Go to audiobook
Экспедиция в нынешнем году в Египет прошла успешно, много ценных экспонатов найдут достойное место в коллекциях музеев. Но Сергея Викторовича, профессора археологии, знаменитого египтолога и руководителя этого научного похода к древним гробницам фараонов больше всего занимало содержание папируса, полуистлевшего, но на котором ещё можно разобрать знаки древнего писца. Вот текст, который ему удалось расшифровать и прочитать нам, своим коллегам.
"Жаркое полуденное Солнце подсушивало ещё влажное чёрное поле.
– Земля подсыхает, скоро будем сеять, – недовольно проворчал Раби, потому что знал, приближаются тяжёлые деньки изнурительной работы под палящими лучами.
– Да, Раби, – с сочувствием выдохнул я. – Жизни землепашца завидовать нельзя. Но, если бы не ты, твой отец, дедушка и другие, то что бы мы ели? Утешься сознанием важности своего труда и радуйся хорошим моментам, таким, как сейчас.
– Тапет, а я завидую тебе, – Раби говорил немного грустно. – Да, да не удивляйся, а Гамех и Наху пусть не обижаются на мои слова. По-моему ты из нас самый умный и мне жаль, что покинешь нас после распределительного смотра. И чуть-чуть завидно, что ты узнаешь то, что нам никогда не увидеть.
Эти слова кольнули меня в сердце и легли тяжестью в груди, они напомнили мне, что решающий день неумолимо близится.
– А почему ты решил, что он уедет? – искренне удивился Гамех.
– Не знаю, мне так кажется, – ответил с заминкой Раби, слегка смущаясь.
От слов своего друга детства Наху побледнела, а мне стало не по себе, мы оба ожидали распределительный смотр со страхом и, маясь неизвестностью. Я боялся, что меня отправят на работу в другое хозяйство, и тогда придётся расстаться с родителями, которые так заботливы и ласковы со мной; уехать от моей любимой подружки Наху, которую даже один день не видеть и не слышать для меня немыслимо; покинуть моего взрослого друга – мудрого и доброго жреца Сетху – для меня горькая потеря. А Наху! Я знал, что она тоже боялась разлуки со мной от того, и блеснули на её густых ресницах слезинки. А глаза! Ах, эти глаза, цвета сушеного финика, как они прекрасны. Я обязательно сделаю её большой портрет!
Немного успокоившись, Наху тихо произнесла:
– Моя мать сказала, что в храм приехали чужие люди.
"Уже! Так скоро!" – в отчаянье я чуть не крикнул, но я не хотел, чтобы мои друзья жалели меня. Я надеялся, что Боги услышат мои молитвы и оставят меня здесь и прикажут помогать Сетху. О, как бы я был тогда доволен и благодарен им!
Мы уходили с поля, где через два дня на одной его половине будут сеять ячмень, а на другой – пшеницу-двузернянку. Я держал за руку Наху. Мне было хорошо, но и немного грустно.
Наступил решающий день! Но не только для меня, а для многих моих земляков. На смотре собрались все хемуу нисут нашего храмового хозяйства. Распределению подлежали юноши, которые в этом году стали совершеннолетними и совсем старые, немощные работники. Люди, которых послал к нам сам фараон, нас, молодых заставили показывать всё, чему мы научились. Нам пришлось бегать, прыгать, состязаться в борьбе. А они отмечали, кто лучший, записывали имена. Потом с нами беседовали, в заключении мы должны были показать, как освоили какое-нибудь ремесло.
Мой отец работал в мастерской, где вырезали из дерева разные изделия для нужд храма или на обмен на рынке. Над каждой вещью трудились несколько ремесленников: один готовил бруски; другой переносил на них рисунок; третий срезал и отпиливал всё лишнее, делая заготовку; четвёртый вырезал скульптуру, статуэтку, ложку, в общем, то, что нужно. А уж пятый полировал и доводил вещицу до совершенства в соответствии с принятыми канонами. Я сызмальства помогал отцу в мастерской и мог рисовать и выпиливать, вырезать и полировать. Но в глубине души я мечтал стать жрецом. Мне хотелось проникнуть в тайны мистерий, быть таким же мудрым как жрец Сетху. Он не был главным жрецом нашего храма, но я знал – все прислушиваются к его словам.
