Read the book: «Снимок из невремени»

Часть I. За кадром. Глава 1. Не та Алиса

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Тик-тик-тик.

— Так-так-так, — барабаня пальцами по парте, вторила я надоедливым механическим часам на стене. Ещё немного, и сойду с ума. Кто вообще придумал вешать механические часы в аудиториях в 2068?

Запах свежей голубой краски, которой небрежно выкрасили ещё вчера зеленоватые стены, выбивал остатки кислорода из лёгких, раздражая оголённые нервы. Я надавила ногтями на ладонь. Боль дала драгоценные секунды, чтобы привести мысли в порядок.

Вчера я во второй раз провалила тест по чернавинской системе счисления, не набрав даже четверти баллов для зачёта. Задачи, расчеты, формулы, в которых разобраться мог только опытный практик, но никак не теоретик-культуролог, ночным кошмаром преследовали меня уже две недели. Пересдача теперь казалась непозволимой роскошью, и стоило придумать хорошее оправдание для заведующей кафедры, чтобы не отчитываться потом перед комиссией. Но все мои оправдания звучали жалко и неубедительно. К тому же браслет на руке предательски блестел зеленым светом. Соврать, что два дня назад я лежала с температурой не получится.

Я уже в красках представляла, как буду влачить жалкое существование вечного лаборанта без перспектив на хорошее исследование, но тут в коридоре раздались шаги. Я бы сжалась в клубок, как ёж, или зарыла бы голову в песок, как страус, если бы могла. Но я не могла, поэтому пришлось напрячь все мышцы лица, чтобы выдавить улыбку.

— Здравствуйте, Галина Васильевна!

— А, Вы уже здесь, — голос профессора звучал мягко и буднично, будто она пришла не отчитывать меня, позор кафедры, а попросить стряхнуть пыль с верхних полок архива.

Галина Васильевна мне нравилась. Про таких людей говорят, что они с огоньком. Она искренне любила то, чем занималась: много времени проводила в институте, помогала студентам, в научной работе и даже отправлялась на сопровождение в прошлое, если очень просили. В общем, никаких изъянов в этой женщине, чуть за пятьдесят, не было, кроме, пожалуй, того, что её должность обязывала проводить воспитательные беседы с неудачниками вроде меня.

Галина Васильевна поставила на стол небольшую коробочку, а затем подошла к окну и, отворив его двумя нажатиями, задумчиво посмотрела вдаль. За окном шумела Москва, нарядная и весёлая в свете тёплого майского дня. На нижних ярусах гудели рельсовые беспилотники, где-то далеко, за огромным лесопарком, отделяющим институт времени от города, небо бороздили летательные капсулы. Когда я поступала в институт, такие ещё были редкостью. Теперь половина столицы перемещалась по воздушным трассам, а бабушка всё равно продолжала утверждать, что нормальный транспорт должен ездить по земле.

Город за стеклом жил, как огромный муравейник, и, казалось, только в огромной аудитории с недавно выкрашенными стенами царила тишина. Мне показалось, что я даже стала различать гулкое биение собственного сердца.

— Посмотрите, что внутри. Что думаете? — тихий голос Галины Васильевны майским ветерком пронёсся по рядам.

Я аккуратно отодвинула крышку и тут же не сдержалась, выдав издевательский смешок.

— Интересно, где делают такие времянки? — тревога заставляла говорить все быстрее, чтобы только не оставаться в гнетущей тишине. — Первый раз вижу. Ужасно неудобно же. При маленьком кристалле времени возможна нестабильная работа механизма. А кристалл стандартных размеров сюда просто невозможно разместить.

— Атрибуция, — остановила меня Галина Васильевна. — Алиса Константиновна, мне нужна лишь атрибуция аппарата.

— Фотоаппарат «Зенит-Е», 80-е годы двадцатого века, СССР, — уверенно отозвалась я.

Да, с чернавинской системой счисления не вышло, но в атрибуции я что-то соображала. Тем более, догадаться о модели фотоаппарата было несложно: всё было написано на корпусе.

— Да, это он, - профессор задумчиво кивнула. — А что там с кристаллом времени?

Рычажок сбоку оказался достаточно тугим, но я справилась. Корпус щёлкнул, обнажая внутренности «Зенита». Запах пыли и старого железа тут же ударил в нос, пробуждая воспоминания о бабушкиных бумажных книгах и дедушкиных железяках в гараже.

Никакого кристалла под корпусом не оказалось.

— Тут плёнка...

Моё заявление её нисколько не удивило. Будто фотоаппараты, которым под сотню лет, с заправленной плёнкой внутри ей приносили каждое утро вместе с кофе.

Я осторожно достала катушку. Кончик ленты свисал вниз, и вдруг меня осенило.

— Она проявлена! Кто вообще станет вставлять проявленную плёнку обратно в фотоаппарат?

— Разверните, Алиса.

Голос Галины Васильевны прозвучал неожиданно жёстко. По спине пробежали мурашки. Руки похолодели, как перед прыжком во времени.

«Не надо», — шепнул внутренний голос, но я его проигнорировала.

Ещё чего! Как будто я каждый день вижу вековую плёнку. Второго такого шанса точно не будет, из архива такой экспонат придется ждать неделями.

Лента с потертыми кадрами развернулась спиралью вниз. Кадров было двадцать четыре. Я направила пленку на свет. Молодые лица замелькали перед глазами. Девушки в платьях с белыми кружевными фартуками, юноши в пиджаках. Все такие юные, счастливые. Цветы, банты, солнце, парты. И ощущение совсем другой, размеренной жизни.

— Последний звонок? — предположила я.

— Последний звонок 1985 года. Пятнадцатая школа.

Я подняла глаза.

— Та самая?

Галина Васильевна кивнула.

Пятнадцатая школа давно стала Институтом времени. Ещё в середине века общеобразовательные школы начали закрывать одну за другой. Кому нужны огромные здания, если большую часть программы можно пройти на образовательных интенсивах и в виртуальных классах?

— Вам не говорили на кафедре, что в 1985 образовался временной узел?

— Нет.

Если честно, в последние недели я вообще мало что замечала вокруг. После очередного провала по чернавинской системе счисления оставалось либо учиться, либо паниковать. Обычно я успевала делать и то и другое одновременно.

— Узел обнаружили несколько дней назад, — продолжила Галина Васильевна. — Один из сотрудников отклонился от протокола. Теперь у нас две конкурирующие временные линии.

Я вздохнула. Узлы во времени не были такой уж редкостью: раз в полгода мы стабильно на них натыкались. Они стали образовываться из-за деятельности институтов времени по всему миру. Ученые вмешивались в дела давно минувших дней и порой что-то шло совсем не так, как должно было.

Институты были созданы в 30-х годах двадцать первого века, когда физики наконец научились перемещаться между настоящим и прошлым. Наука дала возможность построить новый мир: с помощью расчетов и детального анализа, проводимого искусственным интеллектом, стали возможны незначительные корректировки событий в прошлом, улучшавшие наше настоящее: конечно, вернуться в прошлое и отговорить Гитлера от Второй мировой мы не могли, но вот спасти гениальных учёных, вытащив их в наше время, или сохранить памятники искусства, достав их из-под ножа варваров, — вполне.

Я, конечно, занималась куда более скромными вещами. Меня интересовали старые фотографии, мода и всё то, что серьёзные историки обычно называли незначительными деталями. Пока коллеги гонялись за политиками, полководцами и великими учёными, я могла полдня потратить на поиски нужного фотоателье или выяснение того, когда именно в моду вошли рукава определённого фасона. Один раз даже специально отправилась в Петербург начала XX века ради выставки фотографий. Ради науки, разумеется. Учёба мне нравилась. Особенно практика. В пятнадцать лет выбор профессии казался авантюрой, но за прошедшие годы я ни разу о нём не пожалела.

— Насколько всё плохо?

— Вчера у нескольких человек начался временной разлад. Симптомы крайне специфичные, но у нас есть около месяца, чтобы стабилизировать их состояние.

Я помрачнела. Вот это уже звучало неприятно.

— Что показывает "Катюша"?

Так мы называли главный вычислительный комплекс института. Официальное название состояло из четырнадцати слов, поэтому даже руководство давно предпочитало короткое прозвище. «Катюша» анализировала временные линии, рассчитывала вероятность изменений в прошлом и выдавала протоколы, которые путешественникам настоятельно рекомендовалось не нарушать.

— Что источник проблемы находится здесь.

Она постучала пальцем по одному из кадров. Я снова поднесла плёнку к свету. Те же лица.

Те же улыбки. Ничего необычного.

— Это же просто школьники. Что можно наворотить в таком возрасте?

— Среди этих школьников учились Волков, Ворсенко и Сорокин.

Я чуть не выронила катушку.

— Те самые?

— Те самые.

Троих создателей регулятора космических пространств знали даже люди, далёкие от науки.

— С их последним звонком что-то пошло не так. Теперь побочная линия пытается вытеснить нашу. Понимаете, чем это грозит?

Я молчала. Галина Васильевна тоже не спешила продолжать. За окном шумел город. Тикали часы.

— И что вы хотите от меня?

— Найдите событие, которое запустило узел.

— Вы предлагаете мне распутать узел?

— Я предлагаю Вам не встречаться с комиссией и Валерием Ивановичем осенью. И сессию закрыть автоматом.

Очень подлый аргумент. Я посмотрела на плёнку, на счастливых выпускников, окруженных цветами и шарами. Из-за них вдруг затрещала по швам наша временная параллель.

Что-то внутри настойчиво советовало отказаться от этой авантюры, сдать экзамен самой, не лезть в чужую работу, не связываться с этим фотоаппаратом, этим классом.

Но на кону стояла учёба. Диплом. Свобода от комиссий и Валерия Ивановича Верховешинского, ненавидящего всех студентов-теоретиков. И этот проклятый автомат по сессии, который Галина Васильевна выложила на стол, как козырную карту.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Галина Васильевна улыбнулась.

— Дневник отчёта получите на кафедре. И ещё, Алиса...

Она вдруг посмотрела мне прямо в глаза, будто пронзая насквозь.

— Когда сталкиваешься с побочной параллелью, всегда кажется, что там жизнь могла сложиться лучше. Обычно это иллюзия.

И с этими словами Галина Васильевна вышла из аудитории, оставив меня наедине с противными механическими часами и фотоаппаратом из прошлого века.

— Я ведь об этом не пожалею? — спросила я у разобранного «Зенита».

«Так-так-так», — ответили мне механические часы.

Глава 2. «Катюша»

Вагон бесшумно скользил по тоннелям метро, извиваясь змейкой на поворотах. Я задремала, уткнувшись головой в сумку на коленях. Поездка до Калужской, где располагалось здание института, занимала полчаса, и это время я без зазрения совести отводила на сон, которого катастрофически не хватало. В этом была своя особая романтика учебы: кого ни спроси — никто не высыпался.

Вчера сомкнуть глаз не удалось. После разговора с Галиной Васильевной весь вечер ушел на подготовку к путешествию в 1985 год. История СССР, всемирная история, плейлист от Пугачевы до Modern Talking, список класса, хронология Основного Потока, возможные точки образования узла… Когда на экране высветилось пять утра, я ещё сидела над документами.

— Следующая станция — Калужская. —Время в пути: две минуты, — пробасил голос в динамике.

Я лениво потянулась и зевнула. Недосып давал о себе знать лёгкой слабостью во всём теле.

За стеклом замелькали, словно далёкие звёзды, огни станции, и поезд замедлился.

— Станция Калужская. Переход на станцию Воронцовская Большой Кольцевой Линии.

Дверь бесшумно отъехала в сторону, пропуская меня и ещё несколько человек вперёд.

Яркое солнце ударило в глаза, стоило только выйти из метро. Весна, тёплая и цветущая, была в самом разгаре. Сквозь едва различимый ухом гул беспилотников, скользивших по дороге, доносилось щебетание птиц, а незабудковое небо бороздили пушистые белые облака, похожие на куски сахарной ваты. Калужскую я любила хотя бы за то, что здесь было видно небо: над районами, располагавшимися вокруг станции, были запрещены любые полёты ввиду близости огромного лесопарка.

Стаканчик кофе в маленькой уютной кофейне у метро давно стал частью утреннего ритуала. По студенческому там делали неплохие скидки, а робот-бариста уже даже не спрашивал заказ. Капучино, 0,3, на миндальном молоке с малиновым сиропом. Каждый день одно и то же. Единственная стабильность, доступная в жизни.

День предстоял нелёгкий: две пары по философии, две — по атрибуции, а затем кропотливая работа с «Катюшей» и поход в «костюмерную» на цокольном этаже института. И если работы с одеждой я не боялась, то перспектива провести вечер с огромной и своенравной «Катюшей» заставляла коленки подрагивать.

***

«Катюша» фырчала, издавала пронзительный скрежет и разве что не плевалась мне в лицо, считывая данные c флешки. Я чувствовала, что даже огромной машине с искусственным интеллектом эта затея с временным узлом не нравится. Она минут двадцать уже пыталась вычислить точку входа в пространство прошлого, но всё никак не удавалось.

Я взглянула на список класса, который мне прислали с кафедры. Двадцать четыре абсолютно незнакомых имени. У некоторых стояли карандашные приписки Галины Васильевны, но разобрать их было практически невозможно.

И тут Катюша решила, что с неё довольно этой неблагодарной работы. Экран и боковые сенсорные панели безжизненно потухли, оставляя меня в кромешной темноте в маленькой комнате. Я тихо выругалась. Придётся звать инженеров, потому что в одиночку справиться с этой электронной строптивицей у меня вряд ли получится.

Наощупь найдя сканер двери, я приложила палец и…ничего не произошло. Только этого не хватало. Я попыталась снова активировать сканер. Ничего. Вручную дверь не поддавалась, а давить силой было бессмысленно — сломать замок было несложно, но платить из своего кармана за ремонт не хотелось.

К счастью, была заветная фраза, после которой все инженеры, обитавшие неподалёку (а рядом с «Катюшей» всегда кто-то крутился), с трепетной тревогой сбегались в расчётную.

— Эй, — крикнула я, для пущей убедительности притопнув ногой. — Катюша зависла.

За дверью стало тихо.

Я досчитала до пяти. Потом до десяти.

— Ну же…

Прошло буквально пару секунд, прежде чем дверь отъехала в сторону, освещая расчетную тусклой подсветкой коридора, и на пороге появился Миша, парень с моего потока.

— Чего раскричалась? — фыркнул он, поправляя очки и что-то щёлкая на стене. Свет вернулся. — А, опять она. Сейчас починим. В чём проблема?

— Точка входа не рассчитывается.

— Может, данных недостаточно?

— Да нет, всё есть: город, улица, здание.

Миша почесал затылок, дотрагиваясь до сенсоров «Катюши». Компьютер тут же откликнулся, слабо замерцав экраном. Вот так, значит, да? А со мной она работать не хотела.

— Ключ есть?

Я порылась в карманах пиджака и выудила оттуда помятый листочек, выданный мне Галиной Васильевной. Буквы почти стёрлись на месте сгиба, и я с ужасом подумала, что ключ не считается.

Миша с недоверием покосился на меня.

— Алис, ну так нельзя относится к документам…

— Тебя спросить забыла, как с документами работать, — колко ответила я.

Миша работал на кафедре Древнего Рима, и пересекались мы не так часто. Общего у нас было мало, да и разговоры часто не клеились. Ну где Древний Рим, а где конец девятнадцатого века! К тому же Миша был инженером-практиком, а я — теоретиком. Практики занимались технической стороной путешествий во времени: отлаживали времянки, возились с «Катюшей», словом, шлифовали всё то, до чего искусственный интеллект ещё не добрался, хоть и пытался, ведь прогресс шёл семимильными шагами.

Мы же, теоретики, зубрили язык, изучали культуру — копались в прошлом, чтобы собирать информацию при путешествиях во времени и строить на её основе лучшее будущее. Мы больше времени проводили в библиотеках института и Москвы, чем в лабораториях, и почему-то именно этим раздражали инженеров.

Практики часто не упускали возможности пошутить над нами, мол мы, заучки, только и делаем, что копаемся в пыли да витаем в облаках. Спор был старше большинства преподавателей института. Это была негласная война, позиции в которой сдавать было нельзя.

