Read the book: «Осень, когда мы ожили»
Оглавление
Глава 1. Город, в котором люди жили не торопясь 1
Глава 2. Звезда города 6
Глава 3. Люди, которые начинали новую жизнь с понедельника 15
Глава 4. Знакомство с жителями городка 21
Глава 5. Тайные беседы 32
Глава 6. Первая встреча 43
Глава 7. История Эмили 49
Глава 8. Принятие судьбоносного решения 54
Глава 9. Весёлая служба 60
Глава 10. Когда не до смеха 72
Глава 11. Тёплый разговор 77
Глава 12. Люди понемногу возвращались к себе 83
Глава 13. Особый случай 92
Глава 14. Дурной пример заразителен 106
Глава 15. Жизнь без великих планов 113
Глава 16. У любви тоже бывает усталость 117
Глава 17. Любовь приходит, не спрашивая возраст 121
Глава 18. Служба без смеха 127
Глава 19. Человек, который забыл, что значит радость 132
Глава 20. Письмо, которое всё изменило 138
Глава 21. Кафе с Эмили 149
Глава 22. Свадьба мистера Хиггинса, на которой никто не собирался стареть 161
Глава 23. Выступление 172
Глава 24. Второе письмо 192
Глава 25. Вечер без правильных ответов 202
Глава 26. Семь минут 214
Глава 27. Рождество и новая жизнь 222
Глава 1
Город, в котором люди жили не торопясь
Гринвуд был одним из тех маленьких американских городков, которые редко попадают на карты туристических маршрутов, потому что в них будто бы ничего не происходит, но люди, однажды здесь оказавшиеся, неожиданно для самих себя начинали скучать по нему спустя всего несколько дней отсутствия. Он не пытался впечатлять, не стремился казаться современным и модным, не гнался за шумной жизнью больших городов, где люди так торопятся жить, словно боятся опоздать к какому-то значимому событию. Гринвуд существовал иначе. Он жил медленно, спокойно и с какой-то почти старомодной заботой о жителях города.
Город был расположен среди невысоких холмов, старых кленов и бесконечно зеленых газонов. Узкие улочки плавно изгибались между аккуратными домами, каждый из которых был по-своему похож на своего хозяина. Где-то крыльцо утопало в цветах и говорило о мягкости и хозяйственности живущей там женщины, где-то краска на ставнях давно облупилась, но на ступеньках неизменно стояла свежая кружка кофе, оставленная человеком, привыкшим встречать утро в тишине. Некоторые дома были скромными и почти неприметными, но при этом настолько ухоженными, что сразу становилось понятно: люди здесь умеют любить даже самые простые вещи.
Особенной гордостью жителей Гринвуда были газоны. Казалось, что уход за ними являлся не столько бытовой обязанностью, сколько частью местной культуры и даже предметом тихого соревнования между соседями. Мужчины по субботам старательно подстригали траву, а женщины протирали окна и поливали клумбы с цветами, одновременно наблюдая за жизнью улицы и незаметно собирая последние новости. В Гринвуде вообще существовала удивительная способность знать о жизни соседей почти всё, при этом делая вид, что чужая жизнь никого не касается. Люди здесь никогда не называли это любопытством или сплетнями. Они предпочитали это называть заботой о другом человеке.
По утрам город просыпался медленно и очень красиво. Сначала на улицах появлялись пожилые мужчины в клетчатых рубашках, которые долго стояли у почтовых ящиков, а затем заносили газеты домой. Затем открывалась пекарня, и весь Гринвуд постепенно наполнялся запахом корицы, теплого хлеба и яблочных пирогов. Этот аромат был настолько привычной частью жизни города, что местные жители, уезжая куда-нибудь надолго, признавались, что больше всего скучают не по людям и даже не по своим домам, а именно по запаху утренней выпечки, смешанному с прохладным осенним воздухом.
