с капустой за месяц вперёд оплатить хочет. Велел, чтоб никто из района к вам на базу не ходил. Вы, говорит, контрабанду делаете.

Погосян повернулся к нему.

— У Фомича забрали — ты видел?

— Нет. Он сказал. Сумку показывал: вот, ещё на стариков осталось, у них весь месяц купим. Я по дороге масло взять собирался, спрашивал. Велел даже не ехать, Фомичу уже уплачено.

— Сумку видел, деньги не считал, Фомича не спрашивал, — подвёл итог старик. — Понятно. Спасибо, что сказал. А ты мне сразу такое говори, не после часа с топором.

— Да я сначала думал, к мясу придёт. Потом вы заспорили…

Рыжий посмотрел на меня. Поздно вспомнил не из злости: до спора столовский повар был для него человеком у чужой двери. Теперь моё мясо стояло отдельно, и чужая болтовня касалась общего дела.

— Фомича проверить надо, — сказал я. — К Грушевым вечером собирается, значит, ещё не оплатил?

— Так сказал. За всё заранее хочет. Чтоб другие к ним не совались.

Погосян отпустил его к работе. Дверь закрылась, хозяин остался у окна.

— Пусть говорит, мясо наше в контрабанду словами не превратит. Но овощи у Грушевых брали. Если весь запас Генке обещают, завтра за картошкой по другой дороге идти придётся.

Он вернулся к столу, подвинул мне кружку свежего кофе.

— Твой рынок не только мясо, поварёнок. Масло, зелень, корни. Уйдут к Генке — чем готовить будешь, с чем подавать?

Глава 3

Взял кружку левой рукой за ручку, правой только придержал у дна, не давя на повязку. Кофе горчил; тепло прошло по губам, по горлу. На сегодня сорок килограммов мяса заработал. Масла и овощей могло не стать к завтрашнему утру. Сначала чужое сообщение надо проверить, потом искать ход. После только что выигранного часа мысль о рынке уже не пугала: там были люди, которым нужен вкусный обед, а не одна Генкина сумка.

— Много он заплатить собирается? — спросил.

— Сумку показал, для разговора с продавцом этого хватает. Остальное у продавца узнаешь. Мои ребята за его сказки не распишутся.

— Тогда сумкой с ним спорить не буду. У меня такой нет. Зато есть что сварить и дать попробовать.

Старик прищурился. В кружке осталось на один глоток; допил, поставил. У стены лежала сумка с ножом, бумаги были в блокноте, ключ — в кармане. У бокового входа ждали сани с тремя закрытыми ёмкостями. Ничего из этого Фурсов пока не мог выкупить у меня одной своей угрозой.

— Спасибо за мясо, Рафик.

— Спасибо за урок. Иди, пока солнце не село. Сани у двери, старший ждёт. Обратно пусть не тащит пустые один, отправь своего мальчишку с ним.

Кивнул, надел шапку и рукавицы, взял сумку. Ладонь ещё ныла, зато пальцы оставались свободными. До кухни предстояло довезти мясо и пройти приёмку, не потеряв ни веса, ни собственных бумаг. Дверь каморки открывал левой; медный ключ задел ткань кармана. Третий отсек, мой шкафчик. Сейчас впервые можно было выйти с базы не с обещанием достать свинину, а за своей заработанной долей.

Снаружи мороз обжёг лицо; после душной каморки дышалось легче. Старший ждал у саней, притопывал валенками. Сумку повесил через плечо, взялся левой за свободный конец верёвки. Основную тяжесть тянул он. Три ёмкости под покрывалом не двигались: ремни кладовщик затянул на совесть.

— По рынку пойдём? — спросил работник. — Здесь короче, только прилавки объезжать.

— По рынку. Если кто спросит, что везём, скажем: урок анатомии.

— Пусть сами анатомию возят. Я мясо везу.

Полозья заскрипели по снегу. Возле рядов он придерживал сани, я выбирал дорогу между ящиками. Торговцы косились на груз, кое-кто кивал. Вчера здесь пробовали мой соус, сегодня видели, как везу мясо с базы. У Сцилкиной ещё оставалось что-то на прилавке. Она высунулась из-за соседки, увидела покрывало и подняла большой палец. Хотелось показать Фурсову эти сани: вот оно, мясо, которое он рассчитывал не пустить в столовую. Но пока моя победа лежала снаружи кухни. До котла её могли не допустить.

У служебного входа Зоя спросила прямо из-за двери:

— Всё наше? Или опять только попробовать?

— Сорок килограммов. Заработал. Бумаги в сумке. Позови Тамару, пожалуйста; сюда сначала приёмный стол, потом холодильник.

Сани оставили у порога. Работник помог снять закрытые ёмкости на подставки в приёмном месте, я отдал выписку, номер партии и лист осмотра. Снял куртку с сумкой в комнате отдыха; деньги и ключ остались в карманах куртки. До мяса не дотрагивался, пока не вымыл руки, не проверил закрытую ссадину и не закрепил поверх повязки чистое защитное покрытие. Пальцы сгибались. На левую ладонь хватило свободного хвата, тяжёлое поднимать ей тоже не собирался.

Тамара открыла первую ёмкость. Шепелева стояла возле весов, Лодкин — у края стола. Он поднял крышку с костей, присмотрелся к срезам, затем посмотрел на меня.

— Обваливал сам?

— Одну половину. За час.

— И хватило ума остановиться?

Показал ему защищённую ладонь.

— В десять остановили. Больше сегодня не полезу.

Тамара сверила тару. Тридцать килограммов мяса, из них три чистой обрези; пять четыреста сала, четыре шестьсот костей. Клеймо и партия сходились с выпиской. Мясо пахло свежей свининой, поверхность была холодной и чистой; ёмкости на дороге не открывали. Работник подтвердил выдачу и расписался как сопровождавший груз, а не как продавец, которому столовая заплатила за тушу.

— Мне за работу отдали, — сказал я заведующей. — Столовой передаю всё. Без закупочной цены. Разрешите принять и готовить после осмотра.

— Вчера овощи вам дали, сегодня мясо. Почему все такие щедрые стали?

— Они не щедрые. Я час у стола простоял, на весах выиграл. Хотите, привезу топор тех, кто проиграл.

Лодкин кашлянул в кулак. Зоя отвернулась к пустой доске, но плечи её тряслись.

— Не надо сюда топоры, — сказала Шепелева. — Тридцать мяса записывайте. Остальное тоже. Бесплатная передача от Лагутина, основание приложить. И сколько сегодня в расход, Ефим Степанович?

— Восемь на гуляш, сто порций. Обрезь часть туда. Костей два триста на бульон; остальные в холод. Сала четыреста граммов, вытопить на жарку. Лук и томат-паста из разрешённого запаса, я утром сверил.

Крупу на гарнир он тоже показал в расходе. Тамара записала сегодняшнюю закладку; оставшиеся двадцать два килограмма мяса, пять килограммов сала и два триста костей отправили в холодильник столовой, отдельно от задержанной старой партии. До её сверки ничего оттуда брать не разрешали. Номер новой свинины Зоя крупно написала на крышках, чтоб даже сонный повар не полез в чужую ёмкость.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь наше. Не только на санях.

Старший уже собирался уходить. На прощание пожал мне левую руку — осторожно, пальцами.

— Рыжий там кости дочищает. Говорит, тебя больше к нашему столу не пускать.

— Опять боится проиграть?

— Боится, ты увидишь, что оставил.

После этого Витька проводил его с пустыми санями на базу и вернулся без них ещё засветло.

Вечером достал восьмёрку из чехла и нарезал отмеренную свинину для гуляша. Крупные куски повернул на доске, не давя рукоятью на натёртое место; небольшую часть резал Лодкин. Пар от котлов согревал шею. Через защитное покрытие повязка осталась сухой. Лодкин подошёл, когда я положил нож и расправил пальцы.

— «Заря», в семьдесят втором, тоже с мозолей начиналась, знаешь. Для человека её ковали, который хотел армию кормить. Попробуй там скажи: руки болят, обеда не будет.

Он кивнул в сторону своего запертого шкафчика. Там лежала «Заря»; мою восьмёрку старик только что положил рядом с нарезанным мясом, проверив кромку ногтем.

— Только ты до этого себя не доводи, — добавил Лодкин. — Мясо добыл, теперь приготовить надо. Не хватай всё сам.

— С этими руками мне ещё завтра работать, Ефим Степанович. Котёл брать не буду.

Он принёс маленькую закрытую баночку со своим топлёным салом.

— Дома на целую кожу вокруг натёртого, если сухая. На открытую ссадину не мажь. И здесь в еду не суй: это я себе держу.

Поставил баночку на полку личных вещей. Для рабочей перевязки была аптечка, для жарки — уже выданные четыреста граммов. Витька вернулся с базы, вымыл руки и заглянул к моему столу.

— Котёл мне? Или опять геройствуешь?

