Read the book: «Нанкинская резня»

Iris Chang

The Rape of Nanking. The Forgotten Holocaust of World War II

© 1997 by Iris Chang

© 2011 by Brett Douglas

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2023

* * *

Сотням тысяч жертв Нанкинской резни

Предисловие к российскому изданию

Скорее всего, большинство из вас даже не слышало об этом событии. Нанкинская резня, история о том, как японцы в декабре 1937 года истребили сотни тысяч невинных мирных жителей в столице их врага. Сегодня разные независимые друг от друга источники говорят как минимум о 300 тысячах убитых с чрезмерной жестокостью жителей Нанкина. Для сравнения, число погибших среди гражданского населения в Хиросиме и Нагасаки составило 210 тысяч человек.

Резня в китайском городе и окрестностях длилась семь недель. Отдельные японские военные соревновались друг с другом количеством убитых и изобретенными новыми видами издевательств.

Под этой обложкой Айрис Чан собрала свидетельства не для слабонервной и впечатлительной публики.

Лишь немногие из местных жителей Нанкина сумели уцелеть, спрятавшись в квартале, где находилось к тому моменту уже брошенное персоналом американское посольство, своеобразной «зоне безопасности», куда японцы не смогли зайти из-за противодействия всего двух десятков (!) граждан из США, Германии, Дании и России.

Что является более циничным – пройти мимо очередного бесчеловечного военного эпизода или попытаться, пусть испытывая естественное отвращение, заразить совершенно неподготовленного читателя чем-то нестерпимо невыносимым, тем, что останется в его памяти на всю жизнь? Навечно.

Об ужасах Второй мировой знают практически в каждой российской семье. На фронтах, в плену и в тылу погибли, были замучены и умерли от голода миллионы человек. Любая военная трагедия близка сердцу любого из нас, поэтому мы надеемся, что книга будет принята российской аудиторией.

Отдельного внимания заслуживает биография автора «Нанкинской резни». Айрис Чан (Iris Chang) родилась в США в семье тайванских эмигрантов. Ее дед и все его семейство чудом не погибли, сбежав из города буквально за несколько дней до трагических событий. Еще с детства Айрис слушала рассказы о страданиях ее семьи и китайского народа во время войны.

При жизни Айрис успела издать три книги, одна из которых, «Нанкинская резня. Забытый холокост Второй мировой войны», принесла ей славу и признание в исторических и писательских кругах. Выход книги в 1997 году был приурочен к печальной дате – 60-летию нанкинских событий. И, что самое удивительное, труд Айрис стал первой англоязычной монографией, посвященной теме шестидесятилетней давности.

«Нанкинская резня, учиненная японской армией в городе с населением в 1 миллион человек, стала, пожалуй, самым мрачным и изобилующим ужасами эпизодом варварства за столетие. И все же это было в значительной степени забыто, пока Айрис Чан не сделала это своей темой», – отреагировал в рецензии на 15-е (!) переиздание за первый год продаж (!) книги «Нанкинская резня» обозреватель «The Washington Post» Джордж Уилл. – «Ее книга <…> стала бестселлером, стимулировала проведение семинаров и конференций в Гарварде, Йеле, Принстоне и многих других местах и помогает тем уважаемым японцам, которые борются с официально навязанной их стране амнезией относительно того, что делала Императорская армия в декабре 1937 и январе 1938 годов»¹.

Популярность исторического произведения Айрис оказалась настолько высока, что добралась даже до стен Конгресса США, который после ряда слушаний принял резолюцию, призвавшую правительство Японии покаяться за военные преступления прошлых лет.

Нужно ли говорить, что в Японии многие в штыки встретили книгу Айрис. Труд американской писательницы с китайскими корнями долгое время был под запретом на островах, но и после кратковременного разрешения к публикации, произведение вновь оказалось изъятым из продажи под давлением экстремистов правого крыла.

Известный японский писатель Харуки Мураками, автор «Андеграунда»², обладающий определенной смелостью в собственных высказываниях, отреагировал на запрет книги «Нанкинская резня» так: «Сегодняшние японцы не хотят видеть то, чего они видеть не хотят. Они предпочитают выбирать из всего только светлые стороны. Возможно, они устали быть обвиняемыми. Я не знаю. Но для меня самое важное, что такое может случиться снова. Я очень боюсь этого. Если б я был уверен, что ничего такого больше не случится, никогда, – меня бы не волновало, что японцы забыли свое прошлое. Но я не уверен. Я принадлежу к поколению идеалистов 60-х. Мы действительно верили, что мир станет лучше, если очень постараться. Мы очень старались – но в каком-то смысле все равно проиграли. Однако я пытаюсь пронести чувство этого идеализма через всю жизнь. И до сих пор верю, что идеализм способен сделать много хорошего в будущем… Если честно, я даже не знаю, что сказать обо всех этих ревизионистских движениях. Я думаю, они (японские националисты) – просто безмозглые идиоты»³.

Работа над «Нанкинской резней» не прошла даром для здоровья писательницы. После выхода книги Айрис погрузилась в депрессию, приведшую в 2004 году к нервному срыву. На короткое время ее поместили в психиатрическую клинику с подозрением на маниакально-депрессивный психоз. Утром 9 ноября 2004 года Айрис была найдена мертвой, скончавшейся «от огнестрельного ранения, нанесенного себе самой в своей машине на сельской дороге к югу от Лос-Гатоса, Калифорния»⁴. На момент смерти Айрис было всего 36 лет.

В 2007 году в память об Айрис режиссер Билл Гуттентаг снял по мотивам книги «Нанкинская резня» документальный фильм «Нанкин», который сразу же попал в шортлист номинантов на премию «Оскар» в категории «За лучший документальный фильм».

Геноцид не возникает на пустом месте. По мнению американского психолога Эрвина Стауба⁵, геноциду предшествуют «трудные времена» в самом широком смысле этого понятия. «Тяжелые времена» всегда сопутствуют военным действиям. Депрессия, обреченность, чувство окруженности врагами, а также реакция на несправедливость, месть – все провоцирует запуск бесконтрольных и массовых расправ.

Феномен жестокого массового насилия и геноцида похож на массовое помешательство людей, только с той поправкой, что глаза у последних залиты кровью и яростью. Самое интересное, что большинство из тех, кто участвует в актах геноцида, – психически здоровые люди.

Вся ненависть без остатка выливается на врагов, ведь «из-за них все началось». Только уничтожив врага – не важно военного или мирного, – «жить станет гораздо легче». Безусловно, не станет. Но мотив-оправдание – есть один из механизмов неосознанной психологической защиты.

Не той же психологической природы оказалось долгое замалчивание нанкинского геноцида? Айрис Чан так и пишет в представляемой российскому читателю книге: «Голливуд не снял о резне ни одного фильма, хотя сюжет ее не менее драматичен, чем у “Списка Шиндлера”»⁶.

После выхода в Соединенных Штатах исторического труда Айрис многое изменилось. Сначала книга быстро разлетелась по американским городам с большим количеством китайского населения: Сан-Франциско, Лос-Анджелесу, Вашингтону, Хьюстону, Ванкуверу и Торонто. Продажи достигли критической массы, что запустило сарафанную рекламу среди читателей, рецензентов и книготорговцев.

Джордж Уилл замечает: «Задержка в отправлении правосудия не обязательно означает отказ в правосудии. Действительно, отсроченное правосудие может быть особенно ярким, если оно осуществляется на историческом расстоянии, оставляя правдивый след в памяти человечества»⁷. Айрис Чан на страницах «Нанкинской резни» напоминает нам слова Эли Визеля, выжившего в Освенциме, лауреата Нобелевской премии: «Забыть холокост – значит убить дважды».

Публикацией книги Айрис Чан на русском языке мы закрываем очередной исторический пробел. Всегда хочется надеяться на то, что подобные военные преступления не повторятся впредь.

Егор Яковлев,

историк

Места Нанкинской резни

Предисловие

13 декабря 1937 года Нанкин, столица националистического Китая, был захвачен японцами. Для Японии это стало решающим поворотным пунктом в войне, триумфальной кульминацией полугодового сражения с войсками Чан Кайши в долине реки Янцзы. Для китайской армии, чья героическая оборона Шанхая в конце концов пала и чьи лучшие войска понесли сокрушительные потери, падение Нанкина стало горьким, возможно, роковым поражением.

Мы теперь можем считать Нанкин поворотным пунктом иного рода. То, что произошло внутри стен этого древнего города, укрепило решимость китайцев восстановить его и изгнать захватчиков. Китайское правительство отступило, перегруппировалось и в конечном итоге продержалось дольше японцев в войне, закончившейся лишь в 1945 году. За эти восемь лет Япония оккупировала Нанкин, создав правительство из китайских коллаборационистов, но она никогда не смогла бы править на основе доверия или законности и никогда бы не заставила Китай сдаться. Для мира в более широком смысле Нанкинская резня – как тотчас же назвали эти события – изменило отношение общества к Японии так, как мало что другое могло его изменить.

Оно до сих пор остается таковым в Китае, где уже несколько поколений изучают преступления Японии, не в силах забыть и примириться с ними и поныне. Шестьдесят лет спустя призраки жертв Нанкина все еще омрачают китайско-японские отношения.

И это неудивительно. Разграбление и террор японцев в этом китайском городе стали чудовищным событием. Массовая казнь пленных солдат, а также убийства и изнасилования десятков тысяч гражданских совершались вопреки всем правилам войны. До сих пор потрясает тот факт, что все это происходило публично, явно имея своей целью терроризировать население, причем на виду у международных наблюдателей, и, как правило, вне зависимости от любых их попыток помешать. И это вовсе не было случайным нарушением воинской дисциплины, поскольку длилось семь недель. Такова кошмарная история, которую столь подробно излагает Айрис Чан в этом первом англоязычном исследовании трагедии Нанкина.

Возможно, мы никогда не узнаем точно, что подвигло японских командиров и солдат на столь зверское поведение. Но Чан просто более ясно, чем в любых предыдущих аналогичных повествованиях, показывает нам, чем именно они занимались. С этой целью она использует обширный набор источников, включая свидетельства сторонних наблюдателей – иностранных миссионеров и бизнесменов, остававшихся в беззащитном городе, когда туда вошли японцы. Одним из таких источников, обнаруженных Чан, является дневник – на самом деле небольшой архив – Иоганна Рабе, немецкого бизнесмена и национал-социалиста, возглавившего усилия международных организаций по предоставлению убежища населению Нанкина. Глазами Рабе мы видим страх и отвагу беззащитных жителей Нанкина, вынужденных противостоять японскому террору. Читая повествование Чан, мы можем оценить смелость Рабе и других, пытавшихся помочь городу, где пылали пожары и массово гибли жители, где были закрыты больницы и переполнены морги, где царил хаос. Мы прочитаем также о тех японцах, которые понимали, что происходит, и стыдились этого.

Эта книга тем более важна, что Нанкинская резня в основном забыта на Западе. Называя его «забытым холокостом», Чан проводит связь между убийством миллионов невинных в Европе и Азии во время Второй мировой войны. Да, Япония и нацистская Германия лишь позже стали союзницами, причем не самыми лучшими. Но события в Нанкине против которых вряд ли возражал Гитлер позднее сделали их обеих моральными сообщницами, жестокими агрессорами, виновными в том, что в конечном счете было названо «преступлениями против человечества». Уистен Хью Оден, побывавший на китайской войне, провел эту связь раньше многих других:

 
Флажки на карте приведут в места,
Где Зло потешилось на славу —
 

Нанкин, Дахау.

Уильям С. Кирби,

профессор современной истории Китая и глава исторического факультета Гарвардского университета

Введение

Хроника жестокости человечества к себе подобным имеет долгую и печальную историю. Но если проявления жестокости вообще можно сравнивать друг с другом, то мало что в мировой истории может сравниться по интенсивности и масштабам с Нанкинской резней во время Второй мировой войны.

Американцы считают началом Второй мировой войны 7 декабря 1941 года, когда японские самолеты атаковали со своих авианосцев Пёрл-Харбор. Европейцы датируют его 1 сентября 1939 года, когда произошло нападение на Польшу гитлеровских Люфтваффе и танковых дивизий. Жители Африки отсчитывают начало войны еще раньше, с вторжения Муссолини в Эфиопию в 1935 году. Однако азиатам следует относить начало войны еще раньше, к первым шагам Японии к военному господству в Восточной Азии – оккупации Маньчжурии в 1931 году.

