Read the book: «Игра в ромашку на костре»

Часть I. Анафема.

Глава 1. Чёрный список.

Смерть всегда пахнет одинаково: озоном, старым кирпичом и застоявшейся водой. Геката открыла правый глаз. Левый открывать не имело смысла — он не видел сны, он их транслировал в реальность, а сейчас реальность и без того была достаточно паршивой.

Она лежала на горбу горгульи. Не на самой статуе — та давно осыпалась, оставив после себя лишь ржавый арматурный скелет, — а на том, что от нее осталось: на широком бетонном плече, нависающем над нефом. Когда-то здесь был собор. Величественный, с витражами во всю стену, изображавшими мучеников с глазами, полными масляной краски. Теперь это был склеп. Крыша над центральным нефом рухнула лет десять назад, похоронив под собой ряды дубовых скамей. Остались только контрфорсы, похожие на ребра мертвого левиафана, и западный фасад, упрямо цепляющийся за небо.

Сводчатый потолок над хорами еще держался, и сквозь пробоину в нем, прямо на каменный пол, падал свет неонового креста. Где-то в километре отсюда, на крыше мегакорпорации «Сион-Тех», пылала их корпоративная святыня. Она пульсировала мертвенно-лиловым светом, отмеряя секунды до рассвета.

Тридцать первое апреля. Двадцать три часа сорок семь минут. Вальпургиева ночь всегда начиналась с корпоративной молитвы.

Геката села. Позвонки хрустнули, как ломающиеся сухари. Тело затекло от холода — бетон высасывал тепло быстрее, чем демоны высасывают надежду. Она провела ладонью по лицу, стягивая липкую паутину. На пальцах осталась сажа.

Первым делом она проверила метку.

Пальцы нащупали рельеф на левой щеке. Анафема. Печать предательства. Она не была вытатуирована — кожа в этом месте была выжжена до состояния пергамента, а сама метка представляла собой сложный фрактал из переплетающихся линий. В тусклом свете она казалась просто старым шрамом, но Геката знала: стоит ей войти в полосу неонового света с фасада, и метка нальется густой, фосфоресцирующей фиолетовой чернотой. Занесено в черный список. Навсегда. Первый уровень угрозы.

Она подползла к краю горгульи и посмотрела вниз. Мраморный пол был усеян осколками витражей. Геката спрыгнула. Удар отозвался в коленях, но берцы с магнитной подошвой погасили инерцию. Она подошла к россыпи цветного стекла.

Осколок, который она выбрала, был густо-синим, с прожилкой позолоты. Когда-то это был край нимба какого-нибудь святого Петра. Теперь это было просто острое стекло.

Геката опустилась на корточки перед темной лужей, натекшей из лопнувшей трубы отопления. Вода была жирной, с радужной пленкой химикатов. Она опустила осколок в лужу, протерла его от копоти и поднесла к лицу.

Из зазеркалья на нее смотрела ведьма.

Геката медленно, изучающе наклонила голову. Она делала так каждое утро, словно надеясь, что за ночь анатомия исправится. Но чуда не происходило.

Ей было двадцать два, но из-за черных вен, проступивших на шее и ключицах, ей можно было дать все сорок. Эти вены не были рисунком — это была кровеносная система самой Бездны, пустившая корни в ее сонную артерию. Когда Геката злилась или колдовала, они пульсировали, а из пор начинала сочиться густая, горячая смола, пахнущая серой и жженой резиной. Сейчас они просто вяло змеились под бледной, почти прозрачной кожей, напоминая трещины на высохшей земле.

Правый глаз — единственный человеческий атрибут, оставшийся у нее от рождения. Стальной, серый, холодный. Он видел мир таким, какой он есть: ржавчину, гниль, ложь в инфопотоках и плотность темной материи.

Левый глаз был нефтяной бездной. Полностью черный. Ни белка, ни радужки, ни зрачка — просто гладкий, обсидиановый провал. Глазница вокруг него была вечно воспалена, а из самого глаза, стоило Гекате потерять контроль, начинал струиться густой, сизый дым. Сейчас дым спал, но глаз давил на лицо своей невозможной тяжестью.