И вот наступил срок, и представители фараона должны были объявить своё решение. Нас всех собрали опять. От волнения мои ладони стали мокрые, а сердце учащённо билось. Что меня ждёт? Что они решат? Кто из нас с этого момента и до конца жизни станет ремесленником? Жрецом? Землепашцем? Работником шнау? Пастухом? Садовником? Огородником? Рыбаком? Птицеловом? Кравчим? Воином? Певцом? Танцором? Музыкантом? Брадобреем? Учителем?
Я слушал о других не совсем внимательно, со страхом ожидая, когда назовут моё имя. Девятнадцать человек назначили воинами и забрали в войско. Старого дедушку Гамеха перевели из землепашцев в привратники в соседнее храмовое хозяйство…
– Тапет, сын резчика Хевера назначается рисовальщиком и резчиком в царскую мастерскую, обслуживающую фараона!
Уехать! Уехать так далеко от родных, от Наху, от Сетху! Слёзы неудержимо полились из глаз, но не только моих. Плакала моя мать и Наху, ведь нам предстояла разлука. Глаза отца тоже увлажнились, но не только от скорого расставания, а и от гордости за сына.
Я пришёл к Сетху прощаться.
– Как несправедливо! Зачем должен ехать я?! Разве здесь резчики не нужны? – сквозь слёзы бормотал я.
– Тапет, сынок, успокойся ты же разумный мальчик. Нет, теперь ты уже мужчина, будешь жить самостоятельно, и отвечать за свои поступки. Первое время тебе будет тяжело, одиноко без родителей и близких. Потерпи. Я знаю, что ты мечтал стать жрецом. Но пойми, то, что человек хочет, не всегда следует делать. Богам виднее.
– Но распределяли не боги, а люди! – возразил я.
– Они исполняют волю фараона, а он наместник богов. Перераспределять работников царства – это мудрое решение. Люди назначаются на те работы, которые ими лучше выполняются, и на которые у них есть сила и умение. Это делается исходя из нужд царства, то есть, кто и где наиболее нужен. Благодаря ней в стране сохраняется порядок: возделываются поля, строятся дороги, возводятся постройки, прославляющие фараона и нашу родную страну.
– Но Сетху, разве плохо станет, если работы будут выполнять только те, кто именно хочет их делать?
– О, мой мальчик, ты ещё молод и не знаешь, что есть люди, которые совсем не хотят трудиться и их немало.
– Но, если они не будут работать, на что они купят или обменяют еду? Как они прокормят себя и семью? Как они получат масло, которое спасает от палящих лучей их кожу? Где возьмут одежду? Где им спать?
– Поэтому в стране Кемет все работают, все и богатые, и бедные имеют и выполняют свои обязанности. Тапет, не воспринимай своё назначение как наказание, только как разлуку с твоими родными и близкими. Ты умный и способный мальчик, и слуги фараона это поняли, поэтому и выбрали тебя. Из всего нашего хозяйства только ты удостоился этой чести. Ты будешь работать на фараона и на изделиях сможешь вырезать своё имя. Если тебя будет уважать и ценить начальник за твоё мастерство и прилежание, то, возможно, разрешит навестить своих родителей и своего старого друга, – Сетху обнял меня, его стриженная и умащенная маслом голова склонилась мне на грудь, по старым и сморщенным щекам текли слёзы.
Я тоже плакал. Сетху относился ко мне, как к сыну, и теперь я должен его покинуть, быть может навсегда, так же, как и своих родных и Наху. Мне почему-то казалось, что встретиться с ними уже не удасться. Было грустно. Что меня ждёт? Кого я там встречу? И ещё огорчение приносила моя несбывшаяся мечта – мне уже не быть жрецом…"
О дальнейшей судьбе Тапета мы можем лишь догадываться, потому что оставшаяся нерасшифрованной часть папируса настолько хрупка, что рассыпается от прикосновения, да и знаки там практически не видны.
4, 5 мая 1999 г.