Так же как и пять лет спустя гитлеровская Германия, Япония использовала свою высокоразвитую военную машину и менталитет расового превосходства, чтобы заявить о своем праве властвовать над соседями. Маньчжурия быстро пала под натиском японцев, которые основали свое правительство в Маньчжоу-го, якобы во главе с их марионеткой, низложенным императором Китая, но на самом деле полностью подконтрольное японским военным. Четыре года спустя, в 1935 году, были оккупированы части провинций Чахар и Хэбэй. Затем, в 1937 году, пали Пекин, Тяньцзин, Шанхай и, наконец, Нанкин. Тридцатые годы были тяжкими для Китая, и фактически последний японец был изгнан с китайской земли лишь по окончании Второй мировой войны в 1945 году.

Четырнадцать лет господства японских военных были отмечены бесчисленными проявлениями неописуемой жестокости. Нам никогда не суждено узнать о том, что происходило во многих городах и селениях, находившихся в то время под сапогом завоевателя. По иронии судьбы, история Нанкина известна нам лишь потому, что некоторые иностранцы стали свидетелями кошмара и сообщили об этом остальному миру, а также от выживших китайских очевидцев. Если какое-то событие можно рассматривать как пример абсолютного тотального зла, таящегося под самой поверхностью разнузданного военного авантюризма, таковым является Нанкинская резня. Данная книга – рассказ о нем.

Подробности Нанкинской резни никем не оспариваются, за исключением японцев. В ноябре 1937 года, после успешного вторжения в Шанхай, японцы обрушили массированную атаку на новую столицу Китайской республики. Когда 13 декабря 1937 года город пал, японские солдаты устроили жестокую оргию, равную которой вряд ли можно найти в мировой истории. Десятки тысяч молодых мужчин были согнаны на окраины города, где их расстреливали из пулеметов, использовали для отработки штыкового боя или, облив бензином, сжигали живьем. В течение месяцев улицы города были завалены горами трупов, повсюду стояла вонь разлагающейся человеческой плоти. Годы спустя эксперты Международного военного трибунала по Дальнему Востоку (МВТДВ) оценили количество погибших от рук японских солдат мирных жителей Нанкина в конце 1937 и начале 1938 годов в более чем 260 тысяч, хотя некоторые исследователи приводят число жертв свыше 350 тысяч⁸.

Эта книга является лишь кратким изложением совершенных японцами жестокостей и варварств в городе, поскольку ее цель состоит не в том, чтобы представить количественную информацию, позволяющую рассматривать данное событие как одно из величайших злодеяний в истории, а в том, чтобы понять его суть, извлечь уроки и озвучить предупреждения. Разница в количестве, однако, порой отражает разницу в качестве, так что приходится привести некоторую статистику, чтобы дать читателю представление о масштабах резни, происшедшей в 1937 году в городе под названием Нанкин.

По оценке одного из историков, если бы мертвецы из Нанкина взялись за руки, их цепочка протянулась бы от Нанкина до города Ханчжоу, на расстояние примерно в две сотни миль⁹. Их кровь весила бы 1200 тонн, а их тела заполнили бы 2500 железнодорожных вагонов. Сложенные друг на друга, они достигли бы высоты 74-этажного здания.

Даже по одной лишь численности погибших Нанкинская резня превосходит самые дикие проявления варварства на протяжении многих веков. Японцы превзошли римлян в Карфагене (в той резне погибли лишь 150 тысяч)¹⁰, христиан во времена испанской инквизиции и даже Тамерлана, который убил 100 тысяч пленников в Дели и сложил две башни из черепов в Сирии в 1400 и 1401 годах¹¹.

Не подлежит никакому сомнению, что в XX веке, когда средства массового уничтожения стали намного более эффективными, Гитлер убил около шести миллионов евреев, а Сталин – более 40 миллионов русских, но этот процесс занял несколько лет, в то время как при Нанкинской резне убийства происходили в течение лишь нескольких недель.

Даже по стандартам самой разрушительной войны в истории Нанкинская резня является одним из худших примеров массового истребления¹². Чтобы представить ее сравнительный размер, придется набраться самообладания еще для некоторой статистики. Количество погибших в Нанкине – лишь одном китайском городе – превосходит число жертв среди мирного населения в некоторых европейских странах за всю Вторую мировую войну (Великобритания потеряла 61 тысячу гражданских, Франция – 108 тысяч, Бельгия – 101 тысячу и Нидерланды – 242 тысячи). Те, кто изучает подобные темы, считают одним из самых ужасающих средств массового уничтожения воздушные бомбардировки. Однако даже самые массовые атаки с воздуха во время той войны не превзошли то, что творилось в Нанкине. Вероятно, в Нанкине погибло больше людей, чем во время британских налетов на Дрезден и последовавшего за этим огненного шторма (в то время международно признанным считалось число 225 тысяч, но, по более объективным сведениям, число жертв в Дрездене оценивается в 60 тысяч погибших и не менее 30 тысяч раненых)¹³. Даже если использовать самые меньшие цифры – 260 тысяч, или самое большее, 350 тысяч – повергает в шок сама мысль о том, что число смертей в Нанкине намного превосходит число погибших от американских налетов на Токио (по оценкам историков, от 80 до 120 тысяч), и даже общее количество жертв двух атомных взрывов в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 года (по оценкам ученых, соответственно, 140 и 70 тысяч)¹⁴.

Нанкинская резня должна оставаться в памяти не только из-за числа убитых, но и из-за жестокости, с которой многие столкнулись, встретив свою смерть. Китайских мужчин использовали для тренировок по штыковому бою и состязаний по обезглавливанию. По оценкам, были изнасилованы от 20 до 80 тысяч китайских женщин¹⁵. Многие солдаты, помимо изнасилования, вспарывали женщинам животы, отрезали им груди, прибивали их живьем к стенам¹⁶. Отцов заставляли насиловать собственных дочерей, сыновей – своих матерей, и все это на глазах у других членов семьи. Обычным делом стало не только закапывание живьем в землю, кастрация, вырезание органов и зажаривание живьем, но и более дьявольские пытки, когда людей подвешивали за язык на железном крюке или зарывали по грудь в землю, глядя, как их затем разрывают на куски немецкие овчарки. Зрелище было столь тошнотворным, что повергало в ужас даже находившихся в городе немецких нацистов, один из которых потом назвал происходившие события «работой машины зверств»¹⁷.

И тем не менее Нанкинская резня до сих пор остается малоизвестным событием. В отличие от атомных ударов по Японии или еврейского холокоста в Европе, об ужасах Нанкинской резни практически не знает никто за пределами Азии. Ее обходит стороной большинство исторической литературы, опубликованной в Соединенных Штатах. Тщательное изучение школьных учебников истории в США показало, что лишь в немногих мельком упоминается о Нанкинской резне. Почти ни в одной всесторонней или «авторитетной» истории Второй мировой войны, которую читает американская публика, она не обсуждается хоть сколько-нибудь подробно. Например, ни одной фотографии с места событий и даже ни единого слова нет в «Американской иллюстрированной истории Второй мировой войны» (The American Heritage Picture History of World War II) (1966), в течение многих лет являвшейся лучшей из когда-либо опубликованных однотомных фотографических историй войны. Ни слова о резне нет и в знаменитых «Мемуарах о Второй мировой войне» (Memoirs of the Second World War) (1959) Уинстона Черчилля (1065 страниц) или в классической «Второй мировой войне» (Second World War) (1975) Генри Мичела (947 страниц). Нанкинская резня лишь дважды упоминается в объемном «Мире на войне» (A World at Arms) (1994) Герхарда Вайнберга (1178 страниц). Лишь в книге «Освобожденные от зла: сага о Второй мировой войне» (Delivered from Evil: The Saga of World War II) (1987) Роберта Леки (998 страниц) я нашла единственный абзац: «Ничто из того, что могли сделать нацисты под руководством Гитлера для дискредитации собственных побед, не может соперничать с жестокостью японских солдат под командованием генерала Иванэ Мацуи»¹⁸.

На протяжении всей книги я использую написание китайских имен в соответствии с предпочтениями их носителей (как в визитных карточках или переписке) или на основе большей популярности одной транслитерации по сравнению с другой (например, Чан Кайши вместо Цзян Цзеши). Для китайских и японских личных имен я использую традиционную систему указания фамилии перед именем. Для городов и мест я обычно (но не всегда) использую транслитерацию, применявшуюся в эпоху повествования, к примеру, Нанкин вместо нынешнего Наньцзин.

Впервые я узнала о Нанкинской резне еще в детстве по рассказам моих родителей, которые пережили годы войны и революции, прежде чем обрести новую безмятежную родину, став преподавателями в американском университетском городке на Среднем Западе. Выросшие в Китае в годы Второй мировой войны, они бежали после войны вместе со своими семьями сперва в Тайвань, а затем в Соединенные Штаты, где учились в Гарварде и сделали научную карьеру. В течение трех десятилетий они мирно жили среди научного сообщества в Шампейн-Эрбана, штат Иллинойс, занимаясь исследованиями в области физики и микробиологии.

Но они никогда не забывали об ужасах китайско-японской войны и не хотели, чтобы о них забыла я. В особенности им не хотелось, чтобы я забыла о Нанкинской резне. Никто из моих родителей не был ее свидетелем, но в детстве они слышали рассказы о ней, которые и передали мне. Как я от них узнала, японцы резали младенцев не только пополам, но также на три и четыре части; воды реки Янцзы на много дней покраснели от крови. Дрожащими от гнева голосами мои родители называли Великую Нанкинскую резню, или Наньцзин Датуша, самым дьявольским преступлением японцев в войне, убившей более десяти миллионов китайцев.

На протяжении моего детства Наньцзин Датуша оставалась погребенной в глубинах моего разума как метафора невыразимого зла. Но ей недоставало фактических подробностей и человеческого измерения. Трудно было также провести черту между мифом и историей. Еще в школе я искала в местных публичных библиотеках любую информацию об этой резне, но ничего не обнаружила, что показалось мне странным. Если Нанкинская резня действительно была столь кровавой, одним из худших эпизодов человеческого варварства в мировой истории, как утверждали мои родители, то почему никто не написал об этом книгу? Но в детстве мне не пришло в голову продолжить исследования, пользуясь гигантской библиотечной системой Университета Иллинойса, и мое любопытство на эту тему вскоре угасло.

Прошло почти два десятилетия, прежде чем Нанкинская резня вновь вторглась в мою жизнь. К тому времени я вышла замуж и вела спокойную жизнь профессионального литератора в Санта-Барбаре, штат Калифорния, где я услы-шала от друга-кинематографиста, что некие продюсеры на Восточном побережье недавно закончили снимать документальный фильм о Нанкинской резне, но столкнулись с трудностями при получении средств на его прокатное удостоверение.

Его рассказ вновь пробудил мой былой интерес. Вскоре я уже говорила по телефону не с одним, а с двумя продюсерами документальных фильмов на эту тему. Первый, Шао Цзыбин, китайско-американский активист, который работал в ООН в Нью-Йорке, был в прошлом председателем Союза памяти жертв Нанкинской резни и помогал при создании видеофильма «Свидетельство Мэйджи». Другой была Нэнси Тун, независимый кинематографист, которая сняла вместе с Кристиной Чой документальный фильм «Во имя императора». Шао Цзыбин и Нэнси Тун помогли мне включиться в сеть активистов, многие из которых, китайские американцы и канадцы в первом поколении, подобно мне, испытывали необходимость засвидетельствовать это событие, задокументировать его сделать достоянием общественности и, возможно, даже потребовать возмещения за злодеяния в Нанкине до того, как умрут все оставшиеся в живых жертвы этого преступления. Другие хотели передать свои воспоминания военных лет детям и внукам, опасаясь, что их ассимиляция в североамериканскую культуру может заставить их забыть столь важную часть их исторического наследия.

Еще бо́льшую силу этому вновь возникшему движению активистов придали события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, подтолкнувшие выходцев из Китая по всему миру к образованию сообществ в знак протеста против действий Китайской Народной Республики. Движение за демократию оставило после себя обширную замысловатую сеть взаимоотношений в интернете, из которой и произросли сообщества, распространявшие правду о Нанкине. В городах с высокой концентрацией китайцев – Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Торонто и Ванкувере – китайские активисты организовывали конференции и просветительские кампании, распространяя информацию о преступлениях японцев во время Второй мировой войны. Они демонстрировали фильмы, видеозаписи и фотографии Нанкинской резни в музеях и школах, выкладывали статьи и фотографии в интернете и даже размещали полностраничную рекламу на данную тему в таких газетах, как «Нью-Йорк Таймс». Некоторые из активистских групп были столь технологически подкованы, что могли нажатием кнопки отправлять сообщения более чем четверти миллиона читателей по всему миру.

