– Ты слышала, что ответила мне Белалакая? – спросил Алёша, глядя счастливыми глазами на девушку.
– Какая Белалакая? – спросила та.
– Да вон та гора, напротив. В прошлый раз, когда я был здесь, она пряталась за тучами, а сегодня стоит на виду, как невеста на выданье.
Гора с обрывистым, ровным, как будто срезанным острым ножом, склоном стояла перед ними во всей своей зимней неповторимой красе, позолоченной лучами поднимавшегося над скалами солнца.
– Так слышала или нет, что она ответила? – привлекая Марину за плечи к себе, опять спросил Алёша.
– А что?
– Она отозвалась эхом: «Красивая, красивая, красивая…» Ты же знаешь, что это про тебя, – как ребёнок радовался Алёша.
– Ты всё выдумываешь, – улыбалась Марина, – она так не говорила.
Алёша, чтобы доказать обратное, опять кричал свой лозунг и повторял его до тех пор, пока экскурсовод не прервал его словами:
– Молодой человек, мы согласны, что ваша Марина самая красивая девушка в СССР, но не согласны из-за этого ночевать здесь на склоне горы. Идёмте, скоро подъёмники отключат.
Возвращались они домой в шумной компании подгулявших в домбайской долине туристов. Марина, разгорячённая глинтвейном, разомлевшая от большущей порции шашлыка, которыми угощал её Алёша в маленькой деревянной кафешке, стоящей в кругу заснеженных елей, подпевала вместе с Алёшей казавшиеся очень знакомыми песни.
– Маринка, ты хорошо поёшь, – перекрикивая шум, сказал ей Алёша. – Что, в хор ходила?
– Нет, я пела только на уроках пения, а больше петь не приходилось.
– Почему?
– Стеснялась.
– Ну, у тебя и денёк выдался: впервые в горах, впервые выпила вина и первый раз запела. Я себя буквально Мефистофелем чувствую, – засмеялся Алексей. – Дед твой меня бы по головке не погладил.
– Да, дедушка считает, что русские нас портят.
Песни стихли только за полчаса до Ессентуков, но говорить уже не хотелось, и они ехали молча, ощущая, как через сомкнутые ладони общаются их души. К бювету подъехали уже в темноте. До ворот её санатория шли молча, и только остановившись у красивого здания отделения внутренних дел Ессентуков, которое по какой-то нелепой случайности размещалось в самом центре курортного городка, Алёша сказал:
– Мариша, спасибо тебе за всё. Я никогда не чувствовал себя таким счастливым, как сегодня. Жаль, что мы из разных миров, жаль, что мой поезд уходит через час, жаль, что твоя стражница вот-вот приедет… Но ты должна знать, что мы ещё обязательно увидимся – и не только увидимся, но и проживём вместе, если ты не возражаешь, долгую и прекрасную жизнь. Дай только мне разобраться дома со своими делами, и я приеду в твоё Боевое и увезу тебя с собой в Россию. Если дедушка Аслан будет против, я, как ваши джигиты, просто украду тебя. Согласна?
– Да, – чуть слышно вымолвила Марина.
– Тогда диктуй адрес.
– С адресом всё просто: Чечено-Ингушская АССР, Боевое, дом 10, – произнесла девушка, наклонив голову, чтобы скрыть набежавшие слёзы.
Потом она, как ни старалась, не могла вспомнить, как так получилось, что губы её утонули в чём-то тёплом и ласковом, отчего душа ёкнула и ушла куда-то вниз, разлив по телу сладкую негу.
– Маришка, жди меня! – скорее выдохнул, чем сказал лейтенант и, резко отстранив девушку от себя, быстро пошёл прочь.
Оставшиеся дни отдыха Марина провела в состоянии эйфории. Ей не хотелось: есть, спать, участвовать в разговорах соседок по столу. Как ни была занята бухгалтерша рассказами о своей замечательной поездке к брату-полковнику, но и она заметила перемену в настроении девушки.
– Марина, что с тобой, ты совсем меня не слушаешь, – время от времени останавливала она свой рассказ.
– Ничего, просто болит живот, врач говорит, что началась естественная реакция на воду, а я вас слушаю, Тамара Рамзановна, и даже могу повторить последние слова. Вы сказали, что ваш брат большой человек и его знал сам Брежнев.
