Read the book: «Любовь на излете века. Шипы и розы герцогини Мальборо»

Name: Любовь на излете века. Шипы и розы герцогини Мальборо
Author: Ирина Донскова
ISBN: 978-5-4484-3950-6

Font::

* * *

От автора

У каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь; каждое личное существование держится на тайне.
А. П. Чехов

В мире нет ничего таинственного. Тайна – это наши глаза.
Элизабет Боуэн (1890–1973), английская писательница

Четверть века назад я, начинающий гид, впервые оказалась в старинном и величественном замке Уорвик в Оксфордшире, который ведёт своё начало от самого Вильгельма Завоевателя. Сколько раз за 10 веков здесь бряцало оружие и гремели рыцарские доспехи, пировали короли и королевы, бушевали любовные страсти. Бойницы, темницы и блистательные турниры, викторианский розовый сад и павлиний променад идут здесь в комплекте с привидением – дух бывшего владельца Фулке Гревилла, заколотого собственным слугой, особенно часто навещает свою бывшую обитель.

Замок Уорвик в Оксфордшире

В 1978 году престарелый, но все ещё внушающий трепет Уорвик со всем своим содержимым был продан его последним владельцем корпорации Мадам Тюссо, которая, проведя реставрацию, превратила его в уникальную машину времени. В подвалах замка царит Средневековье – Ричард Невилл, граф Уорвик, собирается на решающую битву во время войны Алой и Белой розы. Парадные апартаменты застыли в помпезном XVIII веке. Зазывает гостей самая живая и элегантная из всех экспозиций – «Королевская Вечеринка 1898 года», которую хозяйка Уорвика, блистательная Фрэнсис Гревил, или Дейзи, как ее называли домашние, организовала для избранных – тех, кто был в знаменитом кружке «Мальборо» при принце Уэльском Берти (будущем короле Эдуарде VII). В аутентичных интерьерах замка оживают восковые фигуры гостей из прошлого – все скрупулёзно воссоздано по сохранившимся фотографиям. Переходя из комнаты в комнату, окунаешься в викторианскую атмосферу замка и знакомишься с его обитателями и гостями. И если дать волю воображению, то вполне реально перенестись в 25 июня 1898 года и побывать в гостях у 5-го графа и графини Уорвик вместе с принцем Берти, наследником престола. Для начала пройдем в Музыкальную гостиную, где слух гостей услаждает своим контральто знаменитая певица Клара Батт. Среди ее слушателей пожилая графиня Девонширская, а на диванчике за чайным столиком с аппетитными пирожными легендарная Дженни Рэндольф-Черчилль с ее экзотической красотой – матушка не менее легендарного Уинстона Черчилля, который тоже здесь, среди гостей вечеринки, но пока еще, в свои двадцать четыре года, невысокий и щуплый, с веснушками на бледном лице, не помышляет о той великой роли в истории, которую ему припасла судьба. Его американская матушка, на тот момент уже вдова сорока четырех лет, весьма благосклонно принимает комплименты молодого джентльмена, услужливо склонившегося над ней. Это майор Джордж Корнуоллис-Уэст, британский офицер шотландской гвардии и ровесник ее сына. Ему суждено будет стать ее вторым мужем и, хотя этот брак продлится немногим более десяти лет, именно его Дженни назовет самым романтическим из трех своих замужеств.

В библиотеке замка Уорвик

В Курительной комнате играют в карты двое джентльменов – сын Берти, будущий король Георг V, кузен нашего Николая II, похожий на него как две капли воды, и Санни, как называют в близком кругу 9-го герцога Мальборо. Его жена, тоненькая и воздушная Консуэло Вандербильт, вес которой придавало лишь ее баснословное американское приданое, спасшее Мальборо от разорения, тоже в замке, в Китайской спальне, в кружевном розовом пеньюаре. Совсем недавно она стала герцогиней и матерью наследника. А в исторической спальне, обшитой резными дубовыми панелями, достойными будущего короля, слуга готовит напитки для принца Берти, частого гостя этого дома и сердечного друга Дейзи, и его собеседника лорда Керзона – на тот момент еще не вице-короля Индии и не министра иностранных дел, а его заместителя. Керзон, тогда еще счастливо женатый на красавице американке Мэри Лейтер – само воплощение перфекционизма – волосок к волоску, идеально сидящий костюм и цепкий взгляд холодных глаз.

Конечно же, когда в одном из наших маршрутов появился дворец Бленхейм – родовая резиденция Мальборо – я ликовала! Наконец-то увижу воочию то место, где жила романтичная Консуэло и надменный Санни, где «средь шумного бала» раньше срока родился Уинстон Черчилль – его глубоко беременная матушка слишком активно кружилась в танце. Впрочем, взрослый Черчилль смотрел на это под другим углом, заявляя с хитрым прищуром, что в Бленхейме он принял два самых важных решения в своей жизни – родиться и жениться.

Дворец поразил размахом, величием и монументальностью. Со своей задачей – увековечить победу 1-го герцога Мальборо в битве при Бленхейме – архитектор справился блестяще, правда, о том, что это еще и семейный дом, он, по-видимому, не особо задумывался, потому под гулкими каменными сводами вестибюля, в длинных комнатах со знаменами и сценами военных баталий на гобеленах чувствуешь себя, как в музее. Недаром Джон Ванбру изначально числился драматургом – творил, как будто создавал свой героический эпос в камне.

Глаза на портике Бленхеймского дворца

Колонны, портики, скульптуры – все строго, симметрично и маскулинно. Но, поднимаясь по ступенькам крыльца, вдруг чувствуешь на себе чей-то пристальный взгляд – с потолка портика смотрят 6 огромных глаз – три удивительно красивых голубых и три карих. Что это – неужели столь откровенная масонская символика? Или страстно влюбленный герцог решил увековечить таким образом глаза своей возлюбленной, ну и свои, за компанию? Правда оказалась немного прозаичнее, но все равно интригующая: эти глаза были написаны по инициативе Глэдис – эксцентричной второй жены 9-го герцога Мальборо. Снедаемая любопытством, ищу во дворце портрет этой загадочной Глэдис и обращаюсь за помощью к дворцовому гиду. Тот отвечает, что портрета нет, но есть два сфинкса в парке с ее лицом, а затем деликатно переводит разговор на другую тему. Все остальные вопросы о ней так и повисают в воздухе. И я понимаю, что имя этой экстравагантной герцогини – табу в Бленхейме.

И лишь спустя годы завеса над этой тайной приподнимается – из-под пера английского писателя и телеведущего Хьюго Викерса в свет выходит биография Глэдис Дикон – удивительная и трагическая история, которая, получив широкий резонанс, не сразу, но возвращает в Бленхейм одну из его самых экстраординарных хозяек.

Глава 1. В погоне за титулом. Долларовые принцессы и голубая кровь британской аристократии

Я вышла бы замуж за старого лорда
С красивой седой головой,
С руками в перчатках, осанкою гордой,
И стала б примерной женой.
Сидела бы вечером я у камина,
Послушная, словно дитя,
И грустно смотрела, как два далматина
Друг с другом играют, шутя…
Лада Костина, 2018

Веками заведенный порядок вещей, как известно, основа стабильности и незыблемости Британии. С незапамятных времен патриархи знатных семей Британии (большей частью выходцы из Нормандии) владели чаще всего вместе со всеми своими огромными угодьями, роскошными особняками, замками и дворцами, сдавая землю в аренду, что приносило стабильно высокий доход. Но вся эта отлаженная и комфортная система начала рушиться ближе к концу XIX века, когда начался серьезный упадок сельского хозяйства. С одной стороны, причиной были ужасающе скудные урожаи начиная с 1873 года и до конца декады. Одним из худших было лето 1879 года, за которым последовала суровая зима и наводнения – фермеры требовали снижения арендной платы, бросая свои наделы в полном отчаянии. Рабочая сила устремилась в большие города, где набирал обороты маховик индустриализации. Цены на зерно рухнули, не выдержав конкуренции с американскими производителями, – теперь пшеница и ячмень в изобилии колосились на местных прериях. Появились первые рефрижераторы, а это означало, что мясо можно было с легкостью доставлять из Северной и Южной Америки и Австралии. Сельское хозяйство в Англии и Шотландии превратилось в убыточное занятие. Аристократы – владельцы всех этих земель, привыкшие пожинать плоды трудов своих арендаторов, беспомощно наблюдали, как их поместья обрастают долгами, а замки и огромные особняки превращаются в непосильную ношу для съежившегося бюджета. Зарабатывать на жизнь своим трудом в высших сферах было просто неприлично, да и практически сложно осуществимо – ни должного образования, ни семейного бизнеса, ибо торговля и аристократия были понятия несовместимые. Когда неоплаченные счета грозили превратить аристократа в банкрота, он начинал продавать фамильные ценности – в ход шли картины, ценные книги, ювелирные украшения. Но был и другой способ решения проблемы, который предложила все та же Америка – одна из виновниц их разорения – женитьба на американской невесте с приличным состоянием, ибо по другую сторону Атлантики проблемы имели зеркальный характер. Там процветали и сельское хозяйство, и торговля, принося колоссальные доходы, но они не давали автоматического пропуска в высший свет Нью-Йорка, который поколениями управлялся потомками первых поселенцев – выходцами из Голландии и Англии. Те деньги, которые были у этих семей, считались «старым капиталом» и резко противопоставлялись «нуворишам», нажившим огромные состояния в конце XIX – начале XX века на торговых спекуляциях, железных дорогах, банковских операциях, чьи предприимчивые, амбициозные и энергичные жены готовы были не только соревноваться друг с другом в роскоши, но и отчаянно карабкаться по социальной лестнице, пытаясь заполучить доступ в «святая святых» – элитный круг Старого мира. И если их «новые деньги» в этом помочь им никак не могли, то в дело вступало более надежное оружие – их дочери, которых можно было выгодно пристроить за обедневших английских аристократов. Главным трофеем, конечно, считался герцог, ибо для матери новоявленной герцогини открывались все двери в общество американской элиты, но подходил и граф, и маркиз, и брат графа, и даже какой-нибудь видный британский политик, с прицелом на пост премьер-министра. Сезон охоты за титулами был открыт – на рубеже XX века американские жены изящно, эффектно и легко взяли штурмом Старый Свет. Английские джентльмены, начиная с принца Уэльского, один за другим становились жертвами их яркой привлекательности, на фоне которой казались особенно блеклыми их потенциальные невесты-англичанки.