Волосы — жесткие, как конский волос, цвета воронова крыла — были острижены асимметрично. Правая сторона головы выбрита почти под ноль, и на голом скальпе светились в полумраке серебряные дорожки. Это были не просто татуировки. Это была проводящая краска, руны заземления. Без них магия, текущая по ее венам, давно бы сварила ей мозг вкрутую. Выбритый висок пересекал старый, давно заживший шрам от нейроскальпеля — память о первой ошибке.

Левая сторона волос падала на лицо спутанными, выжженными перекисью прядями. Когда-то они были ядовито-зелеными, кислотными, как разлитый антифриз. Теперь краска сошла, оставив после себя мертвенную, желтовато-белую седину.

На ней была только тонкая, пропахшая порохом и потом хлопковая майка-алкоголичка. Геката брезгливо поморщилась. Ткань прилипала к смоле на животе.

Она отбросила осколок. Стекло со звоном разбилось о колонну. Хватит жалости к себе. Анафема — это не приговор. Это просто статус. Как «VIP-гость» в аду, только без льгот на парковку.

Геката подошла к своему тайнику. Он находился за алтарем, под плитой, которую она выбила еще в прошлом году. В нише, завернутый в асбестовую ткань, лежал ее корсет.

Это был не тот кружевной металлолом, в котором ведьмы красуются на дешевых рейвах. Это была тяжелая, матово-черная конструкция из кевлара, титановых пластин и зачарованной кольчуги. Геката подняла ее. Корсет весил килограммов пятнадцать.

Она начала одеваться.

Процесс этот был похож на сборку экзоскелета. Сначала — внутренняя подкладка из плотной кожи, пропитанной раствором серебра и полыни, чтобы вены не жгли тело изнутри. Затем — боковые пластины. Геката защелкнула титановые замки на ребрах. Металл холодил кожу, но тут же начал нагреваться, подстраиваясь под ее температуру.

На спине корсет переходил в сложный воротник-стойку. К нему крепились гнезда для кабелей. Геката с силой ударила кулаком по центральному замку на груди. Раздался щелчок, похожий на передернутый затвор. Пластины сошлись, сжимая ее грудную клетку. Дышать стало тяжелее, но зато теперь любой удар ножом или пулей калибра 7.62 просто соскользнет с нее.

Она провела руками по бедрам, проверяя крепления. На правом бедре — кобура для импульсного пистолета, на левом — ножны для ритуального клинка из обсидиана. Клинок был пуст. Геката мысленно отметила: нужно будет сегодня ночью напоить его кровью аудитора.

На плечи она накинула плащ. Тяжелый, брезентовый, с глубоким капюшоном. Снаружи он был покрыт наночастицами, поглощающими радары. С изнанки — тонкой серебряной сеткой. Плащ лег на корсет с глухим стуком.

Геката застегнула ремни на берцах. Магнитные подошвы тихо загудели, калибруясь под ее вес и гравитационные искажения собора.

Она была готова.

Снаружи, за рухнувшим порталом собора, шумел Мегаполис. Он никогда не спал. Он только менял оттенки своего гула. Сейчас, за минуту до полуночи, он гудел тревожно. Геката слышала это не ушами — она чувствовала это подошвами. Город вибрировал. Где-то там, наверху, между шпилями небоскребов, уже формировались невидимые обычным глазом грозовые фронты. Инквизиция поднимала в воздух тяжелые крейсеры класса «Геенна».

Геката подошла к дверному проему. Ветер, врывающийся в собор, нес с собой не запах озона, как в нормальных грозах. Он пах кислотой. Кислотный дождь. Растворенная в облаках химия с заводов Южного сектора. Он не убьет ее — ее вены переварят любую кислоту, — но плащ придется потом долго оттирать от дыр.

Она остановилась на пороге. Грань. Между мертвым, намоленным камнем и живой, гниющей плотью города.

Геката сделала шаг вперед.

Каменная крошка хрустнула под тяжелым ботинком. Она вышла на паперть.

Здесь когда-то сидели нищие. Теперь здесь сидел только ветер и остов сгоревшего дрона-разведчика, запутавшийся в арматуре. Геката подняла капюшон. Он скрыл ее лицо, превратив в безликую тень. Только левый глаз, если присмотреться, тлел в темноте капюшона, как уголек в потухшем костре.

Она посмотрела на небо.

Неоновый крест «Сион-Теха» мигнул в последний раз и погас. Время вышло.

Секундой позже небеса разверзлись.