Осень вообще была любимым временем года в Гринвуде. В этот период город словно становился мягче и теплее. Клены окрашивали улицы в густые оттенки красного, медного и золотого цветов, фонари загорались чуть раньше обычного, а люди всё чаще задерживались на верандах с чашками чая или кофе, укутываясь в пледы и наблюдая за тем, как ветер медленно носит листья вдоль тротуаров. В такие вечера Гринвуд выглядел очень уютным. И всё же за этой внешней красотой скрывались те же человеческие переживания, что и везде: одиночество, страх старости, усталость от брака, сожаления о несбывшихся мечтах и бесконечное желание быть нужным хоть кому-нибудь.
Жители Гринвуда были людьми приветливыми, но осторожными. Они охотно улыбались друг другу на улице, интересовались здоровьем соседей и приносили пироги заболевшим, однако почти каждый носил внутри свою маленькую тайну, о которой предпочитал молчать даже перед самыми близкими людьми. Возможно, именно поэтому город так любил церковь. Не только из-за веры, хотя вера здесь действительно занимала важное место в жизни многих семей, а потому что церковь была единственным местом, где люди на короткое время переставали притворяться, будто у них всё в порядке.
Каждое воскресенье Гринвуд заметно оживал с самого утра. Люди доставали лучшие наряды, женщины поправляли друг другу воротники и шляпки, мужчины начинали вести себя чуть серьёзнее обычного, а дети, нехотя причесанные и умытые, уныло плелись за родителями по направлению к небольшой белой церкви на холме. Колокол начинал звонить задолго до начала службы, и этот звук мягко растекался по всему городу, словно напоминая каждому жителю, что пора хотя бы ненадолго отвлечься от своих забот.
Небольшая церковь Гринвуда принадлежала к Епископальной церкви, хотя сами жители редко вспоминали об этом в обычной жизни и чаще называли её просто «нашей церковью». Здесь крестили детей, венчались, прощались с близкими, собирались на праздники и приходили поговорить тогда, когда дома уже не находилось подходящих слов.
Надо сказать, что церковь в Гринвуде была не просто религиозным местом. Она являлась сердцем города, его привычкой, его местом встречи и своеобразной терапией. Именно здесь люди узнавали новости, мирились после ссор, обсуждали последние события и, конечно, слушали проповеди, после которых почему-то становилось легче жить. Многие жители давно замечали за собой странную вещь: они приходили ради ощущения внутреннего тепла, которое сложно было объяснить словами.
Впрочем, сами жители города вообще редко умели говорить о своих чувствах прямо. Они предпочитали выражать любовь едой, заботой или привычными ритуалами. Если человек был дорог, его обязательно кормили. Если о нём переживали — ему звонили под предлогом совершенно неважного вопроса. А если кого-то любили по-настоящему, то чаще всего просто молча оставались рядом.
Этот маленький городок не был местом великих событий или больших перемен, однако именно здесь люди продолжали искать простое человеческое счастье среди запаха пирогов, осенних листьев, воскресных служб и бесконечно тёплого света окон, который каждый вечер мягко разливался по его тихим улицам.
К вечеру город постепенно затихал. В окнах домов зажигался тёплый свет, на кухнях звенела посуда, а изредка с улицы доносился хлопок двери, когда кто-нибудь возвращался домой чуть позже обычного. Всё выглядело так, будто у каждого здесь было своё маленькое, вполне устроенное счастье.
Например, Роуз Уилсон, прогуливаясь с работы домой, как обычно остановилась перед витриной небольшого магазина и несколько секунд рассматривала платье, которое стоило заметно дороже, чем позволяла её совесть. Она даже улыбнулась ему, как старому знакомому, но потом вздохнула и пошла дальше.
Мистеру Хиггинсу же было особенно спокойно этим вечером. Он сидел один, глядя на улицу, и казался человеком, которому совершенно некуда спешить. Возможно, так оно и было.