Одной из первых покорительниц Старого Света можно считать очаровательную Дженни Джером, дочь финансиста Леонарда Джерома – «короля Уолл-стрит», как его называли за огромное состояние, которое ему удалось сколотить. Вместе с Вандербильтом он основал американский жокей-клуб – лошади были его страстью. Его жена, Кларисса Холл, полностью разделяла экстравагантные вкусы мужа и любовь к роскоши. Они жили на широкую ногу в огромном особняке в престижном районе Нью-Йорка, а три их дочери, Клара, Леони и Дженни, известные как «хорошая, умная и прекрасная», были в первых рядах тех, кто взялся штурмовать высший британский свет. Все они вышли замуж за наследников древних аристократических родов Британии, владевших большими земельными наделами. «Хорошая» Клара вышла замуж за обаятельного авантюриста Мортона Фревена, англо-ирландского писателя и финансово некомпетентного предпринимателя, прославившегося своими безрассудными финансовыми и политическими схемами. В семье он заслужил прозвище «Смертельного краха», поскольку промотал два семейных состояния, прежде чем эмигрировал в американский Вайоминг во время бума скотоводства в 1870–1880-х годах. Женившись на американской наследнице, что существенно поправило его финансовое положение, он поселился на огромном ранчо в один миллион акров и занялся разведением скота – в его стаде было 45 000 голов, и он утверждал, что каждого быка или буффало он знал поименно. Такое тесное знакомство со своими подопечными, однако, не обеспечило процветания его новому бизнесу, что вынудило Фревена вернуться в Соединенное Королевство, где он владел домами в Лондоне и Корке в Ирландии. Тем не менее, следуя своей авантюрной натуре, времени зря он не терял – занимал пост вице-президента Лиги Имперской Федерации, писал о тарифной реформе и даже избирался в парламент. Мортон и Клара стали родителями двух оставшихся в живых сыновей и дочери Клэр, в замужестве Шеридан, которая увлекалась скульптурой и, презрев все условности и опасности, отправилась в революционную Россию, чтобы работать над бюстами Ленина и Троцкого. Бенито Муссолини и Чарли Чаплин тоже были среди тех, кто позировал ей, чтобы увековечить себя для потомков. Британское правительство, однако, заподозрило, что она шпионка и интересуется не столько самим искусством, сколько своими знаменитыми моделями, что поставило ее кузена, Уинстона Черчилля, в довольно неловкое положение.

«Умной» Леони суждено было выйти замуж за Джона Лесли, наследника одного из крупнейших поместий в Ирландии, а заодно и титула баронета Гласлоу. Роскошный замок Лесли в самом сердце острова, на границе Северной и Южной Ирландии, стал ее новым домом.

Но ярче всех зажглась звезда третьей сестры, «прекрасной» Дженни, о которой с восторгом писала в своих мемуарах Мария, королева Румынии: «Она обладала ослепительной красотой, ее скорее можно было принять за итальянку или испанку. Глаза ее были большими и темными, изгиб губ был изысканным и почти озорным, волосы – иссиня-черными и блестящими, в ней было что-то креольское. Она была оживленной и много смеялась, показывая белоснежные зубы и всегда выглядела счастливой и довольной жизнью». Впрочем, Дженни была не только прекрасна, но еще и умна, харизматична и амбициозна. Именно она задала тренд на браки «долларовых принцесс» – в 1874 году вышла замуж за сэра Рэндольфа Черчилля, среднего сына 8-го герцога Мальборо, и подарила Британии ее будущего министра – Уинстона Черчилля.

Сестры Джером – Клара, Леони и Дженни в молодости

Сестры были дружны между собой, и Дженни была частой гостьей в ирландском замке Лесли, где до сих пор на камине и на изящных столиках в уютной гостиной можно увидеть ее фотографии. Там же – как величайший раритет – хранится и крестильная рубашка Уинстона Черчилля, неоднократно навещавшего в Лесли свою тетушку. Увидеть ее может каждый гость этого сказочного викторианского замка из серого камня, затерянного среди холмов малоизвестного графства Монахан. Кажется, будто он стоит на другой планете, хотя расположен всего-то в каких-то 60 милях от Дублина, а Книга гостей настолько пестрит именами знаменитостей, что даст фору самому журналу Hello. История замка и его обитателей на протяжении нескольких веков в свою очередь могла бы стать сюжетом для захватывающего романа. Фамильным гнездом семейства Лесли – ирландской ветви знаменитого шотландского клана – замок стал в 1665 году, когда шотландец Джон Lesley, получивший приход в Ирландии, а заодно и по прозвищу «воинственный епископ» за свое сопротивление ирландскому восстанию и парламентским войскам, влюбился в это место и решил провести здесь последние годы своей бурной жизни. В возрасте 67 лет он взял в жены восемнадцатилетнюю дочь Александра Каннингема, Екатерину, и стал отцом пятерых детей. Благополучно дожив до ста лет, он ушел на радугу в 1671 году и был похоронен в церкве Спасителя, которую построил на окраине своего поместья. Представители следующего поколения Лесли были дружны с Джонатаном Свифтом, деканом собора Святого Патрика в Дублине, частым гостем в поместье, о котором он писал со свойственной ему иронией: «Вот я в замке Лесли, где книг вокруг не счесть мне – их написали Лесли, конечно же, о Лесли». А писать им действительно было о чем: например, Чарльз Пауэл Лесли, который унаследовал поместье в 1743 году, отвечал за образование племянника со стороны жены – юного Артура Wellesley – будущего герцога Веллингтона, героя битвы при Ватерлоо в 1815 году. Внук Чарльза, Джон, 1-й баронет Глазлох, женился на Констанс, чья мать Мини Сеймур была дочерью короля Георга IV от его морганатического брака с миссис Фицгерберт. Именно она настояла, чтобы он сделал особняк достойным ее королевского происхождения, которым весьма гордилась, что и было исполнено – таким величественным и солидным замок дошел и до наших дней. С чувством юмора, как и с чувством собственного достоинства, у Констанс было все прекрасно – она прославилась тем, что изобрела оригинальный способ украшения стола во время торжественной трапезы, который тут же взяли на вооружение все хозяйки модных салонов – орнаменты из цветов, которые она называла «спрячь мужа».

Дженни Джером (леди Дженни Спенсер-Черчилль)

Именно их сын Джон взял в жены американскую красавицу Леоне Джером – сестру матери Уинстона Черчилля – Дженни Джером, и Уинстон был здесь частым гостем, навещая тетушку и дядюшку, пока не рассорился с дядюшкой по вопросу ирландского самоуправления, которое горячо поддерживал. Правда, в лице своего кузена, 3-го баронета, он все же нашел единомышленника – тот принял католицизм, был страстным ирландским националистом и поменял свое имя Джон на ирландское Шон. Сэр Шон был весьма плодовитым писателем и поэтом, опубликовав более 45 книг, включая мемуары о своем американском турне с лекциями в 1930-х годах. В его дни в замке гостили такие мэтры пера, как Джордж Мор, Уильям Батлер Йетс и Оливер Джон Гогарти. Йетс останавливался в Красной спальне, которую облюбовало для себя привидение брата Шона – Нормана – последнего в истории дуэлянта британской армии, героически погибшего в Первой мировой. То ли для того, чтобы усилить эффект, то ли в качестве шутки к Хэллоуину, в спальне установили механическую ведьму, которая выскакивала из ванны, пугая ничего не подозревающих гостей. В конечном счете ведьму пришлось убрать после того, как жена французского посла, не оценив черный ирландский юмор, рухнула в обморок. Кстати, огромная глубокая ванная в Красной спальне – тоже своего рода раритет – считается первой из установленных в Ирландии. В Лиловой комнате, которую, кстати, облюбовало привидение Констанс, принимали особ королевской крови: герцога Коннаутского – младшего сына королевы Виктории и его жену, а также принца Пьерре из Монако – свекра легендарной Грейс Келли. Гостила здесь и шведская королева Маргарет, которая была разбужена посреди ночи глухими стуками и ругательствами, доносившимися из гардероба в ее спальне – там каким-то образом спрятался ее умалишенный почитатель и не мог оттуда выбраться.

Супруга Шона, Мэрджори Айд, была американка, как и его мать. Вместе со своей сестрой Анной часть своего детства она провела на острове Самоа, где по роду службы оказался их отец, Генри Клей Айд (Henry Clay Ide), завязавший близкую дружбу с шотландским писателем Робертом Луисом Стивенсоном, который в поисках спасения от мучившей его болезни легких проживал в то время на острове со своим семейством и был их соседом. Узнав о том, что день рождения Анны приходится на Рождество, и о нем постоянно забывали в предрождественской лихорадке, вручая бедному ребенку один подарок вместо двух, он предложил ей поделиться своим днем рождения в ноябре и действительно в 1891 году, за три года до смерти, оформил официальную дарственную. В ней говорилось: «Учитывая, что мисс Анна Айд, вопреки всем разумным соображениям, была рождена в день Рождества и потому несправедливо лишена радостей и преимуществ, связанных с обладанием собственным днем рождения; учитывая также, что я достиг того возраста, когда уже не могу должным образом отметить свой день рождения, я передаю указанной Анне Айд целиком и полностью мои права и привилегии на тринадцатый день ноября, бывший моим днем рождения, и позволяю ей числить за собой и отмечать этот день, наслаждаясь им всеми общепринятыми способами, надевая в этот день красивые платья, поедая вкусные блюда и получая подарки, как это делается со времен наших предков». В заключение писатель указывал, что если Анна не сумеет должным образом использовать его подарок, то он завещает свой день рождения президенту США.