Когда царица Тамара, посокрушавшись по поводу того, что у неё нет никакой реакции на минеральную воду, продолжила свой бесконечный рассказ о своём удивительном брате и остальных ставропольских родственниках, Марина опять отключилась и погрузилась в воспоминания. Ей казалось, что она может по минутам, по шагам описать всё, что с нею произошло за эти неполные два выходных дня. Вот она, ковыляя на высоких каблуках, идёт в военный санаторий. Вот к ней, пересекая зал, движется широкоплечий светловолосый парень. Вот он кружит её по залу, вот они садятся в экскурсионный автобус и так далее. Она пересыпала эти воспоминания множеством на первый взгляд пустяковых, но крайне (как ей казалось) важных деталей, и всё это сливалось в единую картину нескольких часов счастья. «Странно, – думала она, – если бы мне кто-нибудь сказал раньше, что можно быть счастливой, просто идя по улице рядом с парнем, я бы подумала, что это бред. Теперь ругаю себя, почему не плюнула на царицу Тамару и не поехала на вокзал провожать Алёшу, выиграв у судьбы ещё целых три тысячи шестьсот счастливых секунд?»
– Да, девка, эк тебя пробрало, – удивлялась подружка-наперсница Валентина. – Витаешь где-то в облаках, спустись на грешную землю. Что он тебе такого наговорил, что ты прямо светишься изнутри?
– Сказал, что приедет за мной, как только решит свои дела, – радостно отвечала Марина.
– Ой, знаем мы эти обещания, все они обещают, а потом забывают, так что не слишком-то надейся. Было хорошо – и ладно, – успокаивала она неискушённую в любовных делах девушку.
Однако та жила на своей волне и советов, не совпадающих с её настроением, не воспринимала. Марина вернулась домой отдохнувшая, похорошевшая и сияющая.
– Странная ты какая-то вернулась, всё время чему-то улыбаешься, – удивлялась тётка. – Что там такого хорошего было?
– Там всё хорошее: и природа, и люди, и лечение, – с готовностью отвечала Марина.
– Природа – понимаю, лечение – может быть, но люди там все русские, что в них хорошего, не понимаю? – ворчала тётка.
– Туда приезжают не только русские, там отдыхает вся страна, – горячо возражала Марина.
Она пыталась рассказать тётке, что по улицам курорта ходят толпы людей разных национальностей: азиаты в национальных нарядах в сопровождении свиты из детей и родственников, плотные украинцы с такими же плотными и нарядными украинками, степенные прибалты и, конечно, кавказцы всех мастей.
– Делать им всем нечего, – продолжала ворчать тётка. – Что, дома работы нет, что они по улицам шляются?
Спорить с нею было бесполезно, тем более что ненароком можно было сболтнуть лишнее. В том, что Алексей приедет, она не сомневалась. Она не задумывалась над тем, чего было больше в этой уверенности: любви, веры в мужское слово или неопытности, – она просто ждала. Первый месяц ожидания Марина ходила в приподнятом настроении и даже съездила в Грозный в салон для новобрачных посмотреть свадебное платье. Одно из них, с атласным корсетом и стоящей колоколом нейлоновой длинной юбкой, ей особенно понравилось. Сомнения были по поводу фаты: какой она должна быть – длинной или короткой? Потом решила, что длинная фата с откидным верхом будет особенно хороша для чеченки, которая должна идти под венец с закрытым покрывалом лицом. Понравились ей и белые туфли на удивительно тонком каблучке. Не понравились цены на весь этот свадебный наряд, но она решила, что для такого случая можно истратить накопленные на забор и ворота деньги. «Я же уеду к нему – зачем мне забор?» – утешала она себя. Мысль о том, что невестин наряд должен купить жених, ей в голову не пришла, настолько Марина была самостоятельным человеком. Во второй месяц ожидания появилось лёгкое беспокойство, которое она отгоняла соображениями о том, что Алёше надо, видимо, решить много дел, а его письма не приходят, так как она не дала ему почтового индекса. Дальше ожидание слилось в одну бесконечную ленту надежды и тоски. Перемена её настроения не осталась незамеченной для окружающих, и точнее всех сформулировала её причину тётка:
– По-моему, тебе, Марина, замуж пора.
– Ничего не пора, – сердито отвечала Марина.
– Пора, да только никто не сватается. Какой мужчина захочет жениться на такой своенравной девушке, как ты, да ещё и из такой семьи?