Джордж Коллинз, как обычно, стоял у окна и наблюдал за людьми, которые проходили мимо, разговаривали и время от времени смеялись. Он смотрел на них дольше, чем было необходимо, что-то недовольно ворчал себе под нос, а затем резко задёргивал занавеску, устраивался в любимом кресле и проводил остаток вечера перед телевизором.
Где-то в другом конце города Гарольд Грин снова что-то записывал в свой блокнот. Он делал это с таким сосредоточенным видом, словно от этих записей зависело если не будущее Гринвуда, то, по крайней мере, его собственное спокойствие. Гарольд чувствовал себя условно счастливым, когда думал о будущем, а мечты на время делали реальность легче и приятнее.
Томас и Хелен Бейкер шли молча рядом по тротуару. Иногда между двумя людьми тишина бывает настолько привычной, что уже трудно понять, счастлива эта пара или нет.
В этом городе всё было обычным, размеренным и временами даже скучным. Но именно эта размеренность делала Гринвуд внешне счастливым и предсказуемым. Здесь все знали друг друга: кто по утрам покупает пончики, у кого на этой неделе болит спина, чей сын собирается поступать в колледж, а чья дочь снова вернулась к тому самому молодому человеку, от которого её уже однажды отговаривал весь город.
Но, как это часто бывает в маленьких городах, знать о человеке почти всё ещё не означало знать его самого.
Под аккуратными коврами Гринвуда постепенно накапливалось кое-что ещё. И, судя по всему, кто-то уже успел спрятать туда несколько очень больших носков. Проблема была только в одном: никто пока не собирался поднимать ковёр. По крайней мере, сегодня.
Глава 2
Звезда города
Отец Дэниел, служитель небольшой местной церкви, давно стал одной из самых заметных фигур Гринвуда. Причиной был его юмор: он почти не умел долго оставаться серьёзным и нередко находил повод для шутки даже там, где другие предпочли бы торжественное молчание. Поначалу такой стиль нравился не всем, но со временем большинство жителей уже не представляли воскресных служб и разговоров с ним без смеха. Впрочем, оставались и те, кто считал подобную манеру слишком легкомысленной, и к их неодобрению Дэниел старался относиться спокойно.
Так кто же такой отец Дэниел?
Ему было чуть за тридцать, и, несмотря на внешне достаточно предсказуемую жизнь, в его взгляде всегда оставалось что-то живое и озорное. Как любил говорить сам Дэниел: «Я не спешу превращать жизнь во что-то слишком серьёзное».
Поначалу люди настораживались. Дэниел вырос у них на глазах, и многие перешёптывались: «Священник должен быть серьёзнее. А он? Как он будет работать с людьми? Смешить их? Это уже не церковь. Почему он не берёт пример со своего отца?»
Да, отец Дэниел был исключением из правил, если такие вообще существовали. Он мог засмеяться ещё до начала проповеди, перепутать слова и вместо неловких извинений превратить ошибку в историю. А на человека смотрел так, будто видел не только его сожаления, но и опыт, который можно пережить с юмором и пониманием.
Он родился в семье священников. Не просто верующих людей, а тех, у кого вера была вплетена в каждый день, как привычка дышать. Его дед служил в церкви, отец служил в церкви, и казалось, что его путь определён ещё до того, как он научился говорить. В их доме всегда было тихо по утрам и немного торжественно по вечерам. Разговоры велись спокойно, без лишних эмоций, а книги стояли ровными рядами, как будто каждая из них была на своем месте.
Его отца звали Роберт Уокер, и большую часть своей жизни он посвятил церкви, продолжив дело собственного отца. Роберт был человеком спокойным, сдержанным и глубоко убеждённым в том, что служение требует прежде всего дисциплины и ответственности. Мать Дэниела, Маргарет Уокер, была мягче мужа и значительно легче относилась к особенностям сына, хотя редко вмешивалась в споры между ними напрямую.
И вот в этой аккуратной, правильной жизни появился Дэниел.