Анна Айд, однако, оказалась достойной щедрого подарка и с тех самых пор до конца своей жизни отмечала свой день рождения 13 ноября. И это несмотря на то, что официально эта дарственная так и не была признана судом, который счел, что день рождения – нематериальная ценность, поэтому и не подлежит передаче. Кроме того, Стивенсон не мог быть хозяином своего дня рождения. Писатель, конечно же, был обо все этом совершенно другого мнения, как, впрочем, и сама Анна.

Ее мужем был Вильям Бурке Кокран, уроженец Ирландии, который в семнадцать лет отправился покорять Америку. Изучал право в Нью-Йорке, сделал блестящую политическую карьеру конгрессмена и был известен как знаменитый оратор – «серебряный язык и золотое сердце». Его ораторское искусство так впечатлило Дженни Черчилль, что в конце 1890-х она отправляет своего сына, Уинстона, в США, чтобы тот поучился у Бурке искусству публичных выступлений. Черчилль оказался способным и благодарным учеником, всю жизнь почитавший Бурке в качестве своего учителя.

Братья Шона тоже оставили свой след в истории семейства Лесли: Лайонел прославился охотой за озерными монстрами. Младший брат Шона, Сеймур, перебрался в Америку в начале 1-й мировой войны и стал первым автором, написавшим книгу о трех знаменитых сестрах Джером. Его эстафету переняла старшая дочь Шона, Анита, ставшая известной писательницей Эдвардианского периода – ее перу принадлежат биографии ее знаменитых родственников, включая Леонарда Джерома, Дженни Черчилль и Клэр Шеридан.

В 1940 году Анита вышла замуж за Павла Родзянко, русского кавалергарда, некогда входившего в десятку лучших конников мира – лошади всегда были его страстью. Его имя вошло во все учебники верховой езды и во все книги по истории конного спорта. Полковник русской императорской армии и участник Белого движения на востоке России, после революции волею судеб оказавшийся за границей, дослужился до британского полковника, а в конце 20-х был приглашен в Ирландию возглавить кавалерийскую школу армии молодого «Свободного ирландского государства». Создавая ирландскую кавалерию, Родзянко времени даром не терял и женился на молодой экстравагантной аристократке Аните Лесли, младше него на 34 года. В замке Лесли с его обширными земельными владениями было где развернуться бывшему кавалергарду – он наслаждается долгими поездками верхом, а Анита помогает ему в написании и издании мемуаров «Обветренные знамена».

Библиотека в замке Лесли. Фото И. И. Донсковой

Самое интересное, что Лесли – еще и первый замок в Ирландии, который может похвастаться площадкой для НЛО, построенной сыном сэра Шона Десмондом, который был пилотом во Второй мировой, страстно жаждал контакта с инопланетянами и написал свой знаменитый трактат про летающие тарелки. Прочитав однажды в одном из путеводителей, что семейство Лесли можно назвать «слегка эксцентричным», Десмонд обиделся не на шутку, заметив, что написать надо было не «слегка», а «весьма».

В 2002 году в замке состоялась свадьба Пола Маккартни с моделью Хизер Милз. Среди гостей были Элтон Джон, Стинг, Боно и Ринго Стар. Выбор замка был отнюдь не случаен, поскольку мать Пола Маккартни, Мэри Махон, была родом из графства Монахан.

Однако сестры Джером были всего лишь первыми ласточками, за которыми последовали другие, вольные и невольные охотницы за аристократическими титулами. Семейство предпринимателя Ричарда Торнтона Вилсона, сделавшего состояние на гражданской войне, удачно выдало свою старшую дочь за отпрыска «старой» нью-йоркской семьи Огдена Гулета, а их дочь Мэй, продолжая семейную традицию, вышла замуж за герцога Роксбургского в Шотландии и была в полном восторге от того, как встречали ее на новой родине – сто человек с факелами на фоне сказочного силуэта замка Флорз под пронзительный аккомпанемент волынок.

Миссис Паран Стивенс, жена владельца отельного бизнеса, объехала всю Европу с дочерью Минни в поисках подходящего жениха, прежде чем выдать ее замуж за Артура Паже (Artur Paget) – внука маркиза и близкого друга принца Уэльского. Несмотря на «скромное» приданое в сумме 65 тысяч фунтов стерлингов, она сама оказалась настоящим бриллиантом и смогла составить достойную конкуренцию светским львицам местного розлива.

Еще одна американская наследница – Адель Грант – становится графиней Эссекской, а знаменитая Консуэло Вандербильт, одна из главных героинь нашей книги, в 1985 году получает титул герцогини Мальборо в обмен на приданое в 2 миллиона фунтов, что в наши дни составило бы примерно 80 миллионов, дабы удовлетворить амбиции своей властной матери. Ко всему этого прилагались и фамильные сокровища. Еще 10 миллионов фунтов Вандербильты потратили на то, чтобы удержать Мальборо на плаву в последующие годы.

Мэри Виктория Лейтер

В этот же год, вдохновленные примером Консуэло, по меньшей мере еще девять долларовых принцесс выходят замуж за титулованных британских аристократов, а главный трофей достается Мэри Лейтер, дочери богатого американского бизнесмена и владельца крупного универмага из Чикаго, чье приданое в сумме 650 тысяч фунтов стерлингов плюс солидный особняк в Лондоне оказали солидную поддержку политическим амбициям ее супруга, Джорджа Керзона. Недаром родители нарекли ее Мэри Виктория – первое имя в честь матери, а второе в честь королевы, словно зная, что ей суждено будет стать не только маркизой, но и вице-королевой Индии, супругой Вицероя – наместника короля – наивысший официальный титул в истории всех американских женщин и до и после нее.

На самом деле Мэри идеально подходила на эту роль – она получила прекрасное домашнее образование: французский язык, танцы, пение, музыка и искусство. Профессор Колумбийского университета преподавал ей историю, арифметику и химию. Плюсом ко всему шел блестящий интеллект и отличное чувство юмора. Да и сама она была красавицей – высокая и ладная, с большими серыми глазами, правильными чертами лица и густыми волосами.

В лондонском высшем обществе, куда Мэри ввел американский посол, она познакомилась с 35-летним Джорджем Керзоном, помощником министра по делам Индии, который увлек и заворожил ее своим красноречием и рассказами об Индии, яркими и страстными, под стать его темпераменту. Амбициозный, гордый, типичный аристократ, Джордж Натаниэль был старше ее на одиннадцать лет – «дитя своего круга и верный рыцарь своего мира», как образно и точно охарактеризовал его один из биографов. Первый всегда и во всем – еще в Итоне и в Оксфорде он брал призы и получал высшие баллы по любимым дисциплинам – истории, французскому и итальянскому языку. Путешественник, публицист, харизматичный собеседник – сердце Мэри было завоевано окончательно и бесповоротно. Для ее родителей все это, впрочем, не имело особого значения, кроме того, что он принадлежал к одной из старейших аристократических семей Англии, будучи потомком старинного рода Керзонов, чьи далекие предки происходили из местечка Курсон в Нормандии. Один из представителей рода – Робер де Курсон – участвовал в победоносном походе Вильгельма Завоевателя на Англию, заделавшись позднее крупным землевладельцем.

Внешность у Джорджа Натаниэля была под стать его происхождению: идеально выбритое лицо, выразительные карие глаза, орлиный нос и чувственные губы, на которых нередко играла ироничная улыбка. Не случайно на свет появилась эпиграмма, сочиненная его однокашниками по Баллиол-колледжу:

My name is George Nathaniel Curzon,
I am a most superior person.
My cheeks are pink, my hair is sleek,
I dine at Blenheim twice a week.

(Меня зовут Джордж Натаниэль Керзон.
Я умею держать фасон.
Мои щеки покрыты румянцем,
а волосы гладким глянцем.
И дважды в неделю я столуюсь в Бленхейме).

Перевод автора

22 апреля 1895 года Мэри Лейтер и Джордж Керзон соединили свои сердца – и трудно было представить более гармоничную пару: Мэри, с ее лучистой энергией, и истинно английский джентльмен Джордж прекрасно дополняли друг друга. Многие считали, что переизбрание Керзона в парламент осенью того же года объяснялось в большей степени неотразимым обаянием и прекрасной улыбкой его жены, чем его собственными выступлениями.

Заручившись таким бесценным соратником, Керзон продолжил свое восхождение на политический олимп. С 1895 года занимает в кабинете маркиза Солсбери пост заместителя министра иностранных дел и руководит политикой Англии в Азии. 29 июня 1895 года получает звание рыцаря из рук самой королевы Виктории. А летом 1898 года он был возведён в пэрство Ирландии в качестве барона Керзона из Кедлстона и назначен на должность вице-короля Индии. Это была самая заветная мечта, которая не покидала Керзона со времени обучения в Итоне. Он свято верил в то, что само Провидение возложило на англичан нелегкую миссию повести народы Индостана по пути цивилизации и прогресса.