— Вам с Лодкиным. Вдвоём. Я нарезку и приправы проверю.

— Наконец-то сам сказал. А то смотришь: будто на базе мало намучился.

Они сняли пустой котёл, переставили к нужной конфорке; полный мы потом уже не таскали. Мясо обжаривали небольшими закладками, чтобы сок не залил дно и не получилась серая варёная гора. Лодкин подавал следующую порцию, я поднимал со дна коричневый мясной сок бульоном, добавлял лук и томат-пасту. Витька впервые спросил, почему не вывалить всё сразу, и дождался ответа, а не команды отойти.

— Так проще, — сказал он.

— Проще. А вкус тогда из мяса в воду уйдёт, мы его назад за уши не втащим. Попробуй вот этот кусочек.

Чистой ложкой перенёс пробу на блюдце. Он пожевал, посмотрел на котёл.

— У этого корочка. У мамки в кастрюле всякого бывает, корочки не бывает.

— Расскажешь ей. Только мать не учи, как проигравшего рыжего. Сначала дрова принеси.

Из зала доносился гул вечерней очереди. Там ждали ужина, и от этого звука становилось легче работать: мясо, за которым я ездил на мороз, попадёт людям в тарелки. Зоя не дала мне размахнуться первой же ложкой — мерку проверили по расчёту. Сто порций, вместе с нашими рабочими обедами и пробой из моей доли. У последнего покупателя в тарелке оказалось столько же мяса, сколько у первого. Поздним предлагали другое оставшееся блюдо, не продавали чек на пустой котёл.

Когда выдали последнюю порцию, Лодкин провёл лопаткой по дну. Небольшой остаток подливки собрали в мою уже отложенную тарелку. Я сел на минуту у окна, вытер хлебом край. Свинина распадалась под вилкой, перец грел язык. За весь день впервые почувствовал не рукоять в ладони, а голод.

Фурсов перекрыл привычные поставки, но мясо я привёз. Овощей и масла на следующие дни могло не стать. Витька у мойки оглянулся:

— С утра опять на рынок?

— К Грушевым. Узнаю, чего им Гена наобещал. Деньгами его не перебью, зато могу предложить то, за чем они сами придут.

— Еду?

— Начну с неё. А там посмотрим, что скажут.

К вечеру пустой котёл был вымыт. В холоде лежала завтрашняя закладка, а не сегодняшний гуляш на пять дней вперёд. До закрытия я ещё проверил утром нужный расход, нож вымыл, обсушил, убрал в чехол и сумку. Лодкин отправил меня домой прежде, чем я придумал вторую смену самому себе. В общежитии сменил перевязку, баночку поставил на тумбочку. Двадцать семь рублей оставались в куртке, восемь восемьдесят дома. Засыпал с мыслью о чужой сумке: её на весах не обыграешь. Но, может быть, и не надо.

В среду пришёл к началу утренней подготовки. Ладонь под чистым покрытием щипала меньше. На свежую сотню порций выдали ещё восемь килограммов новой свинины, оставшиеся кости и четыреста граммов сала. Лодкин взял тяжёлое и нарезал первые куски, я доводил соус. Из нового котла собирался отнести Грушевым две порции. Сказал об этом Зое, затем при ней — заведующей.

— Мой положенный обед заберу с собой. Второй оплачу. Можно в чистую посуду, сразу к людям?

Шепелева посмотрела на меня поверх очков.

— Вчера сами мясо подарили, сегодня собственный обед раздаёте? Вы хоть едите, Лагутин?

— Вчера ел. Сегодня старики съедят. Мне для разговора надо.

— Разговор обедом кормить будете?

— Попробую. Бумагами их вчера уже покормили.

Разрешение получил. За дополнительную порцию отдал в кассу семьдесят копеек; сдачу с рубля убрал во внутренний карман. Осталось двадцать шесть тридцать. Дома лежали те же восемь восемьдесят. Две порции Зоя вычла из сотни прежде, чем началась раздача: не понадобятся два чудесных обеда после последней тарелки.

Гуляш переложили горячим в вымытую эмалированную миску с крышкой. Из дома я принёс полотенце, две ложки в чистой обёртке и сумку; Лодкин дал для дороги второе сухое полотенце, которое вечером надо вернуть. Хлеб завернул отдельно. Куртку надел поверх свитера, рабочий халат оставил в столовой. С улицы к старикам должен прийти человек с обедом, а не повар с кухонной грязью на фартуке.

Среда пахла холодным асфальтом и чужим богатством. По дороге прижимал сумку локтем, берег тепло. Больше предложить мне было нечего. У Фурсова были трестовские накладные, связи в облпите и деньги на перекуп. Свои или чужие — этого пока не знал. С его сумкой тягаться было нечем. Зато гуляш сварил я. Вот его и дам попробовать: пусть старики сами решат, нужен ли им такой обед.

Дом Грушевых стоял на окраине района. За огородами начинались свалки, дальше — лес. Дед Ефим, сухой как прут, курил самосад на крыльце. Баба Клава с красными от мороза щеками выносила небольшую домашнюю кадку квашеной капусты, выставила у стены, накрыла рогожей. Оба заметили меня издалека. Дед остался сидеть, а Клава продолжала возиться с крышкой.

— Марк, сынок, ты уж прости, — Ефим качнул головой. — Геннадий Петрович вчера вечером приезжал. Сумку привёз, бумаги показал. За картошку вдвое дал, за капусту тоже. И сразу за месяц, вперёд. Мы старые люди... Тут такие деньги, как откажешься? Жадные мы, сынок. Прости.

Остановился в шаге от крыльца. Даже войти не позвали. Теперь сообщение рыжего подтвердилось у самих продавцов: во вторник вечером Фурсов успел сюда. Картошка и капуста на продажу были обещаны ему на месяц. Покупать их второй раз означало уговаривать стариков обмануть первого покупателя. Мне нужен был другой уговор.

— Понятно, — сказал я. Постарался, чтобы голос не дрогнул. — Вы тут хозяева, я с порога. За уже оплаченное спорить не стану.

Дед выпустил дым, закивал слишком поспешно. Клава замерла над кадкой.

— Вдвое, Марк, — повторил он. — Вынул и положил. Я столько денег давно вместе не видел.

— Купите себе чего-нибудь. Мясо хоть иногда. А это я уже принёс.

Освободил сухой угол крыльца, поставил сумку, развернул полотенца. Миска осталась тёплой снаружи; когда снял крышку, над гуляшом поднялся пар. Пахло мясом, лавром, перцем и томатом из выданной пасты. На морозе запах от горячего соуса казался ещё гуще. Переложил хлеб к миске, развернул две ложки.

— За беспокойство, Ефим. Вы ешьте, пока горячее, — сказал я, глядя на миску. — Про картошку услышал, второй раз спрашивать не стану. А обед я вам принёс, его назад не понесу.

— Так мы тебе ничего...

— Я не цену назвал, Клава. Угощайтесь. Миску потом заберу.

Она потрогала горячий край, резко отняла пальцы и впервые посмотрела мне в лицо. Я сложил полотенца в пустую сумку, вернул крышку на миску неплотно — чтоб не мёрзла, пока они рассаживаются, — и пошёл к улице. Пусть поедят горячего мяса: на картошке с капустой здесь жили каждый день, а такой обед могли позволить себе редко.

Не успел дойти до угла, как за спиной зашуршала рогожа и раздался хриплый удивлённый голос Клавы:

— Ефим... Ты чуешь? Мясо же! Подвинься, дай посмотреть. Горячее ещё, а ты сидишь.

— Да вижу я. Ты хлеб возьми. Погоди, сначала в дом...

Улыбнулся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Хотелось верить, что после гуляша они вспомнят меня не только как покупателя без денег. К рынку шёл уже с пустой сумкой, зато хоть перестал мысленно торговаться за то, чего старики мне не могли продать.

Вернулся к раздаче. Остальные девяносто восемь порций разошлись в обед; пробу соуса Зоя отложила из моей ещё до ухода. Завтра предстояло готовить новую закладку. Восьмёрка лежала в чехле в моей сумке. Лодкин закончил нарезку своим ножом, и я принял от него противень у окна, не спрашивая, когда он успел.

Вечером того же дня к столовой принесли ведро капусты. Витька крикнул от служебной двери, и я вышел к мальчишке лет двенадцати. Тот удерживал ведро обеими руками, поставил у порога и сразу встряхнул пальцами.

— Бабушка велела передать поварёнку. Чтоб не таял.

— Чья бабушка? Как тебя зовут?

— Клава Грушева. Я её внук, Сенька. Соседним двором прошёл, так ближе. Здесь два кило, бабушка сама отвесила. И вот.

Он достал из-за пазухи сложенный листок. «Из домашней кадушки. Для нас оставлено, Геннадий за эту не платил. Столовой от меня. К. Грушева». Ниже — подпись деда: он видел, как она выбирала и взвешивала.