Он не совсем вписывался в привычный уклад этой семьи. С самого детства он был тем ребёнком, который задаёт вопросы не в тот момент, когда их ждут, а именно тогда, когда уже все решили, что всё понятно. Он мог перебить серьёзный разговор взрослых и спросить, любит ли смеяться Бог. Или вдруг начать изображать прихожан, которых видел в церкви, точно подмечая их жесты, выражения лиц и интонации. Сначала это вызывало неловкость, затем спустя недолгое время его выходки вызывали сдержанные улыбки. В итоге уже никто не мог сдерживаться и к концу службы многие не могли удержать слез от смеха.
Он шутил везде: на кухне, за столом, во дворе и даже в церкви. Однажды, когда ему было лет семь, Дэниел стоял рядом с отцом во время службы и изо всех сил пытался выглядеть таким же серьёзным. Но потом посмотрел на прихожан, чьи лица казались ему напряжёнными, как сморщенный изюм, заметил, как один мужчина поправляет усы, кто-то нервно перешёптывается, а кто-то и вовсе задремал, и не удержался от тихого подражания. Наконец, едва сдерживая смех, он прошептал отцу:
— Пап, смотри, какие они смешные!
Отец снова нахмурился и жестом показал, что Дэниелу стоит быть серьёзнее и не разговаривать во время службы. Он давно привык к подобному поведению сына и временами считал, что Бог проверяет его терпение именно через Дэниела. Поэтому оставалось только учиться снисходительности.
Дэниел рано заметил одну странную вещь, которую взрослые почему-то совсем не замечали. Или замечали, но сразу забывали. Люди меняются, когда смеются.
Он любил наблюдать за этим. Иногда ему казалось, что смех работает как волшебный ключик от невидимых дверей внутри человека. Вот только что кто-то сидел нахмуренный, с напряжёнными плечами и таким лицом, будто несёт на себе тяжёлый рюкзак, набитый камнями. А потом раздавалась удачная шутка и происходило что-то удивительное.
Однажды, когда Дэниелу было лет восемь, он снова умудрился пробраться в небольшую комнату для личных бесед раньше отца. Забравшись на его место за большим письменным столом, который почти скрывал маленького Дэниела, мальчик выпрямил спину и приготовился выслушивать чужие проблемы, изо всех сил сдерживая смех.
И вдруг вошла миссис Миллер — маленькая пухлая старушка в огромной шляпе, которая сидела на её голове так, будто была приклеена намертво. Она тяжело вздохнула и начала рассказывать о своём проступке.
На прошлой неделе она потеряла кошелёк. Сначала искала его дома, потом в магазине, потом снова дома, хотя прекрасно знала, что уже проверяла там не меньше трёх раз. А затем ей в голову закралась тёмная мысль: вдруг кошелёк взял муж.
— Я сразу на него подумала, — призналась она. — Он сидел такой подозрительный…
Дэниел тихонько хихикнул.
Миссис Миллер замолчала и подозрительно посмотрела в сторону большого письменного стола.
— Простите?
Дэниел быстро кашлянул и принял серьёзный вид.
— М-м-м…
Старушка продолжила.
Оказывается, дед действительно выглядел подозрительно, потому что в тот день просто сидел в кресле и ничего не говорил. После обвинения он так расстроился, что пошёл в бар, напился, вернулся домой ещё более расстроенным и заявил, что, возможно, им вообще пора разводиться.
Дэниел снова захихикал, на этот раз чуть громче.
Миссис Миллер замолчала.
— Вы… смеётесь?
Дэниел замотал головой.
— М-м-м…
Она продолжила, уже явно насторожившись.
— А потом я нашла кошелёк в другой своей сумке.
Дэниел закрыл рот рукой.
— Я хочу покаяться, — продолжила старушка. — Я несправедливо обвинила мужа. Теперь он со мной почти не разговаривает. — Миссис Миллер вытерла платком слёзы и высморкалась.
Из-за стола донёсся сдавленный хрюкающий звук.
Миссис Миллер резко выпрямилась.
— Дэниел, это ты?
Дэниел не выдержал и расхохотался.