Впервые посетив Калькутту во время кругосветного путешествия в декабре 1887 года, Керзон, по свидетельству очевидцев, заявил, что в следующий раз войдет через городские ворота как вице-король. Индия, воистину, была романсом его юности, всепоглощающей страстью в зрелые годы и незабываемым прошлым в старости.

Джордж Натаниэль Керзон в юности

В конце 1899 года Керзоны прибывают в Бомбей, который встречал их по-королевски: пристань была украшена темно-красными драпировками, и после приветственных речей они ехали семь миль до губернаторской резиденции сквозь оцепление из солдат по улицам, на которые высыпали толпы народа. Над их головами был раскрыт золотой зонтик – один из самых древних и почетных символов индийской королевской власти.

Из Бомбея Керзоны переезжают в Калькутту – к этому времени в семье уже родились две девочки – Ирэн и Синтия Бланш.

Разделяя, как и многие викторианцы, взгляд на коренных жителей Индии как на «детей, которые никогда не вырастут и всегда будут требовать опеки со стороны взрослых», Керзон тем не менее делает все, чтобы сохранить и приумножить их культуру. На посту вице-короля развивает бурную деятельность: проводит налоговую реформу, строит Мемориал Виктории в Калькутте, уделяет особое внимание сохранению древних индийских памятников: именно благодаря Керзону был спасён от разрушения и отреставрирован Тадж-Махал. «Ни один из вице-королей, – писал редактор газеты “Таймс оф Индия” С. Рид, – не приезжал в Индию наделенный столькими талантами; ни один из вице-королей не вносил в управление страной такого же количества неустанной работы; ни один из вице-королей не был настолько охвачен страстным желанием служить земле, которую он любил, и империи, которой он так гордился».

Леди Керзон от мужа не отстает: активно занимается благотворительностью, реформированием и созданием новых больниц, обучением местных врачей и сестер. Покоренная Индией, делает все, что в ее силах, чтобы развивать ее инфраструктуру, особенно в области шёлкового ткачества, вышивки и других художественных промыслов – индийские товары должны стать достоянием европейских модниц!

Лорд Керзон

И Мэри создает прекрасную рекламу индийским мастерам, демонстрируя на себе качество их продукции. Консультирует вышивальщиков и ткачей, побуждая их отражать в узорах современные тенденции моды, вовлекает в сотрудничество свою подругу – ведущего британского модельера леди Люси Дафф Гордон. Вносит свою лепту и в создание изысканного коронационного наряда королевы Александры, сшитого из золотой ткани с фабрики Чандни Чаук в Дели, где Мэри заказывает материалы для своих парадных платьев.

В свою очередь лорд Керзон организует в Индии торжества в честь коронации короля Эдуарда VII и королевы Александры в 1902 году – «Делийский Дарбар» («Королевский двор в Дели») – «самое грандиозное зрелище в истории», который превзошел по своей масштабности и помпезности и предыдущий Дарбар 1877 года, и последующий 1911-го. За несколько месяцев пустынная равнина преобразилась в изысканный шатровый город со множеством магазинов, со своей почтой, телефоном и телеграфом, полицейскими в красивой униформе, с больницей, магистратом, канализацией и даже электрическим освещением. В кратчайшие сроки проложили легкую железную дорогу, чтобы с комфортом доставлять многочисленных гостей из Дели. Отлили сувенирные медали и напечатали путеводители.

К разочарованию Керзона, Эдуард VII не удостоил торжество своим личным визитом, прислав вместо себя своего брата герцога Коннаутского, который прибыл поездом из Бомбея, а потому и не увидел, как со всей Индии съехались махараджи со своими свитами и английские чиновники, увешанные драгоценностями, как рождественские ели, а лорд Керзон вступил в зону торжеств вместе с махараджами на слонах, у которых на бивнях были огромные золотые канделябры. В конце концов, короля в Индии замещает именно он, а не брат короля герцог Коннаутский – никаких сомнений быть не должно!

Перед собравшимися прошёл парад армии под командованием лорда Китченера. Гремели и сверкали фейерверки. Грандиозное событие освещалось журналистами со всего мира.

Леди Керзон, как всегда, была на высоте – поразила и ослепила всех гостей Дарбара, появившись в своем знаменитом «павлиньем платье» от Парижского дома Уорт из шелковой тафты цвета шампанского, вышитой местными мастерицами золотыми нитями и расшитой павлиньими перьями. Писали, что когда она грациозно шествовала через зал, толпа затаила дыхание – разошелся слух, что каждое перо на платье леди было украшено изумрудом. На самом деле переливающиеся сине-зеленые «глаза» павлиньих перьев были не чем иным, как надкрыльями жука-златки, издавна используемого индийскими мастерами для украшения одежды. Подол был украшен сотней белых шелковых роз. На ее голове красовалась тиара с бриллиантами и крупными жемчужинами. «Бриллиант, оправленный в золото, Полная луна в ясном осеннем небе» – такими эпитетами награждали ее индийские поэты в своих стихах.

Леди Керзон в знаменитом «павлиньем платье»

«Роза из ярких роз, Видение воплощенного света», – писал о Мэри Керзон индийский поэт Рам Шарма.

В 1901 году Чарльз Тернер действительно вывел в ее честь новый сорт розы «Леди Керзон», которая имела мягкий переливчатый розово-фиолетовый оттенок, крупные цветы и сладкий аромат.

В честь нее был назван и черепаховый суп со вкусом карри – одно из любимых блюд, куда леди Керзон неизменно добавляла херес.

В 1904 она родила ещё одну девочку – Александру. Супруги мечтали о наследнике и год спустя радовались новой беременности Мэри. Увы, Мэри потеряла ребенка, начались осложнения, тропический климат и подхваченная инфекция серьезно ухудшали ее здоровье. В то же время Керзон переживает серьезный конфликт с главнокомандующим англо-индийской армией генералом Китченером – по сути, столкновение амбиций двух политических гигантов. Керзон, уверенный в том, что правительство встанет на его сторону, отправляет в Лондон телеграмму с ультиматумом: либо правительство Великобритании принимает его точку зрения на некоторые аспекты управления Индией, либо он покидает свой пост. Ответ не заставил себя ждать: утром 16 августа 1905 г. в ответной телеграмме Керзону сообщили, что правительство приняло его отставку.

Семейство возвращается в Англию в надежде на то, что смена климата пойдет на пользу здоровью Мэри, но, увы, леди Керзон умирает 19 июля 1906 года в Карлтон-Хаусе в Лондонском Вестминстере в возрасте тридцати шести лет.

В ту же ночь Керзон написал матери Мэри: «От меня ушла самая верная, преданная, бескорыстная, прекрасная и обаятельная жена, которая когда-либо являлась супругой мужчины, а я остался один с тремя детьми-сиротами и сломанной жизнью. Но ничто не сможет лишить меня памяти об одиннадцати счастливых и долгих годах, ведь ее душа наблюдает за мной откуда-то, принося все доброе, что она может принести».

Говорят, что, увидев Тадж-Махал лунной ночью, Мэри была так потрясена его красотой, что воскликнула, что готова умереть, если кто-нибудь построит ей такой же великий памятник любви.

Лорд Керзон страшно горевал, но Тадж-Махал не построил – возвел мемориальную часовню в фамильном поместье Кедлстон-холл в готическом стиле и завещал похоронить себя рядом (этому суждено было случиться только через 19 лет).

В мечтах о наследнике лорд женился повторно лишь в 1917 году, но этот брак счастливым не был, да и желанного наследника не дал.

Согласно одной из версий, именно Мэри Лейтер стала основным прототипом Коры – американской жены лорда Грэнтема из популярнейшего исторического сериала «Аббатство Даунтон», который в 2011 году вошел в Книгу рекордов Гиннесса как «самый обсуждаемый критиками телесериал» и получил приз «Эмми» за костюмы, операторскую работу, режиссуру и, конечно же, оригинальный сценарий Джулиана Феллоуза. Автор признался, что источником вдохновения для него послужила книга «Выйти замуж за английского лорда», повествующая о юных американках, приехавших в Англию в конце XIX века, чтобы выйти замуж за английских аристократов.

Сериал действительно родился под счастливой звездой, или, говоря точнее, звезды действительно сошлись в прямом и переносном смыслах – это и удачный выбор актеров, стопроцентно вжившихся в свои роли, и аутентичные костюмы, и неожиданные повороты сюжета – «и жизнь, и слезы, и любовь» на фоне исторических декораций уходящей в прошлое старой, доброй Англии… И, конечно же, впечатляющий замок Хайклер в роли «Аббатства Даунтон» – фамильного поместья Грэнтемов, тут же ставший местом паломничества фанатов телесериала. И пусть никого не смущает слово «аббатство», ибо к религии это поместье имеет весьма опосредованное отношение. Печально известный Генрих VIII, проводя реформацию английской церкви, отбирал земли у католических монастырей и аббатств, раздавая их приближенным аристократам в обмен на службу и верность. Поместья в виде замков и дворцов, построенные на бывших церковных землях, сохранили в своих названиях слово «аббатство».

Что же касается Джулиана Феллоуза, автора сериала, то он весьма дружен с хозяевами замка Хайклер, сам является обладателем титула барона Вестстаффордского (правда, полученного совсем недавно за заслуги перед отечественными литературой и кинематографом), женат на дочери графа и живет в прекрасном большом доме, хотя и не считает себя аристократом, поскольку всего в жизни добился сам. И это действительно так.