Это не был дождь в привычном понимании. Сверху рухнула сплошная стена желтоватой, пузырящейся жидкости. Она с шипением начала разъедать асфальт, превращая лужи в кратеры с кипящей жижей.

Геката не стала прятаться. Она вышла на середину площади, прямо под ледяной поток.

Кислота ударила по капюшону. Ткань задымилась, но наночастицы выдержали, перераспределив химическую энергию в тепло. По плечам пробежал жар.

Она запрокинула голову, подставляя лицо под ядовитый душ. Кислота зашипела на ее коже, встретившись с черной смолой в венах. В воздух ударил столб пара. Гекате было плевать.

Она закрыла правый, серый глаз. Мир исчез. Осталась только чернота левого.

Она потянулась разумом вниз, под площадь. Там, в старых катакомбах метро, спала «Химера».

Связь между ними была не ментальной. Она была анатомической. Ключ от зажигания байка — полая серебряная игла — висел у Гекаты на шее, продетый сквозь мочку уха. Но завести «Тень» мог только один орган. Ее левый глаз.

Геката сосредоточилась. Она представила не образ байка, а ощущение. Ощущение того, как гравитация становится пластилином.

В левом глазу вспыхнуло. Не свет, а именно вспышка — абсолютное поглощение фотонов. Нефтяная бездна открыла пасть.

Где-то в километре под землей, в заброшенной ветке метро, раздался звук. Он не передался по воздуху — его почувствовали кости Гекаты. Низкий, утробный гул, от которого с крыш ближайших зданий осыпалась стеклянная крошка.

Геката улыбнулась. Уголок ее рта, не тронутый меткой, дернулся вверх. Улыбка вышла хищной, неестественной на бледном лице.

— Пора, — прошептала она, и ее голос потонул в реве кислотного ливня.

Она развернулась спиной к небу и пошла в сторону подземного паркинга, ворота которого были смяты в гармошку давним землетрясением. Ее шаги были тяжелыми, уверенными. Магнитные подошвы с чавканьем отрывались от пузырящегося асфальта.

Она была занесена в черный список. Она была предана анафеме. Папаша Люцифер мог не сердиться — она никогда не была его дочерью, чтобы ее можно было наказать за непослушание. Она была стихией, которую Инквизиция по глупости пыталась загнать в клетку из холодного железа.

Сегодня настает Вальпургиева ночь.

И Геката собиралась взять с собой Апокалипсис.

Она спустилась по раскрошенным ступеням в темноту. Наверху, сквозь стену яда, пробился первый, болезненно-зеленый луч рассвета. До костра оставалось шесть часов. Геката плотнее запахнула плащ и растворилась во мраке подземелья.

Глава 2. Падение.

Нижний город не имел улиц в привычном понимании этого слова. У него были артерии. Огромные, ржавые, пульсирующие магистральные трубы теплоснабжения, по которым текла не вода, а перегретая техническая жижа с примесью биоотходов. Геката шла по узкому карнизу вдоль такой трубы. Внизу, на глубине тридцати метров, лениво бурлила река химикатов, подсвеченная снизу биолюминесцентными водорослями-мутантами. Вверх уходила стена монолитного бетона — фундамент Мегаполиса, настоящий потолок для тех, кто жил в кишках Левиафана.

Кислота с поверхности сюда не добиралась. Она оставалась там, на уровне шпилей корпораций, омывая золото и стекло. Здесь, внизу, царила вечная, липкая влага. Воздух пах озоном, гниющим пластиком и мокрой ржавчиной. С потолка постоянно капало. Каждая капля, попадая на тактический плащ Гекаты, оставляла после себя маленькое, дымящееся пятно.

Она шла уже сорок минут. Капюшон был надвинут так низко, что стальной серый правый глаз едва выглядывал наружу, сканируя тени. Левый, обсидиановый, был плотно сомкнут. Использовать его здесь было опасно — Нижний город кишел сущностями, которые тянулись к абсолютной тьме, как мотыльки к лампе.

Геката остановилась. Карниз закончился тупиком. Впереди была только глухая стена, из которой торчали обрезки арматуры, похожие на гнилые зубы.

— Дальше пешком нельзя, — раздался голос из темноты.

Голос был сухим, как шелест пергамента, и исходил он не от стены, а словно бы от самой ржавой трубы под ногами. Геката медленно повернула голову.