То, что Нанкинская резня из моих детских воспоминаний была не просто неким народным мифом, но реальной историей, стало мне окончательно ясно в декабре 1994 года, когда я побывала на конференции, спонсировавшейся Всемирным альянсом за сохранение истории Второй мировой войны в Азии и проводившейся в память о жертвах нанкинских зверств. Конференция проходила в Купертино, штат Калифорния, пригороде Сан-Хосе, в самом сердце Кремниевой долины. Организаторы подготовили в конференц-зале фотоплакаты Нанкинской резни – самые страшные фото, которые я когда-либо видела в жизни. Хотя я столько слышала о Нанкинской резне в детстве, я оказалась не готова полностью к этим строгим черно-белым изображениям отрубленных голов, вспоротых животов и обнаженных женщин, которых насильники принуждали принимать разнообразные порнографические позы, с застывшими на их лицах незабываемыми выражениями мук и позора.

Вдруг в одно мгновение я осознала всю хрупкость не просто жизни, но и самого человеческого исторического опыта. Все мы в детстве узнаём о смерти. Мы знаем, что любого из нас может сбить грузовик или автобус, мгновенно лишив жизни. И, если только наша религиозная вера не говорит иначе, мы рассматриваем подобную смерть как бессмысленную и нечестную. Но мы также знаем об уважении к жизни и смерти, которые разделяют большинство людей. Если вас сбил автобус, кто-то может украсть вашу сумочку или бумажник, пока вы лежите раненый, но многие другие придут вам на помощь, пытаясь спасти вашу драгоценную жизнь. Кто-то позвонит в «911», кто-то со всех ног помчится по улице, чтобы позвать полицейского. Кто-то еще снимет пальто, свернет его и подложит вам под голову, чтобы, даже если это в самом деле последние мгновения вашей жизни, вы могли умереть хотя бы с небольшим комфортом, зная, что кто-то о вас позаботился. Фотографии на той стене в Купертино иллюстрировали, что не просто один человек, но сотни тысяч могут лишиться жизни по прихоти других и на следующий день их смерть будет лишена всякого смысла. Но еще более впечатляло то, что причинившие все эти смерти (самую ужасающую, пусть даже неизбежную, человеческую трагедию) могли еще и унижать своих жертв, вынуждая их погибать в муках и с позором. Меня внезапно охватила паника при мысли, что подобное жуткое неуважение к смерти, подобный атавизм в эволюции человеческого общества может стать лишь исторической сноской, воспринимаемой как некий безобидный сбой в компьютерной программе, который может больше не вызвать никаких проблем – если кто-то не вынудит мир навсегда о нем запомнить.

Во время конференции я узнала, что в работе уже находятся два романа о Нанкинской резне («Небесное дерево» и «Шатер оранжевого тумана», оба опубликованы в 1995 году)¹⁹, а также иллюстрированное издание («Нанкинская резня: неопровержимая история в фотографиях», опубликована в 1996 году). Но в то время никто еще не написал полноразмерного популярного изложения о Нанкинской резне на английском языке. Углубляясь далее в историю резни, я узнала, что исходный материал для подобной книги всегда существовал и был доступен в Соединенных Штатах. Американские миссионеры, журналисты и военные оставляли для потомства в дневниках, фильмах и фотографиях свой собственный взгляд на эти события. Почему же никто из других американских авторов или ученых не разрабатывал эту богатую жилу, чтобы написать документальную книгу или даже диссертацию, полностью посвященную Нанкинской резне?

* * *

Вскоре я получила частичный ответ на странную загадку, почему Нанкинская резня остается относительно неизвестной в мировой истории. Она не проникла в мировое сознание так же, как холокост или Хиросима, потому, что продолжали хранить молчание сами ее жертвы.

Но каждый ответ предполагает новый вопрос, и мне стало интересно, почему жертвы этого преступления не призывали к справедливости. Или если все же призывали, то почему их просьбы никто не услышал? Вскоре мне стало ясно, что хранителем завесы тишины была политика. Китайская Народная Республика, Китайская Республика Тайвань и даже Соединенные Штаты причастны к историческому пренебрежению данным событием по причинам, корни которых уходят в холодную войну. После коммунистической революции 1949 года в Китае ни Китайская Народная Республика, ни Китайская Республика не потребовали военных репараций от Японии (как Израиль от Германии), поскольку оба правительства соревновались за торговлю с Японией и политическое признание с ее стороны. И даже Соединенные Штаты, столкнувшись с угрозой со стороны коммунистических режимов Советского Союза и материкового Китая, стремились обеспечить дружбу и лояльность своего бывшего врага, Японии. Таким образом, напряженность времен холодной войны позволила Японии избежать той интенсивной критики, которой вынуждены были подвергнуться ее военные союзники.

Более того, атмосфера страха в Японии сдерживала открытую научную дискуссию о Нанкинской резне, еще больше подавляя распространение информации об этом событии. В Японии высказывание истинного мнения о китайско-японской войне могло – и до сих пор может – угрожать карьере и даже жизни. (В 1990 году Мотосима Хитоси, мэр Нагасаки, был застрелен за слова, что император Хирохито несет некоторую ответственность за Вторую мировую войну.) Подобное всепроникающее чувство опасности не способствовало желанию многих серьезных историков посещать японские архивы с целью проведения исследований по данной теме. И мне неоднократно говорили в Нанкине, что Китайская Народная Республика редко позволяет своим ученым поездки в Японию из-за опасений за их физическую безопасность. В таких обстоятельствах получение доступа к японским архивным источникам о Нанкинской резне стало крайне сложным для людей, не принадлежащих к островной нации. Вдобавок большинство ветеранов, участвовавших в Нанкинской резне, по большей части не проявляют никакого желания давать интервью о тех событиях, хотя в последние годы некоторые отважно бросили вызов остракизму и даже смертельным угрозам, опубликовав свои рассказы.

Больше всего озадачивал и огорчал меня в процессе написания этой книги настойчивый отказ японцев признать собственное прошлое. Дело не только в том, что Япония выделила пострадавшим менее одного процента от той суммы, которую выплатила Германия в качестве военной репарации своим жертвам. Ведь, в отличие от большинства нацистов, которые, если даже не оказались за решеткой за свои преступления, то были, по крайней мере, исключены из общественной жизни, многие японские военные преступники продолжали после войны занимать влиятельные должности в промышленности и правительстве. Тем более, что, пока немцы неоднократно приносили извинения жертвам холокоста, японцы похоронили своих военных преступников в храме в Токио – поступок, который один из американцев, ставший военной жертвой японцев, назвал политическим эквивалентом «возведения собора в честь Гитлера посреди Берлина»²⁰.

В процессе этого долгого и тяжелого труда движущей силой для меня был постоянный отказ многих известных японских политиков, ученых и промышленников признать, несмотря на многочисленные свидетельства, что Нанкинская резня вообще имела место. В противоположность Германии, где учителям запрещено законом вычеркивать холокост из программы по истории, японцы в течение десятилетий систематически убирали упоминания о Нанкинской резне из своих учебников. Они изъяли фотографии Нанкинской резни из музеев, отредактировали оригинальные источники и вычеркнули из популярной культуры любые упоминания о ней. Даже уважаемые профессора-историки вступили в ряды правых сил, чтобы совершить то, что они считают своим национальным долгом: дискредитировать любые сведения о Нанкинской резне. В документальном фильме «Во имя императора» один японский историк целиком отрицает Нанкинскую резню со словами: «Даже если бы погибли двадцать или тридцать человек, это стало бы громадным шоком для Японии. До этого времени японские войска вели себя образцово». Именно эта преднамеренная попытка некоторых японцев исказить историю больше всего утвердила меня в необходимости данной книги.

Однако сколь бы мощным не являлся этот конкретный фактор, данная книга является также реакцией на нечто совершенно иное. В последние годы искренние попытки вынудить Японию повернуться лицом к последствиям ее поступков стали называться «избиением Японии». Важно отметить, что я вовсе не утверждаю, будто Япония была единственной империалистической силой в мире или даже в Азии в первой трети XX века. Китай сам пытался расширить свое влияние на соседей и даже вступил в соглашение с Японией о разграничении зон влияния на Корейском полуострове, так же как европейские державы в свое время делили коммерческие права на Китай в XIX веке.

Что еще важнее, было бы плохой услугой не только мужчинам, женщинам и детям, лишившимся жизни в Нанкине, но и самому японскому народу заявлять, что любая критика поведения японцев в определенное время и в определенном месте является критикой японцев как народа. Цель этой книги не состоит в том, чтобы унизить японский характер или генетический код народа, способного на подобные поступки. Это книга о могуществе пропагандистских сил, способных либо превратить всех нас в дьяволов, лишив тонкой оболочки социальных ограничений, которая делает людей людьми, или, напротив, укрепить ее. Германия во многом изменилась к лучшему, поскольку евреи не позволили этой стране забыть о том, что она сделала во время Второй мировой войны. Американский Юг изменился к лучшему, признав зло рабства и законы Джима Кроу, последовавшие за освобождением чернокожих. Японская культура не сделает шаг вперед, пока также не признает не только перед всем миром, но и перед собой, насколько недостойными были ее действия во время Второй мировой войны. Несомненно, меня удивило и обрадовало количество японцев, присутствовавших на конференциях на тему Нанкинской резни. Как высказался один из них: «Мы хотим знать об этом столько же, сколько и вы».

* * *

Эта книга описывает два взаимосвязанных, но различных злодеяния. Одним из них является сама Нанкинская резня, история о том, как японцы истребили сотни тысяч невинных мирных жителей в столице их врага.

Второе – сокрытие истины, история о том, как японцы, поощряемые молчанием китайцев и американцев, пытались стереть факты о Нанкинской резне из общественного сознания, лишая таким образом ее жертв надлежащего места в истории.

На структуру первой части моей книги – историю резни – во многом повлиял «Расёмон», знаменитый фильм, основанный на рассказе («Ябунонака», или «В роще») японского писателя Акутагавы Рюносукэ об изнасиловании и убийстве в Токио X века. Внешне сюжет рассказа выглядит просто: бандит подстерегает странствующего самурая и его жену; жена изнасилована, а самурая находят мертвым. Но сюжет становится сложнее, когда он рассказывается с точки зрения каждого из персонажей. Бандит, жена, мертвый самурай и свидетель преступления излагают разные версии происшедшего. Читателю предоставляется свести вместе все их воспоминания, доверяя или не доверяя каждому полностью или отчасти, и создать на основе субъективных и часто своекорыстных показаний более объективную картину того, что произошло на самом деле. Этот рассказ стоило бы включать в программу любого курса по уголовному судопроизводству. Суть его уходит в самое сердце истории.

О Нанкинской резне рассказывается с трех различных ракурсов. Первый из них – японский. Это рассказ о запланированном вторжении – о том, что, как и почему было приказано выполнить японским военным. Второй ракурс – с точки зрения китайцев, жертв резни. Это рассказ о судьбе города, правительство которого было неспособно защитить своих граждан от вторгшихся захватчиков. Этот раздел включает отдельные рассказы самих китайцев, истории о поражении, отчаянии, предательстве и выживании. Третий ракурс – с точки зрения американцев и европейцев, оказавшихся на какой-то момент героями, по крайней мере, в китайской истории. Горстка оказавшихся на месте событий представителей Запада рисковала жизнью, помогая китайским мирным жителям во время резни и сообщая остальному миру о происходивших прямо у них на глазах зверствах. Лишь в следующей части книги, относящейся к послевоенному периоду, мы рассмотрим равнодушное отношение американцев и европейцев к тому, что рассказывали им собственные сограждане, присутствовавшие на месте событий.

В последней части моей книги исследуются силы, тайно сговорившиеся о сокрытии Нанкинской резни от внимания общественности в течение более чем полувека. Я также опишу недавние усилия, направленные на то, чтобы подобное искажение истории не осталось без ответа.

Любые попытки прояснить ситуацию должны пролить свет на причины, по которым японцы как нация впадают в коллективное беспамятство – и даже отрицание фактов, – когда заходит речь об их поведении в тот период. Их реакция – не просто вопрос оставленных в книгах по истории пробелов в слишком болезненных для них местах. Самые уродливые и жестокие стороны поведения японских военных во время китайско-японской войны действительно исключены из программы обучения японских школьников. При этом также замалчивается роль нации в развязывании войны посредством тщательно культивируемого мифа, будто бы японцы были жертвами, а не зачинщиками Второй мировой войны. Ужас, который испытал японский народ во время атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, помогает этому мифу смягчить историю собственных зверств.

Когда речь идет о раскаянии за собственные действия во время войны перед судом мирового общественного мнения, Япония и поныне остается нацией-отступницей. Даже в период непосредственно после войны, несмотря на судебные процессы о военных преступлениях, признавшие виновными ряд их лидеров, японцы сумели избежать морального осуждения со стороны цивилизованного мира, которое пришлось принять немцам за их поступки в то кошмарное время. Продолжая избегать осуждения, японцы стали зачинщиками другого преступления. Как предупреждал много лет назад нобелевский лауреат Эли Визель, «забыть холокост – значит убить дважды».