Детство Джулиана прошло в Каире, куда был направлен на службу его отец – дипломат и арабист. Судя по всему, именно там наблюдательный мальчуган почерпнул свои первые сведения о жизни «верха» и «низа» – господ и слуг. Затем последовала учеба в престижной частной школе в Лондоне, в католическом колледже Ampleforth College и, наконец, в Кембриджском университете, где он стал членом театрального клуба «Footlights», в котором в разное время состояли Стивен Фрай, Хью Лори, Эмма Томпсон, Сесил Битон, актеры и создатели «Монти Пойтона» и другие. В итоге Феллоуз, увлекшись театром, принимает решение стать актером, а параллельно пишет дамские романы под женским псевдонимом. Романы, правда, славы не снискали, а вот сценарий фильма «Госфорд-парк», написанный им по заказу режиссера Р. Олтмана, принес ему «Оскар» в 2002 году. Сценарий этот, кстати, по структуре во многом напоминает «Аббатство Даунтон» – действие имеет место в 30-е годы прошлого века в загородном доме, где происходит убийство, через которое режиссер рассматривает межклассовые отношения, исследуя три группы людей: семью, гостей и слуг. «Госфорд-парк» получился интересным и кассово успешным.

Спустя годы тема «прислуга – господа» вновь всплыла в жизни сценариста – на свет появилась семья Кроули, живущая в огромном имении под названием «Аббатство Даунтон» в окружении многочисленных слуг на полпути между старой и новой эрами в сложное и тревожное время – с 1912 по 1919 год. Фамильный замок был спасен от разрушения и продажи с молотка благодаря солидному приданому американской жены графа Грэнтема, Коры, урожденной Левинсон – одной из сотни долларовых принцесс, прибывших в Туманный Альбион, чтобы обменять свое богатство на аристократический титул.

«Я вдруг подумал, каким радужным все казалось для них вначале, но вот что стало с ними 25 лет спустя, когда они мерзли в больших старинных домах где-нибудь в графстве Чешир после привычного и комфортного Лонг-Айленда?» – делился своими мыслями Феллоуз в одном из интервью. И сколько таких браков закончилось разводом, взаимной ненавистью и ожесточенной битвой за деньги и имущество?

Его героиня Кора оказалась одной из счастливиц – хотя она и вышла замуж за графа Грэнтема в 19 лет ради спасения его фамильного гнезда, любовь в этом браке все же свила свое гнездо. Как признавался Роберт, ее экранный супруг, любовь пришла достаточно быстро, стоило ему ближе узнать свою жену – настоящее сокровище! Мудрая, мягкая, женственная, чудесным образом сочетающая практичность и аристократизм, умеющая в то же самое время твердо отстоять свою позицию. Подарившая Даунтону шанс на выживание и процветание – ее приданое позволило лорду Грэнтему сохранить «дело всей его жизни» – величественный замок: для кого-то «груда камней, требующая постоянного ремонта», а для него дом, где он родился и надеется умереть. У них три дочери – Мэри, Эдит, Сибил, отношения с которыми доверительные и тёплые, а вот наследника родить им не удалось. Кто станет новым лордом? Сохранит ли он старинный замок, на который ушли все деньги Коры?

Увы, история хранит и печальные примеры из жизни долларовых принцесс – тезка нашей экранной героини, Кора Коулгейт, вдова мыльного магната, выйдя замуж за маркиза Страффорда, вложила сотни тысяч долларов в его фамильный замок, но потеряла все, когда он умер, а поместье перешло к его племяннику.

Было, однако, и еще одно немаловажное обстоятельство, помимо вопроса о наследстве и вечной мерзлоте старинных замков, что доводило американских жен практически до отчаяния – отсутствие привычного комфорта. Вспомним, как восклицает в сердцах леди Кора, когда ее супруг противится модернизации Даунтона, отказываясь устанавливать ванные при спальнях, заявляя, что это будет не дом, а отель: «Я американка и не разделяю ненависть англичан к комфорту!»

А тех, кто героически адаптировался к арктическому холоду в собственной спальне, ждало испытание жестким протоколом и удушающей рутиной веками заведенного и отполированного образа жизни английской аристократии.

Конечно, можно было бы породниться и с обширными королевскими семьями Италии, Австрии, России и Франции, что, впрочем, и сделали некоторые из долларовых принцесс. Так, например, наследница миллионов Зингера, сделавшего состояние на знаменитых швейных машинках, превратилась в принцессу де Полиньяк, выйдя замуж за французского принца, а Алиса Хайн из Нью-Йорка – в принцессу Монако, выйдя замуж за принца Альберта.

Но, какой бы экзотической и привлекательной ни казалась жизнь в Париже или Санкт-Петербурге, высшим мерилом жизненного успеха в американском обществе все же оставался брак с английским аристократом. И это при том, что британская светская элита взирала на таких новоиспеченных баронесс, графинь и герцогинь с небрежным налетом высокомерия и снобизма. Для многих понятия «янки» и «вульгарность» всю жизнь оставались абсолютными синонимами: «Никакой породы. Никакой истории рода. Никаких манер. Никакой сдержанности – дают волю чувствам и говорят то, что думают! Кичатся своими мехами и драгоценностями! Подумать только, они требуют горячего душа и центрального отопления!»

Те же из них, кто умудрялся мимикрировать под английский образ жизни и мыслей, удостаивались всеобщей похвалы. Одной из таких американских леди, преуспевшей в процессе ассимиляции, была маркиза Ормонд, уроженка Нью-Йорка, которую, как о ней говорили, «можно было принять за настоящую англичанку».

Такого признания не удостаивалась даже добрая, милая, разумная и тонко чувствующая Кора из «Аббатства Даунтон». Рискнув спросить о происхождении потенциального претендента на руку своей дочери: «Древний ли у него род?», она мгновенно получает отповедь от своей свекрови, вдовствующей графини Вайолет: «Да уж старше, чем твой, уж это точно!»

«Это было то, с чего все началось, с идеи: женщина воспитывает своих детей в другой культуре», говорит Феллоуз об американских женах английской аристократии. Однако в случае с Корой это, похоже, не особенно удается: когда ее дочь, леди Мэри, открыто выражает свое отвращение при мысли о том, чтобы выйти замуж за человека среднего класса, «который едва умеет держать нож, как джентльмен», Кора приходит в ужас от такого классового высокомерия и снобизма. «Ну тебе этого не понять, – парирует дочь. – Ты же американка».

Кстати, одна из книг Феллоуза, ставшая хитом в Великобритании и изданная на русском языке, так и называется – «Снобы».

Удивительно и то, что роль Коры в сериале играет самая настоящая американка, которая по собственной воле связала свою судьбу с Англией – Элизабет Ли Макговерн родилась, училась и начала актёрскую карьеру в Америке, а в 1992-м, в 31 год, вышла замуж за британского режиссёра и продюсера Саймона Кёртиса – они до сих пор вместе. У них две дочери – Матильда и Грейс, почти как у ее экранной героини.

Узнав о съёмках сериала «Аббатство Даунтон» и о том, что жена графа – американка, она отправила продюсерам письмо, в котором писала, что готова встать на колени, лишь бы получить эту роль, и предлагала посмотреть на неё в сериале «Замораживание», где её экранного мужа сыграл Хью Бонневиль, который пробовался на роль графа Грэнтема. Ее мольбы были услышаны – их так и утвердили в «Аббатство Даунтон» – парой.

Что же касается прототипов героев «Аббатства…», то Феллоуз отвечал так: «Некоторые персонажи были вдохновлены реальными людьми, истории других придуманы из моего собственного опыта, но они не являются точным воспроизведением чьей-то реальной жизни».

Шаг в историю

На самом деле реальная история супруги 5-го графа Карнарвона, на чьи деньги был отреставрирован и сохранен фамильный замок Хайклер, ставший экранным Даунтоном, выглядела бы слишком неправдоподобной в телевизионной версии, ибо жизнь зачастую дает фору даже самым безудержным писательским фантазиям.

Нет, американкой она не была, но зато была внебрачной дочерью Альфреда де Ротшильда, наследника огромной банковской империи, и его возлюбленной – француженки Мари Вомбвелль. Их брак так никогда и не был оформлен официально – на момент их встречи Мари, хоть и жила отдельно от своего мужа, мота и гуляки, формально состояла в замужестве. А затем, когда он умер, «браку католички и иудея» воспротивились уже сами Ротшильды. Идти против клана Альфред не решился и, наделив дочь романтическим именем Альмина (составное из первой части его имени – Аль, и домашнего имени Мари – Мина), поселил ее с матерью в богатом доме, обеспечивал, как принцессу, и называл себя не отцом, а крестным.

В 17 лет, не без помощи «крестного отца», Альмина была представлена королеве Виктории на традиционном балу дебютанток. Ей нельзя было отказать ни в уме, ни в шарме. «Карманная Венера» – так называли ее за утонченность и миниатюрность. Но, выйдя на орбиту высшего света, Альмина цепким взглядом высматривала выгодную партию, чтобы заставить светских сплетников навсегда забыть о ее сомнительном происхождении.

Добыча не заставила себя долго ждать – когда Джордж Герберт, 5-й граф Карнарвон, сделал ей предложение, она согласилась, хотя никакой любовью здесь и не пахло – ни с одной, ни с другой стороны. Классический брак по расчету – ее солидного приданого (в пересчете на современные деньги около 25 миллионов фунтов) – вполне хватало, чтобы погасить все долги графа, которые он так опрометчиво наделал в юности, а также на то, чтобы содержать замок Хайклер – весьма недешевое удовольствие. Альмина же получала статус в обществе и титул, о котором мечтала, и потому в 1895 году, надев фамильные драгоценности семейства Карнарвон, отправилась на венчание в церковь Святой Маргариты в Вестминстере.

Карнарвон явно не прогадал – Ротшильд не только уплатил все долги зятя, но и за свой счёт провёл в Хайклер водопровод и электричество. Освоившись в новой роли хозяйки замка, Альмина приказывает поместить свои инициалы повсюду: они красуются рядом с гербом Карнарвонов и на всех предметах – от белья до книг. Все стены в замке, по ее желанию, обтягивают изысканным шёлком. Была, правда, у молодой графини одна причуда – она бдительно следила за тем, чтобы кухарка тщательно выбирала все косточки из рыбы и мяса, иначе ей было несдобровать.