В этот момент дверь комнаты для бесед распахнулась.
— Дэниел! — вскрикнул отец, увидев его.
Мальчик выскочил наружу и помчался по коридору.
— Стой! Кому сказал!
Но Дэниел только громче рассмеялся и побежал ещё быстрее. Отец бросился за ним, выбежал во двор, едва не столкнулся с курами, которые важно бродили по дорожке, и уже почти догнал сына, когда вдруг поскользнулся на мокрой траве и со всего размаху упал прямо в лужу.
Куры испуганно разбежались.
Отец медленно поднял голову, весь в грязи, посмотрел вслед убегающему Дэниелу и тяжело вздохнул:
— Господи, за что мне это?
Дэниел уже стоял за деревом и смеялся так громко, что отец прекрасно его слышал. Эту историю город вспоминал ещё долго, особенно отец Дэниела, который с тех пор запретил сыну даже близко подходить к комнате для личных бесед.
Именно в детстве у Дэниела появилось ещё одно увлечение, о котором он долго не решался никому рассказать, потому что ему казалось, будто вся его жизнь уже предопределена. Этим увлечением был стендап.
В те годы американский стендап постепенно выбирался из своего уютного подполья на телевидение и клубные сцены. Для многих взрослых это всё ещё выглядело несколько подозрительно: какие-то люди выходили к микрофону и за деньги рассказывали незнакомцам о своих семьях, соседях, тёщах и походах в магазин. То есть делали примерно то же самое, что обычные люди бесплатно делали на кухне, только перед публикой и с гораздо лучшим освещением.
Для Дэниела это было самое настоящее волшебство.
Он впервые увидел выступление комика совершенно случайно. Отец смотрел вечернюю передачу, а Дэниел сидел на полу в нескольких метрах от телевизора и старательно изображал ребёнка, занятого конструктором.
Из конструктора, правда, ничего не получалось уже минут двадцать, но это было неважно. Куда важнее оказалось то, что происходило с самим Дэниелом.
Он застыл.
На экране какой-то мужчина рассказывал о своей семье, соседях и походе в магазин, и совершенно обычный случай каким-то чудом превращался в полноценный комедийный номер.
Дэниел слушал, почти не моргая. Он ведь тоже ходил в магазин, видел соседей, разговаривал с людьми и иногда говорил такие вещи, после которых отец смотрел на него так, будто пытался понять, где именно допустил ошибку в воспитании.
И никогда прежде Дэниел не подозревал, что всё это может быть смешным.
А люди в телевизоре смеялись, причём совершенно искренне. Они хохотали над вещами, которые ещё вчера казались Дэниелу обычными и неинтересными. Слушая их, он и сам начинал смеяться — то ли от шуток, то ли от самой атмосферы. Ведь смех — штука заразительная.
В этот момент он впервые подумал, что, возможно, взрослые слишком часто ошибаются, когда решают, что является важным, а что нет.
Дэниел медленно поднял голову.
— Пап?
Отец не отрывался от телевизора.
— М-м?
— А кто эти люди, которые шутят со сцены?
Отец посмотрел на экран, потом на сына.
— Это клоуны, развлекающие людей какой-то ерундой. Сейчас переключу канал.
Дэниел нахмурился.
Ответ его явно не удовлетворил.
— А почему они это делают?
Отец наконец повернулся к нему.
— Дэниел.
— Что?
— Им нечем заняться, а вот тебе есть чем. Иди спать.
На этом первое богословское исследование природы юмора было окончено. Дэниел по привычке послушно встал, отнёс конструктор на место и пошёл в свою комнату.
По крайней мере, именно так это выглядело со стороны.
Через несколько минут в доме стало тихо. Отец продолжал смотреть телевизор в гостиной, мать читала книгу, а Дэниел лежал в кровати и смотрел в потолок.
Ему всё ещё хотелось понять, почему люди выходят на сцену, говорят о простых вещах и при этом заставляют других смеяться. И почему взрослые решили, что всё это ерунда. Дэниел осторожно сел на кровати.