– Тётя Фатма, сколько раз я просила вас не говорить плохо о моих родителях? – злилась на неё Марина. – Когда придёт время, тогда и посватаются.
– Смотри, как бы к тому времени твоя красота не завяла. Ты крупная девушка, ещё немного – и начнёшь раздаваться, а кому толстуха нужна?
Тётка любила говорить гадости племяннице, теша свою одинокую долю. Марина это понимала, но ничего поделать не могла. Забирать тётку из их дома дед не собирался.
Вопрос о том, почему такой красавице, как Марина, не находится жениха, занимал многих. В девичестве есть один большой недостаток – всем интересно, когда оно кончится. Марина устала отвечать русским соседкам, бывшим учителям, сотрудникам её сельсовета, где она работала в стройгруппе, на вопрос: «Замуж не собираешься?» Понятно, волновал этот вопрос и её дедушку с бабушкой. Правда, дед вопросов не задавал, а однажды заявил, что родня ищет ей подходящую пару.
– Не надо, дедушка, – отвечала ему Марина, – я сама найду.
– Твоя мать дважды себе сама находила, – ворчал дед, – что из этого вышло?
Вскоре ей представили жениха – вдовца из соседнего села. Он был старше Марины почти на двадцать лет, и на его руках было трое детей-подростков. Мужчина он был видный, представительный и занимал какой-то важный пост в районе. Однако на его предложение и решение семьи принять его Марина ответила резким отказом. Её отказ не столько подействовал на деда, сколько обидел жениха, который решил, что такая строптивая жена ему не нужна.
– Ты что, решила выйти замуж за этого рыжего русского, который у вас под забором отирается? – сердился дед.
Этим рыжим был тот самый надоевший в школе Вовка. В классе он был переростком и к этому времени уже успел отслужить в армии и явиться в Боевое в полном боевом величии с кучей непонятных значков на гимнастёрке и медалью «За воинскую доблесть». В первый же вечер после возвращения в село Вовка в полной боевой готовности и с заметным запахом спиртного объявился возле ворот Марининого дома и, дождавшись её с работы, с ходу заявил:
– Всё, Мариха, жди сватов, я в армии твёрдо решил: женюсь на тебе. Сколько можно мучиться?
Вовка был так забавно бесхитростен, так смешно торчал его рыжий чуб из-под дембельской фуражки, что Марине не захотелось прикрикнуть на него, как когда-то в школе, и она миролюбиво сказала:
– А ты не боишься, что я тобою командовать буду, как в школе?
– Да командуй себе на здоровье! Мать вон меня всё время женить хочет, чтобы жена за мною присматривала.
– Ты что, плохо себя ведёшь? – засмеявшись от такого простодушия, спросила Марина.
– Ну не то чтобы плохо, но мать говорит, что лучше бы женить.
– Хороший ты парень, Володя, но ты же знаешь, что чеченкам нельзя выходить замуж за русских.
– Да ладно, это в старые времена было.
– У наших мало что меняется, да и к тому же родня уже нашла мне жениха, – соврала Марина, чтобы не обижать парня, – и перечить я им не могу.
Увидев, как напряглось его конопатое лицо, добавила:
– Не переживай, найдёшь ты себе хорошую девушку и будешь счастлив.
– Нет таких больше девчонок, как ты. Это я точно знаю, – почти крикнул Вовка и пошёл прочь.
Однако сердцу не прикажешь, и ноги его сами приводили к заветному забору. Отстал он только тогда, когда тётка отругала его за то, что он позорит её племянницу. Вовка исчез, а других женихов не было.
– Марина, ну будь ты как-то помягче, не смотри ты на парней так строго, – увещевала подругу уже замужняя Мадина. – Ты, например, очень нравишься моему брату, но он говорит, что женись на тебе – и всю жизнь в дураках проходишь.
– Это ещё почему? – удивилась Марина.
– Больно умная ты и этого не скрываешь.
– Мне всегда казалось, что надо скрывать глупость, – ответила Марина, – а своему брату скажи, что неуверенных в себе мужчин я не люблю.