Получив желаемое, каждый из супругов зажил своей жизнью, что явно не способствовало появлению наследника. Досужие языки судачили о мужской несостоятельности графа и о «французской болезни», которую он по молодости якобы подхватил в Каире, хотя, судя по страницам дневника, граф просто находил молодую жену «не особенно привлекательной».

А вот его ближайшему другу, князю Виктору Дулипу Сингху, который был сыном последнего раджи Лахора и любимым приемным сыном королевы Виктории, Альмина пришлась очень даже по вкусу. Князь стал частым гостем в Хайклере и вскоре стал открыто флиртовать с графиней, которая заметно тяготилась своим одиночеством. И когда два с половиной года спустя Альмина забеременела, высший свет открыто делал ставки, кто же истинный отец долгожданного ребенка?

Однако появившийся на свет 7 ноября 1898 года Генри Герберт, наследник графа Карнарвона, бледный и худощавый, как и сам граф, заставил сплетников замолчать. Через три года в семье родилась дочь – леди Эвелин Герберт. Выполнив свой супружеский долг, Карнарвон смог полностью отдаться своим страстям – автомобилизму, египтологии и путешествиям, пока жена томится в золоченой клетке. Однако, когда в 1901 году он попал в жуткую автокатастрофу, Альмина, преданно ухаживая за пострадавшим, вдруг осознает: ей нравится это делать – нравится помогать, ощущать свою незаменимость, чувствовать свою власть! И, как только разразилась Первая мировая, сразу же заявляет – в Хайклере будет госпиталь. Здесь красиво и уютно, все способствует скорейшему выздоровлению. Первые раненые начали прибывать в 1914 году – графиня просиживала часами у кроватей своих пациентов. Вот только медсестру, которой начал оказывать знаки внимания ее сын Генри Герберт, наследник графского титула, выгнала с позором.

По окончании войны 5-й граф Карнарвон окончательно предается своей основной страсти – египтологии, финансируя свои экспедиции в Долину царей на средства Альмины. Именно деньгам Альмины мы обязаны открытием гробницы Тутанхамона. То, что произошло потом, иначе как мистикой или «проклятием фараонов» не называют – в 1923 году граф слег от укуса москита, за которым последовали серьезный сепсис и пневмония. Альмина преданно ухаживала за больным, который вскоре отошел в лучший мир. К счастью, она не прекратила тогда финансирование экспедиции Говарда Картера, понимая всю значимость эпохального открытия.

Графиня Альмина Карнарвон

Искренне или нет, но графиня заявляет, что «никто в мире не любил графа Карнарвона больше, чем я. Его жизнь была для меня священна».

Впрочем, её траур длился недолго, всего восемь месяцев. В том же самом 1923 году, 19 декабря, Альмина выходит замуж за генерал-лейтенанта Яна Онслоу Деннистоуна – они скромно зарегистрировались в Лондоне, где Альмина приобрела особняк на имя нового мужа, а также использовала его счета – продавала ювелирные украшения и произведения искусства, унаследованные от Альфреда де Ротшильда, чтобы поддерживать роскошную жизнь и не платить налоги.

Увы, деньги таяли быстро, и Альмина решила заняться бизнесом – открыть дом престарелых для богатых и именитых стариков. Так в Лондоне появляется «Дом престарелых имени Альберта», или «Риц для престарелых», как его называли.

Удовольствие было не из дешевых, но и уровень ухода за постояльцами одним из лучших во всей Европе. Идя в ногу с ведущими европейскими клиниками, ее «Риц» предлагал и услуги по прерыванию беременности, хотя аборты официально были запрещены в Британии вплоть до 1967 года. Со временем появились еще два подобных учреждения.

Разбогатеть на этом, правда, не особенно получалось – всю жизнь считая финансовую рутину «ужасным дурновкусием», Альмина, которая сама вела дела, порой просто «забывала» предъявить счета попечителям.

Начавшаяся в 1939 году Вторая мировая война поставила крест этом деле – Альмина была вынуждена закрыть свои дома престарелых. Лондон бомбили, оплачивать счета было нечем. Сын Альмины, Генри Герберт, ставший шестым графом Карнарвоном после смерти отца, помочь матери отказался, что, впрочем, было вполне ожидаемо. После смерти отца он вместе с титулом унаследовал и замок, который опять нуждался в серьезных дотациях. Мать помочь отказалась, устраивая свою судьбу. Он обвинял ее в расточительстве и во всех возможных грехах, запер на замок любимую комнату Альмины в Хайклере, чтобы сильнее уязвить ее – комнату открыли только в 1987 году, после его смерти. В 1950-х он заявил на Альмину в налоговые органы, обвинив в уклонении от выплат долгов. Понимая, что ей грозит банкротство, графиня отдала оставшиеся у нее ценности дочери и ее детям.

Признанная банкротом, Альмина получила от властей субсидию – 60 фунтов в неделю.

К счастью, ее любимый внук Генри согласился купить ей жилье в Бристоле. Почему именно там – доподлинно неизвестно. В 1954 году она, бывшая хозяйка Хайклера, чьи инициалы красовались там практически на каждой вещи, въезжает в свои меблированные комнаты в обычном викторианском доме, начиная новую жизнь. Удивительно, но «новую семью» Альмина обрела там в лице своей горничной Энн Ледбиттер, с которой они практически стали подругами, а также ее сына Тони, которого Альмина полюбила всей душой.

Ее лебединой песней стал роман с Джеймсом Тимоти Стокингом, с которым они встретились еще в 1942 году, когда она пыталась делать ремонт в одном из своих домов престарелых. Разница в возрасте в тридцать лет влюбленных, по-видимому, не особенно смущала. Джеймс расстался с женой, с которой был несчастен в браке, и переехал к 70-летней Альмине.

Жизнь продолжалась. Графиня уверяла, что Бристоль ничуть не хуже Лондона, предпринимая периодические выходы «в свет» – то в художественный салон, то на концерт. Ценила гостеприимство и отзывчивость бристольцев, считавших ее «блистательной, но старомодной». Изредка она позволяла себе и такие роскошества, как прогулка на черном лимузине с водителем и ветерком, в широкополой шляпе, как в старые добрые времена в Хайклере, куда ее, впрочем, пару раз приглашали на Рождество. И высшим шиком была поездка во Францию с «приемной семьей».

Почти десять лет личного счастья отмерила ей судьба перед закатом. В 1963 году от сердечного приступа умирает любимый Джеймс Стокинг, и безутешная Альмина в поисках утешения приходит к вере своей матери – становится католичкой. Шесть лет оставалось до того рокового ужина в мае 1969 года, когда ее горничная обнаружила без сознания свою госпожу, подавившуюся куриным хрящом, и вызвала карету скорой помощи. На больничной койке для бедных скончалась графиня Карнарвон, бывшая светская львица и владелица замка Хайклер, потомок всесильных Ротшильдов, та, которая финансировала раскопки бесценной гробницы фараона Тутанхамона.

«Выдающаяся женщина, которая на протяжении всей своей жизни сделала столь многое для других, – писал о ней Тони Ледбиттер в 1979 году. – Она многим подарила надежду. Её часто не понимали и обвиняли просто потому, что она обладала смелостью идти против течения – экстравагантно, ярко и безудержно веря в свою судьбу».

Нынешняя хозяйка Хайклера, леди Фиона, филолог по образованию, не могла пройти мимо истории леди Альмины, увековечив ее на страницах своей первой книги, а сама Альмина обрела вторую, экранную жизнь, став одним из прототипов леди Коры Грэнтем, урождённой Левинсон.

В общей сложности около 350 богатых американских наследниц вышли замуж за английских лордов, баронов и герцогов. За три десятилетия до Первой мировой войны «долларовые принцессы», как их стали называть и в прессе, и в народе, принесли Великобритании около 15 миллиардов долларов в пересчете на сегодняшние деньги, спасая от разорения древние аристократические роды и их семейные замки и дворцы. Поток богатых заокеанских невест прекратился только с началом Второй мировой войны.

Глава 2. Самые обаятельные и привлекательные… Загадочная Глэдис Дикон

Bal masque is temps manque.
Человеческий бал-маскарад – это упущенное время.
Любимая цитата Глэдис Дикон

Однако, помимо баснословного богатства, были и другие причины популярности американских невест у английских джентльменов.

Небожителями британского олимпа был довольно узкий круг избранных – около двух тысяч семей, тесно связанных между собой родственными связями, расширять который за счет простолюдинок было равносильно преступлению. Соответственно, выбор невест был небогат – либо сестра лучшего друга, либо дальняя кузина, с рождения наделенная подсознательном чувством вины за то, что не родилась мальчиком, ибо только он мог унаследовать и титул, и поместье. Потом ждали появления на свет запасного – на всякий случай, чтобы обезопасить и то и другое. Англичане – народ осторожный, так что и третий раз подстраховаться мальчиком было бы нелишним. Рождение девочки, которую надо было еще и удачно выдать замуж, рассматривалось как помеха на пути к желанной цели, потому и отношение к ней было соответствующее – как к наименее ценному члену семейного экипажа, что никак не могло способствовать ее уверенности в себе. Да и замужество этому тоже не особенно способствовало – закон считал мужа и жену одним человеком, и этим человеком был муж: замужняя женщина не имела права на собственность, не могла подписывать официальные документы или какие-либо контракты и получать образование против воли своего мужа, не имела права голосовать или оставлять свои заработки себе.