В горах Северной Греции дорийские племена пасли скот. Никто, ни они, ни их соседи уже не помнили, откуда они пришли. Многие их поколения кочевали среди этих невысоких гор покрытых густой кроной акаций и каштанов, могучими платанами и стройными соснами. В тени деревьев совершенно не ощущалось знойное дыхание летнего солнца, а зимой они спасали от порывов ветра. На склонах и в долинах росла сочная трава, а кое-где и дикие злаки, которых вдосталь хватало на корм табунам и стадам. И если бы эти мирные кочевники, некогда поселившиеся в северных горах, продолжали дело предков, не помышляя испытывать свою судьбу и спуститься с гор, история Древней Греции была бы иной.
На горную страну Эпира опускалась ночь. Фессалийцы, ветвь феспротического племени, так же как и их соседи, дорийцы в небольших домиках укладывались спать. А в верхней долине реки Ахилой табунщики, расположившиеся возле догорающих костров неспешно доедали ужин – сырные лепёшки и жаренные каштаны, запивая их конским молоком. Никто из них не заметил, как одна едва заметная звёздочка вдруг ярко вспыхнула, её сияние всё усиливалось и усиливалось, а потом она также неожиданно исчезла, растворилась в космической мгле. А через несколько дней опять же никто не обратил внимания на солнце, да и зачем. Оно было ослепительно, как и прежде, вот разве что стало жарче, чем обычно и у многих болела голова, да кто будет придавать этому значение за каждодневными хлопотами.
Мирные и трудолюбивые фессалийцы и дорийцы не знали, не могли знать, что на Солнце бушевала буря. Его огненные недра клокотали, образуя всевозможные завихрения, они как воронки втягивали внутрь его пылающую поверхность, которая пестрела тёмными пятнами-провалами. Гигантские языки пламени-протуберанцы, длиной в сотни и тысячи километров извивались в солнечной короне и норовили оторваться в своей бешенной пляске от светила. И вот по раскалённому лику Солнца пронеслась огненная рябь, перемешивающая вещество его поверхности, закрывая тёмные пятна и открывая новые, которые беспрестанно пульсировали. И вдруг солнечная корона заколыхалась, будто от встряски, и огромный кольцеобразный протуберанец резко выпрямился с такой силой, что оторвался и понёсся прочь от Солнца, превращаясь в солнечный ветер. В своём стремительном беге поток его частиц достиг Земли и хлестнул её поверхность, словно гигантский кнут. Невидимый и неслышимый удар пришёлся на Северную Грецию, где обитали фессалийские, беотийские и дорийские племена, и которые почти ничего не ощутили, но этот удар породил энергию в ещё не родившихся детях, которой хватит на многие поколения.
Женщины, которые на тот момент, носили в себе новую жизнь, после, как обычно в определённый срок рожали детей, но их чада оказались более энергичные, более сильные, чем их родители. И от них уже родилось другое поколение, которое своей неуёмной энергией и жаждой деятельности уже не могло довольствоваться лишь тихими переходами с одного пастбища на другое вместе со своими табунами. Им не хватало масштаба, их горная страна с небольшими речными долинами показалась им мала, словно люлька для подросшего ребёнка. Их манил далёкий горизонт неизведанных земель, они чувствовали в себе силу, которой не находили применения дома.
По склонам гор потянулись повозки, нагруженные домашней утварью и скарбом, на которых сидели немощные старики, слабые старухи, малые дети, да утомлённые дорогой женщины, остальные шли и их горящие взгляды были устремлены вдаль, на обширную долину Пенея, где так буйствовала зелень рощ и лугов. Через проходы Пинда путь переселенцев лежал на восток.
С гор всё спускались и спускались племена, роды, многочисленные семьи. То короткими, то большими волнами захлёстывали они местное население, отвыкшее от войн и мирно существовавшее своими трудами. Бесцеремонным пришельцам понравились новые земли, которые они силой отбирали у тихих землепашцев. Но не все уступали напору чужаков, кто мог, сопротивлялся, а те, кто понимал свою слабость, но не хотел подчиниться вынужден был искать приюта на чужбине. И население Северной, Средней Греции пришло в движение, происходило вынужденное переселение греческих племён.
