Read the book: «Половодье памяти»

******

Верхний Ломов стоит на реке Ломовке с тысяча шестьсот тридцать пятого года - сначала как крепость от крымских татар, потом как город, потом как село. Крепость давно сгнила, каменный собор на Школьной площади взорвали в шестьдесят первом, а Ломовка течёт - мелкая, заросшая, ноющая, как старая рана на ровном месте.

Каждый апрель она вспоминает, что когда-то была глубокой и рыбной, и затапливает Нижнеломовский район с упорством, которому позавидовал бы любой коллектор. В две тысячи двадцать четвёртом году вода дошла до трёх метров десяти сантиметров и залила зону отдыха «Садки» - победителя всероссийского конкурса на лучшую городскую среду. Ломовке было всё равно.

В тот год, с которого начинается этот рассказ, весна выдалась такой тёплой, что черёмуха зацвела на две недели раньше срока. Черёмуха - дерево, от которого, по версии краеведов, Ломовка и получила своё имя: коми-слова «льом-ва», «черемуха-вода».

Но баба Зина, которой было восемьдесят семь и которая помнила довоенные времена - не ту войну, а другую, гражданскую, про которую в Верхнем Ломове говорили шёпотом. Баба Зина утверждала, что название неправильное. Не черёмуха-вода, а лом-ва. Лом - это то, что ломает. А ва - вода. Вода, которая ломает. И в это она верила так же спокойно, как в то, что печка греет, а зимой идёт снег.

Баба Зина жила на улице Стрелецкой, у самой Стрелецкой горы, где когда-то стояла крепость. Дом её был старый, рубленый, с подпоркой под крыльцом, потому что одно колесо у дома сгнило, и дом чуть перекосился, как телега на выбоине.

Подпорку баба Зина заменяла каждую весну: старую вытаскивала, новую втыкала. И каждый раз старая подпорка оказывалась мокрой, не от земли, а мокрой насквозь, будто дерево не стояло в грунте, а росло из воды. Баба Зина не удивлялась. Она говорила: «Дом помнит, что стоит на реке. Даже если река далеко».

Это было правдой и не было правдой одновременно, но в Верхнем Ломове никто не задавал лишних вопросов.

******

Половодье началось в ночь на двенадцатое апреля. К утру мост у Покровской церкви ушёл под воду наполовину - тот самый мост, под которым, по преданию, в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году обосновался Успенский монастырь, пока его не перенесли на гору от греха подальше.

Сотовая вышка в низине замолчала. Электричество пропало на вторые сутки, и вместе с ним пропал привычный шум: ни холодильника, ни телевизора, ни радио. Остались только печки, вода и тишина, да такая, в которой слышно, как капает с крыш.

Наум - молодой парень, сбежавший от армии, - жил в заброшенном доме на улице Пушкарской. Не потому что искал романтики, а потому что свободных домов в Верхнем Ломове было много: люди уезжали, дома оставались, а Ломовка каждый год подмывала берег, и дома понемногу сползали к воде, как будто река звала их к себе. Дом Наума уже сполз на полметра, и дверь, закрывалась, только если подложить клин. Наум не боялся. Он вообще ничего не боялся, или делал вид, что не боялся, что в двадцать лет одно и то же.

Он сбежал от армии не потому что боялся пули. Он боялся другого - того, как быстро жизнь становится чужой. Как ты утром надеваешь форму, а к вечеру уже не помнишь, какого цвета были твои руки. Это была не трусость, а что-то более тонкое: страх перед тем, что можно перестать быть собой, и никто не заметит.

В ночь половодья Наум сидел на крыльце и курил. Табак отсырел, папироса горчила, но он курил одну за другой. Туман стоял стеной, и в тумане происходило что-то, чему он не мог подобрать слова: свет - не солнечный, не лунный, а какой-то внутренний, будто вода светилась изнутри. Не как солнце. Как то, что живёт под землёй и не любит, когда на него смотрят. Наум смотрел. Свет не исчезал.

Потом он заметил, что мокрые отпечатки на крыльце - не его. Босые следы, маленькие и большие, вели от реки к дому и обратно. Дверь была заперта. Наум проверил замок - цел, ключ в кармане. Следы шли сквозь дверь.

Он затушил папиросу о перила и пошёл спать. Утром следов не было. Но на ступеньке лежал рыболовный крючок — старый, ржавый, с обломанным цевьём. Наум не рыбачил.

******

Семья с двумя детьми приехала в Верхний Ломов из Пензы - переждать ремонт в городской квартире. Отец, Андрей — не тот Андрей, что участковый, а другой Андрей, Андрей Второй, как мысленно называла его баба Зина, - снял дом на улице Советской, рядом с Покровской церковью. Церковь была каменная, построена в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году по проекту петербургского архитектора Василия Егоровича Моргана. Приделы - Архангела Михаила и Димитрия Солунского.

Баба Зина ходила туда по воскресеньям, но не молилась, а разговаривала - не со священником, не с иконами, а с чем-то, что жило за стенами, в камнях, в земле, в воде. Она никогда не объясняла, с чем именно.

Дети - старшая девочка лет восьми и мальчик помладше - с первого дня вели себя странно. Не плохо, не шумно - странно. Они рисовали воду. Не деревья, не дома, не собак, как рисуют обычные дети, - воду. Реки, ручьи, лужи. И в каждой луже у них были лица. Не отражения - лица. Много лиц. Мать сначала думала, что это игра. Потом стала присматриваться, и увидела, что лица в рисунках разные. Одни - старые, морщинистые, другие молодые, третьи детские, и все они смотрели вверх, будто смотрели из-под воды.

- Это кто? - спросила мать.

- Те, кто там живёт, - ответила старшая девочка, не отрываясь от рисунка.

- В луже?

- В воде. Везде в воде. Они хотят, чтобы их видели.

Мать забрала рисунки. Девочка не расстроилась. Она просто стала рисовать новые.

******

Участковый, Андрей Евгеньевич, застрял в Верхнем Ломове на дежурстве. Он должен был следить за паводковой обстановкой, координировать эвакуацию, если понадобится, и писать рапорты. Рапорты он не писал. Он сидел на лавке у магазина «Волна» - единственного в селе - и смотрел на воду.

В девяносто втором году Андрей Евгеньевич тонул. Не в Ломовке - в Мокше, ниже по течению, там, где река шире и глубже. Лодка перевернулась, вода была тёмная, холодная, и он ушёл под неё, как камень. Потом - рывок, чья-то рука, воздух, солнце в глаза. Его вытащил мужик с соседней лодки, имени которого он так и не узнал. Тот отвёз его к берегу, сказал «ну, живой» - и ушёл. Андрей Евгеньевич тогда подумал, что чудо - это когда спасают незнакомые руки. Потом, через годы, стал думать, что чудо - это когда ты что-то должен, и тебе это прощают. А потом перестал думать об этом совсем.