«Катюша» тем временем пришла в себя и даже весело зажужжала. Сканер быстро считал код, несмотря на потёртости бумаги. Колёсико загрузки завертелось на экране с бешеной скоростью.

— Готово, — Миша довольно похлопал компьютер по корпусу. — Вот твоя точка.

Я внимательно посмотрела на экран: г.Москва, улица Херсонская, дом 27к1 (школа №15); 15.05.85 17:43.

Странное название улицы (сейчас она именуется Технической магистралью). Странное время для прыжка. Я почувствовала, как клубок волнения вдруг со всей силы сжался где-то под ребрами.

До этого мгновения оставалось меньше суток. Восемьдесят три года назад.

Миша направился к выходу.

— В следующий раз будь аккуратнее, — усмехнулся он, поправив воротник рубашки. — Она тебе не доверяет.

Я поджала губы. Хорошо, Зеленов, смешно. 1:0 в твою пользу, но игра ещё не окончена.

Глава 3. Протокол

День выдался дождливым. С самого утра небо разразилось холодным ливнем, и москвичи спрятались под энергетическими куполами. Впрочем, купола защищали только от воды, но были совершенно бессильны перед ветром, разгулявшимся по столичным улицам. Природа всё ещё управляла человеком, а не он ею.

Беспилотники шумели в два раза громче, поднимая тучи брызг. Многие прохожие ворчали на погоду, но было в этом дне кое-что несомненно прекрасное — огромный парк, через который лежал мой путь в институт, сразу ожил, зашуршав первой нежной листвой. Запах мокрого асфальта перемешивался с горьким запахом кофе, вызывая волну мурашек по спине. Май был, по-моему, лучшим месяцем весны.

В институт времени я приехала к восьми. Разумеется, в такую рань ещё никого, кроме заспанного охранника дяди Бори, спросившего на пороге, почему мне спокойно не спится, в здании не было.

Мне надо было заглянуть в «Костюмерную» как можно раньше, пока там ещё не столпился народ, а затем получить протокол полёта от «Катюши».

В «Костюмерную», по правде говоря, я должна была сходить ещё вчера, но задержалась допоздна на кафедре, обсуждая с двадцатниками, которые нагрянули к нам в конце рабочего дня, насущные проблемы 1985-ого. Пришлось кидать заведующей «Костюмерной» отметку о задержке и просить перенести встречу.

Медленно бежала по кругу секундная стрелка больших механических часов в вестибюле. Тик-так, тик-так. Кап-кап, — вторил ей дождь за окном. Мир сузился до двух единственных звуков, которые составили бы прекрасный ансамбль, если бы звучали синхронно чуть чаще.

К ансамблю секундной стрелки и дождя добавились мои глухие шаги. Я спустилась на цокольный этаж, поближе к «Костюмерной».

«Костюмерная» была одним из моих любимых мест в институте. Историю можно было учить по книгам, а можно было застегнуть на себе платье столетней давности и за пять минут понять то, о чём учебники писали целыми главами. Попробуй пройтись в юбке с кринолином — сразу забудешь про широкий шаг. Затяни корсет — и перестанешь смеяться слишком громко, потому что воздуха едва хватает на вдох. Я проверяла. Поэтому я всегда улыбалась, когда кто-нибудь из практиков говорил, что одежда — всего лишь ткань. Нет. Она незаметно меняет человека.

После таких экспериментов фотографии из архивов начинали выглядеть совсем иначе. Люди на них больше не казались картонными фигурами из прошлого. Становилось понятно, почему они стояли именно так, держали руки именно так и даже улыбались именно так.

Прошло где-то минут двадцать, прежде чем на горизонте показалась Маргарита Степановна, на ходу отряхающая зонт от воды. Капли падали на пол, оставаясь на нём мокрой дорожкой, а прямо за женщиной семенил робот-уборщик с тряпкой. Всё по старинке! И никаких энергетических куполов.

Маргарита Степановна работала в «Костюмерной» и руководила всеми разработками швейного отдела. Это была невысокая полная женщина с маленькими карими глазами, острая на язык, немного «на своей волне», как и все творческие, но при этом невероятно обаятельная. Студенты её любили. А ещё она потрясающе одевалась, что, вообще-то, было неудивительно, учитывая её должность.

Вот и сейчас её ярко-голубой плащ выделялся на фоне светло-зелёных институтских стен, и я невольно залюбовалась. Деловитой походкой Маргарита Степановна подошла ко мне и, молча махнув рукой, пригласила в «костюмерную».

«Костюмерная» состояла и десятка комнат, в каждой из которых вещи строго сортировались по годам, городам и статусам владельцев. В этом отделе института с лёгкостью можно было заплутать без посторонней помощи. Но, к счастью, комната двадцатого века располагалась почти у входа, поэтому далеко идти не пришлось. Здесь пахло пылью, перемешанной с каким-то химическим раствором, которым обрабатывали ткани. А ещё в «костюмерной» было практически всегда холодно — того требовали капризные костюмы прошлых столетий.

— Алиса, солнышко, ты вообще ешь? — профессор достала из кармана портновский сантиметр и обернула мне вокруг талии. — Это совсем не дело. Пиджак этот точно придётся ушивать, а твоё повседневное платье 1896-ого вообще перекраивать…Смотри, а то ещё примут за чахоточную.

— Ем…иногда, — жалобно протянула я, вспоминая, что сегодня и правда забыла позавтракать, а на обед и не рассчитывала. — Некогда: диплом, зачёт, теперь вот узел в 1985.

Сенсоры браслета на руке со вчерашнего дня стали жёлтыми, что означало, что физическое состояние оставляло желать лучшего. А чего я ожидала? Сон по три часа, несколько стаканчиков кофе в день и бесконечные перекусы вместо обедов делали своё дело.

— Да, слышала. Все возятся с этим узлом уже вторую неделю. А в чём там дело?

Я в двух словах обрисовала ситуацию.

— Ого, серьёзно, — Маргарита Степановна продела нитку в иголку и продолжила корпеть над моей рабочей одеждой, состоящей на этот раз из пиджака, юбки и лёгкой льняной блузы. — Это тебе не петербургские сплетни конца девятнадцатого века собирать.

Я повела плечами, чтобы убедиться, что вельветовый пиджак не давит. Маргарита Степановна попала в точку — это задание принципиально отличалось от всего, что я раньше делала. И чем больше я узнавала о нём, тем сильнее в груди скручивался комок страха.

От одногруппников я слышала, что научно-методический совет кафедры ХХ века собирался по несколько раз в день, чтобы мониторить актуальную ситуацию.

Но если с этим узлом всё так серьёзно, почему профессора сами не хотят решить проблему? Что такого может сделать обычная студентка, чего не могут великие умы? Почему я?

Когда в шестнадцать меня первый раз отправили в 1895, таких вопросов не возникало. Я в принципе никогда на работу не жаловалась, потому что безумно любила. Но сейчас я даже себе не могла признаться, что мне страшно. Как будто что-то должно произойти, и что-то это будет непременно важным для меня. Я хорошо знала это волнующее предчувствие. Примерно то же я испытывала, когда сдавала вступительные экзамены в институт времени. Но если запрятать страх глубоко внутрь, то можно сделать вид, что не испытываешь его, ведь так? Если похоронить страх под слоем повседневных дел и мелочей, то он отступит, верно?

В невесёлых раздумьях я провела несколько часов, крутясь в руках Маргариты Степановны. Наконец, часть работы над одеждой, требующая моего присутствия, подошла к концу.

— Маргарита Степановна, я пойду? — спросила я, переодеваясь в привычные джинсы и футболку. Тем временем часы показывали почти двенадцать.

— Да, иди. Пиджак, блузу и юбку забери в 317 кабинете после четырёх. Обувь я подберу, будет там же. 37-ой размер, верно?

Я кивнула, улыбнулась и, поблагодарив за помощь, вышла из «Костюмерной».

Маргарита Степановна была права — надо было пообедать (хотя бы попытаться!), а потом снова отправляться к «Катюше», с которой, кажется, за два дня мы сдружились, проведя вместе несколько часов над обработкой всех данных, имеющих отношение к заданию. Дело оставалось за малым — получить протокол полёта, который «Катюша» составляла в ночь.

За обедом ко мне подсела Лида, первокурсница, с особым рвением собирающая информацию обо всем и всех. Она появилась в институте всего несколько месяцев назад, но уже успела перезнакомиться едва ли не со всеми кафедрами. Лида обладала редким талантом задавать вопросы быстрее, чем собеседник успевал закончить предыдущий ответ. Её одинаково интересовало всё: почему практики носят серые браслеты, правда ли, что в костюмерной хранится подлинное платье начала XIX века, и можно ли когда-нибудь попасть в прошлое без допуска «Катюши». Энтузиазма в ней хватило бы на целую группу первокурсников. Нескончаемые вопросы отбили желание притрагиваться к румяному бифштексу и салату, поэтому мой обед ограничился чашкой кофе и эклером с белой глазурью.

К «Катюше» я спустилась в приподнятом настроении (еда повлияла волшебным образом!). Обычно расчёт протокола занимал несколько минут, а потом принтер начинал с деловым видом выплёвывать страницу за страницей. Иногда их набиралось с десяток, а для сложных операций — и все пятьдесят.

На этот раз принтер замолчал почти сразу. Я подняла с лотка два тёплых листа.

Два! Волнение перерастало не то в щекочущий под рёбрами страх, не то в настоящую панику.

Сенсор на руке замигал красным и пронзительно запищал, словно старый чайник на газу, что означало, что пульс учащён и давление не вписывается в норму.

— Тише! — шикнула на браслет я.

Так, стоп, Алиса. Вдох. Выдох. Узлы — не редкость, а уже скорее норма, издержки нашей профессии. Но тогда почему тревога разбегается по телу дрожью?

Этот протокол был слишком мал для такой ответственной миссии с временным узлом. Да я для минутных прыжков в девятнадцатый век получала информации и предписаний больше раза в два-три! Что-то тут было не так, но я никак не могла понять, что именно.

Я принялась за протокол, устроившись на мягком диванчике в рекреации на втором этаже:

ИНСТИТУТ ВРЕМЕНИ

ПРОТОКОЛ ПОЛЁТА № 31667

Дата оформления: 15.05.2068

Исполнитель:

Воронцова Алиса Константиновна

Личное дело № 471628

Ответственный наблюдающий:

Долгорукова Галина Васильевна

Личное дело № 271159

Основание:

Локализация и устранение временного узла, образовавшегося в период с 13.05.1985 по 15.05.1985.

Задачи исполнителя:

1. Ознакомиться с местом образования временного узла.

2. Установить причину возникновения временного узла.

3. Сопоставить наблюдаемые события с Основным Потоком Времени.

4. При выявлении расхождений принять меры по восстановлению Основного Потока Времени.

Входные данные полета

Место:

г. Москва, ул. Обручева, д. 61, подсобное помещение

Дата: 15.05.1985

Время: 16:30

Точка входа во временной узел:

г. Москва, ул. Херсонская, д. 27, корп. 1. Средняя школа № 15

Дата: 15.05.1985

Время: 17:43

Легенда

Алиса Константиновна Воронцова — внештатный корреспондент газеты «Советская культура». Редакционное задание: подготовка материала «Юные таланты среди московских выпускников»

Точка выхода:

г. Москва, ул. Обручева, д. 61, подсобное помещение

Дата: 15.05.1985

Время: определяется исполнителем

Статус задания: Утверждено к исполнению.

Системный идентификатор документа: ИТ-31667-2068-05-15-АВ

Контрольная подпись: SHA-47A9-271159-471628

Дальше шли стандартные блоки: описание внешнего вида, небольшой словарик и комментарии к техническим сторонам прыжка.

Заканчивался протокол очень странной для «Катюши» фразой:

> ВНИМАНИЕ.

> После прохождения точки входа актуальность настоящего протокола не гарантируется.

Я нахмурилась. Похоже, утренний сбой всё-таки не прошёл бесследно.

Я подняла взгляд от бумаг. Институт времени в обеденный перерыв напоминал муравейник: перед глазами мелькали то восторженные первокурсники, метавшиеся из кабинета в кабинет, то неторопливые доценты, и все как на подбор в белых халатах.

Под ногами зашуршал робот-уборщик, выводя меня из размышлений.

— А ты что думаешь? — уставилась на него я. — Не слишком ли мало и странно?

Робот коротко пискнул, поводил щёткой по полу и укатил дальше.

— Уже с техникой советуешься?

Я обернулась.

Позади стоял Денис, мой бывший одногруппник. Последний семестр он почти не появлялся в институте: то практика на Луне, то экспедиция на Марс, то ещё какая-нибудь командировка. Загорелый, выгоревший на солнце, он выглядел так, будто только что вернулся из отпуска, хотя я прекрасно знала, что отдыхать практикам удавалось редко.

— Ты же должен быть на Марсе.

— Был. Песчаная буря. Всех отправили домой.

Он плюхнулся рядом на диван.

— А ты чего такая задумчивая?

Я молча протянула ему последнюю страницу протокола.

Денис пробежал глазами текст. На последней строчке задержался.

— Странно.

— Вот и мне так кажется.

Он перечитал ещё раз.

— Обычно «Катюша» пишет сухо. Максимум предупредит, если вероятность успешного прыжка падает ниже нормы. Такой формулировки я никогда не видел.

— Думаешь, это сбой?

Денис пожал плечами.

— Или сбой. Или что-то, чего она не смогла просчитать.

Он вернул мне лист.

— Куда отправляют?

— В восемьдесят пятый.

— Тогда всё понятно.

— Что понятно?

— Двадцатый век вообще любит преподносить сюрпризы.

Он поднялся и улыбнулся.

— Не переживай. Вернёшься — расскажешь, из-за чего весь сыр-бор. Главное, не привези ещё один узел. Нам этих отчётов до конца семестра хватит.

С этими словами Денис хлопнул меня по плечу и исчез в толпе студентов, медленно начинавших расползаться по аудиториям. Я проводила его взглядом. Почему-то после этого разговора спокойнее не стало.

Кажется, мне тоже было пора. Третьей парой стояла практическая работа по атрибуции, и сегодня нашей небольшой группой теоретиков должна была заниматься Галина Васильевна, которая не терпела пропусков и сомнительных отговорок.

Остаток дня прошёл в волнительном ожидании первого прыжка: на месте усидеть было сложно, ладони то и дело потели, и вообще я стала какой-то нервной. Жертвой моей нарастающей с каждой минутой паники стала Рая, на платье которой я случайно разлила кока-колу из стеклянной бутылки, доставшейся институту прямиком из 1915-ого. В качестве извинений пришлось отдать ей билет в театр на вечер субботы. Времени на спектакли у меня всё равно теперь не было.

После последней пары я заглянула в триста семнадцатый кабинет, где хранились костюмы для экспедиций. На вешалке уже ждал комплект, подобранный Маргаритой Степановной: светлая блузка с коротким рукавом, тёмно-синяя юбка до колена, белые носки и простые туфли на низком каблуке. Ничего примечательного. Так в середине восьмидесятых одевались тысячи девушек.

Переодевшись, я машинально пригладила юбку ладонями и посмотрела на себя в зеркало. Через несколько минут этот костюм перестанет быть театральным реквизитом и станет моей единственной защитой от странных взглядов.

Я поправила воротник, глубоко вдохнула и поднялась на предпоследний распределительный этаж. Галина Васильевна уже ждала меня.

— Готова, Алиса?

Я застегнула пуговицу на пиджаке, поправила сумку, то и дело сползавшую с плеча, глубоко вдохнула, выдохнула и внимательно посмотрела на Галину Васильевну.

— Готова.

— Блокнот, ручка?

Я уверенно кивнула, но этот жест профессора не убедил. Она подошла ближе и протянула руку к сумочке. Ну что за досмотр?

Порывшись среди моих вещей, Галина Васильевна хмуро качнула головой.

— Подожди минутку. Введи пока входные данные у двери третьего коридора. Я сейчас.

Она забрала сумочку у меня из рук и скрылась на лестнице.

Проводив наставницу непонимающим взглядом, я подошла к двери третьего коридора и стала вводить данные входа. Ужасно неудобно было заниматься таким вручную, просто ужасно! Панель на двери тихо пискнула и подсветилась зелёным.