Сенька вытащил из сумки мою миску и обе ложки, вымытые, насухо вытертые.

— Дед велел сказать: подливку вылизал бы, да бабушка его с хлебом опередила.

— А бабушка что сказала?

— Чтоб дед не позорился. А потом сама остатки съела.

Зоя присела к ведру, сняла крышку. Белая капуста, тонкие морковные полоски, чистый кислый запах. Осмотрели, взвесили без ведра: два килограмма. Пробу взяли чистой ложкой на блюдце. Капуста хрустнула под зубами; я не удержался и попросил ещё щепоть на ту же тарелочку.

— Это нам? — тихо спросила Зоя.

— Это от неё. Из своего запаса. Не из Генкиной покупки.

Лист отдали Тамаре, подарок приняли с разрешения Шепелевой. На ведре появилась фамилия хозяйки, дата и вес; поставили в холод. Зоя записала, кому вернуть ведро, и предупредила Сеньку, что забрать его можно завтра после расхода. Миску и ложки я убрал к личным вещам. Мальчишку проводили, передав спасибо — и просьбу деду всё-таки есть хлеб, а не облизывать миски на спор.

Одно маленькое ведро не отменяло ни месяца Фурсова, ни пустого места в завтрашней поставке. Мне нужны были мясо, масло и овощи постоянно. Чем удержать продавцов, когда Гена снова придёт со своей сумкой?

За деньги тягаться бесполезно. А горячий обед у меня выходил. Продавец придёт, сядет, попробует и спросит, что будет завтра. За столом и договоримся о следующей партии. Только обещанные порции должны кому-то принадлежать по записи; иначе после третьего прихода начнётся спор, кого я уже кормил, а кого ещё нет.

Мне нужна была почта.

Матвея нашёл после своей вечерней раздачи на лавочке у проходной треста. Служебную сумку он сдал на почте, теперь сидел со своей пачкой «Примы». Пенсию уже получал, но лёгкий маршрут продолжал носить: об этом говорил всякий раз, когда кто-нибудь пытался назвать его бывшим. Пенсия у него была копеечная, гордость — крупная. Предложить бегать за подачку — только обидеть. К нему надо было с настоящим делом.

— Матвей, можно присяду?

— Скамейка не моя, — буркнул он и подвинулся. — Только коротко. Ты сейчас ещё какой-нибудь трест из меня сделаешь.

Зажигалку достал сам, прикурил, пустил дым в морозный воздух.

— Ты чего тут расселся, Лагутин? У тебя очередь стоит? Или банкротом стал? Гена твой всех поставщиков скупил. Слышал я.

— Слышали. А зачем ему всех скупать, если я такой банкрот? Со мной бы вообще не разговаривал.

— Чтобы окончательно стал. Гена любит порядок.

— Вот и я хочу порядок. Только такой, чтобы продавец завтра пришёл ко мне, а не каждый раз ждал, кто больше денег выложит. Он покупает партии. Я хочу людей удержать.

— Люди не продаются, — хмыкнул старик и добавил: — Ну, некоторые не продаются.

— Именно поэтому к вам пришёл. Предлагаю быть начальником почты района.

Он посмотрел на меня косовато.

— Почты какой? У нас в районе почтамт есть. Работает, слава богу. Меня оттуда пока не выставили.

— Другой почты. Вместо марок — записки. Вместо адресатов — голодные рты. А срочность определяет аппетит.

— Значит, срочно всё. С таким начальством сразу пропадём.

Матвей некоторое время молчал. Мороз вползал под воротник, а он сидел, держа сигарету подальше от моего рукава. Потом спросил медленно, подбирая слова:

— Мне платят за государственные письма. Твои записки я вместо них носить не буду. И из конторы ничего для тебя забирать без спросу тоже. Скажи сразу, что за затея. Спекуляция?

— Обмен. Продукты за обеды, не тайная касса. Сегодня ещё поговорю с заведующей и Тамарой: пока не разрешат пробную приёмку, никому ничего не обещаем. Вы только спросите, кто хочет участвовать, и принесите имена. После своей смены, когда удобно. Откажетесь — значит, ищу другого. Тяжёлые продукты продавцы привезут сами.

— А бутылки?

— Если пять бутылок по пути и вы согласны — можно. Ни мешков, ни туш. Чужие письма важнее моего гуляша.

— Вот теперь похоже на разговор, — сказал Матвей. — А то начальник, начальник. Потом сорок кило на спину, и вся должность.

Он загасил сигарету в урне, поправил воротник.

— Записка будет с номером? И у тебя в книге тот же? Сколько принял, сколько должен выдать?

— С номером. Продукт сначала осмотрят, примут. Подпись сдатчика. Потом ему отдадим записку, в кассе отметят обеды. Деньги второй раз за них не возьмут.

— А мне что делать?

— Носить фуражку. Говорить, что мой помощник по связям. Людям объяснять, где приёмка, а не вести всех с ведром прямо к котлу.

— Фуражка моя дома. Старую почтовую достану. Ты на неё не рассчитывай, не подарю.

— Мне своей шапки хватает.

— Ладно, — буркнул он. — Но если Шепелева орёт, я ухожу. Я после смены человек свободный.

— Договорились. Пусть попробует сперва обед. С мясом у неё сегодня голос мягче был.

Матвей хмыкнул, и я поднялся со скамейки. Первый человек согласился сам, без чужой кепки на голове и должности с мешком на плечах. Оставалась связь с базой. Телефонные линии там заняты, до Погосяна всякий раз ехать долго. Но его птицы уже умели возвращаться домой. Одну нужную дорогу можно было проверить.

На базе Рафик-младший чистил кормушки под лампочкой у голубятни. Парнишка лет четырнадцати, с синяком под глазом и глазами, полными азарта. Увидел меня, привстал, чуть не уронив совок.

— Марк Сергеевич! Дед велел сказать: следующая партия баранины в понедельник приедет.

— Уже первый почтальон района.

— Я не почтальон, я кормушки чищу. Дед наказал, я запомнил. Вы пришли — передал.

— Передал верно. А если я раньше вас узнаю, что машина с товаром пришла? У ворот столовой, например. Деда предупредить сумеем, не занимая телефон?

Рафик положил совок, посмотрел на дорогу.

— На велосипеде можно. Только сейчас снег, далеко. Пока туда и обратно...

— А птицей? Твой голубь быстрее велосипеда долетит?

Мальчик уставился на меня.

— Вы их для связи хотите? Там правила есть! Дед чужим птицу не даёт. Скажет: украл, выпустил, потом ищи.

— Поэтому сначала к деду. Государственную почту открывать не будем, твою голубятню самовольно разорять тоже. Хочу одну птицу отвезти к столовой, оттуда пустить записку сюда. Скажи лучше: домой вернётся?

— Вернётся. Только тёмным вечером не пускайте. И не в мешке везти! Крыло сломаете, тогда никакой связи.

Погосян вышел из каморки на наши голоса, застёгивая телогрейку.

— Опять мясо? — спросил. — Всё уже увёз, сани вернули. Я видел.

— Теперь голубя. С вашего разрешения. Проверим один полёт от столовой к базе. Если что понадобится вам сообщить — будет путь.

— Рафик, этого серого возьми. Он трест летал. Поварёнку сначала покажешь, как держать, потом как выпускать. Сам при нём. Не сейчас, завтра после уроков. В комнате с едой птицу не держать.

Парнишка так резко кивнул, что ушанка сползла на брови.

— А мне за это что? — спросил тихо, уже почти пряча вопрос в воротник.

Глава 4

— Сначала нормальная благодарность. Потом, если связь пригодится, за каждый согласованный выход сможем записать обед. Не обещаю на всю жизнь и место в цеху: там я не начальник. Для тебя с дедом завтра могу две порции отложить из своих и оплаченных, с разрешения столовой.

— Дед-то каждый день хочет есть, — заметил Рафик.

— Я тоже, — сказал Погосян. — Потому и работаю. Ты сперва одного голубя правильно привези, а потом о ежедневной плате говори. Мясо у меня за работу, а не за то, что у человека рот есть.

— Да я привезу!

Он вымыл руки у дворового крана в тёплом предбаннике, вернулся, поймал серого у дверцы. Птица сидела в ладонях спокойно, пока он показывал мне, как поддерживать крылья. Погосян принёс лёгкую решётчатую переноску: дно чистое, крышка закрывалась, внутри хватало места сидеть, не биться головой.

— Капсулу завтра, перед полётом, — сказал Рафик. — Маленькую, на кольцо. Не из чего попало мотать, чтобы ногу не перетянуть.

Он отпустил голубя возле дверцы. Тот взлетел на низкую крышу и тут же ушёл внутрь.

— Здесь дома, — объяснил мальчишка. — Видите? Это пока никуда не доставил. Увезём в столовую — оттуда к деду прилетит.