Фессалийцы, эолийские беотийцы, арнейцы, дорийцы десятилетиями растекались с севера, захватывая всё новые земли, порабощая и воюя, а где-то смешиваясь или прогоняя местное население.
Часть дорийцев на небольших, но вместительных судах переплыла Коринфский залив и продолжила завоевательное шествие на Пелопоннесе. Здесь они разделились вновь. Одни из них пошли в Мессению по узкой долине Алфея в Аркадии, а другие перешли лощину Эвротской долины с намерением покорить Лакедемонию. Там, где лощина расширялась и представляла собой живописную долину, дорийцы разбили лагерь. Но живших там ахейцев покорить оказалось не легко. Население долины, обитавшее между Тайгетом и восточным кряжем гор, а также у склонов Парнона и прибрежной зоне боролось так долго, особенно укреплённый город Амикл, что временный лагерь воинствующих дорийцев вырос в город Спарту. Дорийцы оказались сильнее земледельцев северной долины Эврота, считая ахейцев военнопленными, дорийцы-спартанцы присвоили их лучшие земли, разделив между собой. С тех пор эти ахейцы и их потомки назывались илотами и были низведены почти до рабского положения. Тех ахейцев, у которых земля была скудна и менее плодородна, дорийцы-спартанцы принудили платить дань. А ведь некогда ахейцы были сильны, решительны и дерзки, тысячелетие назад их предки тоже пришли в Грецию с севера и покорили трудолюбивый народ пеласгов, а в последствии даже победили троянцев, но энергия предков истратилась в веках и теперь они вынуждены подчиниться более напористым и непреклонным дорийцам.
Неугомонный, теперь уже воинственный дух дорийцев гнал их с завоёванных земель всё дальше. Небольшая часть из них покидала Лакедемонию и на судах отправлялась на восток на острова. Племена, гонимые дорийцами, фессалийцами и беотийцами, со всей Греции стекались в Аттику. С севера Пелопоннеса, с земель Аргоса и Коринфа дорийские цари вознамерились покорить Аттику. Не смотря на сопротивление, им удалось захватить Мегару, но на этом они не пожелали остановиться, и готовились к битве с афинянами, жителями главного уже тогда города Аттики.
Враждующие армии расположились лагерями по обе стороны реки Истм. Противники, по традиции ни одно серьёзное дело не начинали без совета оракула, поэтому отправили гонцов в Дельфы, им хотелось узнать, на чей стороне боги и каков будет результат битвы. И пока вестники не вернуться объявлено перемирие. Посланники, обогнув с северо-востока Коринфский залив, добрались до Дельф. На следующий день их принял жрец храма Аполлона, завёрнутый в яркий и пёстрый гиматий крепкий седой старец с застывшим величием на лице.
– Через четверо суток настанет седьмой день месяца, тогда вы придёте со своим вопросом. Но прежде надо узнать, приятны ли вы Аполлону, для этого нужно пройти испытание. Завтра приведёте козу, и жертвоприношение решит, захочет ли Аполлон вам отвечать. Если испытание пройдёт успешно, то бросим жребий, чтобы установить очерёдность, а значит и время вашего прихода к оракулу, – после чего жрец подал знак рукой, отпуская просителей.
Посланники прибыли не с пустыми руками, с собой они привезли трёх коз и самую лучшую из них отвели на следующий день в храм. Жрец поставил козу на каменный жертвенник и стал лить на неё воду. Коза вдруг стала дрожать от рогов до хвоста. После возлияния жрец медленно закрыл глаза и его величественное лицо тронула улыбка. Он радостно взглянул на просителей и изрёк:
– Вы приятны Аполлону и жертва ваша будет благоприятной! – жрец взял козу за левый рог и потащил её в дальнее помещение. Скоро он вернулся и предложил просителям тянуть жребий. Они оказались лишь вторыми в очереди.