Лёжа в кровати, Дэниел ещё долго не мог уснуть. Он смотрел в темноту и представлял большую сцену, микрофон в руках и десятки, а может быть, сотни людей перед собой. Они смеялись, вытирали слёзы и аплодировали. В его детском мире для грусти, одиночества и страданий существовало простое средство: всё тяжёлое становилось немного легче, если удавалось посмотреть на него с юмором. Сам того не понимая, Дэниел уже тогда решил, что, когда вырастет, постарается сохранить мир именно таким — добрым, живым и удивительно смешным.
С того вечера он начал охотиться за смешными шутками. Он искал их везде. В газетах вырезал фотографии комиков, короткие интервью, объявления о выступлениях и рецензии на концерты. Иногда ему попадались напечатанные шутки или небольшие юмористические истории, и тогда он вырезал их особенно осторожно, стараясь не задеть ножницами соседнюю статью. В журналах он искал всё, что хоть как-то было связано с комедией, а если по телевизору показывали выступление известного комика, Дэниел старался не пропустить ни одной минуты.
Постепенно у него появилась целая коллекция. И если другие дети собирали марки, машинки или карточки бейсболистов, то Дэниел собирал чужие шутки, имена комиков и всё, что помогало ему понять, почему люди смеются.
Иногда он переписывал особенно понравившиеся фразы в тетрадь. Иногда записывал собственные наблюдения. А иногда просто сидел и пытался понять, почему одна совершенно обычная история вдруг становится смешной, если рассказать её немного иначе.
Он даже начал обращать внимание на то, что происходило с людьми после хорошей шутки. Как исчезала напряжённость в лицах, как люди переставали хмуриться, как незнакомцы вдруг начинали смеяться вместе, словно на несколько секунд становились друзьями.
Для Дэниела это было почти чудом.
И чем больше он находил, тем сильнее ему хотелось найти ещё.
Все вырезки, записи и фотографии он складывал в старую коробку из-под ботинок, которую прятал под кроватью. Коллекция росла быстрее, чем количество его игрушек, а Дэниел всё чаще заглядывал в коробку по вечерам, когда был уверен, что никто не войдёт в комнату.
Хотя если бы отец когда-нибудь спросил, что там лежит, Дэниел, скорее всего, ответил бы что-нибудь совершенно невинное.
Например:
— Ничего.
Что, как известно, является самым подозрительным ответом, который только может дать ребёнок, прячущий под кроватью целую жизнь. Со временем коробка превратилась в настоящее сокровище.
Он не просто смеялся. Дэниел изучал шутки, разбирал их устройство, добавлял собственные наблюдения и имена знакомых людей, снова перечитывал записи, а затем проговаривал их перед зеркалом, представляя себя ведущим вечернего шоу.
Это занятие всё больше увлекало его, и он всё тщательнее скрывал это от отца, потому что боялся его разочаровать.
В его детском представлении существовал определённый порядок вещей: дед и отец были священниками, значит, Дэниелу тоже предстояло стать им. Так было устроено. Никто не спрашивал, нравится ли ему этот план. И, если честно, Дэниел сам ещё не знал ответа.
Он любил церковь и умудрялся развлекаться и развлекать прихожан даже там, но его всё равно тянуло к чему-то ещё, и он пока не понимал, куда это приведёт.
К тому времени Дэниелу уже было за тридцать, когда он однажды случайно наткнулся на старую коробку, спрятанную среди других вещей. Он провёл ладонью по пыльной крышке, будто стирая с неё годы, и осторожно открыл. Внутри всё ещё лежали газетные вырезки, фотографии и детские записи. Дэниел улыбнулся и на несколько мгновений снова оказался в своей маленькой комнате, где когда-то лежал на кровати и представлял сцену, смех и аплодисменты.