Я очень надеюсь, что данная книга вдохновит других авторов и историков на исследования свидетельств выживших в Нанкине, до того как последние голоса из прошлого, число которых сокращается с каждым годом, смолкнут навсегда. Что, возможно, еще важнее – надеюсь, что она пробудит совесть японцев, вынудив их признать ответственность за случившееся.

Эта книга была написана с мыслью о бессмертном предупреждении Джорджа Сантаяны: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь».

Часть первая

1. Путь к Нанкину

При попытках понять мотивы поступков японцев самыми очевидными становятся вопросы, громче всего требующие ответа. Что именно из случившегося на месте событий позволило японским солдатам полностью отринуть все ограничения, свойственные большинству людей? Почему японские офицеры позволяли и даже поощряли подобный беспредел? Какова была в этом роль японского правительства? По крайней мере, какова была его реакция на доклады, которые оно получало по своим собственным каналам, и к чему оно прислушивалось из зарубежных источников с места событий?

Чтобы ответить на эти вопросы, нам придется слегка углубиться в историю.

Японская идентичность XX века возникла в условиях тысячелетней системы, в которой социальная иерархия устанавливалась и поддерживалась посредством военного соперничества. С незапамятных времен могущественные феодальные властители островов использовали частные войска для ведения нескончаемых сражений друг с другом. К Средневековью эти войска эволюционировали в специфический японский класс воинов-самураев, кодекс поведения которых назывался «бусидо» («Путь воина»)²¹. Умереть, служа своему господину, было величайшей честью, которую только мог заслужить в своей жизни воин-самурай.

Подобный кодекс чести определенно не является изобретением именно японской культуры. Римский поэт Гораций первым определил понятие долга юношей каждого поколения перед их правителями – «Dulce et decorum est pro patria mori» («Сладка и прекрасна за родину смерть»). Но философия самураев намного выходила за рамки определения военной службы как чего-то подобающего мужчине и единственно правильного. Их кодекс был настолько жестким, что наиболее примечательной его чертой являлось моральное требование совершить самоубийство в случае невозможности достойно исполнить обязанности военной службы, что часто сопровождалось церемониальным и крайне болезненным ритуалом харакири, когда воин, не дрогнув, встречал свою смерть, вспарывая себе живот на глазах свидетелей.

К XII веку глава правящей (и, соответственно, наиболее могущественной) семьи, называвшийся теперь сёгуном, предлагал императору, которому поклонялись как прямому потомку богини Солнца, военную защиту своих самураев в обмен на божественную поддержку всего правящего класса. Заключался договор. Со временем самурайский кодекс, которому вначале следовал лишь небольшой процент населения, глубоко проник в японскую культуру и стал моделью наиболее достойного поведения среди всех молодых мужчин.

Время не повлияло на силу этики бусидо, впервые появившейся в XVIII веке и практикующейся даже в наши дни, вплоть до самых крайних проявлений. Во время Второй мировой войны печально знаменитые самоубийственные вылеты камикадзе, когда японские пилоты направляли свои самолеты прямо на американские корабли, впечатлили Запад готовностью молодых японцев жертвовать своей жизнью за императора. Но это была не просто небольшая элитная группа, придерживавшаяся взгляда, что лучше умереть, чем сдаться. Поражает тот факт, что в то время, когда войска союзников сдавались в соотношении один пленный на каждых трех погибших, японцы сдавались в соотношении лишь один к 120²².

Другим фактором, придавшим Японии ее своеобразный характер, стала ее изоляция, как географическая, так и самостоятельно возложенная на себя. В конце XV и начале XVI веков Японией правил клан Токугава, полностью отрезавший островную нацию от иностранного влияния. Подобное уединение, целью которого было обеспечение защиты от внешнего мира, в итоге изолировало японское общество от новых технологий и происходившей в Европе промышленной революции. За 250 лет японская военная технология не продвинулась дальше лука, меча и мушкета.

К XIX веку неподконтрольные Японии события выдернули нацию из кокона, в котором она пребывала, оставив ее в опасном и отчаянном положении, полном ксенофобии. В 1852 году президент США Миллард Филмор, проявляя недовольство из-за отказа Японии открыть свои порты для торговли и оправдывая европейскую экспансию распространенной в то время идеей «бремени белого человека», решил покончить с изоляцией Японии, отправив на острова командора Мэтью Перри. Перри, тщательно изучавший японскую историю, решил вынудить японцев покориться, продемонстрировав им всю мощь американской военной силы. В июле 1853 года он послал в Токийский залив флотилию изрыгающих черный дым кораблей, впервые показав народу Японии мощь паровых машин. Окружив себя 60 с лишним агрессивного вида мужчинами с саблями и пистолетами, Перри вошел в столицу сёгуна, потребовав встречи с самыми высокопоставленными официальными лицами Японии.

Сказать, что японцев ошеломило прибытие Перри, было бы серьезным преуменьшением. «Аналогично бы выглядела ситуация, если бы астронавты объявили, что к Земле летят странного вида космические аппараты»²³, – писал о случившемся историк Сэмюэль Моррисон. Перепуганные аристократы Токугавы приготовились к сражению, попрятали свои драгоценности и в панике совещались между собой. Но в итоге у них не осталось иного выбора, кроме как признать превосходство американской военной технологии и принять делегацию. Посредством этого единственного визита Перри не только вынудил Токугаву подписать договор с Соединенными Штатами, но и открыл двери для японской торговли с другими странами, такими как Британия, Россия, Германия и Франция.

Унижение, испытанное этим гордым народом, оставило после себя осадок в виде яростного негодования. Некоторые члены японской властной элиты тайно выступали в поддержку немедленной войны с западными державами, но другие призывали к благоразумию, утверждая, что эта война ослабит лишь Японию, но не иноземцев. Те, кто занимал последнюю позицию, убеждали власти умиротворить пришельцев, учиться у них и спокойно планировать возмездие:

Поскольку мы не равны иноземцам в механическом искусстве, следует установить взаимоотношения с другими странами, учиться их умениям и тактике, а когда [японские] нации станут едины, как одна семья, мы сможем отправиться за границу и отдать земли в иноземных странах тем, кто отличился в бою; солдаты будут соперничать друг с другом, показывая свое бесстрашие…²⁴

Хотя подобный взгляд не преобладал, слова эти оказались пророческими, поскольку описывали не только стратегию, которой следовала Япония, но и долгосрочные горизонты для тех, кто рассматривал жизнь с точки зрения государства, а не отдельных людей.

* * *

Не имея перед собой четкого плана, клан Токугава решил наблюдать и ждать – и этим решением подписал смертный приговор своему правлению. Проводившаяся сёгуном политика умиротворения, столь отличавшаяся от того, что он ранее требовал от своих преданных сторонников, вызывала у многих недовольство и служила оружием для его противников-ястребов, которые считали благоразумную реакцию сёгуна не более чем подобострастным раболепием перед иностранными варварами. Убежденные, что сёгун лишился своего мандата на правление, мятежные кланы заключили союзы с целью свержения режима и восстановления власти императора.

В 1868 году мятежники одержали победу под флагом императора Мэйдзи и разожгли революцию с целью преобразовать лоскутное одеяло враждующих феодальных владений в современную могущественную Японию. Они возвели культ солнца Синто в ранг государственной религии и использовали императора как национальный символ, чтобы покончить с межплеменными распрями и объединить все острова. Полное решимости достичь в конечном счете победы над Западом, новое имперское правительство приняло самурайскую этику бусидо в качестве морального кодекса для всех граждан без исключения. Внешняя угроза стала дальнейшим поводом для очищения и единения кланов. В эпоху, известную позднее как «революция Мэйдзи», по всей Японии звучали националистические лозунги, такие как «Почитай императора! Изгони варваров!» или «Богатая страна, сильная армия!».

С удивительной быстротой японцы устремились в современность – в научном, экономическом и военном отношении. Правительство отправляло лучших студентов изучать науку и технологии в западные университеты, подчинило себе промышленность, создавая военные заводы, и сменило разрозненные феодальные войска на национальную призывную армию. Оно также тщательно анализировало военные системы Соединенных Штатов и Европы, отдавая предпочтение немецкой. Но знание западных технологий и оборонительных стратегий, привезенное обучавшимися за рубежом студентами, разрушило былую уверенность страны в японском военном превосходстве, вызывая глубокие сомнения в неизбежности победы в ее будущем поединке с Западом.

* * *

К концу XIX века Япония была готова поиграть мускулами, проверяя свою новую силу на азиатских соседях. В 1876 году правительство Мэйдзи отправило в Корею флотилию из двух канонерок и трех транспортов, вынудив корейское правительство подписать торговый договор, – это очень напоминало то, к чему Перри вынудил Японию.

Затем последовало столкновение с Китаем из-за Кореи. По договору 1885 года Корея становилась совместным протекторатом Китая и Японии, но не прошло и десятилетия, как разразилась война после попытки Китая подавить корейский мятеж, поддерживаемый японскими ультранационалистами. В сентябре 1894 года, всего через шесть недель после объявления войны, японцы не только захватили Пхеньян, но и сокрушили в море китайский северный флот. Правительство Цин было вынуждено подписать унизительный для себя договор Симоносэки, по которому китайцы должны были выплатить японцам 200 тысяч лянов в качестве репарации и отдать Японии Тайвань, Пескадорские острова, провинцию Ляодун в Маньчжурии и еще четыре порта. Позднее эти события были названы первой китайско-японской войной.

Триумф Японии мог бы быть полным, если бы его позднее не омрачило вмешательство западных держав. После войны японцы получили крупнейший военный трофей – полуостров Ляодун, но вынуждены были его отдать после трехстороннего вторжения России, Франции и Германии. Подобная демонстрация возможностей далеких европейских правительств диктовать японцам свою волю лишь укрепила решимость Японии добиться военного превосходства над западными странами. К 1904 году нация удвоила численность своей армии и обрела самодостаточность в производстве вооружений.

И данная стратегия вскоре окупилась. Япония смогла добиться военной победы не только над Китаем, но и над Россией. После русско-японской войны 1905 года, вновь захватив Порт-Артур на полуострове Ляодун и одержав морскую победу в Цусимском сражении, Япония получила половину острова Сахалин и торговое превосходство в Маньчжурии. Это был головокружительный успех для гордой страны, 50 лет страдавшей от унижений со стороны западных наций. Один из японских профессоров, явно опьяненный триумфом, подытожил настроения своей страны, заявив, что Японии «суждено расширяться и править другими нациями»²⁵.

В значительной степени благодаря этим успехам начало XX века стало для Японии временем эйфории. Модернизация промышленности принесла стране не только военный престиж, но и беспрецедентное экономическое процветание²⁶. Первая мировая война создала огромный спрос на продукцию японского производства, в частности – сталь и чугун, а также на японский текстиль. Цены на акции японских предприятий взлетели до небес, и магнаты вышли из тени, ошеломив страну своей расточительностью. Даже японские женщины, традиционно находившиеся на вторых ролях в обществе, где всецело властвовали мужчины, проигрывали целые состояния в казино и на скачках.

Возможно, если бы подобное процветание длилось и дальше, в Японии мог бы возникнуть крепкий и многочисленный средний класс, способный сдерживать имперское военное влияние. Но вместо этого Японии вскоре предстояло столкнуться с самым катастрофическим экономическим кризисом в ее современной истории – кризисом, который уничтожил все предыдущие достижения, поставив страну на грань голода и толкнув ее на путь войны.

* * *

В 1920-е годы на золотую эпоху японского процветания опустилась тень кризиса. Когда завершение Первой мировой войны положило конец прежде ненасытному спросу на военную продукцию, японские военные заводы закрылись, в результате чего сотни тысяч людей остались без работы. Биржевой крах 1929 года в Соединенных Штатах и последовавшая за ним депрессия также привели к сокращению покупок американцами предметов роскоши, отчего серьезно пострадал экспорт японского шелка.

Важно отметить, что многие зарубежные бизнесмены и потребители в послевоенное десятилетие стали сторониться японской продукции, хотя Япония во время Первой мировой войны была их союзником. В то время как европейские нации, равно как и японская, расширили свои заморские приобретения за счет территориальных трофеев Первой мировой войны, на японскую экспансию смотрели иначе. Испытывая неприязнь к агрессивным действиям Японии в отношении Китая в первые десятилетия нового века, и еще больше – к нападкам Японии на колониальную политику в бывших немецких колониях, которые она теперь контролировала в соответствии с послевоенными договоренностями, западные финансисты начали намного серьезнее вкладываться в Китай. В свою очередь, Китай, разозленный решением предоставить Японии по Версальскому договору немецкие права и концессии на полуострове Шаньдун, организовал массовый бойкот японских товаров. Эти события еще больше навредили японской экономике, дав повод для широко распространенного среди японцев мнения, будто бы их страна вновь стала жертвой международного заговора.