— А назад?

— Назад я приду. Вы ж только что начальника почты нашли, зачем теперь голубю за всех работать?

Погосян засмеялся и протянул мне руку к воротам: пора домой, разговор окончен. На понедельник согласовали только известие о баранине; мои две свиньи оставались отдельным будущим выходом, который ещё надо подтвердить со сменой. Ключ в кармане открывал мясной шкафчик в третьем отсеке. Ни голубятни, ни столовой он не открывал.

Третий элемент системы был самым сложным. Бумага. Реестр. Контроль. Вернувшись в столовую перед закрытием, застал Тамару за столом с приходными листами. Шепелева ещё не ушла; Зоя убирала чистые тарелки. Попросил у них пятнадцать минут и объяснил затею с обедами.

— Дары вы сегодня уже приняли, — сказал я. — Но Фомич дарить не собирается. Он масло отдаст за еду. Значит, и писать будем обмен, а не благотворительность.

— Столовая вам не собственная лавка, — сказала Тамара. — Ваше мясо вы нам передали, после приёмки им распоряжается предприятие. Крупа, компот, хлеб тоже не из вашего кармана.

— Поэтому к вам и пришёл. Что можно сделать сейчас, не пряча приход?

Она придвинула расчёт блюд, Шепелева отодвинула ключи от края.

— Пробную партию, — сказала заведующая после паузы. — До пятницы. Не больше двадцати обещанных обедов всего, за осмотренные и принятые продукты. С каждым по составу и количеству договор при нас. Тамара расчёт проверит; в кассе второй раз плату не брать, но выдачу провести. Дальше с трестом согласовывать будете. Без этого по району вечное кормление не обещайте.

— Двадцать хватит, чтобы попробовать. А деньги за обычные обеды?

— Как брали, так и берём. Две ведомости мне не смешайте, — отозвалась Тамара. — Приняли пять бутылок — пишем объём, вид масла, пять обедов по согласованному расчёту. Не «Фомич принёс что-то». А если товар плохой — назад ему, никакой записки.

— И ножом на бланке подпись не ставьте, — добавила Зоя. — А то у нас всё через весы, кроме почерка повара.

Они подписали предел пробной приёмки и порядок выдачи; Тамара открыла отдельную строку для взаимного расчёта. Это было разрешение попробовать под их ответственность, не новая статья закона и не защита от будущей проверки. Официального канала через трест у нас ещё не было. Зато завтра Фомичу можно было назвать действительное предложение, а не обещать чужой котёл по собственной воле.

— Для записей мне Зина нужна, — сказал я. — Она людей помнит. Можно?

— Если сама согласится, — ответила Тамара. — После основной работы. Проверять буду я. Хранится книга здесь, на моём столе под замком, не у неё дома. И выдачу кассир отмечает, не вы на слух.

Из шкафа с канцелярией достала чистую книгу в твёрдой обложке. Страницы уже были пронумерованы; при нас она прошила корешок, закрепила концы на последнем листе и подписала. На первой странице написала название пробного учёта. Книга отзывов стояла в зале, Зинина маленькая тетрадка ей принадлежала лично. Эта была третьей вещью, с другим назначением и другим местом хранения.

Зина работала в подвале. После той ночи с накладными проверяющих всё ещё опасалась, но уже не пряталась от каждого карандаша. Она дала нам прочесть свои записи, чужие весенние листы ушли отдельно к разбирательству. Просить её снова стать свидетелем было тяжелее, чем найти красивый почерк.

Спустился туда, где пахло щёлочью и сыростью. Зина сидела на табурете, мотала клубок ниток. Увидела книгу у меня под мышкой и не подняла головы.

— Чего тебе, Марк? Опять вляпался? Говори уж, с доброй вестью редко ходишь.

— Хочу дать тебе власть.

Она фыркнула.

— У меня грязное бельё и спина болит. Власть-то чем оплатишь, Марк Сергеевич? Опять обещаньем?

— Власть — это когда знаешь, кто кому сколько должен. И кто кого накормил. Принесут продукты, потом начнут: одному пять, другому семь. Хочу, чтобы имела право сказать: нет, вот что принято, вот твоя подпись. Не только слушать, как на тебя кричат.

Зина перестала мотать клубок. Книгу я положил на сухой край стола, подальше от тазов.

— Это что ты мне принёс? Опять чьи-нибудь накладные?

— Чистая книга поступлений. Тамара выдала. Здесь продукт, отдельно — сколько обедов за него обещано. Кто сдал, тот распишется. Дата, название, сколько приняли на самом деле. Ни моего гуляша за воздух, ни чужих обедов за «потом занесу».

— А проверяющий придёт? С этой книжкой меня первую и потащат.

Она понизила голос, хотя в подвале мы были вдвоём.

— Покажем, кто принёс продукт и за что получил обед. Над названием можем сколько угодно сидеть, Зина, оно нас не спасёт. Официальный канал через трест отдельно нужен. До тех пор записываем каждый разрешённый приход. Осмотр и разрешение принимает заведующая с Тамарой, ты им помогать будешь, не вместо них.

— А ошибусь?

— Зачеркнём при тебе, исправление подпишут обе. Не будем выдирать страницу и делать вид, что так всегда было.

Зина взяла книгу, потрогала толстый корешок. Раскрывала осторожно; провела пальцами по чистой странице, увидела номера и подпись на прошивке.

— А писать кто будет? Ты наворотишь, потом сама разбирай.

— Ты и будешь. У тебя почерк читается. Я иногда сам себя на второй день не понимаю. Продукты примем — диктую, ты записываешь, Тамара сверяет. Пусть ещё попробуют написать лучше.

— И в матрас не тащить?

— Эта в кабинете. Твоя маленькая остаётся твоей. Ни одного старого листа сюда не пришиваем.

Она прижала книгу к груди.

— Ладно, уговорил. Только людей мне настоящих приведёшь, не имена из головы. Диктуй первых.

На подготовку ушло два часа, с моим походом на базу и возвращением. Матвей успел принести короткий список тех, кого согласился спросить после смены; листок был свёрнут вчетверо и пах махоркой. Зина начала со строки о капусте Грушевой, перенеся подтверждённую приёмку как подарок, без обещанных обедов. Отметку о новой книге Тамара сделала в своём учёте. Напротив Фомича пока только закладку положили. Обещанное масло не было полученным маслом.

Ответ о понедельнике я принёс от Погосяна сам; Рафик при деде ещё раз повторил известие, провожая меня к воротам. Голубь остался дома, у своей голубятни. Завтра его требовалось сначала привезти. Пока новая почта доставляла людей и вопросы; товары должны были нести сами продавцы.

После закрытия книгу убрали к Тамаре. Я забрал личные вещи и пошёл в общежитие. На лестнице всё ещё пахло чужим супом, в комнате было прохладно. Вымыл лицо, проверил повязку и лёг. Две порции у Грушевых уже съели; думать перед сном хотелось почему-то о том, как Клава потребовала у деда подвинуться. От этой памяти у пустой сумки оказался совсем другой вес.

В четверг с утра помог Лодкину поставить новую закладку: семь килограммов свинины на сто порций, четыреста граммов сала, выданные лук и крупа. Кости во вторник и среду уже сварили; сегодня для подливки брали свежий разрешённый бульон. Килограмм капусты Грушевой выдали на согласованный гарнир. После приёмочных проб оставалось чуть меньше второго килограмма; его переложили в чистую закрытую ёмкость и оставили в холоде на пятницу. Ведро Зоя вымыла и поставила Сеньке у приёмного стола, с фамилией на бумажке.

Из сотни заранее попросил придержать восемь порций: две Погосяновым, шесть для проб на рынке, если заведующая разрешит. До выдачи они останутся у горячей печи под крышкой; в общую очередь их считать не будем.

До раздачи оставалось время. Сказал Лодкину, куда иду, заведующая отпустила на короткий разговор; тяжёлое он и без меня уже закончил. Шёл в куртке, с образцом будущей записки и перечнем того, что вправе обещать. Нож остался в столовой, в чехле и сумке: торговаться им не собирался.

По пути к Фомичу спросил Сцилкину, может ли ещё отдать баклажаны. На три килограмма за три обеда согласилась; осмотр и подписи оставили до приёмки. Заврынком, который шёл через ряд, разрешил принести пробу еды к её печке после нашей раздачи, если столовая отпустит. Нина обещала чистую посуду для маленьких проб.

Фомич сидел в лавчонке на рынке, перебирал семечки. Лицо у него было туча тучей. Из-за его плеча смотрели пустые полки; на нижней сохранилось несколько бутылок.

— Фомич, чай есть?

— Есть, — буркнул он. Налил из жестяного чайника в гранёный стакан. — Сахару нет. За день выпили, не гость.

— Мне и без сахару.

Он придвинул банку с семечками — не то угощать, не то отгородиться. Чай был крепкий, терпкий, стакан грел ладонь сквозь рукавицу.