Через три дня гонцы пришли в назначенное для них время. Их отвели в сумрачную комнату. Таинство должно было происходить в соседнем зале, где почти в центре зияло тёмное отверстие – оракул, похожее на пещеру. Справа открылась боковая дверь и вошла женщина, лет тридцати четырёх в ярком цветном хитоне, но совершенно не выразительной, даже почти некрасивой внешности. Это была пифия. Она подошла к кадке с водой, взяла кувшин, зачерпнула и стала поливать себя. В то время, как она совершала омовение кастальской водой, жрец зажёг маленький костерок. После того, как он подбросил туда ветки лавра и две горсти ячменной муки, костерок сильно задымил. Мокрая пифия с закрытыми глазами несколько раз медленно перешагнула через тлеющий костёр, проходя сквозь дым. Очистившись омовением и окуриванием, женщина направилась в левый угол зала к большому серебряному сосуду, наполненному водой из Кассотисского источника. Взяла из маленькой ниши в стене начищенный до блеска ковшик, зачерпнула и напилась. Потом нагнулась к скамеечке, где лежал пук веток, вытащила одну лавровую ветвь и пошла к бездне в центре зала, на ходу сорвала листик и, положив в рот, стала медленно жевать. Затем взошла на треножник, висевший над ямой, и замерла, закрыв глаза.
Жрец привёл ожидающих посетителей к пифии, чтобы те задали вопрос, ради которого проделали такой путь. Из тёмного отверстия в полу, над которым стояла пифия на треножнике, шёл ни то дым, ни то пар. Прорицательница не открывая глаз, слегка покачивалась. Выражение её лица говорило, что она находится где-то далеко и, возможно не в этом мире. Слева открылась дверь, и вошёл худощавый пожилой истолкователь, он сел недалеко от пифии, которая всё больше впадала в какое-то иступлённое состояние. Гонцы с религиозным трепетом взирали на действо и пифию.
И вот она заговорила, но как ни пытались посетители вникнуть в её речь, она казалась им бессвязной и непонятной. А истолкователь в это время что-то записывал. Наконец пифия замолкла и, как будто очнулась от чего-то, обвела присутствующих странным взглядом. А истолкователь встал и направился к той двери, откуда он пришёл. Жрец приблизился к пифии, помог ей сойти с треножника и увёл в другое помещение.
Посетители вернулись в соседнюю комнату и сели на резные лавки ожидать ответа. Через некоторое время к ним пришёл жрец и подал три запечатанных свитка, предназначенных для: Алета из Коринфа, Алфемена, внука Темена из Аргоса и Кодра, сына Меланфа из Афин. Именно от них пришли просители. Копия предсказания осталась в храме, в архиве.
На рассвете следующего дня вестники отправились в обратный путь. Два свитка отвезены Алету и Алфемену, царям дорийцев, а третий Кодру, царю Аттики и, в обеих враждующих лагерях были озадачены и опечалены ответом оракула:
Битва может быть, а может и
Не быть в войне неизбежной.
Всё решит смерть главного в войске.
Горькую победу стяжает победитель,
Ведь ему суждено оплакивать своего царя.
Туманный, как всегда ответ оракула толковали и, так, и эдак, но всё же и дорийцы, и афиняне пришли к выводу, что в Дельфах предсказали победу тем, у кого погибнет царь. И глубоко верующим эллинам не могла прийти в голову кощунственная для них мысль, что оракул что-то напутал, не могли усомниться в правдивости предсказания пифии, и каждый был полностью уверен, что их успех зависит только от того насколько верно они будут соблюдать условия предсказания.
Алет и Алфемен, обескураженные думали, как им поступить, как победить и самим остаться живыми и не спешили начинать битву.
Кодр вспоминал своего покойного отца Меланфа, которым гордился и всегда старался быть достойным его. Уж в который раз Кодр воссоздавал в памяти эпизод из жизни отца, принесший трон царя Афин. Ведь их семья, как и многие другие, вынуждена была покинуть свою родину и искать прибежища в Аттике. Это было много лет назад, Кодру было всего шестнадцать, но он уже участвовал в войне вместе с отцом, тогда в Аттику рвались беотийцы и им не удавалось их одолеть. Зазнавшиеся беотийцы смеялись над противником и уверенные в силе своего царя, действительно силача и отменного борца, вызвали царя Афин на поединок с ним. Фимотес, не смотря на происхождение, он был из ионийского рода славного Тесея, отказался от борьбы. И тогда на выручку афинянам пришёл Меланф, потомок Нестора из Пилоса. Как замирало сердце у юного Кодра, когда он смотрел на борьбу! И как он был счастлив и горд, когда царь беотийский распластался и его плечи и лопатки были прочно прижаты к земле его отцом. Единоборство решило исход противостояния. Беотийцы, согласно выдвинутого ими же условия вынуждены были уйти и больше не пытались проникнуть в Аттику. Меланф своей смелостью, ловкостью и силой завоевал право занять престол тессеидов. И он, Кодр, сын и наследник обязан быть достойным своего отца и трона, обязан спасти афинян, а значит и Аттику.