Он сам не понимал, почему эта коробка до сих пор так сильно его волновала. Детство давно осталось где-то далеко, вместе с конструктором, старым телевизором и расчёской вместо микрофона. Дэниел вырос, стал священником и научился быть тем, кого от него ждали. Но стоило открыть коробку, как тот мальчик снова ненадолго просыпался внутри. Дэниел улыбнулся, аккуратно закрыл крышку и снова отложил её — пока на неопределённое время.
Глава 3
Люди, которые начинали новую жизнь с понедельника
В Гринвуде давно перестали удивляться одной странной вещи: после разговора с отцом Дэниелом люди почему-то уходили немного другими.
Не то чтобы их проблемы исчезали. Никто не выходил от него внезапно счастливым или чудесным образом исцелённым от всех бед. Но что-то всё-таки менялось. Словно человек приходил, согнувшись под тяжёлым грузом своих мыслей, а уходил с тем же грузом, только уже не прижимая его к самому сердцу.
Самое удивительное заключалось в том, что со стороны беседы Дэниела совсем не выглядели похожими на серьёзную душевную помощь. Он не любил длинных наставлений и редко произносил мудрые речи. Никогда не смотрел на человека с таким видом, будто собирается сейчас разобрать его жизнь по частям и вынести окончательный вердикт.
Вместо этого он задавал неожиданные вопросы. Рассказывал смешные истории. Мог внезапно вспомнить какой-нибудь нелепый случай из собственного детства или так искренне рассмеяться над чужой ошибкой, словно она была не поводом для стыда, а частью большой человеческой комедии.
И постепенно происходило что-то незаметное. Человек начинал улыбаться. Потом смеяться. Потом вдруг слышал самого себя со стороны и обнаруживал, что его беда уже не выглядит такой огромной, как час назад.
Дэниел часто говорил, что у печали есть одна хитрая привычка: она очень любит расти в одиночестве. Если человек запирается со своими проблемами в четырёх стенах, они довольно быстро начинают размножаться, занимая всё свободное пространство в голове.
— Поэтому, если вам совсем тяжело, не сидите дома и не разговаривайте с потолком, — говорил Дэниел. — Найдите хорошего человека, сядьте рядом, налейте себе чего-нибудь, излейте душу, пожалуйтесь на жизнь, на соседей, на мужа, на жену, а если сосед вам не нравится, можете пожаловаться ему же на него самого, главное, чтобы вы наконец перестали носить всё это внутри.
По залу обычно прокатывался смех.
— Только, пожалуйста, не превращайте это в ежедневное богослужение с утра до вечера, — продолжал он. — Потому что, если после третьей рюмки вы начинаете видеть ангелов, а после пятой уже разговаривать с ними, обращаться придётся в другие учреждения, а не ко мне.
Люди снова смеялись, а Дэниел довольно улыбался.
— Во всём нужен баланс. Вера помогает, друзья помогают, разговор помогает, иногда даже хорошая рюмка помогает, хотя я бы не стал записывать её в число семи таинств. Но прежде всего человеку нужно научиться верить в себя. Потому что, если вы сами каждый день говорите себе, что вы никчёмный, грешный и ни на что не способны, не удивляйтесь, что дьявол однажды услышит это и решит, что вы его клиент.
В церкви раздавался смех, кто-то одобрительно кивал, а кто-то, особенно из тех, кто знал за собой пару лишних рюмок по вечерам, старался смотреть исключительно в пол.
— И запомните, — добавлял Дэниел, поднимая палец, — выпить за здоровье можно, выпить от горя можно, но если вы начнёте пить вместо того, чтобы приходить в церковь, нам придётся всем вместе искать новое место для встреч. А я, честно говоря, не уверен, что в баре нас будут слушать так же внимательно.
Смех становился ещё громче.
Дэниел смеялся вместе со всеми, но за его шутками всегда оставалась одна простая мысль: не нужно прятаться от собственной жизни. Горе становится тяжелее, когда человек несёт его один, а иногда достаточно просто рассказать кому-нибудь о том, что болит, посмеяться над собой и снова вспомнить, что жизнь всё ещё продолжается.