«Данные верны. Прыжок разрешён. Предполагаемое время перехода: 2 минуты 57 секунд», — замерцало на табло. Механизмы за дверью зажжужали и загудели.

За спиной раздались глухие шаги, и сумка, немного потяжелевшая за ту минуту, что она была в руках Галины Васильевны, опустилась мне на плечо.

— На всякий случай, — Галина Васильевна поправила очки, наградив меня долгим пронзительным взглядом. Её зелёные глаза с жёлтыми радужками были спокойны, но я ощущала, что и она нервничает перед моим прыжком.

— Не переживай, — сказала она скорее себе, чем мне. — Будь собой и делай свою работу, и всё будет хорошо.

Я вопросительно выгнула брови. Неужели такие слова успокаивают? Раньше Галина Васильевна справлялась с напутствиями лучше.

Сердце забилось чаще, но проверить пульс я уже не могла — браслет с сенсором был надёжно спрятан на дне сумочки. Холодок пробежал от затылка по спине.

— Удачи, Алиса!

Галина Васильевна приоткрыла дверь третьего временного коридора, и я шагнула в пустоту. Пути назад не было.

Вспышка оказалась ярче, чем я ожидала. Глаза пришлось закрыть ладонями. Сознание погрузилось в полнейшее беззвучие — я не слышала даже себя, потому что, кажется, меня в этот миг не существовало. Не было больше ни холодно, ни жарко. Не было звуков, не было запахов. Я ничего не чувствовала, словно всё тело и сознание находились под действиями сильных обезболивающих. Но так продолжалось недолго.

Первым, за что зацепилось сознание, была тишина, но не та техническая и искусственная, возникающая во время перехода по временному тоннелю, а какая-то гармоничная. Город, в котором я оказалась, словно мерно дышал, а не шумел, как в 2068-ом. Затем глаза увидели нежную зелень только что распустившихся лип. Дверь скрипнула, я перешагнула порог времени. В лицо ударил тёплый и сладкий майский ветер.

Здравствуй, 1985!

Глава 4. 15 мая 1985

Протяжно скрипнула и глухо захлопнулась дверь за спиной. Переход должен был запечататься сам, однако на всякий случай я дёрнула ручку – она поддалась, но теперь там, где только что светилось искаженное пространство временного тоннеля, была лишь пыльная темнота дворницкой. Не самое удачное место для телепорта – слишком видное – но, вероятно, у института лучше не нашлось.

Солнце, пробивавшееся сквозь кружево тенистых лип, светило прямо в глаза. После холодных майских дождей 2068-ого здешняя погода казалась почти летней.

Механические часы на руке, которыми меня заботливо снабдила Маргарита Степановна, показывали тридцать пять минут пятого. До предполагаемого входа во временной узел оставалось чуть больше часа.

«Катюша» показывала, что узел возник между 13 и 15 мая, причём наиболее вероятной датой было 15-е. Документы не обещали никаких сюрпризов: последние уроки, фотографирование на выпускной альбом, подготовка к последнему звонку.

О последнем звонке я знала только из архивов. Воспоминания выпускников разных десятилетий были удивительно похожи: в мае учиться уже никому не хотелось. За окнами шумела весна, впереди ждала взрослая жизнь. Мне оставалось принимать это на веру. В 2068 году школ давно не существовало, а перед экзаменами студенты Института времени мечтали лишь о том, чтобы пережить сессию.

Мысли сами собой возвращались к протоколу. Я несколько раз повторила план про себя, будто от этого он мог стать надёжнее. Сегодня — познакомиться со школой и договориться о встрече. Завтра — понять, что именно пошло не так. Через десять дней — вернуться на последний звонок и убедиться, что узла больше нет.

Всё выглядело логично.

Именно это почему-то и пугало.

На первый взгляд Москва 1985-ого ничем не отличалась от Москвы через сто лет: тот же шершавый асфальт под ногами, те же цветущие липы, расточающие сахарный аромат, то же голубое небо, кажущееся весной чуточку выше.

Но город звучал иначе. С улицы Обручева тянулся ровный поток машин, с Балаклавского проспекта доносился гул автобусов, раскрывающих на остановках свои скрипучие двери. Между этими звуками оставалось место для птичьих голосов, шелеста молодой листвы и смеха, доносившегося из соседнего двора. Воздух пах солнцем, нагретыми стенами домов и свежей зеленью.

Я остановилась всего на секунду. Архивы не могли передать самого главного — как звучит время.

Я поднялась от домов к дороге в поисках таксофона. Техническая 2М (или как её называли здесь – улица Обручева) практически не изменилась, разве что по полотну дороги в 1985 неспешно проезжали редкие машины, а не скоростные беспилотники. Широкий тротуар стрелой уходил вдаль, намекая, что где-то там, за знойной майской дымкой, находится Калужская. Асфальт был сух и здесь, на открытой солнцу местности, почти обжигал ноги; ветер поднимал в воздух клубы пыли, а я неожиданно обрадовалась, что родилась со светлыми волосами — они меньше притягивали солнце.

Москва жила своей жизнью, не подозревая, что за ней наблюдает человек из будущего. Меня обогнала женщина с двумя тяжёлыми авоськами. Следом, громко споря о чём-то, прошли трое старшеклассников. Мужчина в выцветшей рубашке остановился у газетного киоска, быстро пролистал свежий номер «Известий» и пошёл дальше. Почти у каждого был свой маршрут, свои заботы, свой май.

Я невольно замедлила шаг. Будь у меня фотоаппарат, я бы уже израсходовала половину плёнки.

Справа тянулись двенадцатиэтажные дома, мелькнула вывеска кафе «Мещёра», затем гастроном. Но взгляд никак не мог зацепиться за металлическую таксофона.

Её нигде не было.

Полноценной карты района у меня не оказалось. На схеме, приложенной к протоколу, были отмечены школа, основные улицы и маршрут отхода. «Катюша» почему-то решила, что телефон-автомат я найду сама.

Протокол оставлял слишком много свободы. Обычно «Катюша» просчитывала всё до мелочей: маршрут, точки наблюдения, запасные варианты. На этот раз приходилось принимать решения самой. Это раздражало.

Таксофонные будки обнаружились чуть поодаль от «Мещёры».

Я остановилась рядом и украдкой огляделась. Очень не хотелось опозориться в первый же день, пытаясь разобраться с телефонным аппаратом восьмидесятых. Двадцатый век никогда не был моей сильной стороной. Если в Петербурге начала прошлого столетия я чувствовала себя почти как дома, то здесь любая незнакомая мелочь могла выдать во мне человека из второй половины двадцать первого века.

К счастью, память не подвела.

«Две копейки. Номер. Гудок», — неожиданно прозвучал в голове строгий голос Валерия Ивановича Верховешинского. Надо же. Трижды заваленный зачёт всё-таки принёс хоть какую-то пользу.

Я достала кошелёк и протолкнула в щель аппарата две копейки. Они упали вниз с тихим щелчком.

Номер был записан на крохотной бумажке, хранившейся в накладном кармане блузы. Я достала его и развернула. Пальцы последовательно прокрутили диск.

Гудок. Второй. Третий.

— Школа №15, секретарь слушает, — раздалось на том конце. Женщина довольно мило картавила.

— Добрый день. Меня зовут Алиса. Я из редакции газеты «Советская культура». Мы готовим материал о московских выпускниках перед последним звонком. Скажите, пожалуйста, можно сегодня ненадолго приехать к вам в школу?

В трубке повисла тишина. Я уже решила, что сейчас получу вежливый отказ.

— Из газеты?

— Да.

— Подождите, пожалуйста.

Послышался стук каблуков. Затем приглушённые голоса за дверью. Кто-то переспросил: «Из какой газеты?». И снова тишина.

Я терпеливо ждала. Солнце нагрело стеклянную будку так, что внутри стало душно. По мутному стеклу медленно ползла пыль. Я машинально провела по нему пальцем, выводя спираль. Потом ещё одну. За стеклом неторопливо проехал жёлтый автобус, следом прошла женщина с двумя авоськами.

Странно. Сто лет прошло, а ожидание в телефонной будке ощущалось точно так же, как ощущалось бы и в моём времени.

Щёлкнуло соединение.

— Директор не возражает. Если успеете до конца рабочего дня, приходите.

Я выдохнула.

— Спасибо большое. Подскажите, пожалуйста, с кем лучше поговорить о выпускниках?

— Это смотря о каком классе.

— Десятый «А».

— Их классный руководитель уже ушла домой.

Проклятье.

— Совсем?

— Сегодня уже да. Завтра она будет с половины девятого.

Я помолчала секунду.

— А кто-нибудь из учителей ещё остался?

— Лариса Петровна должна быть. Она ведёт десятый «Б». Очень хороший педагог. Если повезёт, ещё не ушла.

Этого было достаточно.

— Спасибо. Скоро буду.

— Ждём.

И в трубке раздались гудки.

Первый шаг оказался проще, чем я ожидала. В школу меня пустят. Дальше оставалось разобраться, что именно произошло в эти майские дни, и вернуть события в привычное русло. На бумаге всё выглядело удивительно просто.

Настроение сразу улучшилось.

«Двадцать минут. Вошли и вышли», — всплыла в памяти фраза из старого мультфильма, который обожала бабушка.

Очень хотелось верить, что так и будет.

До школы оставалось минут десять пешком.

Трёхэтажное блочное здание пряталось среди дворов. Трудно было поверить, что через восемьдесят три года Институт времени займёт весь этот квартал, а двенадцатиэтажки вокруг станут студенческими общежитиями.

Я остановилась у лестницы, поднимавшейся к главному входу, и машинально взглянула на часы. 17:40. Маленькая стрелка внутри циферблата по-прежнему указывала на букву «О».

Основной Поток. Значит, пока всё шло правильно.

За тяжёлой деревянной дверью оказалось неожиданно прохладно. Воздух пах мелом, нагретым деревом и едва уловимым запахом столовой, который, казалось, навсегда въелся в стены. Я замерла на пороге, пытаясь сориентироваться. По обе стороны тянулись длинные коридоры. Слева за кованой решёткой скрывался школьный гардероб, больше похожий на клетку. Широкая лестница с отполированными деревянными перилами уходила на второй этаж.

Я ещё не успела решить, куда идти, как из-за угла показался мужчина.

Он внимательно посмотрел на меня и доброжелательно спросил:

— Из «Советской культуры»?

Я кивнула.

Ему, вероятно, было чуть за пятьдесят. Седина уже тронула его волосы и усы, а на лбу проступили морщинки, однако во всём остальном: в улыбке, в осанке, в ясном взгляде поверх квадратных очков, — сквозила лёгкость. Сначала мне показалось, что он учитель, но мужчина вдруг что-то щёлкнул на стене, а затем достал из кармана связку ключей и повесил её на крючок у входа.

— Сергей Сергеевич, — добродушно представился он, протягивая руку для приветствия.

— Алиса, — с улыбкой ответила я, тут же поймав себя на мысли, что одно лишь имя звучит несолидно, — Алиса Константиновна.

Полное имя прозвучало неожиданно взросло.

Мы обменялись рукопожатиями. Сергей Сергеевич достал из ящика увесистый потёртый журнал и открыл страницу, на которой была плетёная закладка.

— А фамилия?

— Воронцова.

— Хорошая фамилия. Дворянская!

Сергей Сергеевич аккуратным почерком вывел моё имя и фамилию напротив сегодняшней даты.

— Лариса Петровна здесь? — поинтересовалась я, поглядывая на часы. 17:43. Секундная стрелка стала подрагивать, но всё ещё бежала вперёд, правда не так уверенно, как если бы узла не было.

Другая стрелка переместилась с буквы «О» на «Н». Неизвестный поток.

— Да, — отозвался Сергей Сергеевич, ставя подпись в журнал и протягивая мне ручку для того же. Я расписалась, где следовало. — Должна быть в учительской. Это третий этаж, первая дверь направо от лестницы.

Сергей Сергеевич поднял взгляд от журнала и внимательно посмотрел на мою сумочку. Брови его сдвинулись к переносице, а во взгляде мелькнуло едва различимое сомнение. Что не так? Маргарита Степановна не могла ошибиться в деталях. Дыши, Алиса. И постарайся выглядеть не подозрительно.

Я снова улыбнулась и, легонько кивнув, поспешила подняться в учительскую.

Стены и бетонные ступени отдавали холодом. Я в который раз взглянула на часы — по моим расчётам должно было быть ровно без пятнадцати шесть. Но сомнения охватили, как оказалось, не только вахтёра, но и минутную стрелку, и она безжизненно остановилась на 17:44. Я подкрутила механизм, но стрелка ни в какую не желала продолжать движение.

Началось. Вот вам и узел. Только как проверить наверняка?

Я скользнула за выступ стены в пролёте между вторым и третьим этажами. За огромными горшками с не менее огромными цветами меня было почти не видно. Рука машинально скользнула в сумочку, сразу нащупав там браслет. Я пару раз тыкнула по сенсору, вводя пароль. Экран сначала засветился зелёным, а затем резко замигал белыми вспышками. Так продолжалось всего пару мгновений до тех пор, пока на экран не вылезли чёрные строчки текста:

ИК-19

ИК-219

НР-386

ШО-19

ШЕ-97

ЦН-81

БГ-26

И ещё с десяток наименований. Я быстро пролистала весь длинный список до конца, но затем, вернувшись к первым строчкам, уверенно ткнула в ИК-19. Это был Основной Поток Времени. Мой поток. Теперь часы в браслете были отрегулированы верно.

Странно. Неужели один школьный узел мог породить столько временных ветвей? Неужели эти космические регуляторы, которые должны изобрести ребята из 10 «А» настолько меняли историю?

Сенсор браслета перезагрузился, теперь показывая привычное время: 17:46. Механические же часы на руке всё равно не желали продолжать работу. Похоже, временной узел окончательно сбил механизм.

Но с этим я решила разобраться позже — сейчас надо было спешить. Как бы странно это ни звучало, но времени практически не осталось. Лариса Петровна наверняка ещё была в учительской. Если я сейчас развернусь и уйду, журналист из «Советской культуры» покажется ей очень странным человеком.

Я мигом преодолела оставшийся пролёт и замерла перед дверью с табличкой «учительская». Сердце забилось чаще, руки похолодели. Примерно так же я себя чувствовала, когда приходилось ходить в ректорат. Страх перед вышестоящими как будто не зависел ни от эпохи, ни от возраста.

Я тихо постучала. Никто не ответил. Ручка двери тоже не поддалась. Закрыто.

Где теперь искать Ларису Петровну? Я огляделась. Вправо тянулись четыре кабинета. Слева был лестничный пролёт, за которым следовал точно такой же коридор. Итого восемь аудиторий, на двери каждой из которых висела небольшая табличка с указанием предмета. Вот только я не знала и не удосужилась спросить у секретаря, какую дисциплину вела Лариса Петровна.

Я наобум постучалась в дверь напротив с табличкой «кабинет математики». Тут же послышались торопливые шаги, и на пороге возникла невысокая полная женщина в возрасте с ручкой и тетрадкой в руках. Она улыбнулась ещё до того, как успела что-либо сказать.

— А, Алиса, — кивнула она, жестом приглашая в кабинет. — Проходите, голубушка.

Я зашла. Лариса Петровна что-то внимательно изучила в тетради, прежде чем обратить уставший взгляд на меня. Глаза её были медовые, точь-в-точь под цвет блузы, аккуратно заправленной в льняную юбку чуть ниже колена. Густые брови нависали на веки, нос был чуть вздёрнут. Наверняка лет тридцать назад она была первой красавицей!

Я села за парту, на которой возвышалась стопка тетрадей. Лариса Петровна положила проверенную тетрадь, которую держала в руках, сверху.

— Итак, — она села за учительский стол и задумчиво сплела пальцы у подбородка. — О чём вы хотели поговорить?

Я повторила всё, что сказала часом ранее секретарю. Забавно, но завтра мне придётся повторить эту речь в третий раз, правда уже руководителю 10 «А».

— Талантливые выпускники? — переспросила Лариса Петровна. Взгляд её пробежал по тетрадкам, партам и остановился на чём-то за окном.