Экономический спад оказался сокрушительным для рядового японского общества. Закрывались предприятия, росла безработица. Обнищавшие крестьяне и рыбаки продавали своих дочерей в публичные дома. Растущая инфляция, забастовки и чудовищное землетрясение 1923 года лишь усугубили и без того тяжелое положение.

В период депрессии в народе росло мнение, что Япония нуждается в завоевании новых территорий, чтобы избежать массового голода. Население выросло с 30 миллионов во время реставрации Мэйдзи до почти 65 миллионов в 1930 году²⁷, отчего Японии становилось все сложнее прокормить свой народ. С немалыми усилиями японские крестьяне увеличивали урожай с каждого акра, затем его рост остановился, и к 1920-м годам сельскохозяйственное производство вышло на уровень плато. Продолжающийся рост населения вынуждал Японию во многом полагаться на ежегодный импорт продовольствия, и между 1910-ми и концом 1920-х годов импорт риса вырос втрое. Прежде он оплачивался за счет доходов от экспорта японского металла и текстиля, но тот серьезно пострадал от сократившегося зарубежного спроса, значительной конкуренции и зачастую дискриминационных пошлин.

К 1920-м годам молодые радикалы в японской армии утверждали, что военная экспансия имеет ключевое значение для выживания страны. В своей книге «Обращение к молодежи» подполковник Хасимото Кингоро писал:

У Японии осталось лишь три пути избежать гнета чрезмерной перенаселенности… эмиграция, продвижение на мировые рынки и территориальная экспансия. Первый путь, эмиграция, закрыт для нас из-за антияпонской иммиграционной политики других стран. Второй путь… перекрывается тарифными барьерами и аннулированием торговых договоров. Что остается Японии, когда два из трех путей перед ней закрыты?²⁸

Другие японские авторы указывали на обширные территории других стран, жалуясь на несправедливость, особенно с учетом того, что эти другие страны не брали всего возможного от своей земли, пытаясь добиться высоких урожаев, которые получали на своей земле японские крестьяне. Они с завистью смотрели не только на громадные территориальные ресурсы Китая, но и на западные страны. Почему, спрашивал военный пропагандист Араки Садао, Япония должна удовлетворяться 142 270 квадратными милями, большинство из которых бесплодны, для прокорма 60 миллионов ртов, в то время как страны вроде Австралии и Канады имеют свыше трех миллионов квадратных миль, чтобы кормить шесть с половиной миллионов человек каждая?²⁹ Подобные несоответствия территорий казались японцам несправедливыми. Для ультранационалистов Соединенные Штаты обладали одним из самых больших преимуществ: как указывал Араки Садао, США имели не только три миллиона квадратных миль своей территории, но и 700 тысяч квадратных миль колоний.

Если очевидной целью Соединенных Штатов XIX века была экспансия на запад к Тихому океану, то таковой целью для Японии XX века являлся Китай. С почти неизбежной уверенностью можно было утверждать, что однородная японская нация, бывшая о себе весьма высокого мнения, станет воспринимать социально расколотые и не имевшие жесткой власти просторы Китая как нечто, что она могла бы обратить себе на пользу. При этом алчные намерения Японии не ограничивались только Азией³⁰. В 1925 году, всего через три года, после того как Япония заключила договор об ограничении морских вооружений с Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Италией, отводивший ей роль третьей морской державы в мире, Окава Сюмэй, национальный активист, написал книгу, в которой настаивал не только на том, что предназначение Японии состоит в «освобождении» Азии, но также и на неизбежности мировой войны между Японией и Соединенными Штатами. В заключительной главе своей книги он оказался бо́льшим пророком, чем представлял, когда предсказывал невероятное, почти апокалиптическое, сражение между двумя державами: «Прежде чем возникнет новый мир, должна случиться смертельная битва между державами Запада и Востока. Эта теория реализуется в виде вызова, который Америка бросает Японии. Сильнейшая страна в Азии – Япония, и сильнейшая страна, представляющая Европу – Америка… Этим двум странам суждено сразиться. Лишь одному Богу ведомо, когда это произойдет»³¹.

* * *

К 1930-м годам японское правительство погрязло в интригах – те, кто предпочитал использовать вновь обретенные технологические умения Японии для построения лучшего общества, соперничали с влиянием тех, кто хотел использовать военное превосходство нации над ее соседями, чтобы начать зарубежные завоевания. Экспансионистская идеология получила горячую поддержку правых ультранационалистов, призывавших к военной диктатуре, которая ограничила бы личное богатство, национализировала собственность и властвовала бы в Азии. Подобными идеями подпитывались амбиции младших армейских офицеров, которые вследствие своего крестьянского происхождения и молодости естественным образом не доверяли токийским политикам, а также стремились немедленно получить доступ к власти. Хотя офицеры зачастую враждовали между собой, цель их была единой: пересмотреть принципы функционирования общества и устранить все бюрократические, экономические и политические препятствия к тому, что они считали божественной миссией Японии: отомстить европейцам и овладеть Азией.

Шаг за шагом сторонники сильной руки вынуждали умеренных политиков в правительстве идти на ряд компромиссов. Однако, разочарованные скоростью перемен, они начали строить заговор с целью свергнуть правительство. В 1931 году планировался переворот, от которого в последний момент отказались. В 1932 году группа морских офицеров организовала террористический акт в Токио, жертвой которого стал премьер-министр Инукаи Цуёси, но военное положение введено не было.

26 февраля 1936 года группа молодых офицеров устроила дерзкий путч, стоивший жизни нескольким государственным деятелям. Хотя заговор парализовал центр Токио более чем на трое суток, в конце концов он провалился и его зачинщики были заключены в тюрьму или казнены. Власть в правительстве перешла от экстремистов к более осторожной группировке, хотя важно отметить, что даже эта группировка разделяла многие из фанатичных взглядов молодых офицеров, когда речь шла о праве Японии на доминирующую роль в Азии.

* * *

Вскоре некоторым японским ультранационалистам стало ясно, что, если они хотят контролировать Китай, им нужно действовать быстро, поскольку имелись признаки того, что Китай, вынужденный подчиниться японским требованиям в 1895 году, пытается укрепиться как нация – признаки, придававшие японским экспансионистам ощущение безотлагательности их миссии.

Китай действительно воспользовался прошедшими двумя десятилетиями, чтобы преобразоваться из разваливающейся империи в развивающуюся национальную республику. В 1911 году войска мятежников нанесли поражение имперским силам Цин, покончив с более чем двумя столетиями правления маньчжуров. В 1920-е годы националисты под руководством Чан Кайши одержали победу над военачальниками Северного Китая в борьбе за объединение страны. Они также объявили своей целью аннулирование несправедливых соглашений, навязанных династии Цин иностранными державами. По мере того как движение Чан Кайши набирало силу, оно начало угрожать японским интересам в Маньчжурии и Монголии. Японцам требовалось что-то предпринять, и сделать это быстро, прежде чем Китай станет слишком могущественным, чтобы его завоевать.

С одобрения японского правительства военные начали более агрессивно вмешиваться в китайские дела. В 1928 году они организовали убийство Чжан Цзолиня, военного правителя Маньчжурии, когда он отказался с ними сотрудничать. Случившееся лишь разозлило китайский народ, устроивший новые бойкоты японских товаров.

К 1930-м годам Япония начала против Китая необъявленную войну. 18 сентября 1931 года японская армия взорвала принадлежавшую Японии железную дорогу в южной Маньчжурии, надеясь спровоцировать несчастный случай. Когда с помощью взрывов не удалось свести с рельсов поезд-экспресс, японцы вместо этого убили китайских охранников и сфабриковали для мировой прессы историю о китайских саботажниках. Этот инцидент стал для японцев оправданием захвата Маньчжурии, которую они переименовали в Маньчжоу-го и поставили там в качестве марионетки Пу И, последнего императора Китая и наследника маньчжурской династии. Захват Маньчжурии, однако, стал лишь новым поводом для антияпонских настроений в Китае, подстегиваемых активистами-националистами. Эмоции нарастали с обеих сторон, что вылилось в итоге в кровопролитие в 1932 году, когда толпа в Шанхае напала на пятерых японских буддистских священников, убив одного из них. Япония немедленно ответила бомбардировкой города, убив десятки тысяч мирных жителей. Когда бойня в Шанхае вызвала критику во всем мире, Япония в ответ изолировалась от международного сообщества и в 1933 году вышла из Лиги Наций.

* * *

Готовясь к неизбежной войне с Китаем, Япония в течение десятилетий обучала военному делу своих мужчин. Подготовка юношей к службе в японских вооруженных силах начиналась с раннего детства, и в 1930-е годы военное влияние проникло во все аспекты жизни японских мальчиков. Магазины игрушек стали, по сути, храмами войны, продавая арсеналы игрушечных солдатиков, танков, шлемов, мундиров, ружей, зенитных пушек и гаубиц. В мемуарах того времени описываются мальчишки, ведущие сражения на улицах с бамбуковыми палками вместо ружей. Некоторые даже привязывали к своей спине деревянные ящики, воображая себя героями-смертниками, взрывающими самих себя³².

Японские школы напоминали воинские подразделения в миниатюре. Некоторые учителя и в самом деле были военными, которые рассказывали ученикам об их долге помочь Японии исполнить ее божественное предназначение, завоевав Азию и встав в ряды сильнейших в мире наций. Они учили маленьких мальчиков обращаться с деревянными моделями оружия, а тех, кто постарше, – с настоящим. Учебники стали орудиями военной пропаганды; в одном из учебников географии даже очертания Японии использовались как оправдание для экспансии: «Мы выглядим как авангард Азии, отважно выступая в Тихий океан. В то же время мы выглядим готовыми защищать азиатский континент от атаки извне»³³. Учителя также внушали мальчикам ненависть и презрение к китайскому народу, психологически готовя их к будущему вторжению в материковый Китай. Один историк рассказывает про впечатлительного японского школьника, который расплакался, когда ему велели разрезать лягушку. Учитель ударил мальчика костяшками пальцев по голове, вскричав: «Что ты плачешь из-за какой-то паршивой лягушки? Когда ты вырастешь, тебе придется убивать сотнями!»³⁴

И все же, при всем подобном психологическом программировании, суть на самом деле намного сложнее. «В японском обществе наблюдалось крайне двойственное отношение к Китаю», – замечает оксфордский историк Рана Миттер. Оно вовсе не было презрительно-расистским, как к корейцам: с одной стороны, они признавали Китай как источник культуры, из которой во многом черпали знания сами; с другой стороны – их раздражала неразбериха, царившая в Китае в начале XX века. Исивара Кандзи, творец «маньчжурского инцидента» 1931 года, был большим поклонником революции 1911 года. Многие китайцы, включая Сунь Ятсена и Юань Шикая, получали от Японии помощь и обучение как до, так и после революции. Японцы также финансировали образовательную программу «Боксерское возмещение» и больницы Додзинкай для китайцев, а такие ученые, как Токио Хасимото, по-настоящему ценили китайскую культуру. Работавшие в Китае специалисты министерства иностранных дел Японии и военные часто были прекрасно обучены и глубоко осведомлены о стране³⁵. Однако эти знания и соответствующее отношение редко передавались обычным солдатам.

Исторические корни милитаризма в японских школах уходят к временам реставрации Мэйдзи. В конце XIX века японский министр просвещения заявил, что школы существуют не для пользы учащихся, но для блага страны. Учителей начальной школы готовили подобно военным-новобранцам, поселяя студентов в казармы и подвергая их жесткой дисциплинарной и идеологической обработке. В 1890 году вышел императорский рескрипт об образовании, где излагался этический кодекс, которому должны были следовать не только ученики и учителя, но и все японские граждане. Рескрипт являлся гражданским аналогом японских военных кодексов, в которых ценилось прежде всего подчинение власти и безусловная преданность императору. В каждой японской школе экземпляр рескрипта хранился на видном месте рядом с портретом императора и каждое утро извлекался для прочтения. Известны случаи, когда учителя, случайно запнувшиеся на словах при прочтении рескрипта, совершали самоубийство, чтобы искупить оскорбление священного документа³⁶.

К 1930-м годам японская образовательная система стала полностью регламентированной и не допускала отклонений. Посетитель начальной школы мог с приятным удивлением наблюдать, как тысячи детей размахивают флагами и маршируют в ногу стройными рядами; он вполне отчетливо видел дисциплину и порядок, но не ту жестокость, которая требовалась для их поддержания³⁷. Для учителей обычным делом было вести себя подобно садистам-сержантам, давая детям пощечины, избивая их кулаками или колотя их бамбуковыми и деревянными мечами. Учеников заставляли таскать тяжести, сидеть на корточках, стоять босиком на снегу или бегать до полного изнеможения по игровой площадке. И в то время в школах было не встретить возмущенных или даже просто озабоченных родителей истязуемых детей.