Юные американки, напротив, воспитывались с верой в себя, требуя от мужчин, с которыми привыкли быть на равных, уважения на грани с поклонением. Перед их глазами с самого детства был пример их властных матерей, которые управляли и домом, и мужьями, принимая решения по всем вопросам – от строительства дома до европейского курорта, куда семейству надлежало отправиться по весне. Все, что требовалось от мужа – это спонсировать эти решения. Два поколения назад бабушки этих самых американок строили новый мир наравне с мужчинами, а брак в молодой республике рассматривался как союз единомышленников, готовых поддерживать друг друга, не считаясь с условностями. Более того, мужчин было значительно больше, чем женщин, что еще более возносило женщину на пьедестал. Эта модель по наследству перешла к потомкам первых переселенцев и не подлежала пересмотру. Американки привыкли гораздо больше потакать своим желаниям, чем английские леди, экстравагантность почиталась за честь, а щедрые траты на себя, любимых, обществом не только не порицались, но и, наоборот, поощрялись, что не могло не стимулировать мужей на негласное соревнование – кто может похвастаться более достойной огранкой своего бриллианта. Высшее общество Америки, в отличие от Британии, управлялось женщинами и было скроено под женщину.

Деды и прадеды сколотили немалые состояния, которыми осчастливили своих потомков, но, будучи выходцами из низов, не могли наделить их семейными титулами, что было автоматическим пропуском в высшие сферы аристократии. Потому и радовались сыновьям как продолжателям семейного дела, надеясь, что они сохранят и приумножат капитал, а вот дочерей ценили особо, ибо их успешное замужество могло поднять семейство на более высокую ступень в обществе. Дочек пестовали, холили и лелеяли ради их потенциала – с самого рождения давали прекрасное всестороннее образование, обучали языкам и истории, музыке и живописи, танцам и верховой езде. И если властные матери зачастую были строги к своим дочерям, то для отца дочь была кем-то вроде маленькой принцессы, чьи капризы и желания он должен удовлетворять. Для юных американок изысканные туалеты были не столько роскошью, сколько необходимостью – они делали их неотразимыми и соблазнительными, давая фору в конкуренции с их английскими титулованными ровесницами в борьбе за сердце какого-нибудь аристократа.

Более того, американские папы не только потакали капризам своих дочурок, но зачастую и оставляли им в наследство равную с братьями долю капитала. Американская Фемида тоже была чрезвычайно благосклонна к женщинам: к середине XIX века большинство штатов узаконили права замужних женщин на личную собственность, а некоторые и вовсе даровали им право голоса. Британская писательница и журналистка Элинор Глин, автор популярных в то время любовных романов, писала об этом так: «Традиционное презрение к женщинам как к слабому полу, которое обычный англичанин наследует по умолчанию, в Америке было разбито в пух и прах отвагой и бесстрашием тех женщин, что бок о бок с мужчинами-первопроходцами осваивали новые земли, мужественно перенося все трудности и лишения первых лет. Эти мужчины передали своим сыновьям искреннее уважение и рыцарское отношение к женщинам, доведенное до абсолюта викторианским идеализмом. Вторая причина порабощения американских мужчин своими женщинами весьма очевидна: без сомнения, американка – самая красивая, самая привлекательная и лучше всех одетая женщина в мире. Прежде всего потому, что она прилагает для этого неизмеримо большие усилия».

Состоятельные американки действительно сильно пеклись о своей внешности и, прежде всего, о цвете лица. В то время, когда косметикой практически не пользовались, иметь бархатистую фарфоровую кожу со здоровым румянцем было чрезвычайно актуально. Вуаль, защищавшая кожу лица от солнечных лучей, была неизменным атрибутом летнего наряда даже у маленьких девочек, руки защищали шелковые перчатки, а свежесть и здоровый цвет лица обеспечивал активный образ жизни.

Поскольку приличной леди пользоваться декоративной косметикой было не к лицу, использовали подручные средства: сгоревшей спичкой затемняли веки, индийскими чернилами прорисовывали брови – неотъемлемый атрибут красоты для эдвардианской женщины. В глаза закапывали белладонну для расширения зрачков и придания блеска, а для губ использовали лепестки герани или мака. Американки, как и положено первопроходцам, объявили войну седине и начали использовать краску для волос.

Еще одной чертой, выгодно отличавшей американских девушек от их английских ровесниц, была их способность вести непринужденный разговор с юношами – умение, которое они практиковали всю свою жизнь. Пока английские юноши обучались в школах-пансионах, где находились круглосуточно, их сестры получали домашнее образование под присмотром гувернанток, в огромных усадьбах, разбросанных на больших расстояниях друг от друга, не имея возможности полноценного общения со сверстниками. Неудивительно, что юноши казались им существами с другой планеты, что лишь усиливало нервозность и робость юных дебютанток при встрече со своим первым кавалером. Американская модель смешанного воспитания была в этом отношении гораздо более жизнеспособной – это были совместные игры, танцы и вечеринки, хотя и под строгим надзором властных матерей. Время, проводимое со сверстниками, при условии гораздо большей свободы и гораздо меньших условностей, чем в Европе, делало американских дебютанток более уверенными в себе, живыми и непосредственными в общении, что притягивало к ним внимание английских джентльменов. Они были полны энергии и жизнерадостности, свободны от классовых предрассудков, открыты и дружелюбны. Будучи американками, они имели еще одно неоспоримое преимущество – право говорить по-английски без аристократического акцента, что, в случае с англичанкой, сразу выдавало бы ее происхождение. А также могли быть экстравагантными или немного «с чудинкой», не разбираться в сословных тонкостях – одним словом, они имели право быть самими собой. При этом свобода самовыражения в обществе не распространялась на моральную сферу – с этим у американских родителей все было строго. Сыновей, а дочерей особенно, воспитывали на идеалах чистоты и невинности. И, дабы подчеркнуть эту самую невинность и воздушность, американские родители любили награждать своих дочерей цветочными именами – в ходу были Daisy (маргаритка), Rose и Violet (роза и фиалка), Pansy (анютины глазки) и Lily (лилия). Наша героиня получила имя Глэдис от валлийского имени Гвладис, которое, согласно одной из версий, означает цветок гладиолуса – от латинского «gladiolus» («маленький меч»). Действительно, у гладиолуса прямые мечевидные листья, мужской характер – недаром у римлян он считался цветком гладиаторов.

Шаг в историю

Как гласит легенда, первые гладиолусы выросли из мечей плененных римлянами воинов-фракийцев. Жестокий римский полководец, захватив в плен фракийских воинов, приказал превратить их в гладиаторов. Тоска по родине и потерянной свободе связала двух юношей-пленников Севта и Тереса крепкой дружбой. Желая развлечь публику, римский полководец заставил их сражаться друг против друга, обещая победителю награду – свободу и возвращение на родину.

Друзья отказались сражаться – воткнули в землю свои мечи и бросились друг к другу с распростертыми объятиями, готовые принять казнь. Их предали смерти, но как только их тела коснулись земли, их мечи пустили корни и расцвели, превратившись в два прекрасных алых цветка, которые в честь них назвали гладиолусами.

Благодаря этому мифу гладиолусы стали символом дружбы, мужества, отваги и верности.

Есть и другая версия происхождения этого названия, которая бытует на родине цветов, в ЮАР. Одно племя захватило другое, но вождь побежденных сумел скрыться, предварительно спрятав главные ценности общины. Его дочь долго пытали, чтобы выведать, где отец, но она молчала. Тогда девушку решили казнить на глазах у соплеменников – занесли меч над ее головой, но в тот момент, когда он должен был коснуться ее шеи, боги превратили его в прекрасный цветок с пурпурно-красными бутонами. Увидев это чудо, захватчики поняли, что боги осуждают их, и спешно покинули селение, сохранив жизнь своим пленным.

Однако европейцы обратили внимание на гладиолусы только в XVII веке и то не на сами цветы, а на их луковицы, благодаря их целебным свойствам: их использовали как обезболивающее при зубной боли, а также в лечении колик и ран. Иногда корни носили как оберег от гибели, неудач и случайных ранений. Возможно, магические «охранные» свойства цветов привели к тому, что в Америке долгое время их высаживали вдоль заборов. Хотя, может быть, американки с их любовью ко всему красивому всего лишь просто любовались яркими и необычными цветами.

Если верить, что имя оказывает влияние на судьбу, то надо сказать, что яркости, необычности и остроумия нашей героине было не занимать, а слова ее порой разили как меч – и врагов и друзей.

Она была одной из самых красивых женщин Европы. Ее портреты писал великий Больдини, ей восторгались Марсель Пруст, Робер Монтескью, Анатоль Франс и Огюст Роден. Среди ее поклонников был немецкий принц Вильгельм – наследник кайзера, герцог Коннаутский Артур – сын королевы Виктории, герцог Норфолкский и лорд Брук. Знаменитый искусствовед Бернард Бернсон, композитор Роффредо Каэтани и философ Герман фон Кайзерлинг также попали в список ее воздыхателей. Она вращалась в богемных кругах Парижа и Лондона, жила во дворцах Флоренции, блистала в светском обществе и могла свести с ума любого. Она шла к своей мечте – стать герцогиней Мальборо – без малого тридцать лет. Это ее пронзительные голубые глаза смотрят с портика на всех, кто поднимается по ступенькам Бленхеймского дворца, а сфинксы с ее лицом, которые охраняют лестницу между водными террасами в дворцовом парке, хранят семейные тайны. А потом она исчезла, словно растворилась. Прошли годы, и ее имя снова появилось на страницах прессы – газеты писали о ней как сумасшедшей старухе-затворнице.