Так мы сидели пару мгновений. Время будто застыло. Я смотрела на Ларису Петровну, держа ручку наготове. Стрелка на циферблате механических часов всё ещё стояла на букве «Н», что означало только одно — теперь я внутри временного узла (не поэтому ли часы встали?).

— Ох, ну как же! — встрепенулась Лариса Петровна, наконец, что-то вспомнив. — Руслан наш выиграл олимпиаду по биологии и за это поехал в Артек. Люда в том году стала призёром городского первенства по лёгкой атлетике.

Абсолютно незнакомые имена и фамилии обрушились на меня стремительным потоком. Я старательно записывала их в блокнот, хотя прекрасно понимала: ни Руслан, ни Люда, ни остальные ребята из десятого «Б» к узлу отношения не имеют.

— А как вы оцениваете свой вклад в их успехи?

Мне показалось, что где-то на улице раздался звук разбитого стекла.

— Да какой там вклад…— рассмеялась Лариса Петровна, поправив короткие завитые кудри. – Я всего лишь учитель. Проверяю тетрадки, ругаю за двойки, радуюсь пятёркам.

В её глазах было столько непонятной мне печали, что сердце болезненно ёкнуло.

— Через месяц их уже здесь не будет. Разлетятся кто куда. И хорошо, конечно… Так и должно быть.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Только каждый год одно и то же. Приходит этот несчастный май, и время начинает обратный отсчёт, понимаете?

Возразить мне было нечем. В нашем времени не было ни школ, ни классных руководителей. Учёба давно превратилась в череду интенсивов, практик и экзаменов. Люди встречались, расходились и редко успевали стать друг другу по-настоящему близкими.

По-человечески Ларису Петровну было жаль, однако я не могла логически объяснить, в чём была причина этой жалости. В конце концов, это была всего лишь её работа: вести уроки и год за годом выпускать из стен школы образованных людей.

— Они ведь приходят совсем детьми. Пятиклашки… Господи, какие они смешные сначала. Портфели больше их самих, голоса звонкие. Потом неожиданно замечаешь, что мальчишки стали выше тебя ростом, девочки начали краситься, кто-то впервые влюбился, кто-то поссорился с родителями. Семь лет пролетают незаметно. Знаете, так тоскливо от этого, — продолжила Лариса Петровна, глядя в окно. Нос её покраснел, как от аллергии.

Я слушала и понимала, что мне не хватает какого-то важного опыта. Лариса Петровна говорила о вещах, которых в моём мире просто не существовало. Я смотрела на неё и поймала себя на том, что очень хочу, чтобы она продолжала.

— Смотришь на них как последний раз. Хочешь насладиться, насмотреться. Ведь после выпускного кого-то уже никогда не увидишь.

В глазах её блеснули слёзы. Она достала откуда-то тонкий платочек и прислонила его к лицу.

— А самое забавное, что никогда не угадаешь, кто прибежит с букетом через год, а кто и здороваться на улице перестанет. Только время покажет.

— Время всё расставляет по местам, — тихо сказала я.

Лариса Петровна устало улыбнулась. В кабинете снова стало тихо. За окном шумели деревья, а мне вдруг показалось, что разговор был нужен ей ничуть не меньше, чем мне.

Из школы я выходила с чувством глухой тоски, словно колом забитой в сердце. Вместе с тоской с удвоенной силой навалилась усталость. Виски давило от напряжения, глаза будто наполнялись песком, а ноги гудели, прося пощады. Зато теперь я знала наверняка: узел образовался вечером пятнадцатого мая.

Неспешно преодолев лабиринты сплетающихся между собой асфальтированных дорожек, я оказалась перед дворницкой. Дверная ручка так и манила прикоснуться к ней, войти во временной тоннель и через минут десять уже бежать по лужам через парк в сторону метро, чтобы быстрее оказаться дома, под мягким одеялом.

И я была уверена, что слышала, как зажжужали механизмы по ту сторону, но стоило двери распахнуться, и меня встретили унылым видом грабли и мётлы. Стоп.

Я сжала в руке тонкий ремешок сумочки с такой силой, что, казалось, он впился в кожу на плече. На всякий случай я перебрала в памяти текст протокола полёта. Я точно помню, что должна была вернуться в тот же день, что и отправилась в прошлое, но почему тогда тоннель исчез?

Я зашла в каморку и прикрыла дверь изнутри. Пахло пылью, перемешанной с сыростью. На двери висел календарь с карандашными пометками. Карандаш на веревочке болтался рядом.

На сенсорном браслете мигала синяя точка. Сообщение из будущего. Ничего хорошего это не обещало.

Я тыкнула по сенсору, вводя нехитрый пароль.

«Протокол изменён. Катюша работает нестабильно. Возвращение отменено. Оставайся в 1985 году. С 20:00 будет доступна квартира по адресу: Москва, ул. Обручева, 47, кв. 24 Выходную точку пришлю завтра. Будь осторожна и внимательна. Г. В. Долгорукова».

Ком застрял в горле, и я тяжело выдохнула. Кто барахлит? «Катюша»? Машина, за тридцать лет работы допустившая всего одну ошибку? И что значит «протокол изменён»? Всё-таки рано я радовалась. Теперь предупреждение «Катюши» уже не казалось случайностью. Неужели «Катюша» что-то знала? Предательская машина!

Ноги подкосились. Боевой настрой, преследовавший весь день, куда-то улетучился, и усталость взяла верх.

Я поняла, что больше ничего не хочу. Дайте мне плед и подушку, усну хоть здесь, в этой тёмной подсобке. В этот же миг уныло заурчал живот, напоминая, что пора бы поужинать. Маргарита Степановна будет ругаться, если похудею ещё чуть-чуть.

Неудачно развернувшись, я задела грабли, и они с оглушительным звоном упали на пол.

— Молодец, Алиса, — пробормотала я. — Шуми ещё громче.

Я глубоко вдохнула, но тут же чихнула от пыли. Хотелось как можно быстрее покинуть этот тёмный уголок, что я и сделала.

Теперь предстояло придумать план на оставшийся вечер, но на голодный желудок думалось плохо. Первым делом нужно было найти что-нибудь поесть. Рядом с «Мещёрой», где стояли таксофоны, располагались и магазины. В кошельке было около двух рублей. Если верить двадцатникам, это было не так уж много, чтобы смести с полок всё, что приглянется, но и не так уж мало, чтобы умереть с голоду.

Булочка с маком исчезла так быстро, будто её и не было, поэтому пришлось вернуться за второй.

Теперь можно было заняться ночлегом. Адрес, который прислала Галина Васильевна, наверняка принадлежал одному из наших сотрудников. Такие энтузиасты у нас встречались. Самые увлечённые снимали квартиры в прошлом, оформляли документы и жили там месяцами, пока собирали научный материал.

Немного побродив вдоль Технической 2М, я нашла нужный адрес. Дом был точно такой же, как тот, в котором располагался телепорт. Двенадцать этажей, один подъезд, две лавочки, на которых шушукались толстые бабушки в пёстрых халатах. Когда я подошла к двери, фонари уже зажглись и мягко светили сквозь наступающие сумерки. Я нажала кнопку домофона. Тот неожиданно пронзительно пискнул, и я отдёрнула руку.

Спокойно, Алиса. Это не так страшно, как изменение протокола по ходу прыжка.

Одна из бабушек, халат на которой еле сходился, вдруг едко окликнула меня, сплюнув шелуху:

— Поди к Митьке с восьмого?

Я растерянно посмотрела на неё.

— Не к Митьке.

Но дверь тут же распахнулась, и из подъезда вывалился паренёк с гитарой, а за ним ещё толпа подростков.

— О, Петров…, — протянула другая бабулька, помоложе, потоньше и не такая язвительная. Она театрально обмахнулась сложенной газетой и шутливо пригрозила всей компании. – Опять баламутишь?

— Да вы че, баб Нин, — усмехнулся Петров. — Культурно сидим с ребятами!

С этими словами он взял пару аккордов на гитаре. Я дёрнула головой. А гитара-то расстроена! Но тратить время на развесёлых подростков уже совсем не хотелось.

Подъезд встретил тусклым светом старых лампочек и запахом сырости. На четвёртый этаж я решила подняться пешком несмотря на то, что силы были на исходе. Ключ от квартиры не понадобился. Стоило прикоснуться к ручке, замок сам тихо щёлкнул, пропуская внутрь.

Двухкомнатная квартира была пуста. Видимо, встречать меня никто не собирался. Но так было даже лучше! Поддерживать беседу сейчас я точно бы не смогла.

Сил не было. Настолько, что я вдруг ощутила, как начали сдавать нервы. Весь день я старалась держаться и не давать волю чувствам, но сейчас поняла, что больше не могу. Внутри, где-то под рёбрами, щекотал страх, смешанный с горькой обидой. Я злилась. Наверное, зря, но ничего не могла с собой поделать. Кто отправляет студента в прошлое с таким протоколом? Почему «Катюша» меняет его уже после прыжка? Разве наблюдатель не должен предусмотреть такие вещи?

Я открыла окно и устроилась на подоконнике. Воздух всё ещё хранил дневной жар, дышать становилось всё труднее и хотелось уловить хоть небольшое движение ветра, принёсшее с собой медовый запах цветущих деревьев и разговоры бабулек у подъезда. Огоньками мерцала Техническая 2М. Вдох. Выдох. Я просто сидела и слушала вечернюю Москву.

Где-то вдалеке глухо громыхнуло.

Стоило голове коснуться подушки, и я провалилась в сон под мерный стук дождя, наконец пролившегося над столицей.

Глава 5. 10 «А»

Меня разбудил жуткий треск, будто во дворе разом ломались сотни деревьев, поваленных майской бурей. За ним последовали сухой хруст и грубая брань — от этих звуков по коже побежали мурашки.

Разлепить глаза стоило огромных усилий. На мгновение я даже забыла, где нахожусь. Но стоило оглядеться, как реальность вернулась: я всё ещё была в 1985 году.

Завернувшись в простыню, я подползла к окну и приоткрыла его. Свежий, чуть влажный из-за вчерашнего дождя воздух ударил в лицо. Утро было серое, туманное, стало заметно холоднее. Солнце спряталось за тёмными тучами, готовыми пролиться на землю косым дождём в любой момент.

На улице прямо около подъезда мужики ломали ветки едва начинавшей цвести сирени. Рядом с ними крутилась одна из тех бабушек в пёстрых халатах, что вчера рассиживалась на скамейке.

— Да-да, — охрипшим голосом подбадривала она, махая руками, — вот так. А то никакой жизни с этими кустами!

«И откуда столько энергии и энтузиазма в шесть утра?» — подумала я, протянув руку к браслету, лежащему на прикроватной тумбочке.

Сообщений не было. Я ещё раз провела пальцем по экрану — ничего.

Значит, объяснять, что произошло с «Катюшей», или хотя бы прислать новый протокол никто не собирался.

Почему-то сейчас это испугало сильнее, чем вчера вечером. Первый прыжок считался простым. Но действовать в прошлом без протокола… Даже думать об этом было тревожно.

Убедившись, что в будущем обо мне бессовестно забыли, я вернулась на свой наблюдательный пункт у окна.

Во дворе по-прежнему кипела неравная борьба крепких мужиков и хрупкой сирени. Бойкая бабушка командовала, а те с таким азартом обламывали ветку за веткой, будто выполняли важнейшую государственную задачу. Сиреневые кисти ложились на мокрый после дождя асфальт.

Чуть поодаль стояли двое парней в синей форме. Они наблюдали за происходящим почти с таким же любопытством, как и я, тихо переговариваясь между собой. Наконец тот, что был повыше и покрепче, подошёл к мужику в кепке и что-то спросил.

— Да, конечно. Бери сколько хочешь, — ответил тот. — Толку-то от этой сирени.

А ведь толк был.

Не только в тени летом и не в аромате, который через несколько дней наполнит весь двор. Сирень собирала это пространство воедино. Без неё двор вдруг стал бы обычным: серым, правильным и каким-то… пустым.

Сирень лишали нескольких коротких дней цветения, будто в них не было ничего ценного.

Я удивлённо посмотрела на собственную руку, всё ещё сжимавшую край простыни.

Странно. Ещё вчера я бы решила, что это всего лишь кусты.

Тем временем парень в синем пиджаке подозвал друга, подошёл к обломанным веткам, сложенным в стороне, и принялся выбирать самые пышные.

«Букет собрать хочет», — живо догадалась я и оказалась права.

Кому-то сегодня повезёт.

Я попыталась вспомнить, дарили ли в 2068-м цветы. В наше время букеты считались пережитком прошлого: красиво, да, но совершенно непрактично. Ярым поклонницам могли подарить рассаду, а вот срезанные цветы — почти никогда.

Тут так некстати в голове всплыл тот единственный раз, когда я получила букет цветов от парня. Это было перед первой летней сессией. Юра Кузнецов, учившийся двумя курсами старше, в обеденный перерыв всучил мне охапку пионов, ничего толком не объяснив. Подруги поговаривали, что он давно смотрел в мою сторону, но я ничего такого за ним не замечала. А этот букет, неожиданно вывалившийся на меня, как горстка яблок из хлипкого бумажного пакета, всё только усложнил. Я чувствовала себя…неловко. И словом «неловко» можно описать всё то, что происходило тогда между мной и Юрой: и разговоры, и прогулки, и первый поцелуй на Пушкинской площади, и в целом отношения, продлившиеся чуть больше месяца. Закончилось всё так же неожиданно, как и началось, и с Юрой мы порой даже не здоровались, пересекаясь в коридорах института.

С завершением отношений что-то произошло и с моей жизнью: люди, с которыми я раньше смеялась на переменах, стали чаще проходить мимо, разговоры обрывались при моём появлении, а привычная компания постепенно перестала быть моей.

Наверное, поэтому к цветам я с тех пор относилась настороженно.

Как только с сиренью было покончено, двор снова затих. Я взглянула на часы: около семи. До школы оставалось полтора часа.

Сегодня предстояло впервые увидеть 10 «А» и понять, где события узла разошлись с Основным Потоком. Согласно исходной хронологии, день обещал быть самым обычным: контрольная по алгебре на первом уроке, фотографирование для выпускного альбома тех, кто пропустил среду, и вечерняя подготовка к последнему звонку.

Что происходило внутри узла, я могла только гадать. Иногда он менял судьбы целиком, иногда цеплялся за одну мелочь, которую ещё предстояло заметить. Новый протокол так и не пришёл, а вчерашний не предусматривал ни похода в школу, ни наблюдений за классом.

Приходилось импровизировать.

Я привыкла полагаться на «Катюшу»: она рассчитывала маршрут, предупреждала о рисках и почти не оставляла места случайностям. По возвращении я твёрдо решила наведаться к практикам — уж они-то должны были знать, почему самая умная машина во всей Солнечной системе меня подвела.

Живот протяжно заурчал, и только сейчас я поняла, насколько сильно проголодалась с вечера. А ещё нестерпимо хотелось кофе. Но где его тут искать? Древний холодильник, трещавший хуже веток за окном, был пуст. Банки на полках тоже не могли похвастаться ничем съестным.

Оставался магазин.

Улица встретила мелким холодным дождём и мутными ручьями, бегущими от Технической 2М вниз, в сторону школы. Низкие свинцовые тучи висели над домами, и утро выглядело так, словно май внезапно передумал быть весной. Я поёжилась. Пиджак не спасал, и как назло, ни тёплых вещей, ни зонта в квартире, где я ночевала, не было.

***

На механических часах, которые утром вдруг снова зашевелили шестеренками, было чуть больше восьми, когда я подошла к школе.

Школьники, резво обгоняя меня, бежали к крыльцу по лужам. Кто-то был в ботинках, кто-то — в резиновых сапогах. И тем, и другим я завидовала, ведь мои туфли за те полчаса, что я была на улице, промокли насквозь и теперь громко хлюпали при каждом шаге.

Позавтракать тоже удалось с трудом. Кто ж знал, что в 1985-м магазины не работают круглосуточно и открываются только с 8:30, а то и с 9:00. Единственный магазин в этом районе, работавший с восьми, располагался рядом с кафе «Мещёра», но по иронии судьбы я дошла до него в последнюю очередь.

Со вчерашнего дня школа почти не изменилась. Только теперь в нескольких окнах горел свет. В пасмурное утро кабинеты без него, должно быть, казались совсем тёмными.