Однако не только уверенных в себе мужчин, но и холостых парней в Боевом было немного. Молодёжь уезжала в Грозный и другие, не менее интересные уголки необъятной страны. Когда тоска ожидания совсем взяла за горло, Марина решила сама поехать на поиски Алексея, но, к своему ужасу, поняла, что слишком мало знает о нём. Алексей Терёхин, старший лейтенант-вертолётчик, служит в Воронежской области, но где конкретно, в какой части – было неизвестно. Это гражданское лицо можно найти через адресное бюро, а военного так не разыскать. За этими переживаниями пролетел год. Годовщину знакомства с Алексеем Марина решила отметить экскурсионной поездкой в Ессентуки и Кисловодск, взяв путёвку в своём профкоме, но, как нарочно, расхворалась тётка, брат был на сборах, и хозяйство было оставить не на кого. Всё, что смогла сделать, – это зайти к царице Тамаре с тортом, который сама испекла по рецепту, вычитанному в поваренной книге. О её приходе они договорились заранее, но, придя к бухгалтерше, Марина была неприятно удивлена, что, кроме неё и мужа, в доме есть ещё один мужчина.
– Ильяс, племянник моего мужа, – представила его хозяйка, – я тебе, Мариночка, много о нём рассказывала.
Марина действительно вспомнила это имя в числе многочисленных родственников бухгалтерши, но все подробности о нём начисто забыла. Стол был накрыт, и её скромный тортик здесь был ни к чему, так как посредине стола возвышался большой торт, украшенный белыми масляными розочками. Ильяса, худощавого молодого человека лет тридцати, посадили напротив Марины, и Тамара Рамзановна, красноречиво поглядывая на Марину, рассказывала ей, какой это замечательный человек, как хорошо он учился в сельскохозяйственном институте, как ценят его в совхозе, где он работает зоотехником. Ильяс никак не комментировал слова тёти, но всем своим видом показывал, что вполне согласен с потоком тёткиных похвал. «Индюк самовлюблённый», – думала Марина, изредка поднимая глаза на сидевшего напротив мужчину. Она так надеялась устроить с бухгалтершей вечер воспоминаний о славном курорте Ессентуки, а тут надо было слушать о редких достоинствах этого совсем чужого и ненужного ей человека. Потом царица Тамара пустилась в воспоминания о детстве своего замечательного племянника, и из этих воспоминаний выходило, что земля ещё не рожала такого умного и замечательного ребёнка, как он. «По-моему, он сразу родился взрослым», – подумала Марина, в очередной раз бросив беглый взгляд на своего строгого и скучного визави. За всё время этой чинной трапезы Ильяс один только раз открыл рот, чтобы спросить у Марины:
– Тётя говорила, что вы строитель, вам нравится ваша работа?
– Да, конечно, иначе бы я там не работала, – буркнула Марина и опять уткнулась в свою тарелку.
Она не могла понять, чем раздражает её этот человек. Он не был ни хорош, ни дурён собой. Его узкое смуглое лицо несколько портил большой, вислый нос, почти касавшийся жёстких чёрных усов, а ровная, как у военного, спина выдавала в нём сухую и чванливую натуру. Поэтому, когда после съеденного торта стало понятно, что вечер закончился, Марина вздохнула с облегчением.
На другой день к ней в контору прибежала бухгалтерша и, вызвав в коридор, радостно зашептала:
– Ты очень понравилась Ильясу. Я ведь нарочно позвала его, чтобы вы друг на друга посмотрели. Я же цивилизованный человек, я знаю, как надо знакомить молодых. Хорошо ведь посидели, правда?
– Да, хорошо, – односложно ответила Марина, начиная догадываться, к чему ведёт царица Тамара.
– Он скоро зашлёт к тебе сватов, ты не возражаешь? – подтвердила та её догадку.
– Не знаю, – вот и всё, что смогла выдавить из себя Марина.
Ей не хотелось огорчать бухгалтершу, которая искренне желала ей добра, к тому же понимала, что, приди этот молодой человек сватать её к деду, отказаться, как от прошлого жениха, будет сложно.
– Чего ты загрустила? – стала тормошить её бухгалтерша. – С девичеством жалко расставаться или жених не подходит?
– Нормальный мужчина, только строгий очень, – ответила Марина, чтобы хоть что-то сказать.
– Да, это у него есть, но кто из наших мужчин не строгий? Зато он, поверь мне, не злой, я-то его всю жизнь знаю. Когда мы с мужем поженились, Ильясику всего восемь было. Они только что из Казахстана вернулись. Он там и родился.
– Давайте, Тамара Рамзановна, я вам дам знать, когда приходить свататься, – предложила Марина компромиссное решение.
– Хорошо, только долго не думай, таких женихов, как Ильяс, мало.