Давление на школьника усиливалось, если он решал стать солдатом. Жестокая муштра и безжалостное следование иерархии обычно выбивали из него все остатки индивидуализма. Послушание расхваливалось как великая добродетель, и чувство собственного достоинства сменялось ощущением своей ценности как маленького винтика в едином большом механизме. Чтобы окончательно подавить личность ради общего блага, офицеры или старшие солдаты часто беспричинно избивали новобранцев, в том числе тяжелыми деревянными палками. По словам автора Иритани Тосио, офицеры оправдывали несанкционированные наказания словами: «Я бью тебя не потому, что я тебя ненавижу. Я бью тебя потому, что забочусь о тебе. Думаешь, мои руки распухли и в крови оттого, что я сошел с ума?»³⁸ Некоторые юноши умирали в столь жестоких условиях, другие кончали с собой, но большинство превращались в закаленные сосуды, куда военные могли влить новый набор жизненных целей.

Не менее ужасающим был и процесс обучения будущих офицеров. В 1920-е годы все кадеты должны были пройти через Военную академию в Итигае. Своими переполненными казармами, неотапливаемыми классами и скудной едой она напоминала скорее тюрьму, чем военное училище. Интенсивность обучения в Японии превосходила большинство европейских военных академий³⁹: в Англии офицер получал звание после 1372 часов учебы и 245 часов самоподготовки, но в Японии стандарты составляли 3382 часа учебы и 2765 часов самоподготовки. Кадетам приходилось жить в изнуряющем ежедневном режиме физических упражнений и занятий по истории, географии, иностранным языкам, математике, естественным наукам, логике, черчению и каллиграфии. Вся учебная программа была нацелена на совершенствование и будущий триумф. Прежде всего, японские кадеты должны были обрести «волю, не знающую поражений». Кадеты настолько боялись малейшего намека на неудачу, что результаты экзаменов хранились в секрете, чтобы минимизировать риск самоубийства.

Академия напоминала остров, отрезанный от всего остального мира. Японский кадет не имел ни личного пространства, ни возможности проявить собственные лидерские качества. Материалы для чтения подвергались тщательной цензуре, а свободного времени у кадетов просто не существовало. История и естественные науки искажались с целью создать образ японцев как высшей расы. «В течение всех этих лет они были отгорожены от всех посторонних удовольствий, интересов и влияний, – писал один западный автор о японских офицерах. – Атмосфера узкой колеи, вдоль которой они двигались, была пропитана особой национальной и военной пропагандой. Изначально принадлежа к психологически далекой от нас расе, они отдалялись еще больше»⁴⁰.

* * *

К лету 1937 года Япония наконец сумела спровоцировать полномасштабную войну с Китаем. В июле японский полк, расквартированный по договору в китайском городе Тяньцзинь, проводил ночные маневры возле древнего моста Марко Поло. Во время перерыва в сторону японцев были сделаны в темноте несколько выстрелов, и один японский солдат не явился на поверку. Воспользовавшись этим инцидентом как оправданием для применения японской силы в регионе, японские войска подошли к китайскому форту Ваньпин возле моста и потребовали открыть ворота для поисков солдата. Когда китайский командир отказался, японцы обстреляли форт из пушек.

К концу июля Япония захватила весь регион Тяньцзинь – Пекин, а к августу японцы вторглись в Шанхай. Вторая китайско-японская война стала неотвратимой.

Однако завоевание Китая оказалось более сложной задачей, чем предполагали японцы. В одном лишь Шанхае китайские войска превосходили японских морпехов вдесятеро, а Чан Кайши, глава националистического правительства, оставил в резерве для сражения своих лучших солдат. В том же августе, пытаясь высадить 35 тысяч своих солдат на пристани Шанхая, японцы столкнулись с первым препятствием. Китайская артиллерия открыла огонь из укрытия, убив несколько сотен человек, включая двоюродного брата императрицы Нагако⁴¹. В течение нескольких месяцев китайцы с выдающимся бесстрашием обороняли город. К недовольству японцев, битва за Шанхай продвигалась медленно: улица за улицей, баррикада за баррикадой.

В 1930-е годы японские военачальники хвалились – и всерьез верили в это, – что Япония сможет завоевать весь материковый Китай за три месяца⁴². Но когда сражение за один лишь китайский город затянулось с лета до осени, а затем с осени до зимы, фантазии японцев о легкой победе рассыпались в прах. Примитивный народ, неграмотный в военном плане и плохо обученный, сумел намертво удерживать превосходящие силы отлично вымуштрованных японцев. Когда в ноябре Шанхай наконец пал, имперские войска пребывали в весьма мрачном настроении и многие, как говорили, жаждали мести, маршируя в сторону Нанкина.

2. Шесть недель ужаса

Гонка к Нанкину

Японская стратегия относительно Нанкина была проста. Имперская армия воспользовалась тем фактом, что город с двух сторон был окружен водой. Древняя столица располагалась к югу от изгиба реки Янцзы, которая течет на север, а затем сворачивает на восток. Наступая на Нанкин полукольцевым фронтом с юго-востока, японцы могли использовать естественную преграду в виде реки, чтобы завершить окружение столицы и отрезать все пути для бегства.

В конце ноября три японские армии параллельно устремились к Нанкину. Одна армия двигалась на запад вдоль южного берега Янцзы. Ее войска высадились в дельте Янцзы, через бухту Баймоу к северо-западу от Шанхая и вдоль железной дороги Нанкин – Шанхай, где японская авиация уже взорвала большинство мостов. Эту армию возглавлял Накадзима Кэсаго, работавший в свое время в японской армейской разведке во Франции, а позднее ставший главой японской тайной полиции императора Хирохито. О Накадзиме написано немного, но написанное демонстрирует крайне негативное отношение к этому генералу. Давид Бергамини, автор книги «Японский имперский заговор», называл его «маленьким Гиммлером, специалистом по контролю мыслей, запугиванию и пыткам»⁴³ и цитировал других, описывавших Накадзиму как садиста, взявшего в свое путешествие в Нанкин специальное масло для сжигания тел. Даже его биограф Кимура Кунинори упоминал, что Накадзиму описывали как «зверя»⁴⁴ и «жестокого человека».

Другая армия приготовилась к отважной десантной атаке через Тайху, озеро на середине пути между Шанхаем и Нанкином. Эти войска двинулись на запад от Шанхая южнее войск Накадзимы. Их возглавлял генерал Мацуи Иванэ, хрупкий худой туберкулезник с крошечными усиками. В отличие от Накадзимы, Мацуи был правоверным буддистом из семьи ученых. Он также был главнокомандующим японской имперской армией во всем шанхайско-нанкинском регионе.

Третья армия двигалась еще южнее войск Мацуи, свернув на северо-запад к Нанкину. Во главе этого войска стоял генерал-лейтенант Янагава Хэйсукэ, лысый коротышка, очень интересовавшийся литературой. Возможно, его жизнь во время вторжения окутана тайной в большей степени, чем у многих других японцев, участвовавших в Нанкинской резне. По словам его биографа Сугавары Ютаки, фашистская клика, захватившая власть в японской армии, изгнала Янагаву из своих рядов, поскольку он пытался помешать их путчу 1932 года. После отправки в резерв Янагава служил командиром в Китае, где совершил «немалые военные достижения… включая окружение Нанкина», но армия воздержалась в то время от публикации его имени и фотографии. Соответственно, Янагава известен многим в Японии как «сёгун в маске»⁴⁵.

Гонка к Нанкину

Мало кого щадили по пути к Нанкину. Японские ветераны наверняка помнят свои набеги на маленькие крестьянские общины, где они забивали дубинками или закалывали штыками всех, кто попадался под руку. Но жертвами становились не только мелкие селения, сравнивались с землей целые города. Возьмем, к примеру, Сучжоу⁴⁶, город на восточном берегу озера Тайху. Будучи одним из древнейших городов Китая, он ценился своими изящными вышивками по шелку, дворцами и храмами. Благодаря своим каналам и древним мостам город заслужил свое западное прозвище «китайской Венеции». Дождливым утром 19 ноября японский авангард вошел в ворота Сучжоу, надев капюшоны, не позволявшие китайским часовым их опознать. Оказавшись в городе, японцы в течение нескольких дней грабили и убивали, сжигая древние достопримечательности и обращая тысячи китайских женщин в сексуальное рабство. В результате вторжения, по сведениям China Weekly Review⁴⁷, население города сократилось с 350 тысяч до менее чем 500 человек.

Британский корреспондент имел возможность описать то, что осталось от Сосновой Реки (Сунцзян, пригород Шанхая) через девять недель после того, как через него прошли японцы. «Вряд ли осталось хоть одно здание, не уничтоженное пожаром, – писал он. – Дымящиеся руины и опустевшие улицы представляют собой жуткое зрелище, и единственные живые существа среди этого смертельного хаоса – собаки, неестественно растолстевшие от пожирания трупов. В прежде густонаселенном Сунцзяне, где жило примерно сто тысяч человек, я увидел всего пять китайцев – стариков, со слезами на глазах прятавшихся в комплексе зданий французской миссии»⁴⁸.

Асака принимает командование

Но худшее было еще впереди.

7 декабря, когда японские войска сосредоточились вокруг Нанкина, генерал Мацуи слег с лихорадкой в своей полевой штаб-квартире в Сучжоу из-за очередного рецидива хронического туберкулеза⁴⁹. Болезнь сразила Мацуи как раз в тот момент, когда командование перешло от него к члену императорской семьи. Всего пятью днями раньше император Хирохито повысил Мацуи, отправив ему на замену на фронт своего собственного дядю, принца Асаку Ясухико. В соответствии с новым приказом, Мацуи должен был возглавить весь театр военных действий в центральном Китае, в то время как Асака, тридцать лет прослуживший в войсках генерал-лейтенант, брал на себя роль нового главнокомандующего армией вокруг Нанкина. Будучи членом императорской семьи, Асака обладал властью, превосходившей полномочия любого другого человека на Нанкинском фронте. Он также был близок с генерал-лейтенантом Накадзимой и генералом Янагавой, поскольку провел вместе с ними три года в Париже в качестве офицера военной разведки.

О том, почему Хирохито решил в этот критический момент дать Асаке эту должность, мало что известно, хотя Бергамини считает, что целью было испытать Асаку, который выступил против Хирохито на стороне Титибу, брата императора, в политическом споре во время военного мятежа в феврале 1936 года. Из всех придворных Хирохито выделил Асаку как единственного члена императорского дома, отличавшегося «нехорошим»⁵⁰ отношением к семье, и, видимо, назначил своего дядю в Нанкин, дав ему возможность искупить вину.

В то время подобная замена выглядела малозначащей, но, как выяснилось позднее, она оказалась критичной для жизней сотен тысяч китайцев.

Трудно описать, что на самом деле происходило за кулисами японской армии, поскольку многие подробности по этому делу приводились Мацуи и его коллегами многие годы спустя на трибунале по военным преступлениям или в источниках, которые могут быть ненадежны, так что цитировать их следует с осторожностью. Но если верить их свидетельствам, становится известным следующее: опасаясь новоприбывшего родственника императора и его злоупотребления властью, Мацуи сделал ряд моральных предписаний относительно вторжения в Нанкин. Он приказал своим войскам перегруппироваться в нескольких километрах от городских стен, войти в китайскую столицу лишь несколькими элитными батальонами и завершить захват таким образом, чтобы армия «блистала в глазах китайцев и заставила их поверить в Японию»⁵¹. Он также созвал у своей постели штабных офицеров, заявив:

Вступление императорской армии в чужеземную столицу – великое событие в нашей истории… привлекающее внимание всего мира. Потому ни одно подразделение не должно войти в город неорганизованно… Заранее сообщите им о том, что следует помнить и о чужих правах и интересах жителей в стенах города. Полностью запретите им любой грабеж. Расставьте по необходимости часовых. Грабежи и поджоги, даже по неосторожности, должны строго наказываться. Вместе с войсками в город должна войти военная полиция, чтобы предотвратить неправомерное поведение⁵².

Но в другом месте уже развивались события, над которыми Мацуи был невластен. 5 декабря принц Асака покинул Токио на самолете и три дня спустя прибыл на фронт. В заброшенном сельском доме возле полевой штаб-квартиры примерно в десяти милях к юго-востоку от Нанкина принц Асака встретился с генералом Накадзимой, своим коллегой по Парижу, который выздоравливал после ранения в левую ягодицу. Накадзима сообщил Асаке, что японцы намерены окружить 300 тысяч китайских солдат в окрестностях Нанкина и что, судя по предварительным переговорам, те готовы сдаться.