— Фурсов масло забрал? — спросил я.

— Забрал. Большую партию, всё, за что уплатил. Не вздыхай: назад её тебе не продам. Эти на полке розничные, моё оставшееся. Завтра новые привезут, если довезут.

Теперь и второй слух стал ответом продавца. Фомич вытер шелуху с колен, глянул на бумажку в моей руке.

— Опять с накладной? Сегодня хочешь, завтра денег обещаешь?

— Пять обедов за пять бутылок. Если они по пол-литра, как здесь на этикетке. Подсолнечное. Приёмка в столовой, после неё именная записка на пять обедов.

Фомич вскинулся.

— Ты мне деньги предлагаешь или кормёжку? Гена хоть купец: выложил — и бери. А у тебя что? Бумажка.

— Деньги тебе Гена уже предложил. Я предлагаю после рынка садиться за горячее, а не давиться хлебом над семечками.

— Семечки мои не трогай. Пять обедов... И без вашей очереди до угла? Знаю я ваши углы: отстоишь полдня, к тебе уже аппетит прошёл.

— В согласованное время после основной толпы. Пять порций заранее заложим в число обедов. Пришёл, показал записку, Зина нашла номер, кассир отметила выдачу. Одну из пяти. Не пришёл сегодня — завтра право не сгорело. Только чужому свою бумажку не отдавай.

Фомич перестал перебирать семечки. На ящике между нами оставалось свободное место: ни моих денег, ни его масла. Он должен был решить сам.

Развернул перед ним образец: вырезанный прямоугольник картона, поля для фамилии, номера и числа обедов. Подписи пока не было, у Зины оставался чистый корешок к будущей записи.

— Гуляш, гарнир, компот, хлеб, — перечислил я. — Не по пять гуляшей сразу, а пять полных обедов. Получишь после того, как масло примут и договор подпишете. Пустой бланк тарелки не стоит.

— Бумажка, — сказал он снова. — Пять-то пять. А обед точно получу?

— Придёшь к Зине, она найдёт твои пять в книге. После первого останется четыре. Тамара ведёт расчёт и кассу, Шепелева пробную приёмку разрешила. Если кто забудет — у тебя твоя запись, у нас своя. Пальцем покажешь, где должен быть твой гуляш.

— Валюту придумал, что ли?

— Назови хоть билетиком в обед. За чужие деньги по нему не покупают, соседке его не перепродашь. Он только твою еду подтверждает.

— Зачем тебе это?

— Гена забирает весь товар одним разом, а потом сам решит, к кому идти за следующей партией. Мне масло нужно постоянно. Ты после рынка поешь горячего, а я буду знать, на чём готовить завтра. Не бесплатно, Фомич: всё запишем, чтобы потом не спорить, кто чего обещал.

Он помолчал, разглядывая картонку. Потом оглянулся на полки.

— Масло кончится через день. Этими пятью бутылками ведь не обойдёшься.

— С них и начнём. Следующая партия будет — опять договоримся, сколько можешь отдать. За весь месяц сейчас не обещаю, пробуем до завтрашней сверки.

Фомич ещё немного посидел, потом поднялся, снял с нижней полки пять бутылок и выставил на ящик. Пломбы целые, на каждой пол-литра, одна партия; лист о происхождении достал из своей книжки. Большая покупка Фурсова имела другой номер и другую запись.

К лавчонке подошёл Матвей с собственной почтовой фуражкой в руке. Сегодня утренний маршрут закончил, сумку сдал, успел спросить двух знакомых продавцов. Увидел бутылки и сразу сказал:

— Эти донесу. Больше сверху не клади, Фомич. Начальник почты сегодня без грузовой машины.

— Ты к нему нанялся?

— Я с ним договорился. Разницу видишь?

Фомич сунул бутылки в свою корзинку с перегородками, разрешил отнести и пошёл вместе с нами: за будущей едой хотел расписаться сам. Матвей нёс масло, я бумаги. На приёмном столе проверили бутылки и лист, сверили два с половиной литра, попробовали небольшую пробу на отдельном блюдце. Запах был чистый, без прогорклости; повреждённых бутылок не оказалось. Шепелева разрешила принять. Тамара сверила согласованный обмен, Зина внесла фамилию, объём и пять обедов.

Только после подписей Фомич получил записку номер один. В кассе появилась та же задолженность по пяти ещё не выданным обедам. Не цена, придуманная после передачи, и не подарок, от которого хозяин ждал расчёта.

Фомич расписался и задержал карандаш.

— А гуляш завтра будет? Мне тот, что обещал. Чтоб с подливкой.

— Будет гуляш. Приходи после основной очереди, хлебом подливку соберёшь.

— Тогда завтра и приду. И две бутылки новых захвачу, если утренний привоз состоится. Эти пять уже оставил, второй раз ими торговать не буду.

Он отдал карандаш, убрал записку во внутренний карман. Матвей вернул ему пустую корзинку. Я проводил обоих до двери, а у печи Зоя отмерила масло на сегодняшнюю готовку. Вместе с тем, что ушло на приёмочную пробу, расход составил четверть литра. Остальные два с четвертью литра оставались закрытыми, с записью об этой партии. Под обещанием наконец лежал товар.

После уроков пришёл Рафик с переноской. Дед проводил его до столовой и остался в зале. Мальчишку с птицей направил к отдельному подсобному входу, где не хранили продукты; до чистой кухни было две двери. Голубь сидел, втянув голову, глаза блестели между прутьями.

— Не трясите, — предупредил Рафик. — Он и так с утра думал, куда его понесли.

Написал коротко: «Проба связи. Птица из столовой. Марк». Парень поместил бумажку в лёгкую капсулу на кольце, проверил крепление. На улице поднёс птицу грудью к ветру и раскрыл ладони. Серый взял высоту над крышей, повернул к базе, исчез за корпусами. В кухню его не выпускали; на лапе не было ни заказа мяснику, ни секретной накладной — только первая проверка дороги.

Погосян не стал угадывать по небу результат. Дождался, когда Рафик сходил на базу, проверил записку у голубятни и вернулся с ней в руке. Прошло меньше часа. Мальчик ворвался в тамбур, но у кухонной двери остановился сам.

— Дошёл! Вот ваша бумажка. Возле кормушки сидел, капсула на месте. Кладовщик видел.

— Значит, один путь работает, — сказал я. — Ответ принёс ты.

— Ну а кто? Он домой прилетел, чего ему обратно-то?

Две обещанные порции для него и деда я оплатил в кассу — рубль сорок. Заведующая знала, кому и за что угощение; выдача вошла в сегодняшнюю сотню, не в долг по обменным запискам. Теперь в куртке оставалось двадцать четыре девяносто. Зоя вынесла тарелки. Рафик хотел говорить и есть одновременно, обжёг язык, замолчал на первой же ложке.

— Куда спешишь? — спросил Погосян. — Голубь уже дома.

— Пока горячее.

— Горячее никуда не летит. Подуй.

Старик разломил хлеб пополам и придвинул вторую половину внуку. За столом оба сели как дома, только Рафик каждые две минуты проверял глазами пустую переноску. В ней ещё предстояло снова привозить птицу с базы, если потребуется настоящий заказ. Дед согласился на следующие пробные полёты после школы; за постоянную помощь и обеды надо было договариваться отдельно. Сегодня у обоих была оплаченная еда и первый удавшийся опыт, а не пожизненный договор из двух моих слов.

В тот же четверг после обеденной раздачи снова пошёл на рынок. Сцилкина утром соглашалась обменять три килограмма ещё пригодных баклажанов на три записанных обеда; договор и осмотр предстояли в столовой. Для разговора с соседями хотел принести пробу. Шепелева разрешила, заврынком передал через Нину: у её прилавка можно поставить закрытую посуду на печку, как в понедельник, проход не загромождать.

— Сколько проб? — спросила Зоя, ещё не взяв половник.

— Шесть. Пять оплачу, шестая мой обед. Разделю на маленькие, чтобы больше людей попробовало.

В кассу отдал три пятьдесят. В сегодняшней сотне теперь были две порции для Погосянов, шесть для рынка, остальные девяносто две для обычной выдачи и работников. Двадцать один рубль сорок копеек убрал обратно в карман. Последними монетами это не было, зато теперь каждая купленная тарелка должна была сделать больше, чем наполнить один живот.

Витька помог переложить шесть порций нового гуляша в небольшой чистый котелок с крышкой. Хлеб завернули отдельно, ложки и чистые тарелочки дала Нина — договорились вернуть вымытыми. По дороге котелок нёс в утеплённой сумке, куртка была на мне, рабочий халат остался в раздевалке. У Сцилкиной поставил еду на тёплую часть печки, прогрел под крышкой. Это был сегодняшний обед, не остаток вторника. До проб оставалось только убрать с места баклажаны.