Из-за выступа бетона выступила фигура. Это был падший. Когда-то, возможно, он был человеком или техномантом высокого ранга, но Нижний город переварил его. Теперь его тело представляло собой нагромождение аугметики и гниющей плоти. Левая рука была заменена на промышленный манипулятор с гидравлическими пальцами, которые тихо поскрипывали при каждом движении. Правая половина лица была металлической, и в глазнице вместо оптики горел тусклый красный диод. Но самым жутким была его шея — она была вытянута неестественно далеко, а кожа на ней висела складками, словно воротник заношенного свитера.

Падший не носил одежды. Его тело покрывала корка из засохшего машинного масла и черной плесени. Он пах озоном и могильной землей.

— Черный список, — проскрипел он, наклоняя голову под неестественным углом. Его металлический глаз сфокусировался на метке анафемы на щеке Гекаты. — Занесено. Первый уровень. Инквизиция сбилась с ног, ищет тебя наверху, в пентхаусах. А ты пришла к нам. В стоки. Смело. Или глупо.

Геката не ответила. Она медленно, демонстративно опустила правую руку к кобуре. Падший издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу — он смеялся.

— Не трать пулю, Дочь, — сказал он. — Я не из охотников Инквизиции. Я — консьерж. Привратник. Меня зовут Ржавь. И я ждал тебя.

Геката напряглась. Слово «Дочь» в Нижнем городе имело только один смысл. Это не было родством. Это был статус жертвы.

— Я не твоя Дочь, — ровно произнесла она, и ее правый глаз сверкнул сталью. — Мои родители умерли от дешевого спирта, когда мне было восемь. Попробуешь протянуть ко мне свои шестеренки — я выжгу тебе диод и оставлю подыхать в этой трубе.

Ржавь снова заскрежетал. Он сделал шаг вперед, и манипуляторы на его ногах с лязгом зафиксировались на мокром бетоне.

— Не путай метафору с биологией, ведьма. Ты — Дочь Апокалипсиса. Та, что принесет нам рассвет. Или закат. Для тех, кто живет под фундаментом, это одно и то же. Ты несешь запах Бездны. Настоящей Бездны, а не той синтетической дряни, которой торгуют дилеры в Среднем секторе.

Он ткнул своим гидравлическим пальцем в сторону тупика.

— Тебе нужно в «Слепую зону». Там сегодня шабаш. Там твоя метла. Но Инквизиция перекрыла все лифтовые шахты. Единственный путь — через коллектор «Гефест-12». А там фонит так, что от твоей черной венозной крови останется только сухой пепел. Если только...

Он замолчал, буравя ее красным диодом.

— Если только у тебя нет пропуска, — закончил Ржавь.

Геката медленно выдохнула. Пар изо рта смешался с влажным воздухом. Она знала, о каком «пропуске» идет речь. О том, что спал сейчас глубоко под ними, прикованный титановыми цепями к несущей опоре фундамента.

— Открывай, — бросила она.

Ржавь не двинулся с места. Его манипуляторы издали звук заводящегося двигателя.

— Сначала покажи, — проскрипел он. — Покажи, что она еще дышит. Мы слышали, Инквизиторы выкачали из нее половину плазмы, чтобы питать свои крейсеры. Мы слышали, она мертва.

Геката скинула капюшон. В полумраке коллектора ее лицо выглядело маской смерти. Она подняла левую руку. Расстегнула серебряную цепочку на шее. На цепочке висел ключ. Он не был похож на обычный ключ от зажигания. Это был полый цилиндр из черного обсидиана, внутри которого билась, пульсировала крошечная, размером с фалангу пальца, сфера живого, багрового пламени.

Сердце «Тени».

Геката сжала ключ в кулаке. Она закрыла правый глаз. И открыла левый.

Обсидиановый провал впитал в себя весь тусклый свет коллектора. Наступила абсолютная, первобытная тьма. Ржавь отшатнулся, его гидравлические ноги заскрежетали, пытаясь найти опору. Красный диод на его лице панически замигал.

Геката не двигалась. Она просто стояла и смотрела на падшего своим левым глазом. И падший увидел. Он увидел не девушку в тактическом корсете. Он увидел бесконечный колодец, на дне которого ворочалось нечто древнее, голодное и равнодушное.

Воздух в коллекторе сгустился. Стало трудно дышать. С потолка сорвалась капля кислоты, но она не упала. Она зависла в воздухе, медленно вращаясь, а затем просто испарилась, не долетев до пола.