— А, наша дворянка, — слишком бодро для восьми утра поприветствовал меня Сергей Сергеевич, стоило переступить порог школы № 15. — А что ж вы без зонтика, милочка?

В памяти шевельнулось что-то знакомое: этот добродушный тон, эта манера держаться. Но где я уже встречала такое отношение — в 2068-м или в XIX веке?

— Не думала, что погода так разбуянится.

Мне пришлось снять туфли, чтобы вылить из них лишнюю воду.

— Может, вам тапочки дать, — Сергей Сергеевич нырнул куда-то за вахтёрский стол, — пока ваши лодочки сохнут?

— Несолидно как-то, — замялась я.

— Несолидно, Алиса Константиновна, будет, если заболеете.

Я кивнула. Сергей Сергеевич был прав, и даже смущение отступило перед такой заботой.

— А сегодня какими судьбами к нам? — доставая свой потёртый журнал, спросил он, пока я переобувалась в тапочки.

— На 10 «А» пришла посмотреть, — улыбнулась я, поправив промокшую насквозь сумку. — Их классный руководитель здесь?

Между нами то и дело проскакивали ребята, приветствуя Сергея Сергеевича.

— Людмила Аркадьевна? — он на мгновенье задумался, а затем протянул мне ручку для подписи и добавил: — Да, с восьми тут.

И тут раздался пронзительный звон. Он длился совсем недолго, не больше пяти-семи секунд, однако успел простучать надрывной чечеткой в голове и отозваться между сердцем и рёбрами. Я чуть не подскочила на месте, но вовремя взяла себя в руки. Спокойно, Алиса. Обычный школьный звонок. В 1985 году детей, видимо, именно так и созывали на уроки.

— Он у вас всегда такой громкий? — спросила я, старательно изображая невозмутимость.

В институте звонка, разумеется, не было. Студенты — не дрессированные собаки, чтобы сбегаться в аудитории по сигналу.

— А как же! На полдвора слышно! Чтоб никто к первому уроку не опаздывал, — взгляд Сергея Сергеевича задержался в дверях. — О, вот, кстати, и староста 10 «А».

Он лёгким движением выцепил из толпы пробегающих мимо школьников невысокую девушку.

— Оля Морозова.

Фамилию я сразу узнала — список класса был прикреплён к протоколу полёта.

Оля остановилась и быстро оглядела меня с головы до ног. Сначала мокрая сумка, потом туфли в левой руке и, наконец, выданные Сергеем Сергеевичем тапочки. В её взгляде мелькнул вопрос, но вслух она ничего не сказала.

— Оля, это Алиса Константиновна из «Советской культуры», — представил меня Сергей Сергеевич. — Пришла написать статью про ваш класс.

Оля покраснела, смущённо поджав губы, но настороженности в её лице не убавилось. Я никак не могла понять, что именно её смутило.

— Здравствуйте, — наконец, произнесла она и, мельком переглянувшись с Сергеем Сергеевичем и поняв, что одного приветствия недостаточно, быстро добавила: — У нас сейчас алгебра с Людмилой Аркадьевной.

— Прекрасно! — я улыбнулась, но на Олю это не произвело никакого впечатления.

Она только крепче сжала ручку портфеля.

Похоже, я ей не понравилась. А может, Оля была одной из немногих людей, чувствительных ко времени. Такие остро реагировали на любые вмешательства во временной поток и вполне могли вычислить путешественников, если бы хоть раз предположили, что они существуют.

— Оставляю вас, Алиса Константиновна, в надёжных руках, — сказал Сергей Сергеевич, поправив очки. — Оленька, проводишь гостью?

Оля коротко кивнула и направилась к лестнице. На первых ступенях она обернулась, проверяя, иду ли я следом. Я поспешила за ней.

Кабинет, где у 10 «А» проходила алгебра, находился на третьем этаже, в другом крыле школы. За дверью гудели десятки голосов, хотя урок уже должен был начаться, а остальная школа успела затихнуть.

— Людоедочки ещё нет, — пробормотала Оля себе под нос, но я расслышала. — Подождите Людмилу Аркадьевну здесь.

Она скрылась за дверью.

— Оля, дай списать!

— Морозова, сегодня будет репетиция?

— Оль, сколько сдавать на выпускной?

Вопросы посыпались на неё со всех сторон. Похоже, староста здесь отвечала сразу за всё. Теперь её внимательность и серьёзность уже не казались мне странными.

Коридор пустовал. Казалось, на всю школу шумел один десятый «А».

Вчера я не заметила, что стены здесь почти не оставили свободного места: стенды, плакаты, бумажные растяжки с цитатами.

«Мы, пионеры Советской страны, славным традициям будем верны!»

С плаката на меня смотрели мальчишка и девчонка в красных галстуках.

«К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов! Всегда готов!»

«Отличным ученьем отблагодари Родину!»

«Любите книгу — источник знания. М. Горький».

«Уроки рисования, музыки и пения культуру школьника повысят без сомнения».

Вот это стоило показать практикам.

Я уже полезла в сумочку за браслетом, представляя, как коллеги будут хохотать над снимком за чашкой кофе в столовой, когда на лестнице послышались глухие шаги.

На стене мелькнула тонкая тень, и из-за поворота появилась невысокая женщина лет пятидесяти. Русые, тронутые сединой волосы были собраны в безупречно круглый пучок. Квадратные очки с толстыми линзами увеличивали маленькие усталые глаза. Бледное лицо с тяжёлыми щеками казалось ещё бледнее в полутьме, а серый шерстяной костюм давно покрылся катышками. В руках женщина несла стопку тетрадей.

— Людмила Аркадьевна? — спросила я, когда она подошла ближе.

Женщина остановилась.

— Журналистка? — Голос у неё был хриплый, с неприятным скрипом.

Рядом с ней коридор словно стал ещё холоднее. За несколько секунд Людмила Аркадьевна успела посмотреть на мои тапочки, мокрую сумку и волосы, растрёпанные дождём. По её лицу было ясно: увиденное ей не понравилось.

Я заставила себя улыбнуться.

— Да. Алиса Константиновна Воронцова.

— Очень приятно, — произнесла она таким тоном, что поверить в это было трудно. Поправив очки, Людмила Аркадьевна изобразила короткую улыбку. — Вы посидите на контрольной или пообщаемся на перемене?

— Посижу. Сделаю пару заметок, а потом хотелось бы познакомиться с классом.

Её губы едва заметно сжались. Видимо, на урок меня приглашали исключительно из вежливости.

Людмила Аркадьевна выразительно подняла брови и вздохнула:

— Было бы с кем знакомиться, Алиса Константиновна. Полкласса олухов и диссидентов. Не знаю, какие таланты вы надеетесь здесь отыскать.

От её холодного тона становилось не по себе.

«Она их ненавидит», — подумала я.

Людмила Аркадьевна вошла в кабинет, и голоса десятого «А» стихли почти одновременно. Я задержалась на пороге. После тёмного коридора свет ударил в глаза, заставив несколько раз моргнуть. Когда рябь исчезла, я наконец увидела весь класс.

Сердце на мгновение сбилось. Особенно отчётливо простучал по стёклам дождь. Сосчитать учеников я не успела. Одинаковая форма смешивала их в одну сине-коричневую массу, но лица, причёски и взгляды были совершенно разными. Я поискала среди них кого-нибудь знакомого. Оля сидела прямо напротив учительского стола. Место рядом с ней пустовало.

— Алиса Константиновна Воронцова, — представила меня Людмила Аркадьевна. — На перемене пообщаетесь. А сейчас раздаём тетради, — она разделила стопку в руках на три части и всучила парням с первых парт.

Двоих из них я сразу узнала — это они собирали букет из сирени под моими окнами. Москва 1985-го оказалась теснее, чем я думала.

Пока парни раздавали тетради, я устроилась на последней свободной парте, достала блокнот и ручку, черкнула пару предложений.

— Оля, кого сегодня нет?

— Все здесь, но Ульянова и Озеров опоздают — они в больнице.

Лицо Людмилы Аркадьевны вытянулось от удивления.

— Вместе что ли?

— Нет. Катя у окулиста, а Озеров… — Оля запнулась. — Озеров у хирурга.

Пауза вышла слишком долгой. Оля явно кого-то выгораживала. Возможно, сразу обоих.

— Что ж, к Ульяновой вопросов нет. А вот Озерову, Волкову, Смирновой, Романовой и Павлову ещё надо сфотографироваться на выпускной альбом. Борис Григорьевич подойдёт на следующей перемене.

Оля кивнула.

Пока всё шло ровно так же, как в Основном Потоке. Или мне только казалось? Браслет в сумке молчал, а у Галины Васильевны словно нашлись дела поважнее наблюдения — на неё это было совсем не похоже. Да и в то, что «Катюша» просто барахлит, верилось всё меньше.

— А сейчас у нас последняя контрольная работа перед экзаменом. — Людмила Аркадьевна подошла к доске и аккуратно вывела мелом: «Шестнадцатое мая. Контрольная работа № 10».

Белые буквы чётко проступили на тёмно-зелёной доске. На мгновение я пожалела, что в 2068-м мелом уже никто не пользовался. Если бы Валерий Иванович тоже выводил формулы на доске, лекции по системам счисления, возможно, задерживались бы в памяти чуть дольше и мне не пришлось бы сражаться с ним за оценку по тесту и зачёт.

Над доской, на фоне голубой стены, висела растяжка со словами, выведенными красной краской: «Математику уже затем учить надо, что она ум в порядок приводит».

Класс затих в тревожном ожидании. Людмила Аркадьевна тем временем медленно открыла стоявший у доски шкаф и достала из него стопку тонких пожелтевших книжек. Парни с первых парт быстро раздали их по классу.

— Страница тридцать девять и далее. На три решаете два номера, на четыре — три, на пять — пять. Медалистам советую начать сразу с пятого номера.

Оля устало потёрла переносицу.

«Ещё и медалистка?» — подумала я. Она восхищала меня всё больше. Красавицей в привычном смысле слова Оля не была, но взгляд сам собой к ней возвращался. Мне почему-то казалось, что на Олю можно положиться. А надёжных людей и в 1985-м, и в 2068-м было мало.

Оля словно почувствовала моё внимание и повернулась. Клянусь, это был не взгляд, а рентгеновский луч — меня будто просветили насквозь вместе со всеми секретами.

«Она знает! Она точно знает!» — завопил внутренний голос.

Что именно знала Оля, я сказать не могла. Казалось, всё: и то, что никакая я не журналистка, и то, что я прямиком из 2068-го, и то, что «Катюша» барахлит, из-за чего я вынуждена торчать в прошлом.

Сердце бешено заколотилось. Стало ещё холоднее. Дыши, Алиса.

Я сделала вид, что что-то записываю в блокнот. Оля отвернулась и склонилась над заданиями.

В классе было тихо. Так тихо, что в ушах звенело. Дождь за окном тоже умолк, и только глухо и монотонно тикали настенные часы: тик-так, тик-так. Этот механический звук мысленно возвращал меня на несколько дней назад — в одну из аудиторий Института времени, к фотоаппарату-времянке, оказавшемуся вовсе не времянкой. Жизнь будто нарочно подбрасывала мне одну странную параллель за другой. Казалось, в них скрывался смысл, которого я пока не понимала.

А может, мозг просто искал закономерность там, где были одни случайности… Как бы далеко ни шагнул технический прогресс, мистическое мышление никто не отменял.

Людмила Аркадьевна, словно привидение, бродила между рядами, изредка заглядывая ученикам в тетради. Лицо её оставалось каменным. Из-за нездоровой бледности она напоминала мраморную статую, только некрасивую. Или «рассчитанную на вкус определённого коллекционера», как наверняка поправила бы меня Галина Васильевна.

— Во втором номере аккуратнее: ответ может быть не один, — равнодушно произнесла Людмила Аркадьевна, закончив обход.

Это был настоящий жест милосердия!

Забавы ради я решила вычислить медалистов — и справилась быстро. Один из парней, собиравших сирень, успевал решать сразу за двоих — за себя и за товарища. Другой, кучерявый и в круглых очках, сидел за третьей партой у окна и сразу взялся за пятый номер. Теперь он так быстро строчил в тетради, что сомнений не оставалось: все пять задач были ему по зубам.

И Оля, разумеется. Она корпела над пятым номером, то и дело нервно кусая губу. Видимо, не всё получалось, но не сдавалась: аккуратно зачёркивала строки, стирала карандашные расчёты и начинала заново.

Не прошло и пятнадцати минут, как кучерявый медалист с третьей парты поднял руку.

— Я всё, Людмила Аркадьевна.

Смело, парень. Очень смело.

Людмила Аркадьевна наградила его долгим взглядом поверх квадратных очков.

— Неси сюда, Дань. Проверим.

Даня, значит. Даня Сорокин. Его имя я тоже помнила из приложения к протоколу полёта.

Даня за считаные секунды оказался у учительского стола. Людмила Аркадьевна достала из ящика красную ручку.

— Второе задание проверил?

— Да. Там вышел корень из трёх и…

— Достаточно! — оборвала его Людмила Аркадьевна.

Она ещё пару минут внимательно изучала работу Сорокина, а затем удовлетворённо произнесла:

— Молодец, Даниил. Напишешь экзамен так же — можно сразу документы в МГУ подавать.

«Только вот подаст он не в МГУ», — подумала я и снова мысленно вернулась к протоколу полёта. Но вспомнить, куда Даня отнесёт аттестат, так и не смогла.

Позорный для путешественницы во времени просчёт: я не помнила и половины выданного «Катюшей». Что, если из-за этого уже где-то выдала себя?

Впрочем, название будущего вуза сейчас ничего не меняло. Я же не собиралась играть в Алису Селезнёву и рассказывать ребятам их будущее. За такое и из института вылететь недолго…

После проверки работы Сорокина Людмила Аркадьевна заметно смягчилась. Даня, как я поняла, в число «олухов и диссидентов» не входил.

Ровно в 9:15 снова раздался оглушительный звон. Ребята захлопнули тетради, пустили их вперёд по рядам и повскакивали с мест, но строгий скрипучий голос Людмилы Аркадьевны резко остановил их:

— Я не поняла, 10 «А». Звонок для кого?

Для кого?

— Для учителя, — недовольно буркнул медалист с первой парты.

Ребята нехотя сели, а Людмила Аркадьевна продолжила:

— Сейчас придёт Борис Григорьевич. Далеко не расходимся. По всей школе я вас искать не буду! После второго урока — завтрак. На большой перемене собираемся в спортзале. На вечернюю репетицию возвращаетесь к восьми: раньше актовый зал занят. Отрабатываем вальс и вынос знамён. Теперь свободны.

Людмила Аркадьевна подошла к первой парте, где лежала аккуратная стопка тетрадей, и пересчитала их.

— Оленька, — будто между делом произнесла она, — ты же на журфак собираешься. Можешь спросить у Алисы Константиновны насчёт поступления.

В этот раз Оля даже не обернулась.

— Извините, Людмила Аркадьевна, не сейчас. Наталья Олеговна просила зайти к ней на перемене.

Оля быстро выскочила из класса, оставив меня с Людмилой Аркадьевной наедине.

— А вы сильны в алгебре, Алиса Константиновна?

Какой же противный у неё был голос.

— Что-то ещё помню, — не успев подумать, ляпнула я.

Осознание очередной ошибки пришло секундой позже.

— Не хотите помочь с проверкой? Заодно сами увидите, какие у нас здесь «таланты».

Я растерялась. Отказ мог вызвать подозрения, но имела ли я право вмешиваться в ход событий?

Но Людмила Аркадьевна уже разделила большую стопку тетрадей пополам. Я успокоила себя тем, что одна проверенная стопка вряд ли изменит исход узла.

— Как я уже говорила, два правильно решённых номера — тройка, три — четвёрка, пять — пятёрка. Хотя сомневаюсь, что у кого-то, кроме Сорокина, будут пятёрки.

— А как же Оля? — невольно вырвалось у меня.

Почему именно о Морозовой мне хотелось узнать больше, я и сама не понимала.

— Оля? — переспросила Людмила Аркадьевна, вскинув брови. Она посмотрела на меня так, будто сумасшедшей здесь была я. — Оля до десятого класса три плюс три сложить не могла.