Я помогал Нине осмотреть и сложить её три килограмма в чистый ящик, когда к прилавку подошёл человек Фурсова. Здоровый детина в кожаной куртке, с красным носом и таким лицом, словно ему заплатили за каждую лишнюю складку на лбу.

— Гена велел передать: ты по миру пойдёшь, Лагутин, — сказал он с расстановкой. — Всех поставщиков перекупил. Всех. Даже этих.

Кивнул на Сцилкину. Она нервно теребила край платка; рука остановилась у подбородка.

Выпрямился, оставил ящик на прилавке. От немытых овощей пальцы потемнели, на защитном покрытии виднелись грязные разводы. К котелку с таким не полез.

— Передай Геннадию Петровичу: пусть попробует перекупить очередь.

Детина хохотнул.

— Очередь не продаётся.

— А обеденный перерыв у людей один. После рынка ещё час за тарелкой стоять хочется? Спроси у них.

Торговцы подтянулись к нашему месту. Соседи Сцилкиной слышали угрозу про перекупленных поставщиков; теперь ждали ответа. Один поставил пустую кружку, другая перестала сгребать с прилавка луковую шелуху. Нина придвинула ящик к себе.

— Мои баклажаны Гена не оплачивал, — сказала она. — И руками их мне не показывай. Я ещё сама вижу.

Попросил её минуту подождать. У горячей воды снял загрязнённое наружное покрытие, проверил сухую повязку, вымыл руки и обсушил чистым полотенцем. Запасное защитное покрытие лежало в сумке, приготовленное для дороги; закрепил его, только затем вернулся к печке. Детина всё это время ждал, широко расставив ноги перед прилавком. Уйти посреди собственной угрозы ему теперь мешали зрители.

Сцилкина подала чистые тарелочки. Подвинул котелок за ручки, снял крышку. Пар поднялся к лицу детины, тот отступил на полшага. Потянуло тушёным мясом и специями. Люди за его спиной подались вперёд.

— Хочешь попробовать?

Он сглотнул.

— Я на работе.

— Так и я на работе. Тебе Гена обед с собой дал?

На маленькую тарелку легли мясо и подливка; хлеб подал за край чистой обёртки. Ложку детина взял сам.

— Держи. Бесплатно, за мнение. Если невкусно, при всех скажешь.

Он помедлил, глядя на тарелку. Сцилкина перестала теребить платок. Заврынком подошёл со стороны прохода и сразу увидел, что печка на месте, людям идти есть где.

— Ну, пробуй, боец. Пришёл человека стращать, а он тебя кормит. Чего теперь стесняться?

Глава 5

Детина взял тарелку. Положил в рот кусок, жевал медленно. Сперва смотрел на меня сердито, потом опустил глаза к еде. Мясо было мягким, края сохранили вкус жарки; в подливке перец грел, а не забивал всё остальное. Он провёл хлебом по соусу, подбирая остатки, прежде чем снова поднять голову.

— Вкусно, — выдавил он.

— Это тоже Гене передай. Я месяц на голодных обещаниях никому не выписываю. За фактически принесённые продукты — записанные обеды. Сейчас пробную приёмку разрешили, дальше согласуем. Фомич свои пять уже получил. Спроси его.

Фомич шёл через ряд с пустой корзинкой после столовой. Услышал имя, остановился. Посмотрел на детину, на меня; вынул из внутреннего кармана картонку, но близко чужому человеку не поднёс.

— Я с ним, — сказал громко. — Буду работать с Марком. Масло Гене продал, что оплатил — отдал. А дальше сам выберу. Вот пять обедов моих. Завтра ещё две новые бутылки принесу, если получу привоз. Гене от этого ни копейки не должен.

— Тебе ещё вспомнят, — бросил детина.

— Я старый, — ответил Фомич. — Мне столько вспоминать, твоей куртки не хватит. Ты поел? Вот и ступай, у человека обед кончается.

Сзади прыснули. Детина резко опустил руку; тарелочка ударилась о край прилавка, упала у его ног и раскололась. Он хотел ещё что-то сказать, но заврынком уже указывал в сторону прохода.

— Уходи. Тут едят. Пол мы без тебя уберём, а за посуду спрошу у того, кто прислал.

Посланец Фурсова ушёл с рынка, не дождавшись, пока Сцилкина отдаст мне овощи. Нина остановила раздачу проб, отодвинула людей от осколков; работница рынка собрала их совком, вытерла место и проверила проход. Чистые тарелочки стояли выше, на другой стороне стола, еда оставалась под крышкой. Нина поставила вместо разбитой другую.

— Обед ему понравился, — сказала она. — Тарелка, видно, не угодила.

Пробами накормили четырнадцать человек, считая посланца: небольшие куски мяса, ложка соуса, хлеб. Заврынком подождал своей очереди со всеми, получил последнюю пробу. Из шести порций хватило ещё на мою собственную маленькую тарелку; остаток я доел здесь же. Тогда он показал пустое дно котелка Нине.

— Вот теперь честно, — сказал. — Мне не половину туши за должность.

Нина дала свой чистый ящик на дорогу, попросила завтра вернуть вместе с посудой. Три килограмма баклажанов оставались сырьём для приёмки, не превратились в подарок оттого, что я хорошо ответил Генкиному человеку. В столовую она пошла сама: хотела видеть, где лежат её три обеда.

К вечеру у служебного входа образовалась новая очередь. Не за тарелками — с продуктами. Матвей направлял людей к приёмному столу, просил назвать хозяина и не раскрывать молоко рядом с чужими яйцами. Шепелева сперва надула губы, потом посмотрела на пустые полки и попросила Тамару остаться до конца приёмки.

— Сама сегодня разрешила, — напомнила Зоя. — Вот они пришли.

— Пришли — не значит, всё берём. Лагутин, смотрите тоже. Потом мне запахи объяснять будете.

Баклажаны Сцилкиной прошли осмотр и вес; повреждённое она ещё на рынке убрала, здесь выход принятых овощей составил три килограмма. За них согласовали три будущих обеда. Нина расписалась, получила записку номер два и долго разглаживала картонку на ладони.

— Мой соус сваришь?

— Ваш соус. Только лук вы теперь и сами проверите.

— Я не про рецепт. Я про обед. Чтоб я пришла, села — и другие вокруг суетились.

— Для того и записываем.

Молоко принесла соседка Матвея, Анастасия Петровна Сомова: два закрытых четырёхлитровых бидончика, вечерняя дойка, запись о её хозяйстве и действующая отметка проверки. Тамара прочла документы, Лодкин проверил тару, запах и отдельную пробу. Одного «хорошее, я сама пью» здесь было мало. Приняли восемь литров, сразу охладили отдельно от прежних двадцати восьми под запретом. На карточке указали время приёма и использование после тепловой обработки. Сомовой согласовали четыре обеда, записка номер три легла ей в сумку.

Яйца принёс Павел Никифоров: тридцать штук в коробке с перегородками, с документом хозяйства и датой сбора. Сосчитали при нём, проверили целость, просмотрели на лампе, поставили в отдельную тару сырья. Три обеда, номер четыре. Полкилограмма зелени Марии Уткиной осмотрели и взвесили без мокрой обёртки; приняли на один обед, номер пять. В мойку и на доску ничего с улицы мимо осмотра не пошло. Человеку с открытым ведром неизвестного молока отказали: источник подтвердить не смог, унесёт домой, записку не получит.

Все шестнадцать обещанных порций Тамара пересчитала вслух: пять Фомичу, три Нине, четыре Сомовой, три Никифорову, одна Уткиной. До разрешённых двадцати оставалось четыре. Ни одной из шестнадцати сегодня ещё не выдали. Обычный ужин продолжал идти через кассу своим чередом; чужая подпись на обмен не превращала весь зал в бесплатный.

Зина вела книгу, Матвей передавал заполненные записки тем, чью подпись уже приняли. У них наконец было настоящее дело вдвоём: он находил человека, она — его строку. Рафик после первого полёта унёс пустую переноску с дедом; новых голубей в темноте не запускал. Заказ к базе теперь можно было передать, но птицу для него пришлось бы снова привезти днём.

Я смотрел, как торговцы прячут картонки. За каждой уже числились продукты и будущий обед. Сцилкина получила своё и задержалась у двери, чтобы рассказать Сомовой, какой у нас гуляш. Та сперва смеялась, потом спросила, можно ли первый обед завтра. Не переплата Фурсова привела её к столу. Она хотела прийти поесть.

У «Волги», под фонарём, появился Фурсов. Матвей как раз вручил Никифорову записку. Фурсов прищурился и следил за картонкой, пока тот не убрал её за пазуху. Затем открыл дверцу машины.

Не стоило выдавать так близко к нему. На рынке он уже попробовал задавить нас деньгами; теперь мог разглядеть номер, отметку, подпись. Скопирует записку — чем отличим? Принесёт проверяющему — придётся объяснять каждый обещанный обед. Я знал только то, куда он смотрел. Какую гадость выберет, ещё предстояло узнать.