Но их спасение повлечёт его смерть. Победа ионийцев – его гибель… И, если он желает свободу своей второй родине, то должен примириться с неизбежным уходом из жизни.
Вначале он думал поскорее начать битву и самому быть впереди войск, чтобы как можно больше неприятеля увезти за собой в царство Аида. Но потом его осенило: зачем воевать, если известен результат, зачем напрасно гибнуть ионийцам и дорийцам тоже. Его приверженцы победят только оттого, что его убьют враги, и не важно, как это произойдёт.
Когда Кодр это понял, он стал спокоен, но всё же вместе с тем ему было грустно. Он выглянул в окно. Звёздная россыпь нависла над ним, казалось, протяни руку в эту чёрную мерцающую мглу и зачерпнёшь сверкающие блёстки. Скорей всего он уже никогда не сможет любоваться красотой ночного неба, как и многим другим, потому что… он решил, эта ночь… последняя.
Кодр тихонько прошёл на женскую половину дворца, заглянул в комнату жены. Ему хотелось подойти, на прощание погладить рассыпавшиеся волосы, поцеловать родное, милое лицо, но он боялся разбудить. Будут расспросы, плач, причитания, а ему надо быть твёрдым и выполнить свой план, никого не посвящая в него. Затем приоткрыл дверь, где спали две его дочери. Кодр взглянул на спящих: малышку Поплию и десятилетнюю Гелию и поспешил прочь, потому что с каждым мгновением, проведённым подле своих детей ему всё труднее было их покинуть. Перейдя на мужскую половину, он вошёл в спальню сыновей. Медон широко раскинул руки и крепко спал. Кодр в задумчивости посмотрел на суровые черты лица старшего сына. Ему хотелось верить, что Медон сумеет заменить его и быть хорошим правителем. Столько хотелось сказать, а времени уже не осталось… Кодр перевёл взгляд на младшего сына. Пелей спал на боку, уткнувшись лицом в мягкий валик у изголовья. Кодр, глядя на него, грустно улыбнулся. Он мысленно просил богов гасить раздоры между братьями и желал им жить в дружбе и согласии. Кодр с горьким вздохом покинул сыновей, вернулся в свою комнату. Написал записку. Кликнул своего верного слугу и наказал ему отдать царице послание на исходе следующего дня, если он не вернётся к заходу солнца.
Утром дорийцы сменили дозорных в своём лагере и продолжили свои каждодневные упражнения в ратном деле, ожидая приказа царей к сражению. Но цари медлили с выступлением и, как и другие воины почти всё время проводили в тренировках, совершенствуя своё мастерство. Между палаток, где чистили своё вооружение и вокруг площадок, где разминались дорийцы, бродил хмельной поселянин и болтал безумолку, потешая окружающих. Дорийцы посмеивались над его потёртым и дырявым хитоном, заношенной шляпой и истоптанными сандалиями, говоря, что жителей Аттики их царь довёл до нищеты. Поселянин охотно вступал в дебаты, опровергая их доводы, и предлагал им отведать за небольшую плату жареных каштанов, которыми набита его торба, и испить вкусного виноградного вина, которое плескалось в сосуде, что висел за спиной. Сначала дорийцы охотно смеялись его шуткам, но потом до них стала доходить их двусмысленность. Поселянин намекал на пастушеское и кочевническое прошлое дорийцев, противопоставляя им тружеников-пахарей и искусных ремесленников ионийцев. Гордость дорийцев, считающих себя прирождёнными воинами и презирающих любой труд кроме владения воинским искусством, откровенными намёками этого бедняка была сильно задета. Каждая новая шутка поселянина становилась всё злее и ехиднее предыдущей. Дорийцы уже не смеялись. А поселянин продолжал сыпать анекдотами, где дорийцы выступали хвастунами и тупыми вояками, неспособными оценить прекрасное. Он с таким удовольствием рассказывал байки, обидные для дорийцев и от души сам смеялся, что разъярённые воины решили проучить этого наглеца. Но поселянин не замечал их всё возрастающего раздражения, продолжая выкладывать всё новые и новые истории, уже откровенно покатываясь над дорийцами, которым по его мнению боги забыли вложить ум, поэтому они не бояться ударов по голове и для убедительности бросил в одного из возмущавшихся воинов кувшин с остатками вина. Воин успел увернуться, но то была последняя капля переполнившая терпение дорийцев, которые сначала намеревались вышвырнуть этого пьяного идиота из лагеря, но оскорбления породили бешеный гнев и жажду его прикончить. Множество ударов: от кулаков, дротиков и кинжалов посыпалось на незадачливого селянина.