— Она разве не на медаль идёт?

Людмила Аркадьевна рассмеялась. От её стального смеха по спине побежали мурашки. Прозвище «Людоедочка» вдруг показалось удивительно точным.

Она наклонилась ко мне и почти прошептала:

— Вы ведь о талантливых выпускниках писать собираетесь? Вот и напишите, как у нас эти таланты появляются. Только мою фамилию не называйте. За Морозову директор просил. И весь педсостав вместе с ним, — она раскрыла первую тетрадь. — Знаете, мы люди подневольные: с руководством не спорим.

Теперь её откровенность стала понятнее. Людмила Аркадьевна не просто выговаривалась — она явно надеялась моими руками уколоть директора и при этом остаться в стороне. Между двумя классными руководительницами лежала огромная пропасть: Лариса Петровна любила свой 10 «Б» — не нужно было даже приходить к ней на урок, чтобы это почувствовать. Людмила Аркадьевна же если не ненавидела, то точно презирала большинство ребят. А за что — я пока не понимала.

Я взяла тетрадь из своей стопки. На обложке размашистым почерком было выведено: «Белова София».

Белова… Белова… Та симпатичная девчонка с короткими волосами. Кажется, со второй парты.

Сначала удивила элементарность заданий — в 2068-м такие решали ещё до первых выездных интенсивов, заменявших обычную школу. Потом появился настоящий азарт: проверять тетради оказалось проще, чем я думала.

Белова справилась со всеми тремя выбранными номерами. Волков решил только два, а третий так и не довёл до конца. Туманов не справился ни с одним: он явно пытался, но ни одна запись даже близко не походила на верное решение.

— А если всё неправильно? — всё-таки спросила я.

— У кого? — Людмила Аркадьевна оторвалась от тетради. — А, Туманов. Двойкой больше — двойкой меньше, его характеристику эта контрольная уже не спасёт. Ставьте два, Алиса Константиновна. Не бойтесь.

Мне стало обидно за Туманова. Даже в Институте времени нам давали шанс исправиться, а здесь на человеке заранее ставили крест. Я ещё раз заглянула в тетрадь, надеясь хоть чем-нибудь ему помочь, но зацепиться было не за что. Тут же представился Валерий Иванович, басом произносящий: «Двойкой больше, двойкой меньше — ваш диплом это уже не спасёт».

Следующей в стопке, словно в насмешку, оказалась тетрадь Оли. Аккуратный почерк, верный ход решений и… два пропущенных знака корня. Ошибка существенная.

Впервые за день от меня что-то зависело — и исправить ошибку можно было буквально.

В протоколе о контрольной не было ни слова. Оставалось полагаться на интуицию — грубое нарушение, за которое после возвращения наверняка придётся отвечать. Но разве я виновата, если «Катюша» выдала мне два несчастных листка?

Синей ручкой я дописала в тетради Оли два знака корня. Затем взяла красную, выданную Людмилой Аркадьевной, и вывела в конце работы пятёрку. Сердце при этом отбивало бешеную чечётку.

В этот момент в дверь забарабанили так, будто собирались сорвать её с петель. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл лысый мужчина ростом под два метра, в клетчатом свитере, из-под которого выглядывал ворот мятой рубашки.

— Здрасте! — выдохнул он.

Людмила Аркадьевна подскочила на месте. На её обычно каменном лице отразилась неподдельная радость. Мужчина стряхнул с зонта воду прямо на пол, но её это ничуть не смутило.

— Проходите, проходите, Борис Григорьевич! Располагайтесь. Снимать в коридоре будете?

Людмила Аркадьевна засуетилась вокруг него, словно встречала почётного гостя.

Мужчина почесал щетинистый подбородок.

— Там темновато.

Ещё одно событие совпало с Основным Потоком времени: на перемене действительно пришёл фотограф.

Борис Григорьевич наконец заметил меня и смерил равнодушным взглядом.

— А вы?

Легенду я знала наизусть.

— Внештатный корреспондент «Советской культуры».

Он впервые посмотрел на меня с интересом.

— А сами снимаете?

Вот здесь можно было спокойно ответить «нет».

— Бывает, — зачем-то сказала я.

— А на что?

Я застыла, не сразу поняв, что он имеет в виду.

— Фотоаппарат-то какой? — пояснил Борис Григорьевич и громко откашлялся.

От него пахло табаком, и казалось, он только и ждал возможности снова закурить.

Я мысленно хлопнула себя по лбу. Может, именно поэтому Сергей Сергеевич вчера косился на мою сумку, а Оля утром смотрела так насторожённо? Хотя внештатный корреспондент вовсе не обязан снимать самостоятельно, мне казалось, что легенда уже трещит по швам.

Я мигом вспомнила коробочку из архива и мнимую времянку, с которой началось моё путешествие.

— «Зенит-Е», — как можно увереннее ответила я.

Борис Григорьевич неопределённо хмыкнул.

Я так и не поняла, поверил он или нет. Несколько секунд ждала нового вопроса, но он уже отвернулся к своей аппаратуре. Похоже, на этот раз пронесло.

И тут прозвенел звонок. Ребята один за другим начали возвращаться в класс.

Я села рядом с Олей на первую парту у учительского стола. Но Оля в упор меня не замечала, и на мгновение мне показалось: ещё немного — и я действительно стану невидимкой.

— Оля, все здесь? — спросила Людмила Аркадьевна, закрыв дверь кабинета.

Оля быстро оглядела класс.

— Все здесь, только Озеров не пришёл.

Людмила Аркадьевна раздражённо поджала губы. Похоже, Озеров стал вторым человеком, выведшим её из себя за сегодняшний день. Первой была я.

— И чем же он болен, кто мне объяснит? Воспалением хитрости?

Я на секунду оторвалась от тетрадей. Мне не послышалось? До сих пор неприязнь пряталась в интонациях и взглядах, а теперь стихийно выплеснулась наружу. В словах Людмилы Аркадьевны было столько яда, что его можно было сцеживать и разливать по канистрам.

Но, судя по тому, что никто в классе не удивился, публичные «порки» она практиковала регулярно.

Людмила Аркадьевна засеменила вдоль доски. Её скрипучий голос становился всё громче, словно кто-то водил пенопластом по стеклу.

— Нет, вы запомните: если вы так относитесь к коллективу, то и коллектив будет относиться к вам так же. Вы разве этого хотите?

Я обвела взглядом класс. Несколько человек, не поднимая глаз, отрицательно покачали головами. Оля нервно переводила взгляд с одного друга на другого.

— Озеров сейчас не только меня, но и весь класс подводит!

Людмила Аркадьевна почти сорвалась на крик и хлопнула указкой по первой парте у стены. Парни за ней даже не вздрогнули.

— Задерживает работу Бориса Григорьевича, выставляет весь класс в дурном свете перед Алисой Константиновной!

Я хотела возразить, что всё в порядке, но быстро поняла: слушать меня никто не станет. Сразу несколько учеников обернулись ко мне, будто спрашивая, действительно ли я теперь думаю о них хуже. Я лишь как можно беззаботнее пожала плечами: мол, ничего страшного. Моё мнение о классе точно не изменится из-за одного отсутствующего ученика. Болел он или прогуливал — какая разница?

— Бессовестный, бессовестный прогульщик! Вы поймите: если у человека нет ни совести, ни ответственности, каким работником он может стать? С такой характеристикой даже в дворники не возьмут!

— Так он и не хочет быть работником — он поэтом хочет! — выпалил круглолицый Боря с задней парты и прыснул со смеху.

Оля резко обернулась и громко шикнула на него. Её глаза метали молнии. Похоже, она была готова вступиться за любого, кого считала своим. Наверное, я именно поэтому любила таких людей: самой мне не всегда хватало смелости защищать друзей.

— Поэт — тоже работник, Борис.

Людмила Аркадьевна сыпала всё новыми партийными лозунгами. Труд. Благо общества. Социализм. Я не могла понять, действительно ли она во всё это верит. Не пройдёт и семи лет, как рухнет сама система, на языке которой она сейчас говорила. А впереди — девяностые. Наверное, ей придётся тяжело.

К геометрии Людмила Аркадьевна так и не перешла. За Озеровым последовал Туманов, которому она напророчила будущее дворника; затем Гришина, чья форменная юбка оказалась на пару сантиметров короче положенного; и Дима Ворсенко — тот самый отличник с первой парты, который утром собирал сирень. Он, видите ли, думал только о себе, а не о благе общества.

***

— Она всегда такая? — осторожно спросила я, подсев за завтраком к ученикам 10 «А».

От запахов столовой живот заурчал ещё громче. Но я не знала, сколько ещё пробуду в прошлом, и решила беречь деньги: взяла в буфете булочку с маком и чай. Да простит меня Маргарита Степановна, если ей снова придётся ушивать мои платья!

Девочки отвечать не захотели и дружно уткнулись в тарелки с овсяной кашей. Парни оказались смелее. Первым заговорил Дима Ворсенко:

— Да не, Алиса Константиновна, она нормальная была. А потом муж умер, сын спился, дочь в театральное поступила.

Его поддержал Рома Хохлов:

— Когда она наш класс взяла, была просто золотом. А потом всё это.

— Ничего, неделя с хвостиком осталась — и больше её не увидим, — добавил Даня Сорокин, уплетая пирожок с капустой. — Клянусь, даже на вечер встречи не приду!

Даня был похож на молодого Пушкина: тёмные кудри, острый нос, яркие глаза. Только круглые очки немного размывали сходство. А ещё он держался увереннее остальных — вероятно, знал, что находится у Людмилы Аркадьевны на особом счету.

Ребятам из 10 «А», похоже, до сих пор некому было пожаловаться на классную руководительницу. Поэтому их откровенность постепенно перестала меня удивлять: видимо, у каждого времени были свои правила доверия.

Парни отвечали Людмиле Аркадьевне взаимностью. Не любили её и не пытались этого скрывать. Меня удивляло другое — девочки молчали. Им доставалось от классной руководительницы не меньше, но они будто договорились терпеть всё без жалоб. Лишь Соня Белова изредка поддакивала Диме, Роме и Дане — и то вполголоса.

Я погрузилась в свои мысли и перестала следить за разговором. Отклонения от Основного Потока времени я так и не нашла, и это тревожило. Казалось, разгадка совсем рядом, я уже касалась её краем мысли — и всё-таки не могла ухватить. В голове и без того всё перемешалось.

От исхода этого временного узла зависело слишком многое: изобретение регуляторов космических пространств, жизни нескольких десятков людей и мой диплом.

Диплом… А ведь мне ещё нужно было выкроить время для прыжка в XIX век. Вот уж злая шутка судьбы: у путешественницы во времени не было времени.

— А Озеров-то где? — спросил Рома у Оли, выдернув меня из размышлений.

Сначала вопрос прошёл мимо меня: эту фамилию я сегодня слышала уже слишком часто. А мгновением позже меня вдруг осенило…

Вот оно — отклонение от Основного Потока времени.

По протоколу шестнадцатого мая в школе должны были быть все двадцать четыре ученика 10 «А». Все до одного. Озеров, кроме того, должен был сфотографироваться вместе с теми, кто пропустил съёмку в среду. Но Борис Григорьевич ушёл минут двадцать назад.

Но что мне делать с этой информацией? Не искать же Озерова по всей Москве. К тому же его отсутствие в классе было не причиной отклонения, а следствием чего-то, случившегося во временном узле. Мне всё равно предстояло вернуться к событиям пятнадцатого мая и искать причину там. Но план я составлю уже дома.

Мысли понемногу улеглись. На смену тревоге пришла гордость. Всё-таки и без «Катюши» я чего-то стоила! Даже по двум жалким листкам протокола сумела обнаружить отклонение.

— Я ему не нянька! — неожиданно вспылила Оля, так что стакан с компотом звякнул о стол.

— Ну, вы же дружите.

Рома так выделил слово «дружите», что в нём сразу послышалось нечто большее. Он явно метил в уязвимое место. Сидевший рядом Дима толкнул его локтем: хватит, мол. Но Рома предупреждение проигнорировал.

— Да, дружим! Только дружим, Ром! — Оля залилась румянцем, который выдал её куда убедительнее любых слов.

10 «А» был полон загадок.

Глава 6. Под звуки нестареющего вальса

После завтрака я поспешила на квартиру, пообещав ребятам вернуться к вечерней репетиции. Без Людмилы Аркадьевны поговорить с ними наверняка будет проще.

Заодно я решила взяться за отчёт: после возвращения останется меньше работы, а если разложить события по порядку, можно заметить упущенное.

Отчёт о полёте был из тех дел, за которыми не замечаешь, как проходит день. Вроде не делаешь ничего особенного — только складываешь слова в предложения, пытаясь описать всё, что видела и слышала, — а потом поднимаешь взгляд от бумаг, и стрелки механических часов уже показывают пять вечера.

Страшно подумать, на что я убила почти шесть часов жизни. Зато наконец разобрала карандашные приписки Галины Васильевны к списку класса — лучше бы не разбирала.

Браслет за всё это время не издал ни звука. Сообщение в будущее я отправила ещё утром, но не получила ни ответа, ни привета и уже не знала, злиться или беспокоиться. Порой закрадывалась страшная мысль: а если моего будущего больше нет? Если узел разорвал событийные связи и породил новую ветвь, в которой я теперь застряла?

Додумывать это до конца я себе запретила и снова уткнулась в отчёт.

Почему на бумаге? Традиция, до которой прогресс так и не добрался. Несмотря на ожесточённую борьбу экологов, отчёты по-прежнему писали от руки, а после проверки отправляли в отдельную секцию институтской библиотеки.

Тюлевые занавески в комнате взмывали вверх от ветра, разбушевавшегося за окном. Погода, увы, не наладилась — всё так же моросил дождь, и не было даже намека на то, что что-то изменится.

К восьми я вернулась в школу. Сергей Сергеевич пошутил, что я появляюсь здесь чаще некоторых учеников. Мне так и хотелось ответить: «Навёрстываю упущенное», — но эта мысль быстро покинула мою светлую — во всех смыслах! — голову. Не стоило разбрасываться двусмысленными фразами. Особенно во временном узле, где и без того творилось чёрт знает что.

Актовый зал, где собралась часть 10 «А», находился в другом корпусе. С учебным его соединял переход с огромными окнами почти от пола до потолка. Там же устроили что-то вроде зимнего сада: среди массивных кадок с фикусами затерялся горшок с крохотным жёлтым цветком. Я пожалела, что не взяла из архива фотоаппарат – уж очень поэтично выглядел этот крохотный лучик солнца среди гигантов-фикусов.

Дверь в актовый зал была приоткрыта, но я всё равно постучала.

— Привет!

Эхо подхватило мой голос и разнесло по залу.

— Здрасте, Алиса Константиновна, — Дима Ворсенко махнул рукой, приглашая войти.

Без Людмилы Аркадьевны ребята заметно расслабились: дурачились, улыбались, шутили. Здесь им никто не перекрывал воздух.

Даже Оля без формы выглядела совсем иначе. Горчичная водолазка, тёмные джинсы, расклёшенные от колена, широкий коричневый ремень — будто она сошла с фотографии конца семидесятых. Оля тоже смеялась, и впервые за день её лицо казалось по-настоящему юным. Только две косы по-прежнему были заплетены слишком туго — словно даже здесь она не позволяла себе до конца быть собой и все играла роль «правильной» старосты.

— Можно просто Алиса. Я не намного старше вас.

— Да? А сколько ва… тебе? — Даня вовремя исправился.

— Девятнадцать.

— Ого! А выглядишь…

Я наградила Даню многозначительным взглядом. Ну? На сколько?

— На все двадцать.

По залу прокатился смех. Мне сразу стало уютно, словно передо мной были не московские школьники, родившиеся более чем за восемьдесят лет до меня, а мои одногруппники.

— Статью я почти закончила, — сказала я, когда смех стих. Десять заинтересованных взглядов тут же обратились ко мне. — Но мне не хватает пары деталей. Скажите, кто куда собирается поступать?

Ребята заговорили все разом:

— Я в педагогический. Буду малышей учить.

— В Бауманку.

— На исторический в МГУ готовлюсь.

— На журфак МГИМО, если получится, — негромко сказала Оля. Ответила она мне, но смотрела почему-то на приоткрытую дверь.