Говорят, что после того, как Асака услышал этот доклад, его штаб-квартира издала ряд приказов с его личной печатью и грифом «Секретно, по прочтении уничтожить»⁵³. Теперь мы знаем, что суть этих приказов была проста: «Убить всех пленных». Неясно лишь, отдал ли эти приказы лично сам Асака⁵⁴.

К тому времени, когда японские войска вошли в Нанкин, приказ об уничтожении всех китайских пленных был не только зафиксирован на бумаге, но и роздан нижестоящим офицерам. 13 декабря 1937 года японский 66-й батальон получил следующее распоряжение:

В 2:00 получен приказ командира полка: в соответствии с приказом штаба командования бригады все военнопленные должны быть казнены. Метод казни: разделить пленных на группы по несколько десятков человек и расстрелять по отдельности.

В 3:30 созвано совещание командиров рот для обмена мнениями о том, как ликвидировать пленных. В результате обсуждения решено, что пленные будут поровну разделены между каждой из рот (1-й, 2-й и 4-й ротами) и выведены из мест заключения группами по 50 человек для казни. 1-я рота действует в поле к югу от гарнизона; 2-я рота действует в низине к юго-западу от гарнизона; и 4-я рота действует в поле к юго-востоку от гарнизона.

Окрестности места заключения должны надежно охраняться. Пленные никоим образом не должны догадываться о наших намерениях.

Каждая рота должна завершить приготовления до 5:00. Казни должны начаться к 5:00, и акция должна быть завершена к 7:30⁵⁵.

В приказе имелась своя безжалостная логика. Пленных невозможно было кормить, и потому их следовало уничтожить. Их убийство не только решило бы проблему с едой, но и уменьшило бы вероятность возмездия. Более того, мертвые враги не могли организоваться в партизанские отряды.

Но с исполнением приказа все было не так просто. Когда японские войска в ранние предрассветные часы 13 декабря сокрушили городские стены, они столкнулись с подавляющим численным превосходством китайцев. По оценкам историков, в Нанкине оказались в ловушке свыше полумиллиона гражданских и 90 тысяч китайских военных, по сравнению с 50 тысячами осаждавших город японских солдат. Генерал Накадзима понимал, что убийство десятков тысяч китайских пленных – чудовищная задача: «Когда имеешь дело с тысячей, пятью тысячами или десятью тысячами, невероятно сложно даже просто их разоружить… И если с ними возникнут какие-то проблемы, это станет катастрофой для нас»⁵⁶.

Убийство военнопленных

Из-за своей ограниченной численности японцы во многом полагались на обман, а не на силу. Стратегия массового уничтожения включала в себя несколько шагов: обещание китайцам хорошего отношения в обмен за прекращение сопротивления, уговоры их сдаться японским завоевателям, разделение их на группы от 100 до 200 человек, а затем заманивание их в разные места в окрестностях Нанкина, чтобы убить. Накадзима надеялся, что, ввиду невозможности дальнейшего сопротивления, большинство пленных упадут духом и подчинятся любым распоряжениям, отданным японцами.

Все оказалось даже легче, чем предполагали японцы. Сопротивление носило единичный характер, и по сути его практически не существовало. Многие китайские солдаты, до этого бросавшие оружие и пытавшиеся бежать из города при приближении японцев, вернулись к японцам сами, надеясь на хорошее отношение. Как только они сдались и позволили связать себе руки, остальное было уже просто.

Возможно, пассивность китайских солдат лучше всего проиллюстрирована в дневнике бывшего японского солдата Адзумы Сиро, который описал сдачу в плен тысяч китайцев вскоре после падения Нанкина. Его собственные солдаты расположились на постой на одной из городских площадей, когда им внезапно был отдан приказ согнать около 20 тысяч военнопленных.

Адзума и его земляки прошли в поисках пленных около девяти или десяти миль. Наступила ночь, и японцы наконец услышали какой-то шум, а также увидели множество мерцающих в темноте огоньков от сигарет. «Это было величественное зрелище, – писал Адзума. – Семь тысяч пленных собрались в одном месте вокруг двух закрепленных на сухой ветке белых флагов, которые развевались в ночном небе»⁵⁷. Пленные представляли собой разношерстную компанию людей в синей военной форме, синих шинелях и фуражках. Некоторые покрывали голову одеялами, у кого-то были мешки из камыша, а кто-то нес на спине матрас-футон. Японцы выстроили пленных в четыре колонны, с белым флагом во главе. Группа из тысяч китайских солдат терпеливо ждала, пока японцы соберут их и отправят туда, где должен был состояться следующий этап процесса их сдачи в плен.

Нежелание китайской армии сражаться поразило Адзуму. Для человека, происходившего из военной культуры, где пилотам давали мечи вместо парашютов и где самоубийство было во много раз предпочтительнее плена, было непостижимо, что китайцы вообще не собираются биться с врагом. Его презрение к китайцам стало еще сильнее, когда он обнаружил, что пленные многократно превосходят численностью тех, кто их пленил.

«Мне стало смешно и в то же время грустно, когда я представил, как они собрали всю белую ткань, какую сумели найти, прикрепили ее к сухой ветке и отправились сдаваться в плен», – писал Адзума.

Я подумал о том, как они могли сдаться в плен, располагая теми силами, которые имели, – свыше двух батальонов – и даже не пытаясь продемонстрировать хоть какое-то сопротивление. Вероятно, на такое количество солдат должно было приходиться немалое количество офицеров, но не осталось ни одного – видимо, все они ускользнули прочь и сбежали. Хотя у нас было всего две роты, и этих семь тысяч пленных уже разоружили, они вполне могли бы уничтожить наших солдат, если бы решили восстать и взбунтоваться.

Адзуму переполняло множество противоречивых чувств. Ему было жаль китайских солдат, страдавших от жажды и напуганных, они постоянно просили воды и заверений, что их не убьют. Но в то же время их трусость вызывала у него отвращение. Адзуме вдруг стало стыдно, что он втайне опасался китайцев в прошлых сражениях, и естественным порывом для него стало расчеловечить пленных, сравнивая их с насекомыми и животными.

Они шли рядами, будто ползущие по земле муравьи. Будто толпа бездомных с ничего не выражающими лицами.

Словно стадо безмозглых баранов, они шагали во тьме, перешептываясь друг с другом.

Они ничем не напоминали врага, который лишь вчера стрелял в нас и создавал нам проблемы. Невозможно было поверить, что это солдаты противника.

Глупо было считать, будто мы сражаемся насмерть с этими невежественными рабами. А некоторым из них было даже по двенадцать или тринадцать лет.

Японцы отвели пленных в близлежащее селение. Адзума вспоминал, что, когда некоторых китайцев сгоняли в большой дом, они колебались, будто чувствуя, что их ведут на бойню. Но в конце концов они сдались и двинулись через ворота. Некоторые пленные стали сопротивляться лишь тогда, когда японцы попытались забрать у них одеяла и матрасы. На следующее утро Адзума и его товарищи получили приказ патрулировать другой участок местности. Позднее они узнали, что, пока они были в патруле, китайских пленных распределили по ротам группами от 200 до 300 человек, а затем убили.

Вероятно, крупнейшая массовая казнь военнопленных во время Нанкинской резни произошла возле горы Муфу, находившейся прямо на север от Нанкина, между городом и южным берегом реки Янцзы; по оценкам, были казнены 57 тысяч гражданских и бывших солдат⁵⁸.

Убийства происходили тайно и постепенно. 16 декабря корреспондент газеты «Асахи Симбун» Ёкото сообщал, что японцы взяли в плен 14 777 солдат возле артиллерийских фортов у горы Улун и горы Муфу и что сама численность пленных представляла проблему. «Японская армия столкнулась с немалыми сложностями, поскольку впервые было взято в плен столь огромное количество людей, – писал Ёкото. – Не хватало солдат, чтобы казнить их»⁵⁹.

По словам Курихары Риити, бывшего капрала японской армии, который вел дневники и заметки о тех событиях, японцы разоружили тысячи пленных, забрав у них все, кроме одежды и одеял, и препроводили их в ряд временных строений с соломенными крышами. Когда японские военные получили 17 декабря приказ убить пленных, они действовали крайне осторожно. В то утро японцы объявили, что собираются переправить китайских пленных на Багуачжоу, маленький остров посреди реки Янцзы. Они объяснили пленным, что потребуется особая предосторожность, и связали им руки за спиной – на что потребовалось все утро и большая часть первой половины дня.

Примерно между четырьмя и шестью часами вечера японцы разделили пленных на четыре колонны и повели их на запад, обогнув холмы и остановившись на берегу реки. «После трех или четырех часов ожидания, не зная, что происходит, пленные не видели никаких приготовлений к переправе через реку, – писал капрал. – Стало темнеть. Они не знали… что японские солдаты уже окружили их полукругом вдоль реки и что они находятся под прицелом множества пулеметов»⁶⁰.

К тому времени, когда началась казнь, китайцам уже поздно было бежать. «Внезапно раздались выстрелы из всех видов оружия, – писал Курихара Риити. – Звуки выстрелов смешались с отчаянными криками и воплями». В течение часа китайцы в отчаянии метались вокруг, пока крики наконец не смолкли. С вечера до рассвета японцы протыкали тела раненых штыками.

Немалую проблему для японцев составило избавиться от трупов. Лишь небольшая часть погибших в Нанкине и его окрестностях была убита у горы Муфу, но на зачистку потребовалось несколько дней. Одним из методов стало закапывание в землю, но генерал Накадзима жаловался в своем дневнике на трудности с рытьем достаточно больших рвов, чтобы закопать груду из семи с лишним тысяч трупов. Другим способом стала кремация, но японцам часто не хватало топлива, чтобы довести дело до конца. К примеру, после бойни у горы Муфу японцы вылили на тела несколько бочек бензина, чтобы их сжечь, но бензин закончился до того, как огонь смог превратить останки в пепел. «В итоге образовалась гора из обугленных трупов», – писал японский капрал⁶¹.

Многие тела просто сбросили в реку Янцзы.

Убийство гражданских⁶²

После массовой сдачи солдат в плен в городе не осталось практически никого, кто мог бы защитить его жителей. Зная это, японцы хлынули в Нанкин 13 декабря 1937 года, занимая правительственные здания, банки и склады, и без разбору расстреливая случайных людей на улицах, многих в спину, когда те пытались убежать. Японцы стреляли из пулеметов, револьверов и ружей по толпам пожилых женщин и детей, собравшихся на улицах Чжуншань Северной и Центральной, а также в близлежащих переулках. Они также выискивали и убивали китайских мирных жителей во всех частях города – в крошечных закоулках, на больших бульварах, в землянках, в правительственных зданиях, на городских площадях. По мере того как все больше жертв со стонами и криками падали наземь, по улицам, переулкам и канавам павшей столицы растекались реки крови, в том числе тех, кто был еще жив, но уже не имел сил, чтобы убежать.

Японцы методично убивали жителей города, обыскивая дом за домом в поисках китайских солдат в Нанкине. Но они также уничтожали китайцев в ближайших пригородах и сельской местности. Горы трупов высились за городскими стенами, вдоль реки (в буквальном смысле покрасневшей от крови), у прудов и озер, а одинокие хижины на холмах и в горах были набиты мертвецами⁶³. В селениях возле Нанкина японцы расстреливали любого попадавшегося им молодого мужчину под предлогом, что это может быть бывший китайский солдат. Но они также убивали и тех, кто вряд ли мог оказаться китайским солдатом – например, пожилых мужчин и женщин, – если те медлили или даже просто не понимали приказы на японском языке идти туда-то или туда-то.

В течение последних десяти дней декабря японские мотоциклетные бригады патрулировали Нанкин, в то время как японские солдаты с заряженными винтовками охраняли входы на все улицы, проспекты и переулки, убивая любого, кто попадался им на глаза. Войска шли от двери к двери, требуя от владельцев лавок, чтобы те приветствовали победоносную армию. Как только те подчинялись, японцы открывали по ним огонь. Имперская армия уничтожила таким образом тысячи и тысячи людей, а затем начала методично грабить магазины и сжигать все, что казалось бесполезным.

Японские журналисты

Подобные зверства потрясли даже многих японских корреспондентов, следовавших за войсками в Нанкин⁶⁴. Репортер «Майнити Симбун» в ужасе наблюдал, как японцы выстроили китайских пленных на стене возле ворот Чжуншань и закололи их примкнутыми к винтовкам штыками. «Один за другим пленные падали со стены, – писал репортер. – Все вокруг было забрызгано кровью. Волосы вставали дыбом, от страха дрожали руки и ноги. Я стоял в полной растерянности, не зная, что делать»⁶⁵.