— Матвей, дальше здесь, у стола, — позвал я. — Пусть с книгой сразу сверяют. На улице в темноте сами номер не увидят.

Он вернулся, оглянулся на «Волгу», ничего не спросил. Фурсов сел в машину. Очень хотелось счесть сегодняшнюю очередь победой и наконец лечь спать. Вместо этого смотрел на книгу у Зины: нам ещё отвечать за эти записи. «Почту района» уже попробовали сравнить с валютой. Для чужого доноса и этого слова хватит, если мы сами забудем, что обещали людям.

После закрытия продукты были в холоде, деньги в кассе, книга у Тамары. Мясо на пятницу — последние семь килограммов из полученных тридцати — оставили в своей ёмкости. Четыре двести сала ещё лежали там же, в разрешённом запасе. Я забрал вымытый котелок, сумку с ножом и пошёл домой. В куртке было двадцать один сорок; ключ от личного шкафчика Погосяна лежал отдельно. Сейчас шкафчик на базе пустовал. Вся выданная во вторник доля уже прошла столовую, часть съели, часть лежала здесь в холоде. Вновь наполнить его можно только следующим согласованным выходом, не сегодняшней удачной репликой.

В общежитии повязку сменил у себя, проверил кожу: ссадина затягивалась, левая ладонь уже почти не щипала. Восемь восемьдесят с тумбочки не трогал. Лёг. Сосед рассказывал, кто сегодня кого обыграл в домино; чем история кончилась, уже не услышал.

В пятницу с утра светило солнце, а мороз за ночь только окреп. Ветер гнал по тротуарам снежную крошку; под валенками снег скрипел. В столовой после улицы особенно сильно пахло жареным луком, тушёной свининой и квашеной капустой. Лодкин принял от меня последний мясной расход, мы начали новую сотню обедов. Четыреста граммов сала вытопили, оставшиеся три восемьсот убрали обратно в холод. Не каждый вошедший мог получить порцию: сначала касса или подтверждённая запись, и весь расход из одного числа.

Сенька пришёл до школы, принёс два килограмма картошки из собственного домашнего запаса Грушевых и новый лист от Клавы. Фурсову оплаченный картофель по-прежнему не отдавали дважды. Это была маленькая отдельная передача в подарок, о ней старики договорились между собой. Заведующая разрешила принять, вес проверили, Тамара поставила пятничную дату. Сенька забрал вымытое ведро из-под капусты и убежал, обещая бабушке не рассказывать, что шёл медленно.

Фомич тоже заглянул рано: привоз состоялся, он принёс две новые закрытые бутылки подсолнечного масла по пол-литра. Пять вчерашних уже были в нашем запасе, эти имели свежую запись его прихода. После осмотра, сверки и подписей ему добавили два обеда в книге и на новой записке номер шесть; прежняя номер один осталась на пять. Всего ему теперь обещали семь, ни одного ещё не выдавали. Весь пробный обмен вырос до восемнадцати порций, две оставались до предела. На сегодняшнюю жарку Зоя выдала ещё четверть литра масла: после двух расходов в столовой оставалось три литра нового подсолнечного.

— Во второй половине обеда приду, — сказал Фомич. — Сейчас рынок открывать. Но вы мой гуляш берегите.

— Отложим по записи. За первой тарелкой ещё шесть останется.

Он кивнул. Пока бухгалтер сверяла его лист, я ставил новый соус по рецепту Сцилкиной. Из вчерашних трёх килограммов баклажанов отмерили полтора, остальные полтора держали в холоде на следующий разрешённый расход. Чистый выход после обработки Зоя отметила у доски. В пробу готового соуса добавил щепотку сахара и несколько капель уксуса. Кислота стала мягче, жареный баклажан чувствовался лучше. Оставшуюся капусту Грушевой Лодкин выдал утром на сегодняшний гарнир. Полки пополнились тем, что приняли, а не бездонными мешками Грушевых.

По снабжению Фурсова новых накладных всё ещё не было. Но у нас уже лежали акты на овощи понедельника, мою свинину, подарок Клавы и пробный обмен. «Нулевая неделя» не стёрла эти бумаги. Она оставила другой вопрос: на каком основании мы продолжим принимать товар за обеды после нынешней пробы? Его надо было закрыть с трестом. Демешко-младший сегодня снова ехал, о звонке Зоя узнала у заведующей. Книгу и подписи он наверняка потребует. До приезда хотелось проверить ещё одну вещь — не сможет ли первая чужая картонка опустошить наш котёл.

— Матвей, стой прямо! — сказал я, обходя старика.

Собрались у стола в комнате отдыха, не у открытого сырья. Матвей с утра почистил свою старую почтовую фуражку, козырёк натёр до блеска; та съезжала на левый глаз, но вид у него был торжественный. Государственный маршрут у него начинался позже, сейчас пришёл добровольно. Зина держала новую обменную книгу, которую Тамара только что вынула из шкафа для сверки при ней. Её личная маленькая тетрадь оставалась отдельно; сюда старых улик не переносили. Рафик забежал перед школой, пустую переноску оставил в тамбуре. Птицу с базы сегодня ещё не привозил.

— Начнём?

— Давай, Марк, — кивнул Матвей, пытаясь поправить фуражку. — Пока не пришли. Сын Демешко опять едет, говорят. Зубастый парень. Жизнь испортит, если повод дашь.

— Лишнего повода сами не дадим. По оформлению отвечать всё равно придётся. Слушайте наш устав.

Из блока для меню взял чистый лист, карандаш. Зоя осталась в дверях, вытирая руки полотенцем: тоже слушала.

— Пункт первый: записка именная. Не продаётся, посторонним не дарится. Потеряли — приходят к Тамаре, старая погашается в книге, новую выдаём на остаток. Две по одной потере не кормят.

Зина хмыкнула.

— Это же бумажка, Марк. Кто их читать будет?

— Фомич прочтёт. Он вчера уже три раза спросил, где его гуляш. Пункт второй: продукт осмотрен, принят, обмен разрешён и подписан. После этого книга, номер, записка. Никаких «тётка сказала, я запомнил». На выдачу отмечаем одну порцию сегодняшней датой, уменьшаем остаток. Не сгорает вся записка оттого, что человек сегодня не пришёл. Но одной и той же отмеченной порцией дважды не пообедаешь.

Рафик поднял палец.

— А голубь может...

— Голубь может принести сообщение, — ответил я. — Он за молоко не распишется. Товар принимают люди, обеды считают тоже люди.

— Да я это и хотел, — буркнул он, опуская руку. — Чтобы птицу в книгу за подписью не гоняли.

Матвей прыснул. Зина даже не отвернулась, улыбка прошла по всему лицу.

— Пункт третий, — продолжил я. — Если номер повторяется, подпись не сходится или человек чужой — остановить именно эту выдачу. Сверить оригинальную запись, остаток, спросить того, кто выписал. Повторная бумажка сама по себе ещё не преступник: её и потерять могли, и по ошибке два номера дать. Сначала разберёмся, потом решим. Без проверки никого из очереди навсегда не выгоняем.

— И я одна решать не буду, — вставила Зина. — А то вы так слушаете, будто все чужие бумажки мне лично принести собрались. Тамара рядом.

— Тамара рядом. Ты видишь несходство — зовёшь её. У нас порядок, а не кто громче сказал: «Моё».

Матвей вдруг засопел. Перехватил фуражку обеими руками, прижал к голове.

— Стоп, стоп, стоп. А пункт про почту? Про меня?

Матвей смотрел серьёзно. Фуражку держал обеими руками, чтобы она больше не сползала; из-за козырька торчали настороженные брови.

— Какой пункт про тебя?

— Ну… «почтальон не ест бесплатно». Или как там у вас? А то в уставе три пункта, а про меня ни слова. Ношу, вручаю, а суп мне у кого спрашивать?

— У меня. Сегодня сядешь за мой стол, я дополнительный обед оплачу. Только сначала спросим, можно ли его отложить из сотни. За дружбу, Матвей, а не за то, что государственную почту вместо своей работы бросишь.

— Почту я не брошу, — сразу сказал он. — Там пенсии. Твой гуляш день подождёт, а человек деньги ждёт месяц.

— Вот поэтому ты и начальник. Про завтра отдельно договоримся. Вечный суп из чужого котла обещать не буду.

Зоя выглянула в коридор, позвала Тамару. Та спросила, в какое время Матвей освободится, отметила одну дополнительную платную порцию. Шепелева из дверей кабинета разрешила отложить её до его прихода. В кассу отдал семьдесят копеек; в куртке осталось двадцать рублей семьдесят. Мою рабочую порцию Зоя тоже оставила к этому времени. На рынке свои обеды вчера уже съели, сегодняшний ещё только тушился.