И если удачная шутка помогала человеку увидеть это, Дэниел считал, что она уже сделала достаточно много.
И это действительно работало!
Люди приходили к нему с лицами, на которых словно лежала тень. Они говорили о своих неудачах, потерях, страхах и разочарованиях. А потом в какой-то момент начинали улыбаться.
И в эти минуты Дэниел снова видел то, что заметил ещё ребёнком: вместе со смехом в человеке будто зажигался свет. Проблемы никуда не исчезали. Но сам человек вдруг становился больше своих проблем.
И этого порой оказывалось достаточно, чтобы сделать следующий шаг вперёд.
После воскресных служб жители Гринвуда нередко расходились по домам с видом людей, которые прямо с понедельника собираются полностью изменить свою жизнь. Правда, сам понедельник иногда переносился на следующий понедельник, но намерения у всех были исключительно серьёзные.
Одна женщина после разговора с Дэниелом внезапно решила начать новую жизнь и записалась на йогу, потому что отец Дэниел, выслушав её длинную жалобу на усталость от жизни, задумчиво сказал:
— Просто кошки спят по шестнадцать часов в сутки, и я пытаюсь понять, не принадлежите ли вы к их виду. Возможно, пора немного размяться, чтобы на скуку просто не оставалось времени?
Она сначала оскорбилась, потом задумалась, а через неделю уже покупала спортивные штаны, в которых, по словам местных жителей, выглядела она очень решительно.
Особенно часто к Дэниелу приходили люди, уставшие от брака. В маленьких городах вообще существовала странная привычка жить вместе не потому, что счастливы, а потому что все уже привыкли. Некоторые супруги годами разговаривали друг с другом исключительно о погоде, счетах и состоянии холодильника, пока однажды кто-нибудь из них не приходил к Дэниелу с трагическим лицом и словами:
— Мы совершенно перестали понимать друг друга.
На что он обычно спокойно отвечал:
— А вы пробовали разговаривать не только о том, что пора идти за покупками?
Иногда люди начинали смеяться ещё до конца беседы, потому что внезапно понимали, насколько нелепо устроены многие их проблемы.
Дэниел вообще обладал редкой способностью уменьшать человеческую трагедию до размеров, с которыми уже можно жить.
Когда одна пожилая женщина пришла к нему в слезах и призналась, что боится стареть, он внимательно выслушал её, кивнул и сказал:
— Знаете, в молодости люди переживают, что их никто не любит, а после шестидесяти начинают радоваться, если их никто не беспокоит!
И женщина неожиданно рассмеялась так громко, что сама испугалась собственного смеха.
Иногда Дэниелу казалось, что половина жителей Гринвуда приходила к нему вовсе не за советами, а за разрешением жить настоящей живой жизнью. Люди слишком долго пытались соответствовать чужим ожиданиям, быть скромными, успешными, терпеливыми, благодарными и духовными, пока однажды не начинали чувствовать такую усталость, будто всю жизнь играли роль в спектакле, который никто особенно и не смотрел.
И тогда Дэниел осторожно, почти незаметно, возвращал их обратно к самим себе.
Он никогда не говорил человеку: «измени жизнь». Это звучало бы слишком пафосно для маленького города, где люди боялись даже переставить мебель без внутреннего чувства вины. Вместо этого он задавал странные вопросы.
— А что вам нравилось до того, как вы пришли к этой ситуации?
Или:
— Вы случайно не путаете спокойствие со скукой?
Или:
— А вы уверены, что Бог хотел, чтобы вы всю жизнь нравились другим, но не себе?
Но смеялся далеко не каждый. Коллинз, бывший школьный инспектор, сидел на своём месте с каменным лицом: он вообще не любил, когда люди смеялись слишком громко, разговаривали во время службы или позволяли себе шутить там, где, по его мнению, следовало хотя бы иногда вспоминать о серьёзности жизни. А церковь Коллинз и вовсе считал последним местом для подобных развлечений.