— Куда возьмут. Но хотелось бы на физфак.

— На геологический в МГУ.

— В МАРХИ, на архитектурный.

— Тоже в пед, как Таня. Только на логопеда.

— В Первый мед хотелось бы, а там как получится.

Но тут всем возразила Даша, тряхнув копной завитых волос:

— А я на парикмахера пойду. В институтах ловить нечего.

Смело. Дерзко. Будто для неё перестройка началась раньше, чем для всей страны.

Ребята были ещё совсем юными — наивными, смелыми, уверенными, что будущее принадлежит им. А я уже знала, что не все доберутся до названных институтов и профессий, и прятала вспотевшие ладони в карманах пиджака.

Стало ясно, кто в двухтысячных должен был изобрести регуляторы космических пространств: Даня Сорокин, Дима Ворсенко и Женя Волков.

Оставалось понять, какое событие в этом узле могло им помешать. Единственная зацепка вела к Озерову, но сегодня он в школе так и не появился.

Тем временем из магнитофона, больше похожего на небольшую переносную тумбочку, полились первые аккорды. Из динамика чуть глухо донеслось: «Когда уйдём со школьного двора»…¹

Песню я уже где-то слышала. Не у бабушки ли в гостях?

Ребята разбились по парам. Репетицией командовала Даша, танцевавшая с коренастым Женей. Без ошибок, конечно, не обходилось: Оля с Димой сбивались с такта, Лена с Даней то и дело забывали движения, а Соня словно стеснялась Ромы и потому постоянно поправляла юбку и держала руки напряжённо.

В этом неуклюжем вальсе было что-то удивительно настоящее. Я снова пожалела, что «Зенита-Е» не было со мной. Хотелось сохранить эти лица, улыбки, неловкие движения. Сами ребята, возможно, не замечали ничего особенного, но от них исходило столько света, что даже дождь за окнами, казалось, понемногу отступал.

Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два…

И если вдруг

Удача запропала…

Музыка оборвалась.

— Опять зажевало! — возмутился Дима, вытаскивая из магнитофона кассету, за которой тянулся ленточный хвост. — Ручка есть у кого-нибудь?

Я перекинула ему ручку, и Дима с лёгкостью поймал её на лету. Вставив ручку в одно из отверстий кассеты, он принялся быстро наматывать ленту обратно.

А я ещё на «Катюшу» жаловалась! Она хотя бы поддавалась магии программирования — в отличие от этого древнего устройства.

Пока Дима возился с плёнкой, Оля подошла ко мне.

— Вы ведь не напишете, что Озеров прогульщик?

Вопрос прозвучал резче, чем ей, кажется, хотелось.

— А он прогульщик?

Оля вскинула подбородок.

— Нет.

— Значит, не напишу.

Несколько секунд она изучала моё лицо, будто искала подвох.

— Спасибо, Алиса.

Она коротко кивнула и вернулась к Диме. Через минуту кассета вернулась в магнитофон, и пары продолжили кружиться.

После этого мы успели прогнать вальс ещё несколько раз. Ребята понемногу перестали сбиваться, и я не заметила, как прошёл ещё почти час.

И тут сумочка у меня на плече едва заметно завибрировала.

Неужели! Прошли всего сутки — и обо мне наконец вспомнили.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не мешать танцующим, я вышла в коридор. Убедившись, что там никого нет, достала браслет.

«Выходные данные: г. Москва, ул. Обручева, дом 61, подсобное помещение, 16.05.85, 22:43», — светилось на крохотном экране.

Я облегчённо выдохнула. Сегодня домой.

На часах была половина десятого. До обратного прыжка оставалось чуть больше часа.

Я смотрела в зал через приоткрытую дверь. Ребята продолжали вальсировать, и утреннее щемящее чувство вернулось. Я почувствовала себя не лучше тех мужиков, безжалостно ломавших сирень у подъезда. Распутав узел, не сломаю ли я точно так же то, что только начинало цвести?

В памяти всплыли протокол и карандашные пометки Галины Васильевны. Теперь сухие строчки читались почти как приговор.

Лена поступит в МГУ и всю жизнь проработает на кафедре за копейки. Даша станет парикмахером и выйдет замуж за рэкетира. Таня будет учить малышей, как и хотела, но отношения с собственными детьми у неё так и не сложатся. Соня выучится на логопеда, откроет танцевальную студию, а потом сломает бедро — и с танцами придётся покончить. Костя архитектором так и не станет.

Наверняка существовали другие ветви, где мечты ребят не расходились с реальностью так мучительно и жизнь не рушила всё, что они пытались построить.

Разум твердил, что я никого не обрекаю, а лишь восстанавливаю ход событий. Сердце разницы не видело.

Оно зачастило. Горло стиснуло, каждый вдох давался с трудом. Колени задрожали, а на глаза опустилась пелена. Всё вокруг закружило, как при временнм переходе.

Только этого не хватало.

Я почти бегом спустилась по лестнице, на прощание кивнула Сергею Сергеевичу и выбежала во двор.

Майское солнце, невесть откуда взявшееся под конец этого дождливого дня, мелькнуло между домами и тут же спряталось за деревьями. На облаках остался розоватый отсвет.

Свежий воздух приглушил панику, но дрожь не проходила. Я принялась рыться в сумочке. Галина Васильевна наверняка должна была оставить там что-нибудь для экстренных случаев вроде этого. Потайное отделение было забито до краёв: карманные ножницы, носки, запасная ручка-автомат и вскрытая пачка Marlboro, в которой оставалось всего пять сигарет.

Почему-то рука сама потянулась именно к ним.

Чёрт с вами, Галина Васильевна! Не просто же так вы открыли эту пачку. Я достала сигарету, зажала губами — и лишь тогда обнаружила, что в сумочке нет ни спичек, ни зажигалки.

— Ого, «Мальборо», — раздался рядом низкий, бархатистый голос.

Я обернулась. Передо мной стоял высокий парень в синем пиджаке и потёртых джинсах. Наверное, выглядела я в тот момент жалко.

— Поджечь? — вежливо предложил он, показывая зажигалку.

Я кивнула.

Руки дрожали так сильно, что зажечь сигарету никак не удавалось. Тогда парень забрал у меня зажигалку, прикрыл пламя ладонью и сделал это сам. Я наконец закурила.

Не знаю, почему эта идиотская затея вдруг показалась правильной. Наверное, бывают мгновения, когда выбираешь дорогу раньше, чем понимаешь, куда она ведёт.

— Будешь? — я показала на пачку.

Парень на пару мгновений задумался, покосившись на затёртую «Яву», торчавшую из кармана пиджака, затем снова посмотрел на мой Marlboro.

— Не откажусь.

Я протянула ему сигарету.

Дым обжёг горло, зато дыхание понемногу выровнялось. Дрожь отступила, и я снова почувствовала себя живой.

Мы стояли на школьном крыльце, курили и провожали закат. Он думал о своём, я — о своём.

Какого чёрта меня понесло в этот узел? Ответ был очевиден: тот чёрт, который заведовал всеми зачётами и сессиями.

Ах, как же мне хотелось оказаться в знакомом до мелочей Петербурге 1890-х — на набережной, где Нева плескалась о гранит, по мостовой стучали экипажи, а мимо проходили дамы в модных шляпках и платьях с пышными рукавами. Там я знала, куда смотреть, какой выбрать ракурс, какую деталь не упустить. Все мои прыжки в конец XIX века проходили безупречно, а здесь я впервые чувствовала себя такой уязвимой — с дрожащими коленями и душой нараспашку.

Первый же прыжок в советское время — и «Катюша» барахлит. Наверное, она мне мстила. Зеленов был прав: машина мне не доверяла. А ещё эти мужики с сиренью, Людмила Аркадьевна, вальс…

— А функция заката такова:

Печаля нас, возвысить наши души,

Спокойствия природы не нарушив,

Переиначить мысли и слова…²

Он замолчал, словно дальше стихотворение было ещё не придумано. И закат, и сигареты, и этот парень, невесть зачем пришедший вечером к школе и читавший стихи на крыльце, — всё вдруг казалось необъяснимо правильным.

Я ещё раз взглянула на незнакомца. Он выглядел старше своих лет. Синий пиджак выдавал в нём школьника, но, не будь я подготовлена к прыжку, я бы дала ему около двадцати. Русые волосы были коротко острижены — без намёка на модную причёску. Нос — с лёгкой горбинкой.

— Выпускник? — спросила я. Этого парня сегодня я точно не видела.

Он кивнул. Во взгляде серо-голубых глаз было не добродушие Сергея Сергеевича, а узнавание — словно мы были давними знакомыми, только я этого не помнила.

— Куда поступать собираешься?

Он усмехнулся и посмотрел на окна многоэтажек, отражавшие розовые облака. Словно увидел там что-то, недоступное мне.

— В Литинститут.

Совершенно не подумав — в который раз за день! — я ляпнула:

— На переводчика?

Он пожал плечами и едва заметно улыбнулся. Похоже, я не угадала. Значит, будущий писатель или поэт.

Поэт…

Это слово задело что-то в памяти. Я уже слышала его сегодня, но связь ускользала. Внутри снова зашевелилась тревога.

Вдруг отчаянно захотелось уйти. Убежать. Не видеть и не слышать ничего, исчезнуть, раствориться во времени – добраться до улицы Обручева и больше никогда сюда не возвращаться.

Я поспешила.

— Ладно, мне пора. Спасибо за зажигалку!

— Да ерунда, — улыбнулся он. — Нужна будет ещё — обращайся.

— Разумеется. А…

Я хотела спросить, как его зовут, но он опередил меня, словно прочитав мои мысли:

— Вася Озеров. 10 «А».

Глава 7. Неполадки

Переход длился всего три минуты — если верить сенсорам браслета, — но по ощущениям растянулся на год. За это время я успела передумать всякого, и всё-таки все мысли, как бы ни крутились в голове, сводились к одному человеку — к Васе Озерову.

Как он связан с этим узлом? В Основном Потоке он должен был провести этот день вместе со всем классом, но пропустил и уроки, и фотографирование, и репетицию. А вечером словно ниоткуда появился на школьном крыльце.

Чем дольше я прокручивала в памяти события дня, тем сильнее сжимала тонкий ремешок сумки. Ещё немного — и ногти оставили бы вековые вмятины на лакированной коже.

Воздух сделался вязким и тягучим, мешая вдохнуть. Костяшки побелели. Я закашлялась. Вместо привычной тишины перехода в ушах противно зазвенело, а белое пятно перед глазами покрылось разноцветной рябью.

Пространство завертелось, как пластинка в старом проигрывателе. Меня бросило в жар.

А потом всё разом притупилось, словно никакого недомогания и не было. Дверь отворилась, и я с жадностью глотнула прохладный воздух института времени. Голова всё ещё кружилась, но одна мысль не терпела отлагательства — её нужно было произнести, пока она не исчезла:

— Фотоаппарат! — выпалила я, как только пространственно-временной тоннель сомкнул объятия за моей спиной. Голос утонул в вязкой тишине распределительного этажа. — Галина Васильевна, мне нужен фотоаппарат!

Ответа не последовало. В груди разлилось тревожное покалывание: что-то опять было не так. Я ещё не видела, кто стоял сбоку, но уже знала: он смотрит на меня с усмешкой. Сердце гулко ухнуло, а запах мятно-лимонных конфет снова вызвал приступ кашля.

Зрение возвращалось неохотно: сначала прорисовались перед глазами прямоугольные косяки дверей-телепортов, затем — чёрно-белые мраморные плиты пола, очертания высокой фигуры, яркие красно-зелёные пятна мужского пиджака и свечение планшета.

Галины Васильевны у выхода не оказалось. Вместо неё меня встречал Валерий Иванович Верховешинский, профессор временных наук с кафедры практических исследований. Он читал у нашего потока лекции по точкам отсчёта, и именно у него я трижды провалила тест по чернавинской системе счисления.

Вот так встреча.

Валерий Иванович смотрел сверху вниз. В цветастом пиджаке, пропахшем лимонным сиропом, с подкрученными седыми усами и зализанными назад волосами он напоминал пожилого конферансье, который лет десять собирался на пенсию, но никак не мог уйти. И если бы в институте проводили конкурс на самый дурацкий наряд, Верховешинский неизменно занимал бы первое место.

Валерий Иванович не любил теоретиков, и все студенты института времени это знали. «Время — наука точная», — изо дня в день повторял он, оправдывая всё подряд, включая не сданные целыми группами теоретиков зачёты.

«Вам бы в кружок бисероплетения пойти, а не в институте времени учиться», — напутствовал он на последней пересдаче, захлопывая перед моим носом зачётку, в которой наотрез отказывался ставить подпись.

За прошедший семестр это было далеко не единственное колкое замечание в мой адрес. Верховешинский бранил меня за природную лень, нежелание учить его предмет и «зарытый талант». Причём нежелание это объяснялось главным образом его отношением к теоретикам, но профессора такая мелочь не интересовала.

Однако в этот раз профессор обошёлся без едких фраз:

— Как вы себя чувствуете, Воронцова? — осведомился он. Глаза его сузились, и в уголках проявились тонкие линии морщинок.

— Х-хорошо, — машинально ответила я, совершенно забыв, что минутой ранее временной тоннель испытывал мой организм на прочность.

Валерий Иванович сделал отметку в планшете. Обычно его нахальное спокойствие хотелось нарушить хотя бы одним неудобным вопросом. Сегодня он казался слишком внимательным, и от этого становилось ещё тревожнее.

— А где Галина Васильевна?

Профессор нахмурил седые брови. Отвечать он явно не хотел, но и промолчать не мог:

— Приболела. Наблюдение за временным узлом и вашей работой на неопределённый срок переходит под мою ответственность. Распишитесь, пожалуйста.

Вот только этого не хватало. С кем угодно, но с Верховешинским работать мне точно не хотелось.

Профессор тем временем всучил мне планшет с электронной ручкой. На экране был стандартный текст объяснительной после полёта: «Я, Воронцова Алиса Константиновна, завершила временной полёт, длившийся с 15.05.1985 по 16.05.1985. От ОПВ не отклонялась. Жалоб на здоровье не имею».

— Как я могу не отклоняться от Основного Потока времени, если работаю с узлом? Вы вообще читали, что здесь написано? — Я вскинула планшет, на секунду забыв, с кем разговариваю. — И где фиксация внештатных ситуаций? Раньше на объяснительных стоял счётчик.

Валерий Иванович устало потёр переносицу. Видно, я порядком ему надоела за последние несколько недель. Ещё бы: три несданных теста, а теперь работа с временным узлом! Я сама-то себя в таких количествах не выношу.

— Воронцова, спросите на кафедре XX века. Я — всего лишь наблюдатель.

— Тогда скажите, что с «Катюшей». Почему она поменяла протокол по ходу прыжка?

Валерий Иванович замер, а я поняла, что попала вопросом в точку.

Клянусь, он всё знал. Это читалось в его голубых глазах с покрасневшими белками, в короткой паузе, за которую профессор лихорадочно подбирал убедительную отговорку.

— С «Катюшей» всё в порядке, — произнёс он почти заученно. — Практики работают. А что случилось во время вашего прыжка, понятия не имею. Галина Васильевна не посвящала меня в детали дела.

Почти убедительно. Я бы поверила, если бы взгляд профессора не бегал из стороны в сторону, а голос не стал нарочито грубым.

Продолжи я расспрашивать, он начал бы крутиться как уж на сковородке. Но на эту психологическую игру нужны были силы, которых у меня после прыжка совсем не осталось. Усталость, копившаяся весь день, после перемещения навалилась всей тяжестью. Единственное, о чём я мечтала, — ужин, мягкая кровать и тёплое одеяло.

Оставалось одно:

— Мне нужен фотоаппарат.

Звучало глупо и упрямо. Ну зачем он мне? Чтобы у Сергея Сергеевича и 10 «А» было меньше вопросов? Чтобы сделать несколько кадров, которые потом навсегда затеряются в архивах? Или потому, что после встречи на школьном крыльце желание запечатлеть этот день уже не казалось прихотью?

Объяснить это я не могла. Но фотоаппарат был нужен. И всё тут.

Валерий Иванович же стоял на своём:

— В протоколе полёта фотоаппарат не указан. Если бы он был вам нужен, Галина Васильевна меня предупредила бы. А так — увы!