Матвей отпустил фуражку. Она сползла на глаз, и старик поправил её одним пальцем.

— Ладно. Дружба так дружба. Только не рассказывай, что меня кормят за красивые глаза. В районе зависть — вещь опасная.

— За фуражку, — подсказал Рафик.

— А ты свою попробуй тридцать лет проноси, умник. И каждый день хоть одно письмо до адреса доведи.

Мальчишка засмеялся, забрал пустую переноску из тамбура и побежал в школу. Матвей посмотрел на часы: ещё успевал. Зина вернула книгу Тамаре, я положил карандаш на лист с уставом. Из кухни тянуло жареным луком. Лодкин окликнул меня: соус пора было проверять.

У служебного входа нас перехватил Демешко-младший. Зоя впустила его, проводила к бухгалтеру. На меховом воротнике пальто ещё блестели снежинки; под мышкой был тот же блокнот, с которым он в понедельник ел кашу возле нашего окна. Сегодня приехал без техника, зато с новым направлением: сверка поступлений и порядка отпуска обедов. Тамара прочитала его задание, позвала заведующую.

— Так, где тут у нас разгул анархии? — спросил Аркадий Аркадьевич. — Мне доложили: по снабжению всё ещё провал, а пахнет, как в ресторане.

— Здравствуйте. Гуляш тушится. Провал в чужой поставке пахнуть не обязан.

Он покосился на мой лист.

— Уже собственные постановления пишете?

— Порядок сверки записок. Вот команда, которая его выполнять будет.

— Команда? Ты тут один работаешь, я слышал. А дед зачем? Его на пенсию пора, а ты на кухню тащишь.

Матвей уже собирался к выходу, но остановился.

— На пенсию мне пора второй год. Получаю. Почту всё равно ношу. Здесь, как видите, без сумки, до моего маршрута ещё время есть. Я начальник почты района.

Демешко хохотнул.

— Какой ещё почты? В каком смысле?

— В прямом. Человек передаёт предложения от продавцов. Тяжёлые продукты они привозят сами. До пятницы нам разрешили пробный обмен на обеды, в пределах двадцати порций; дальше нужен согласованный порядок через трест. Подарки пишем отдельно. Вот, пожалуйста, можно сверить.

Тамара снова вынула прошитую книгу и передала мне у своего стола. Оттуда я протянул её Демешко. Он взял за угол обложки, открыл на закладке; Зина стояла рядом с бухгалтером, слушала.

— «Картофель, два килограмма. Грушева. Пятница. Безвозмездная передача»… А вот: «Сцилкина. Баклажаны, три килограмма. Четверг. Три обеда». Что за цирк? Где накладные? Где акты? Чеки?

— Я вам реестр и дал, чтобы сверяли, а не верили мне на слово. На картошку — письмо хозяйки и акт приёмки. На баклажаны — осмотр, её подпись, расчёт трёх обедов, разрешение заведующей. Тамара покажет. Это обмен, не подарок. Вчера принято три килограмма, сегодня полтора в работе, полтора в холоде.

— Благотворительность?! В социалистическом государстве?! Весь район на твою кухню скидывается?

— Вы только что прочли два разных основания и назвали их одним словом. Давайте всё-таки по строкам. Клава картошку дала из домашнего запаса. Сцилкина ждёт три обеда. Если запишем её благотворительницей, завтра она придёт за едой, а ей скажут: сама подарила. Хорошая проверка получится.

Зина прижала губы. Демешко захлопнул книгу и швырнул на стол. Тамара подтянула её к себе.

— Пожалуйте к продуктам, Аркадий Аркадьевич, — сказала она. — Сначала остатки. После сверим выдачу. Чистый халат у заведующей.

Зоя повела их к приёмному месту. Матвей вертел фуражку у двери.

— Ну всё, Марк. Приехали. Одну ошибку найдёт — всех уволят. Может, лучше было соврать? На слово иной раз скорее верят, чем в книгу.

— Один раз соврём, он весь учёт цирком объявит. Пусть сверяет. Ты иди свои письма носить, ещё не хватало из-за него пенсии задержать. Обед тебя дождётся.

— Пенсии сегодня не я, соседний маршрут. У меня уведомления. Но понял, — буркнул он и ушёл.

Сверка заняла больше получаса. Пока они считали бутылки, проверял соус, помогал Лодкину довести гуляш. Свинина начала расходиться под нажимом ложки, подлива стала густой, блестящей. У баклажанов по краям пахло печёной кожицей; чеснок добавили перед концом, чтобы его не выварить в пустой запах. Из готового соуса отложили пробу в мою порцию. Перевязка под чистым покрытием оставалась сухой. С тяжёлыми котлами справлялись старик и Витька.

Демешко вернулся к началу обеденной выдачи. Его пальто висело в комнате отдыха, халат он уже снял.

— Там чисто, — буркнул он. — Но кладовая — не вся проверка. Потребую ревизии. Поставщиков вызовут, записи сопоставят. Если выяснится, что платил наличными сверх записанного или продавал места в очереди, отвечать будешь сам.

— Сверяйте. Места я не продавал. За принятые продукты обещаны восемнадцать обедов, ни один ещё не выдан. Сегодня начнём погашать. Обычные чеки отдельно. Пока вы здесь, попробуйте, чем людей кормим: гуляш с печёными баклажанами.

Он хотел возразить, но втянул воздух носом. За плечом у него Зоя опустила глаза; в щеке появилась ямочка.

— Ладно. Дайте порцию. Посмотрим, чем тут народ травите. Только ревизию своим гуляшом не отменишь.

— Я и не просил. Обед семьдесят копеек, у Тамары.

Он вытащил рубль, получил чек и тридцать копеек сдачи. Из сегодняшней сотни Зоя отметила ему одну порцию. С тарелкой прошёл к ближайшему столику; я подал мясо, гарнир, соус. Компот и хлеб принесла Зоя. У окна уже стояли обычные покупатели, поэтому ходить вокруг проверяющего с полотенцем на руке было некогда.

Первый кусок он попробовал осторожно. Пока отдавал следующие тарелки, видел, как Аркадий подцепил второй, потом третий. Подлива потянулась за вилкой густой полосой; он собрал её хлебом. Перестал оглядываться на кухню и отодвинул блокнот подальше от тарелки. Ещё на минуту у нас стало на одного проверяющего меньше и на одного голодного человека больше.

Когда вернулся забрать тарелку, на ней оставался только след от соуса.

— Хорошо, — признал он. — Очень хорошо. Но вопросы никуда не делись. Откуда столько мяса? Оно не может просто дариться в таких объёмах.

— Во вторник получил за разделку сорок килограммов. Передал столовой всё, при Тамаре, заведующей и Лодкине. Тридцать мяса, пять четыреста сала, четыре шестьсот костей. Вот последние семь мяса сегодня в котле. Бумаги базы приложены к приёмке. Хотите проверить выдачу — Погосяна найдёте на базе.

— Договор с частником? И склад его используешь?

— Работу и выдачу проверяйте по листу. У него мой личный шкафчик, сейчас пустой. В нём столовских запасов нет. Костей здесь уже нет тоже: сварили во вторник и среду. Сало осталось в вашем сегодняшнем пересчёте. Я не стану показывать вам аренду, которой не заключал.

— А дальше опять сорок килограммов подаришь? На свои двадцать рублей?

— Если заработаю — передам с документами. Но постоянное снабжение хочу наладить через трест. Одним своим карманом столовую не удержу, тут вы правы.

Он постучал ногтем по столу. Зина вышла из-за кассы, чтобы забрать книгу у Тамары для отметок сегодняшней выдачи. Демешко проследил за обложкой.

— Знаете что? Мне нужна ваша записка. Хочу посмотреть образец.

— Чистый бланк? Или уже выданную человеку?

— Заполненную. С подписью. Взять с собой, изучить форму. Может, там тайные знаки, коды какие-нибудь. Дайте, и закончим разговор.

Из-за окна нас слушали несколько человек. Зина остановилась, прижимая книгу к животу. Я взял у Тамары чистый картонный бланк, написал поперёк: «Образец. Для изучения формы. Обеды не выдаются».

— Этот можете взять. Все поля те же. Именной оригинал покажем по книге, при владельце; если нужна копия для проверки, Тамара заверит, что копия. Но действующую записку на чужой обед вам не выпишу.

— Ты отказываешь проверяющему?!

— Документы для вашего задания открыты. Не открываю вам личный счёт на еду без принятого продукта. Вы обед уже купили. Хотите ещё — касса там же. Проверять можно сколько угодно, а поесть дважды по одной чужой записке нельзя.

В очереди кто-то негромко прыснул. Зина чуть отпустила книгу. Аркадий покраснел до волос; рука, протянутая за картонкой, так и повисла над столом.

— Ты пожалеешь, Лагутин. Докладную получишь! Добьюсь закрытия этой конторы, тогда посмотрим, кому билеты выдавать будешь.