Царица Афин весь день не находила покоя, никто во дворце не знал где Кодр. Она пыталась отвлечься заботой о детях и хозяйственными хлопотами, но всё же какая-то необъяснимая тяжесть на душе тревожила её. После захода солнца слуга Кодра отдал ей записку. И скоро по залам разнёсся вопль отчаяния и горя! Плач и причитания пронеслись по женской половине дворца, быстро перемещаясь на остальную часть…
Ночная мгла поглощает округу. Сквозь мрак идёт толпа афинян и с помощью смоляных факелов рассеивает его. Они подошли к лагерю дорийцев. Предводитель отряда, рослый афинянин обратился к караульным:
– Позвольте нам забрать тело нашего царя, которого убили в вашем лагере.
На это заявление дорийцы в недоумении отвечают:
– Вы ошиблись! У нас не может быть вашего царя, никто его здесь не видел и, тем более не убивал
– Нет, мы знаем точно, Кодр убит у вас в лагере.
Дорийцы, продолжая недоумевать, послали гонца к Алфемену и Алету. После недолгого ожидания афинянам разрешили пройти и искать своего пропавшего царя. Большинство дорийцев насмехались, мол, вот так царь, до того странен, что приходится его искать во враждующем лагере. Не таковы их цари, никому из дорийцев не придёт в голову, что они могут потеряться, не говоря уже о том, чтобы вести поиски среди противника. Но некоторые из них притихли в религиозном страхе. А отряд афинян, не обращая внимания на грубые насмешки и подначивания дорийцев, тщательно осматривал территорию лагеря. Наконец они нашли убитого поселянина и опустились перед ним на колени, наклонив скорбно непокрытые головы. Видя эту сцену, дорийцы разразились хохотом. Афиняне, не обращая на них внимания, осторожно положили труп на носилки, и молчаливая процессия в глубокой печали направилась к выходу.
Дорийцы в смятении. Кто же из них мог подумать, что вместо полоумного поселянина окажется царь Афин! Кто мог предположить, что Кодр сам пойдёт на смерть ради победы Аттики, а что победа теперь на стороне афинян, никто уже не сомневался. Ибо так предсказал оракул… На следующее утро дорийцы сняли лагерь и удалились восвояси, они отказались претендовать на Аттику.
Прошли года, в Аттику прибывали и прибывали разные племена, теснимые беотийцыми и дорийцами. Но скудная земля Аттики не могла всех прокормить, и люди вынуждены были искать приюта за морем. Афинами правил Медон, наследник Кодра. Пелей не смог вынести власти старшего брата и, собрав большую группу единомышленников, состоящую преимущественно из ионийцев, покинул родину и обосновался на Кикландских островах, потеснив карийское население. Часть переселенцев обосновалась у южного берега Карии. Ими было основано двенадцать городов на островах и малоазийском побережье. И новое своё отечество они назвали Ионией.
Расцветающие Афины и Аттика, где смешалось с ионийцами население Средней Греции и Пелопоннеса, на многие столетия избежали беотийского и дорийского завоевания. Но противостояние и соперничество ионийских по духу Афин и дорийской Спарты оставалось.
3 авг, 3 сент. 2004 г.