Всю неделю после этого разговора Марина ходила в раздумьях. Замуж действительно надо было выходить, ей уже пошёл двадцать первый год, то есть по местным понятиям она уже была практически старой девой, но надежда на то, что Алёша всё же приедет, ещё жила в ней. Всё рухнуло в одно мгновение, когда в одно из воскресений, включив утром телевизор, который она смотрела крайне редко, Марина наткнулась на передачу о воинах-интернационалистах, сражавшихся в Афганистане. Там на фоне вертолёта раненный в бою солдат передавал привет маме и своей девушке. После этих слов Марину как током ударило: «Алёша погиб, конечно, погиб, иначе он обязательно нашёл бы меня. Он ведь говорил мне, что ему необходимо выполнить одно важное дело, а сам, видно, вылетел в Афганистан». Слухи о том, что в Афганистане гибнут советские военные, доходили до их села. Как-то, ещё до встречи с Алексеем, ей приходилось слышать разговоры о том, что кому-то из знакомых в другом селе или городе прислали в цинковом гробу тело сына, служившего в Афганистане. Эти разговоры казались провокационными и совершенно неправдоподобными. Война у советских людей была одна, та, которая осталась в далёких сороковых. Марине, как и большинству советских людей, никогда не приходило в голову, что, выполняя интернациональный долг, советские солдаты гибнут в Афганистане тысячами. Сейчас, когда пришло это страшное прозрение, стали всплывать все разговоры на Афганскую тему, и сомнений в том, что её любимый жив, оставалось всё меньше и меньше. «Если бы был жив, то приехал бы», – похоронила Марина Алексея, а ещё через три печальных месяца, устав от непрерывных атак бухгалтерши по поводу сватовства, Марина сказала:
– Пусть приходит.
Свадьбу по местным меркам справляли скромно, пригласив только ближайших родственников, но и их набралось около ста человек. Гостей разместили за длинными столами во дворе их дома, так как ещё во время сватовства выяснилось, что жить молодым, кроме как в доме матери Марины, негде. Семья Ильяса из-за большого числа его сестёр и братьев жила тесно. Главным гостем на свадьбе был Маринин отец, который подарил ей самый желанный подарок: зелёный забор с красивыми железными воротами. Он сделал ей такие ворота, о которых она мечтала давно. Два голубка, целующиеся на их створках, так обрадовали её, что свадьба ей показалась праздником, несмотря на то что одета она была не в то роскошное платье, которое присмотрела когда-то в Грозном. Жених подарил ей на свадьбу скромное белое платье с длинным рукавом и белый прозрачный шарф вместо фаты. Накинув платок на голову, Марина прошлась в лезгинке лебедем вокруг мужа, сказав себе: «Замуж надо, дети будут, дом…»
Когда подошло мгновение отправляться в спальню, Марина на минуту замерла, а потом смело шагнула в неизвестность, памятуя слова тётки и бабушки о том, что надо не противиться тому, что будет делать муж. Когда Ильяс, с таким же строгим выражением лица, с которым сидел за столом, снял с неё платье и прикоснулся к обнажённой груди, она не почувствовала ни волнения, ни испуга. Она просто не противилась. Не противилась и тогда, когда он вошёл в неё грубо и болезненно. «Терпеть можно, – подумала она, – но вот почему, когда меня только поцеловал Алёша, я просто чуть не умерла от счастья, а теперь нет никаких ощущений, кроме боли и неудобства». К счастью, всё очень быстро закончилось, и она услыхала повелительный голос мужа: «Иди помойся». Утром опять всё повторилось – с той только разницей, что в этот раз муж с самодовольной миной на лице предложил Марине убрать запачканную простынь. Дальше покатились дни, наполненные работой, а также заботой о доме и муже. Скоро к этим хлопотам прибавились хлопоты по поводу беременности и, наконец, заботы об их первенце – крохотной, смуглой, как отец, девочке. Дочка появлялась на свет мучительно, без потуг, но с бесконечно болезненными схватками.
– Ты, мамочка, может быть, работала перед родами много, – поинтересовалась акушерка, – что так тяжело рожаешь при таком-то широком тазе?
Марина промолчала. Работала она перед родами много: на стройке до самого декрета и дома, занимаясь внутренним ремонтом дома, чтобы принести ребёнка в чистое помещение. Муж не мешал ей, но и не помогал.
– Это женская работа – приводить дом в порядок, – ответил, когда Марина, замучившись с большим животом и ремонтом, попросила мужа о помощи.