Он был не одинок в своей реакции. Многие другие репортеры – даже закаленные военные корреспонденты – съеживались от ужаса при виде жестокой оргии, и их восклицания оказались запечатлены на бумаге. От Имаи Масатакэ, японского военного корреспондента:

На пристани Сягуань виднелся темный силуэт сложенной из трупов горы. Там трудились от пятидесяти до ста человек, таская тела и сбрасывая их в реку Янцзы. Тела истекали кровью, некоторые были еще живы и слабо стонали, дергая конечностями. Работа шла в полной тишине, напоминая пантомиму. В темноте с трудом можно было различить противоположный берег реки. В тусклом свете луны на пристани слабо поблескивала большая грязная лужа. Господи! Это была кровь!

Вскоре кули закончили таскать трупы, и солдаты выстроили их вдоль реки. Послышался треск пулеметных очередей. Кули упали в реку, и их тут же поглотило бурное течение. Пантомима закончилась.

По оценке присутствовавшего при этом японского офицера, было казнено 20 тысяч человек⁶⁶.

От японского военного корреспондента Оматы Юкио, который видел, как китайских пленных привели в Сягуань и выстроили вдоль реки:

Тех, кто был в первом ряду, обезглавили, тех, кто был во втором, заставили сбросить трупы в реку, прежде чем обезглавили их самих. Убийства продолжались непрерывно, с утра до ночи, но таким образом удалось убить лишь две тысячи человек. На следующий день, устав убивать в подобной манере, японцы поставили пулеметы, открыв перекрестный огонь по выстроенным в ряд пленным. Пленные пытались бежать в воду, но никто не сумел добраться до другого берега⁶⁷.

От японского фотожурналиста Кавано Хироки:

Перед «церемонией вступления в город» я видел до сотни трупов, плывущих по реке Янцзы. Погибли ли они в бою или их убили после того, как взяли в плен? Или это были убитые гражданские?

Я помню пруд совсем рядом с Нанкином. Он напоминал кровавое море, игравшее всеми оттенками красного цвета. Если бы только у меня была цветная пленка… до чего же потрясающая могла получиться фотография!⁶⁸

Сасаки Мотомаса, японский военный корреспондент в Нанкине, отмечал: «Я видел груды трупов во время Великого землетрясения в Токио, но с количеством жертв в Нанкине это не может сравниться»⁶⁹.

Изнасилование Нанкина

Затем японцы переключили свое внимание на женщин.

«Женщины пострадали больше всего, – вспоминал бывший солдат 114-й дивизии японской армии в Нанкине. – Ни молодые, ни старые не избежали изнасилования. Мы посылали грузовики для перевозки угля из Сягуаня на городские улицы, хватая множество женщин. После каждую из них отдавали полутора десяткам солдат для сексуальных утех и издевательств»⁷⁰.

Оставшиеся в живых японские ветераны заявляют, что армия официально поставила вне закона жестокость по отношению к женщинам противника⁷¹. Но насилие столь глубоко внедрилось в японскую военную культуру, что никто не воспринимал эти правила всерьез. Многие считали, что изнасилование девственниц придаст сил в бою. Известно даже, что солдаты носили амулеты из лобковых волос своих жертв, считая, будто те обладают магической силой против ран⁷².

Военная политика, запрещавшая насилие, лишь поощряла солдат к тому, чтобы затем убивать своих жертв. Во время интервью для документального фильма «Во имя императора» Адзума Сиро, бывший японский солдат, откровенно рассказывал об изнасилованиях и убийствах в Нанкине:

Сперва мы использовали всякие чудные слова вроде «биганьгань». «Би» – значит «бедра», «ганьгань» – значит «смотреть». «Биганьгань» значит «посмотрим, как женщина обнажает ноги». Китайские женщины не носили нижнего белья. Вместо этого они носили штаны, подвязанные веревкой, без пояса. Если потянуть за веревку, обнажались ягодицы. Мы «биганьгань». Мы смотрели. Потом мы говорили что-то вроде: «Сегодня мой день принять ванну», – и по очереди насиловали их. Может, все было бы в порядке, если бы мы их просто насиловали. Хотя вряд ли мне стоит так говорить. Но затем мы всегда их убивали. Потому что мертвые молчат⁷³.

С той же прямотой, что и Адзума, высказывался Такокоро Кодзо. «После изнасилования мы их убивали, – вспоминал он. – Женщины бросались бежать, как только мы их отпускали. А потом мы стреляли им в спину, чтобы прикончить»⁷⁴.

По словам оставшихся в живых ветеранов, многие солдаты не чувствовали практически никакой вины. «Возможно, когда мы ее насиловали, мы воспринимали ее как женщину, – писал Адзума, – но, когда мы ее убивали, мы воспринимали ее как свинью»⁷⁵.

Подобное поведение не ограничивалось только солдатами. В оргии участвовали офицеры всех уровней. (Даже Тани Хисао, генерал и командующий японской 6-й дивизией, позднее был признан виновным в изнасиловании около 20 женщин в Нанкине⁷⁶.) Некоторые не только побуждали солдат к массовому насилию в городе, но и предупреждали их, что от женщин после утехи следует избавляться, чтобы устранить свидетельства преступления. «Либо платите им деньги, либо убивайте их в каком-нибудь укромном местечке, после того как закончите», – говорил один офицер своим подчиненным⁷⁷.

Прибытие Мацуи Иванэ

Убийства и изнасилования пошли на убыль, когда утром 17 декабря в город прибыл для церемониального парада Мацуи Иванэ, все еще слабый после болезни. Придя в себя после приступа туберкулеза, он отправился вверх по реке на катере, а затем подъехал на автомобиле к тройной арке Горных ворот с восточной стороны Нанкина. Там он сел на гнедую лошадь, развернул ее в сторону императорского дворца в Токио и произнес тройное «банзай» императору для японской национальной радиовещательной компании: «Великому фельдмаршалу на ступенях неба – банзай – десять тысяч лет жизни!»⁷⁸ Проехав по тщательно очищенному от трупов бульвару, вдоль которого выстроились десятки тысяч радостно приветствовавших его солдат, Мацуи прибыл в отель «Метрополитан» в северной части города, где в тот вечер в его честь был дан банкет.

По имеющимся сведениям, во время этого банкета Мацуи начал подозревать, что в Нанкине что-то всерьез пошло не так. В тот же вечер он собрал совещание в штабе и приказал вывести из города все войска, в которых не было необходимости. На следующий день западная пресса сообщила, что японская армия участвовала во всеобщем заговоре молчания против Мацуи, чтобы помешать ему узнать всю правду о зверствах в Нанкине⁷⁹.

Когда Мацуи начал осознавать весь масштаб насилия, убийств и грабежей в городе, он пришел в оторопь. 18 декабря 1937 года он говорил одному из своих гражданских помощников: «Теперь я понимаю, что мы неосознанно произвели на город самое худшее впечатление. Когда я думаю о чувствах и настроениях многих моих китайских друзей, бежавших из Нанкина, и о будущем двух наших стран, меня охватывает уныние. Я чувствую себя крайне одиноким в своем убеждении и никогда не смогу радоваться этой победе»⁸⁰. Он даже выразился с некоторым сожалением в заявлении, сделанном в то утро для прессы: «Лично я сожалею о человеческих трагедиях, но наша армия должна продолжать наступление, пока Китай не раскается. Сейчас, зимой, у нас есть время на размышления. Я выражаю свое глубокое сочувствие миллионам невинных»⁸¹.

Позже, в тот же день, когда японское командование провело похоронный обряд по погибшим во время вторжения японским солдатам, Мацуи осудил 300 офицеров, командиров полков и других, за насилие в городе. «Никогда прежде, – писал японский корреспондент Мацумото, – начальник еще не устраивал своим офицерам столь серьезный разнос. Военные не могли поверить, что Мацуи мог так себя вести, поскольку один из присутствовавших офицеров был принцем императорской крови»⁸².

В воскресенье 19 декабря Мацуи перебрался в загородную штаб-квартиру Асаки, а на следующий день отправился на эсминце в Шанхай. Но, оказавшись там, он совершил еще более шокирующий поступок, поделившись своими тревогами с «Нью-Йорк Таймс» и даже рассказав американскому корреспонденту, что «японская армия, вероятно, сегодня самая недисциплинированная армия в мире»⁸³. В том же месяце он отправил смелое послание начальнику штаба принца Асаки. «По слухам, беззаконие продолжается, – писал он. – Воинскую дисциплину и моральный дух следует тем более строго поддерживать, поскольку нашим командиром является принц Асака. Любой, кто ведет себя неподобающим образом, должен быть сурово наказан»⁸⁴.

Во время празднования Нового года Мацуи все еще был недоволен поведением японских солдат в Нанкине. За тостом он признался одному японскому дипломату: «Мои солдаты совершили нечто дурное и достойное крайнего осуждения»⁸⁵.

Но убийства продолжались. Похоже, даже Мацуи был не в состоянии их остановить. Если верить тому, что рассказывал Мацуи годы спустя, короткий визит в Нанкин заставил его прослезиться перед своими коллегами. «Сразу же после поминального обряда я собрал высших офицеров и разрыдался перед ними от злости и бессилия, – рассказывал Мацуи буддистскому исповеднику перед своим повешением в 1948 году. – Там были… как принц Асака, так и генерал-лейтенант Янагава. Я сказал им, что все было потеряно в одно мгновение из-за зверств солдат. И можете представить – даже после этого солдаты надо мной смеялись»⁸⁶.

Женщины для удовольствия: наследие Нанкина

Одним из наиболее причудливых последствий случившегося в Нанкине массового насилия стала реакция японского правительства на возмущение со стороны западных государств. Вместо того чтобы наказать виновных солдат, японское верховное командование запланировало создание гигантской подпольной системы военной проституции, вовлекшей в свою сеть сотни тысяч женщин по всей Азии. «Японский экспедиционный корпус в Центральном Китае отдал приказ открыть на этот период дома удовольствия, – отмечает Ёсими Ёсиаки, выдающийся профессор-историк Университета Чуо, – поскольку Япония опасалась критики со стороны Китая, Соединенных Штатов Америки и Европы после случаев массового насилия в промежутке между сражениями в Шанхае и Нанкине»⁸⁷.

План был прост. Заманив, купив или похитив от 80 до 200 тысяч женщин – большинство из японской колонии в Корее, но многих также и из Китая, Тайваня, Филиппин и Индонезии, – японские военные надеялись снизить процент беспорядочного насилия над местными женщинами (уменьшив возможность для международной критики), сдержать распространение венерических заболеваний посредством использования презервативов и таким образом вознаградить солдат за долгое пребывание на фронте. Естественно, позднее, когда мир узнал об этом плане, японское правительство отказалось признать свою ответственность, настаивая в течение последующих десятилетий, что военными борделями заведовали местные частные предприниматели, а не имперское правительство. Однако в 1991 году Ёсими Ёсиаки обнаружил в архивах японского министерства обороны документ под названием «О наборе женщин для военных борделей»⁸⁸. На документе стояли личные печати представителей японского высшего командования, и в нем содержался приказ о немедленном строительстве «заведений для сексуального удовольствия», чтобы прекратить насилие военных над женщинами в контролируемых японцами регионах Китая.

Первый официальный дом удовольствий открылся в окрестностях Нанкина в 1938 году. Слово «удовольствия» в отношении как женщин, так и домов, в которых они жили, выглядит смехотворно, поскольку оно наводит на мысль об идиллических образах прекрасных гейш, играющих на лютнях, купающих мужчин и делающих им массаж «шиацу». В реальности условия в этих борделях были крайне убогими с точки зрения большинства цивилизованных людей. Бессчетное множество этих женщин (которых японцы называли «общественными уборными») кончали с собой, узнав о своем предназначении; другие умирали от болезней или были убиты. Тех, кто остался в живых, ждали пожизненный позор и изоляция, бесплодие и разрушенное здоровье. Поскольку большинство жертв происходили из культур, идеализировавших женское целомудрие, даже те, кто выжил, редко рассказывали после войны (большинство – вплоть до самого недавнего времени) о том, что им пришлось пережить, в страхе перед еще большим позором и осмеянием. Азиатское конфуцианство – особенно корейское – возводило женскую непорочность в ранг большей добродетели, нежели сама жизнь, убежденно веря, что любая женщина, пережившая подобное унижение и не покончившая с собой, оскорбляет общество самим фактом своего существования. Соответственно, прошло полвека, прежде чем некоторые из «женщин для удовольствия» нашли в себе смелость нарушить молчание и потребовать денежной компенсации от японского правительства за их страдания.