— Довольно, — хрипло выдавил Ржавь. Его металлический голос сел. — Я верю. Ты — Дочь. Проход открыт.

Левый глаз закрылся. Свет вернулся, болезненно резанув по сетчатке. Геката убрала ключ обратно под корсет, прижав его к коже. Багровое пламя обожгло ее даже сквозь ткань, посылая по венам волну привычного, успокаивающего жара.

Ржавь развернулся к тупику. Он приложил манипулятор к бетонной плите. По металлу пробежала синяя искра. Плита дрогнула и с глухим гулом ушла в пол, открывая узкий технический лаз, из которого пахнуло жаром, как из доменной печи.

— Иди по красной трубе, — проскрипел падший, не оборачиваясь. — Она приведет тебя к ангарам. И, Дочь... — он повернул свою неестественно вытянутую шею на сто восемьдесят градусов, глядя на Гекату через плечо. — «Тень» голодна. Не забудь покормить ее страхом. Она любит страх больше, чем серу.

Геката ничего не ответила. Она шагнула в лаз.

Спуск занял еще двадцать минут. Это был вертикальный штрек, прорубленный в скальной породе. Лестницы здесь давно сгнили, и Гекате пришлось использовать магнитные подошвы, чтобы спускаться по отвесной стене. Жар нарастал. Красная труба, о которой говорил Ржавь, оказалась магистралью с жидким натрием. Она светилась в темноте тусклым багровым светом, пульсируя, как артерия.

Наконец, лаз вывел ее в пещеру.

Это был не ангар. Это была утроба. Огромный грот, своды которого подпирали циклопические колонны из армированного бетона. Здесь стоял такой грохот, что закладывало уши: это работали гигантские насосы, перекачивающие магму или что-то очень на нее похожее. Воздух дрожал от жара.

И здесь стоял запах. Резкий, удушливый, знакомый Гекате с детства. Запах серы. Но не той серы, что продают в аптеках для окуривания помещений. Это был запах живой, вулканической серы, запах недр планеты.

«Химера» стояла в центре грота.

Она не была прикована цепями. Она была притянута к скале собственными гравитационными полями. Байк выглядел как хищное насекомое, замершее перед прыжком.

Геката медленно подошла к нему.

У «Тени» не было колес. Вообще. Вместо них из нижней части рамы, прямо из титанового скелета, росли два массивных конуса. Сейчас они были втянуты, плотно прижаты к днищу, и байк буквально лежал на брюхе, утопая в каменной крошке.

Рама была собрана из углепластика и костей. Настоящих человеческих костей, переплетенных с титаном — Геката знала, что это позвонки тех инквизиторов, что пытались ее сжечь три года назад. Сиденье, обтянутое черной кожей, казалось слишком мягким, почти живым.

Но главным был двигатель.

Он находился там, где у обычных байков располагается бензобак. Но это был не бак. Это была сфера. Сфера из толстого, в палец толщиной, бронестекла. И внутри нее не горел огонь. Там пульсировала тьма. Густая, маслянистая, она переливалась оттенками фиолетового и изумрудного, сжимаясь в идеальный шар и снова распадаясь на щупальца. Это было инфернальное ядро. Живой реактор.

От сферы к рулю шли не тросы, а толстые кабели с серебряной оплеткой, уходящие прямо в рогатый руль. Рога росли из передней вилки. Два изогнутых куска черного вулканического стекла, острые, как бивни.

Геката провела рукой по крылу байка. Металл был теплым. «Тень» спала, но ее лихорадило.

— Просыпайся, девочка, — тихо сказала Геката.

Она достала ключ. Обсидиановая оболочка была раскалена. Геката выдохнула и вставила ключ в гнездо на приборной панели. Гнезда как такового не было — был лишь черный разъем, похожий на беззубую пасть.

Как только ключ вошел, «Тень» вздрогнула.

Гул в пещере изменился. Насосы «Гефеста» на секунду сбились с ритма. Сфера внутри двигателя вспыхнула. Пульсация стала агрессивной, злой. По титановой раме пробежала волна вибрации.

Геката села в седло.

Она не взялась за рога. Пока нет. Контакт с «Тенью» требовал синхронизации. Она положила ладони на бедра, чувствуя, как байк «впивается» в ее нервную систему.