Ильяс после свадьбы сменил работу и устроился в их совхозе помощником главного зоотехника. Ходил он на работу без всяких эмоций, как, впрочем, без эмоций и жил. Все его эмоции заключались в непрерывных нудных выговорах по поводу ведения домашнего хозяйства. С его точки зрения, жена не умела делать ничего, и всему ей надо было учиться. Все свои выговоры он делал бесцветным и скучным голосом, строго глядя жене в глаза. От этого взгляда абсолютно чёрных глаз мужа на душе становилось тошно, и мысль – зачем она пошла замуж за нелюбимого человека? – грызла душу. Похвал работящей и ловкой жене Ильяс не расточал. Он даже никак не прокомментировал появление на свет дочери, сказав только:
– Наша кровь.
Девочка действительно была очень похожа на отца, с такой же смуглой кожей на узком личике. Марина с тревогой всматривалась в носик ребёнка, практически в первый же день обнаружив сходство с отцовским крючковатым носом. У матери сердце кровью обливалось, когда, увидев её дочку, неделикатные люди говорили: «Ну вылитый отец!» – и многозначительно смотрели при этом на красивую мать.
Марина как могла украшала дочку красивыми платьями с рюшками, большими капроновыми бантами, но из-под них на мир смотрело угрюмое, как у отца, лицо дочери.
Марина редко доставала из тайников своей души пережитое и похороненное чувство, понимая, что ничего не вернёшь, к тому же теперь она жена и мать. Кроме этого понимания, вскоре пришло и осознание того, что она является ещё и главным кормильцем в семье. Годы шли, а муж не прибавил в карьере ни одной ступеньки, а соответственно, и ни одного рубля к зарплате. Он точно по часам отправлялся на работу и точно в срок возвращался домой, оставив за порогом дома свою работу. Его никогда не вызывали в совхоз в неурочное время и очень редко давали премию. Однако это совсем его не смущало, и он всё так же ходил с прямой по-военному спиной и носил зимой и летом шляпу с высокой тульей. Шляпа была очень похожа на котелок товарища Саахова из фильма «Кавказская пленница», и Ильяс, надутый и важный, напоминал этот знаменитый персонаж.
В первое время она боялась своего сурового мужа, но, вскоре поняв, что за его строгостью ничего не стоит, кроме скучного характера, осмелела, а потом и вообще стала полноправной хозяйкой в доме. Такую силу ей давали деньги, которые она зарабатывала, где только могла. Через два года после женитьбы ее назначили прорабом в стройгруппе сельсовета, а по выходным она подрабатывала на стороне – штукатуркой и окраской стен частных домов. Жизнь в восьмидесятые годы явно шла на подъём, и вся страна начала судорожно строиться. Так что работы Марине хватало. Не хватало только свободного времени. Придя домой после смены и непрерывных шабашек, она заставала мужа на диване перед телевизором, покачивающего ногой, перекинутой на другую ногу. Почему-то именно это покачивание приводило её в ярость. Радовало только то, что от чеченского обычая мыть ноги мужу она смогла отказаться жёстко и решительно. Муж подулся, подулся, но её протест принял. Ему и так жилось неплохо. Жена успевала всё: и деньги зарабатывать, и за ним ухаживать. Вечером, придя после тяжёлой работы домой, она шла на кухню и подавала на стол уставшими от непрерывной работы руками. Потом, быстро убрав со стола, шла ухаживать за скотиной, а муж всё сидел и сидел, покачивая ногой. Из-за постоянной занятости мамы Замира большую часть времени проводила с тёткой. Папа, следуя кавказским обычаям, дочкой не занимался.
– Ты же видишь, я занята, хоть бы дочке книжку почитал, – выговаривала Марина.
На что муж отвечал всегда одно:
– Это женское дело детьми заниматься.
– А мужское что, сидеть у телевизора и качать ногой? – взвивалась Марина.
На что у мужа всегда был готов ответ:
– Я на работе работаю, а дома отдыхаю. Ты не умеешь свой рабочий день организовывать, вот и работаешь сверхурочно.