Сдаваться перед логикой и протоколами не хотелось. Пальцы скользнули по сенсорам браслета: «Верочка, Вика (общежитие), Виктор (кафедра „тёмных веков“)… Галина Васильевна».

Браслет включил визуальную проекцию, и вызов пошёл, оставляя в воздухе зеленоватую голограмму Галины Васильевны. Две минуты Валерий Иванович с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим.

Но вскоре голограмма подсветилась красным и погасла.

Странно. Обычно Галина Васильевна отвечала быстро.

— Что ж, видимо, занята, — констатировал Валерий Иванович. — Второй прыжок послезавтра в 8:00. Точка входа — 17 мая 1985-го. Будьте добры, не опаздывайте.

С этими словами профессор круто развернулся и зашагал вниз по лестнице, растворяясь в полутьме коридора.

Я не успела спросить, зачем мне вообще перемещаться в 17 мая. И почему, пока гасла голограмма, Верховешинский ни секунды не выглядел удивлённым.

***

Когда я добралась до дома, голова уже раскалывалась.

— Добрый вечер, Алиса, — пропел мягкий механический голос домовой помощницы, стоило мне переступить порог квартиры. — Ваше давление ниже нормы. Предварительный диагноз — переутомление. Следует отдохнуть.

Давно я этих фраз от неё не слышала.

— Разогрей что-нибудь, — вяло буркнула я, скидывая кроссовки у пыльной обувной стойки и бросая ключи на полку у зеркала. За пару дней оно успело покрыться жирными разводами.

И чем робот-уборщик только занимался всё это время?

— Холодильник пуст. Может, я закажу доставку?

— Да, пожалуй.

— Как обычно? Пиццу с грибным соусом, кусок морковного торта и капучино с ореховым сиропом из «Шоколадницы»?

— Угу. И чтобы доставлял робот.

Сил разговаривать с кем-то сегодня уже не было.

— Заказываю.

Я что-то невнятно промычала в ответ. Домовая помощница не раз выручала меня после тяжёлых будней, но я была плохой хозяйкой и за год, проведённый в этой квартире, не удосужилась придумать ей даже имя.

Она, кажется, не обижалась. Так и существовали мы вдвоём в большой двушке: я, живущая от выходных к выходным, от семестра к семестру, и она, порождение искусственного интеллекта и дальняя родственница горячо любимой «Катюши».

Я рухнула поперёк кровати, пытаясь сообразить, что можно сделать с фотоаппаратом, которого у меня не было. Попытаться договориться с «Катюшей», чтобы она внесла фотоаппарат в протокол? Но кто я такая, чтобы вмешиваться в работу главной аналитической машины института времени? Дозвониться до Галины Васильевны?

Я щёлкнула по браслету, открывая список сообщений. Сообщение Галине Васильевне так и висело непрочитанным.

Что же случилось? И на кого вы меня оставили, дорогая Галина Васильевна? Неужели, кроме Верховешинского, не нашлось свободных наблюдателей? Это уже не могло быть простым совпадением — всё в работе над этим узлом шло наперекосяк.

Не закрыв список сообщений, я машинально потянулась дальше. Уставший мозг, несмотря на явное желание поскорее уснуть, всё равно требовал информационной жвачки: лента фотографий, короткие записи, десяток непрочитанных каналов. И наконец, на десерт — чат института.

Он всегда пестрил новостями, а сегодня одной из самых обсуждаемых тем оказался мой узел.

«Лаборатории Дмитровского удалось растянуть временной разлад ещё на неделю. За это время кафедра XX века должна решить вопрос с временным узлом в 1985-м».

Некоторое время я смотрела на проекцию, пытаясь переварить прочитанное. Когда смысл наконец дошёл до уставшего мозга, к глазам подступили слёзы. Не стоило копить эмоции до последнего. Меня и без того грызло чувство вины перед 10 «А», а теперь к нему примешивалась ответственность за всех, кто пострадал из-за узла.

Беспомощность оказалась хуже усталости.

Неделя. Семь дней, выторгованных лабораторией у временного разлада. А я даже не знала, зачем мне возвращаться в семнадцатое мая.

Могла бы остаться в институте, попытаться стрясти с «Катюши» недостающие факты, составить хоть какой-то план. Вместо этого сбежала домой.

И почему я работаю с этим узлом? Сколько раз за последние дни я задавала себе этот вопрос, и всё никак не могла найти ответ.

Потому что я одна из лучших на курсе? Было бы лестно. Потому что больше некому спихнуть эту работу? Похоже на правду: мало кто из студентов горел желанием копаться в сложном временном узле во внеучебное время. Я была скорее исключением, да и то лишь потому, что дома, в общем-то, никто не ждал, не считая безымянной помощницы.

Мама звонила пару раз в неделю — главным образом затем, чтобы рассказать, как дела у Риты, моей старшей сестры. Рита то, Рита это; вот и внуков на выходные привезла. А у меня, жалость-то какая, даже внуков для мамы не было.

Конечно, мама не требовала от меня немедленно рожать детей. Она лишь всякий раз напоминала, что Рита к моим годам уже «знала, чего хочет». Когда сестра вышла замуж, весь груз маминых несбывшихся ожиданий достался мне. Рита успела упорхнуть в собственную жизнь, и я внезапно оказалась следующей по списку.

Мама хотела, чтобы я пошла в экономисты — главное, не в инженеры, как Рита, — построила блестящую карьеру и обеспечила ей и отцу беззаботную старость, попутно обзаведясь семьёй и оравой детишек. Хотела ли я того же? Однозначно нет. Поэтому после экзаменов я выбрала институт времени — абсолютно бесперспективный, по мнению мамы.

И тогда она, разочарованная и раздосадованная, затаила обиду. Она по-прежнему улыбалась на семейных вечерах, обнимала и говорила, что любит, но в каждом её жесте всё чаще читался немой упрёк: мол, Алиса, мы с отцом так на тебя рассчитывали, а ты… а ты бесконечно копаешься в пыли прошлых веков непонятно зачем.

Поскольку реабилитировать меня в глазах мамы могло только чудо, она переключилась на строительство жизни младшего брата Сашки, напоследок напророчив мне старость в компании книг и кошек.

Сашке в какой-то степени повезло: мама его баловала, папа таскал по геологическим экспедициям во время каникул. О такой роскоши я в свои девятнадцать уже не мечтала: любовь мамы надо было заслужить, следуя сценарию в её голове, а папины экспедиции всегда были делом «сугубо мужским», как он выражался.

«Лисёнок, не кисни», — писала мне Рита, когда было совсем уж плохо.

И я старалась не киснуть (как будто у меня был выбор!). Учёба просто не оставляла свободного времени, чтобы расклеиться и начать рефлексировать.

Сегодняшний вечер стал исключением.

Я подошла к окну и сенсорным нажатием приоткрыла верхнюю створку. Из окон «вафельницы», как студенты института времени прозвали дом № 184 на проспекте Мира, открывался вид на ВДНХ и окрестности. Крутилось колесо обозрения, подсвеченное триколором, впивалась в небо игла Останкинской башни, бесшумно скользили по проспекту беспилотные автобусы. Жизнь не останавливалась ни на секунду, а я чувствовала себя её немым наблюдателем.

В дни получше этого я любила сидеть на балконе и разглядывать змейки туристов, тянувшихся от метро к арке ВДНХ. Но сейчас не было сил даже на это — осталось только опустошение, и моральное, и физическое. Сколько раз обещала себе и Рите, что не буду перенапрягаться, и вот опять наступила на те же грабли.

Одиночество, которое весь день удавалось не замечать, придвинулось вплотную. Я набрала Рите. Что угодно, только бы не оставаться наедине с собственными мыслями.

Иногда, признаюсь, я их боялась. Особенно в дни, когда уставала. Особенно в дни, когда оставалась совсем одна.

Гудок. Ещё один. В ожидании время всегда тянулось мучительно долго. Я закрыла глаза. Пятнадцатый гудок. Шестнадцатый.

«Переиначить мысли и слова…»

Меня словно кипятком ошпарило. Я распахнула глаза, уставившись на серп и молот «Рабочего и колхозницы», вспарывавшие тяжёлые дождевые тучи, и тут же сбросила вызов.

Вася Озеров. Он то всплывал в памяти до мелочей — смятых рукавов, заломов на рубашке, выбившейся из-под синего пиджака, запаха Marlboro и отражённого в окнах солнца, мелькавшего в его серых глазах, — то растворялся в мутных пятнах заката и стихотворных строчках.

С нашей встречи для меня прошло не больше двух часов… а для него?

Для меня — не больше двух часов. А в той линии времени, где он остался, прошло восемьдесят три года. Я даже улыбнулась: он мог прожить целую жизнь, пока я ехала под землёй от Калужской до ВДНХ.

Кто же ты такой, Вася Озеров?

Обыкновенный школьник, шепнуло сознание. Один из сотен тысяч. Не будь узла, я могла бы пройти мимо. Вот Олю бы заметила, на Даню обратила внимание, а он, Вася этот…

Просто симпатичный школьник, не больше.

«Обманывай себя дальше», — отозвался внутренний голос.

Дело было даже не в симпатии. Вася смотрел на меня так, будто мы уже были знакомы, и это необъяснимое узнавание тревожило сильнее всего.

Спорить с собой не было сил. Проще было проверить протокол и убедиться, что ничего особенного в Васе нет.

Я полезла в рюкзак за приложением к протоколу полёта, в котором Галина Васильевна аккуратно вывела карандашом дальнейшие судьбы учеников 10 «А». Утром я разбирала эти пометки и была уверена, что прочла всё. Но строка Озерова будто выскользнула из памяти — словно его имя не желало в ней задерживаться.

— Озеров… — Его фамилия шла сразу после Морозовой.

На строке Оли я задержалась лишь на секунду: «В МГИМО не поступила. Журфак МГУ. Руководство кафедрой журналистики в областном вузе. Семья. Внучка — одна из первых испытательниц капсульных ракет на Марсе. Умерла в 2045 году от сердечного приступа».

Жизнь не громкая, но вполне Олина: всё время среди людей, всё время за кого-нибудь в ответе.

Я провела пальцем ниже.

Под фамилией Озерова пометок было совсем мало.

«Озеров Василий Андреевич. 1985 — выпуск из школы. 1985–1987 — служба в армии».

Выходит, сначала армия, а Литинститут — потом?

Под этой строчкой оставалось неожиданно много пустого места. А ещё ниже, отдельно от остальных пометок, стояла запись:

«18.05.1996 — смерть. Сбит на пешеходном переходе».

Я прочла запись. Потом ещё раз. Смысл не изменился.

Почему-то я уже успела представить его столетним дедушкой, который кормит голубей в парке Горького и читает стихи внукам. Без всяких доказательств была уверена, что впереди у него долгая жизнь.

Восемьдесят три года между нами вдруг сжались до одиннадцати. В 1985-м Васе было семнадцать. В 1996-м ему не было и тридцати. Это никак не укладывалось в голове. Комната медленно поплыла перед глазами.

— Доставка выполнена, — словно сквозь белый шум донёсся голос помощницы. После нескольких секунд тишины она добавила: — Алиса, давление падает. Рекомендуется отдых.

— Да знаю я, что рекомендуется отдых! — сорвалась я и метнула подушку в сторону колонки.

Лучше мне от этого не стало.

Помощница стихла. Я услышала, как тихо щёлкнул датчик регулировки звука. Искусственный интеллект решил оставить меня в покое.

«Не думай», — приказала я себе.

Встань с кровати и не думай. Открой дверь и не думай. Разогрей пиццу, ешь, даже если кусок не лезет в горло, и не думай.

Но стоило ореховому капучино обжечь губы, мысли снова закопошились в голове.

Какое мне дело до людей, чьи жизни для моего времени давно завершились? Людмила Аркадьевна, Сергей Сергеевич — теперь лишь имена и тире между двумя датами. И Васи этого, будь он неладен, уже давно нет.

Что же тогда так расстраивало? Откуда взялось это щемящее чувство несправедливости? Я могла спасти тех, кто оказался заложником временного разлада, могла распутать узел и расставить всё на свои места. Но вмешиваться в судьбы 10 «А» не имела права.

Я лежала поперёк кровати, пытаясь справиться с тревогой. Будь моя жизнь фильмом, режиссёр выхватил бы сейчас свой лучший кадр: тёмная комната, смятое покрывало, бессильное тело и разбросанные вокруг листы. Драматичнее некуда.

Я так и не поняла, когда уснула. Уже за полночь, сквозь сон, мне послышалось, как помощница отклонила чей-то вызов.

***

На экране жирным шрифтом высветилось: «У вас недостаточно прав для доступа к информации».

Я тихо заскулила, едва удержавшись от желания стукнуть по боковой панели «Катюши». Недостаточно прав? Серьёзно? Что за секретность на ровном месте?

И будто одной надписи было мало, «Катюша» издевательски пропела:

— Доступ закрыт.

Экран вспыхнул красным, а затем безжизненно погас, оставив расчётную в утренней полутьме. У входа тускло зеленела единственная лампочка.

За полчаса в расчётной я не добилась ровным счётом ничего. Отчёт о полёте, где могли найтись и детали прыжка, и объяснение неполадок «Катюши», оказался засекречен. Протокол тоже не открывался.

Всё, что удалось выудить из архивов этим утром, — несколько размытых сведений о Васе Озерове.

В архиве от него осталось только четыре письма: от 25 августа 1985-го, 31 декабря 1989-го, 12 апреля 1993-го и 17 апреля 1996-го. Но даже до них добраться было непросто. Я знала лишь об их существовании: для чтения требовались подпись Галины Васильевны, пароль от архива или ключ одного из профессоров. Ни того, ни другого, ни третьего у меня не было.

Получить подпись без самой Галины Васильевны было невозможно, тем более что на звонки и сообщения она по-прежнему не отвечала. Ключ в семь утра в почти пустом институте мне тоже вряд ли кто-нибудь выдал бы. Оставался один вариант — найти или подобрать пароль.

В моём нынешнем состоянии эта идея почему-то показалась безупречно логичной.

Я щёлкнула по браслету и открыла заметку с паролем от архива XIX века. Теплилась призрачная надежда, что институтские архивисты не стали изобретать отдельный шифр для каждой кафедры, а воспользовались единой схемой.

«ИК19РГВ19/302», — значилось среди моих электронных записей.

ИК-19 — обозначение Основного Потока времени, нашей временной параллели. ДГВ — Долгорукова Галина Васильевна, заведующая кафедрой. Вторые 19 — вероятно, XIX век. А что такое 302? Я предположила бы, что номер кабинета, но кафедра располагалась на втором этаже, где нумерация начиналась с двухсот.

Если схема действительно была общей, начало кода для архива XX века должно было выглядеть так: «ИК19РГА20/». ДГВ следовало заменить на инициалы Григория Александровича, заведующего кафедрой XX века, а 19 — на 20.

Я ввела получившуюся комбинацию. На экране завертелось колёсико загрузки, а затем «Катюша» потребовала:

«Введите последние три цифры кода».

Значит, начало я угадала.

В расчётной внезапно прибавилось света: загорелись верхние лампы и боковые панели «Катюши». Где-то за спиной зажужали механические часы. Комната разом ожила — и явно не по моей воле.

— Ты что здесь делаешь, Воронцова? — раздалось за спиной. — По журналу на это время никого нет.

Всё верно: на это время никого не было. И Зеленова, по всем моим расчётам, здесь быть не должно.

Я медленно развернулась. Так глупо я ещё никогда не попадалась. Провал по всем фронтам.

— Работаю, Зеленов. Что ещё можно делать с «Катюшей»?

— В такой час и с такой серьёзностью — разве что архивы взламывать, — ехидно отозвался он.

Миша отпер ключом шкаф у входа и убрал туда стопку цветных папок.

— Об этом никто не должен знать. Ясно? — шикнула я.

Он прищурился и внимательно посмотрел на меня.

— Секретная информация?

— Как видишь.

Миша накинул висевший у входа лаборантский халат и подошёл ближе.

— Так спроси пароль у Григория Александровича. В чём проблема?

— Проблема в том, что сейчас семь утра и Григорий Александрович видит десятый сон в тёплой кровати.