Мужу бесполезно было говорить, что он за свою хорошо организованную работу получает всего сто двадцать рублей, на которые сложно было не только обеспечить семье безбедное существование, но и просто прожить. Так что её деньги были в семье совсем не лишними, тем более деятельная Маринина натура не могла топтаться на месте. Теперь, когда подаренные отцом ворота украшали не только их двор, но и всю улицу, Марине страстно захотелось реализовать свою давнюю мечту – перебраться в Грозный и иметь квартиру ничуть не хуже, чем у её отца. Ради этой мечты она готова была работать и днём и ночью. Однако время шло, а денег на первый взнос на новую кооперативную квартиру всё ещё не хватало. Поэтому, когда приехал в Боевое её дядя – старший сын деда Аслана, о котором дед всегда говорил с особым уважением: «Он у нас начальник!» – и предложил поехать поработать в Сибирь в их строящийся город нефтяников, где можно хорошо заработать, Марина загорелась:
– Поехали, поработаем. С деньгами приедем, купим кооператив и заживём в городе как люди. Замира в музыкальную школу будет ходить.
– Что я там буду делать, ты подумала? Это ты строитель, а я зоотехник.
Когда оказалось, что и эта проблема решаема и Ильяса могут взять на стройку учётчиком, семья тронулась в путь. В Тюмени им дали комнату в общежитии семейного типа, с туалетом и маленькой ванной. Кухня была общая на живущие в одном блоке четыре семьи. Не привыкшая к комфорту Марина была в восторге и от возможности в любое время помыться горячей водой, и от возможности не бегать на улицу по нужде.
– Видишь, как здорово жить с удобствами, – говорила она мужу. – Купим в Грозном квартиру, сама всё отремонтирую и польскую сантехнику куплю.
– Где ты её возьмёшь? – удивлялся муж.
– Отца порошу. У него, наверное, связи ещё остались. Он когда-то нас дефицитными товарами заваливал.
По мере того как прибывали деньги, мечты о своей квартире с польской сантехникой, югославской стенкой и мягкой мебелью становились всё реальнее. Почувствовав вкус больших заработков, Марина работала как одержимая и уже всерьёз подумывала, что не плохо было бы заработать ещё и на машину, пусть подержанную, но свою, чтобы из города ездить в Боевое, как на дачу. Её на работе ценили, и не прошло и полугода с момента их приезда, как предложили из маляров-штукатуров перейти в прорабы.
– Ну что вы, Геннадий Александрович, зачем мне в прорабы? – ответила Марина на предложение начальнику строительного управления. – Вы лучше мужа моего возьмите на эту должность, я же женщина.
– Ну и что, что женщина. Да я такую женщину, как ты, и на трёх таких мужиков, как твой муж (уж прости меня), не поменяю. Умница, работящая, руководить людьми умеешь и красавица редкая. Муж твой, конечно, человек положительный, непьющий, но не джигит. В учётчиках ему самое место.
О том, что муж не подходит ей, Марине говорили многие. Это у кавказцев не принято обсуждать чужих родственников, а неделикатная Россия таких запретов не признаёт. То соседки её подденут, чем, мол, это взял её этот сундук Илюха? То женщины-малярши, работу которых принимал её муж, удивятся, как она могла за такого зануду выйти? То их весёлые мужья за спинами жён пытались приласкать её со словами: «Твой-то сухарь наверняка вниманием тебя не балует». Марина в объяснения не пускалась и твёрдо давала понять, что обсуждать мужа ни с кем не собирается, тем более принимать ухаживания чужих мужей. Однако она не могла понять, как догадывались люди, что любви от мужа ей действительно достаётся мало? Он не то чтобы был груб с нею, нет, он просто вёл себя как её хозяин: властно и безоговорочно. Даже наедине, даже в постели он был повелителем, уверенным в том, что только так и должен вести себя муж, так как женщина не только согласно мусульманской религии, но и по горским законам является безраздельной собственностью мужа.
– Что ты бежишь как сумасшедшая, стоит ему позвать тебя? – спрашивали её соседки на кухне.
– Да не хочу слушать его выговоры, – оправдывалась Марина.
Непрерывные выговоры мужа по любому поводу и без повода отравляли ей жизнь. Поднимаясь утром с постели, он выговаривал за сбитые простыни, за обедом – за отсутствие вовремя поданной ложки или вилки, вечером – за лишнюю включённую лампочку, но больше всего за задержку на кухне, где, по его мнению, она пряталась от общения с ним.
– А что, он ещё и выговаривает? Живёт на всём готовом, жена и деньги зарабатывает, и на стол накрывает, а он бухтит? – удивлялись соседки. – Как ты терпишь? Может, он в постели гигант?
Разговоры о постели на кухне не переводились. Марина удивлялась, как женщины могут так открыто говорить на эти запретные у горянок темы. Сама она в этих разговорах не участвовала, чем ещё больше подогревала интерес своих соседок.
– Маринка, а Маринка, а что, правду говорят, что джигиты могут всю ночь на бабе гарцевать и не устают?
– Может быть, откуда я знаю?
– Ну а твой – как? Вид у него суровый, ну может, ночью его разбирает?
– Он нормальный, тем более мне не с чем сравнивать, я первый раз замужем, – отвечала Марина.
– А ты попробуй, тогда и поймёшь, – не унималась одна из самых больших болтушек, муж которой не пропускал ни одной юбки.
– Может, с твоего начать? – глядя нахальной соседке в глаза, сердито спросила Марина.
Степан, муж этой соседки, работавший на её участке, не раз приставал к ней. Получив отпор, он каждый раз тяжело вздыхал и говорил:
– Эх ты, Мариха, цены ты себе не знаешь, королева, а замужем за жлобом. Будь ты моя, я бы тебя на руках носил.
– Ты свою Анну и носи на руках, зачем тебе чужая жена?
– Да просто душа горит, когда видишь, как ты со своим чурбаном маешься, – сокрушался не самый лучший муж Степан.
О том, что в её семейной жизни что-то не так, Марина и сама догадывалась. Хоть и выросла она в строгих кавказских обычаях, где не принято было демонстрировать своих чувств на людях, но всё же непрерывные рассказы бабушки о её любви к деду, болезненная любовь матери к отцу и её неистовые отношения с Толиком наталкивали на мысль о том, что супружеская жизнь – это не только служение мужу, но и ещё что-то, ею так и не понятое. «Неужели есть на свете женщины, которые получают удовольствие от этой скрытой от посторонних глаз супружеской жизни, которую я с трудом терплю?» – недоумевала Марина. В Советской стране почитать о главной тайне брака было совершенно невозможно, а спросить было стыдно. Поэтому болтовня соседок по кухне волновала её, но ответа на вопрос не давала. «Может быть, всё это оттого, что я не люблю своего мужа, а с Алёшей всё было бы по-другому?» – спрашивала она себя. Однако, невзирая на сложности в семейной жизни, Марина двигалась вперёд к своей цели, которая умещалась в четырёх словах: деньги – Грозный – квартира – Замира. Дочка осталась в Боевом на попечение дедушки с бабушкой. Суровый сибирский климат был вреден болезненной Замире. В первый год работы в Сибири они с мужем часто проведывали дочку, пользуясь вахтовыми самолётами, летавшими прямо в Грозный. Со временем это делать было всё сложнее и сложнее, а к концу восьмидесятых годов чартерные полёты вообще прекратились, и они встречались с дочерью только во время коротких отпусков. Отсутствие дочери было главной темой ссор с мужем, который упрекал её в том, что ради денег она бросила своего ребёнка. Второй любимой темой попрёков было отсутствие других детей. Марина действительно больше не беременела. Врачи всё списывали это на первые, тяжёлые роды, которые сдвинули что-то в её организме. Поразившее её бесплодие развило у Марины чувство вины перед мужем, и она молча сносила его попрёки. Неизвестно, сколько бы лет они ещё работали в Сибири, стараясь как можно больше заработать, но заявленная в стране перестройка от пышных фраз перешла к делу, в результате чего начался так называемый парад кооперативов и суверенитетов. Первый парад принёс Марине явную выгоду, так как её непосредственный начальник Геннадий Алексеевич Волын организовал при руководимом им строительном управлении самостоятельный строительный кооператив и перетащил туда из управления всех хороших работников, в том числе и Марину. Жена Волын стала директором кооператива, а муж стал отдавать кооперативу самые выгодные заказы на строительство и брать его в подрядчики на выполнение работ, производимых управлением. Неудивительно, что в этой самостоятельной кооперативной единице заработки выросли почти в четыре раза, и Марину, как лучшего работника кооператива, деньги тоже не обходили стороной. Ильяса в кооператив не взяли, и его и без того малые заработки на фоне Марининых стали совсем ничтожны. Понятно, что этот факт согласия в их семейную жизнь не прибавил. Парад суверенитетов, в который включилась и Чечня, ещё больше накалил отношения в их семье.
The free excerpt has ended.