В дневниках сэра Генри Ченнона, консерватора и крупнейшего документалиста той эпохи, есть привлекающая внимание запись от декабря 1943-го: в ювелирном магазине на Бонд-стрит сэр Генри заметил странную «женщину, похожую на марионетку, – или это был мужчина?». Это некто было одето в серые фланелевые брюки, из-под коричневой мужской шляпы развевались длинные крашеные волосы цвета желтой соломы, а большое мужское пальто стягивал широкий кожаный ремень. Когда Ченнон повнимательнее рассмотрел это «странное и пугающее создание», он узнал Глэдис, герцогиню Мальборо, «некогда самую красивую женщину на свете, которой поклонялся весь Париж, любовь Пруста, belle amie Анатоля Франса». Ченнон подошел к ней и представился, но герцогиня взглянула на него своими знаменитыми бирюзовыми глазами, которые когда-то сводили с ума ее воздыхателей, и пробормотала по-французски: «Я никогда не слышала это имя», бросила клипсу с рубином, которую рассматривала, и выскочила из магазина. Как могло случиться, что «самая красивая в мире женщина» с удивительными глазами и почти идеальным греческим профилем превратилась в это «страшное видение»?

Биограф английской аристократии Хьюго Викерс провел блестящее историческое расследование, воскресив на страницах своей книги герцогиню Мальборо Глэдис, одну из самых экстравагантных и эпатажных хозяек Блейнхемского дворца в Оксфордшире – того самого, где гостили лучшие люди ушедшей в прошлое прекрасной эпохи, от Дугласа Фэрбенкса и Мэри Пикфорд до королей и королев, и где родился будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль – потомок герцогов Мальборо (его отец был третьим сыном 7-го герцога Мальборо). К этому роду имела отношение и печально знаменитая принцесса Уэльская Диана, урожденная Диана Спенсер, – когда-то ее предки носили фамилию Спенсер-Черчилль.

Выйти замуж за Мальборо было самой заветной целью жизни Глэдис Дикон – к ней через тернии, в звездной пыли светских раутов и побочных романов, она шла целых три десятилетия. И кто виноват в том, что обещанное счастье в конце пути оказалось миражом? В беседе с ухаживавшим за ней в юности графом Кайзерлингом, который стал выдающимся немецким философом, Глэдис однажды сформулировала свой взгляд на этот мир двумя афоризмами: «Человеческий бал-маскарад – это упущенное время» и «Уединение – это счастье, оно позволяет тебе стать кем угодно». Герцогиня умерла в девяносто шесть лет, в 1977-м, вместив в свою жизнь несколько эпох, начиная с самой блистательной и удивительной, по праву зовущейся прекрасной.

Знакомьтесь – загадочная Глэдис Дикон… Рожденная быть звездой

Прекрасная эпоха, или Belle Epoque (1890–1914), вошла в историю как время мира, спокойствия и безмятежности, расцвета культуры и заката империй, элегантного ар-нуво, рождения кинематографа. Сам термин появился уже после Первой мировой войны как ностальгия по миру, процветанию и прогрессу. Это была эпоха респектабельной праздности и безмятежности, возведенной в культ: гламур и роскошь правят бал, сливки общества сбиваются в пену, вращаясь в мире салонов, элитных ресторанов, великолепных балов и клубов для избранных и неспешных променадов по бульварам. Гурманы и бонвиваны прожигают жизнь со вкусом, стильно и утонченно, выгуливая модные туалеты на Парижских бульварах и в садах Тюильри. Как раз напротив них, в отеле с английским названием «Брайтон», 7 февраля 1881 года и появилась на свет наша героиня – вернее, по ее собственным словам, «случилась». Эдвард Паркер Дикон и его очаровательная двадцатилетняя супруга по имени Флоренс были богатыми американцами, которые предпочитали жить в Европе, как и многие из соотечественников их круга, перемещаясь, согласно сезонам, из Канн в Ниццу, Геную, Гамбург, Женеву или Санкт-Мориц. Могли отправиться и через Атлантику, чтобы навестить брата миссис Дикон в Калифорнии. Глэдис – так нарекли малышку – была старшей и самой очаровательной из четырех сестер, каждой из которых было суждено блистать в обществе и шокировать высший свет Европы и Америки. Она по праву могла гордиться своим происхождением – со стороны отца это были знатные семейства Диконов и Паркеров, чье состояние обеспечивало наследника возможностью жить на проценты и вести довольно праздный образ жизни. Со стороны матери, Фрэнсис Болдвин, корни семейства уходили в Букингемшир в Англии. Эдвард Паркер Дикон, азартный яхтсмен, во время одной из регат повстречал шестнадцатилетнюю Флоренс Болдвин, дочь адмирала Чарльза Болдвина, богатейшего человека в военно-морском флоте США, и через четыре года повел ее к специально сооруженному по такому случаю алтарю в доме ее отца. На тот момент ему уже исполнилось тридцать пять, а ей всего лишь минуло двадцать.

Глэдис Дикон в возрасте 14 лет

От матери Глэдис досталась ослепительная красота, а от отца страсть к приключениям и оригинальный острый ум вкупе с эрудированностью, замешанной на сарказме. Но было еще нечто, что досталось Глэдис в наследство от отца: удивительные ярко-голубые глаза и пронзительный взгляд, проникающий прямо в душу собеседника. Увы, в довесок к этому подарку судьбы прилагалась еще и наследственная эксцентричность, переходящая в маниакальность.

Глэдис Дикон в юности

Когда Глэдис исполнилось 6 месяцев, Диконы решили переехать в Лондон на некоторое время – и вот уже козел, запряженный в маленький экипаж, катает Глэдис с собачкой по Гайд-парку. В памяти маленькой Глэдис «мама была в очаровательном голубом платье из парчи с серебристыми цветами. Папа очень ревнив, а бедная Мама покорна, как ягненок». Родители Глэдис имели совершенно разные вкусы и пристрастия, что, впрочем, неудивительно, учитывая разницу в возрасте. Миссис Дикон не была столь эрудирована, умна и начитана, как ее супруг, но была неплохо образована, обожала высший свет и богему Парижа, окружая себя компанией художников, музыкантов и писателей, включая Августа Родена и Бернарда Беренсона. Мистер Дикон, напротив, предпочитал компанию своих соотечественников. С женой был неоправданно жесток – возможно, виновниками были разъедающая душу ревность и необузданный темперамент. Говорили, что спустя месяц после свадьбы ударил жену так сильно, что сбил ее с ног, лишь потому, что ее новая прическа пришлась ему не по нраву. В отелях, где останавливалось семейство, запрещал слугам прислуживать супруге, не позволяя даже приносить дрова для камина в ее комнату без его письменного разрешения. Однажды зимой 1884 года, которую семейство Диконов проводило в Париже, Флоренс собиралась на бал, когда обнаружила, что няня одного из детей покинула дом без разрешения. Мистер Дикон настоял на том, чтобы она ехала на бал одна, пока он не разберется с ситуацией и не присоединится к ней позднее. Не дождавшись его на балу к часу ночи, обеспокоенная Флоренс вернулась домой и обнаружила дверь закрытой и забаррикадированной. Когда же ей наконец удалось попасть внутрь, она была в шоке, увидев, как муж, практически без одежды, метался по дому в состоянии крайнего возбуждения. В мае 1887 года в семье случилась трагедия – умер маленький сынишка. Спустя некоторое время мистер Дикон, обнаружив жену в слезах, вместо сочувствия жестко отругал ее за это и избил так жестоко, что следы от побоев держались долгое время. Несладко порой приходилось и детям, которым тоже случалось попадать под его горячую руку. Более того, после смерти отца Флоренс, оставившей ей приличное наследство, мистер Дикон наотрез отказался далее спонсировать свое семейство, предоставив эту почетную миссию своей «разбогатевшей супруге».

Флоренс, как истинная женщина, утешалась тем, чем могла – тратила баснословные суммы на свои туалеты и роскошные вещицы для дома. Изо всех сил пыталась приукрасить семейный фасад и не допустить великосветского скандала. Безупречная репутация в высшем свете была ее главной амбицией, пока на семейном горизонте Диконов не появился Эмиль Франсуа Абель, французский атташе еврейского происхождения, представленный семейству Диконов бароном Эдмондом Ротшильдом. На момент их встречи ему было сорок семь лет, всего на три месяца меньше, чем мистеру Дикону. Его отец работал с Джорджем Хаусманном, который перестраивал добрую половину Парижа, а затем сколотил громадное состояние, прокладывая Суэцкий канал. Умный и хорошо образованный Абель бросил дипломатическую карьеру ради путешествий, спорта, летних курортов и очаровательных дамочек, на которых умудрялся производить особое впечатление, не обладая для этого никакими внешними данными: за его лицо землистого цвета, изрытое оспинами, и небольшой рост мистер Дикон презрительно наградил его титулом «Желтого Карлика». В скором времени, однако, Абель уже считался близким другом мистера и миссис Дикон и завсегдатаем их дома, где бы он ни был – в Париже или в Каннах. Анонимное письмо, адресованное мистеру Дикону, не заставило себя долго ждать – тайный доброжелатель уведомлял адресата об интрижке между его супругой и Абелем. Миссис Дикон попыталась объяснить супругу, что это всего лишь модный и невинный «парижский флирт», отделавшись на первый раз обещанием более не видеться с Абелем. Спустя два года мистер Дикон обнаружил новые улики неверности супруги – письмо от Абеля, опрометчиво оставленное в ее секретере, где он умолял Флоренс возобновить отношения, а затем, спустя некоторое время, и самого Абеля за шторой в комнате супруги, вернувшись домой с вечеринки у Ротшильда раньше обычного. Все, как в плохом водевиле: Флоренс пыталась убедить супруга, что Абель зашел навестить ее на правах друга семейства, поскольку ей нездоровилось, а спрятался только потому, что наслышан о «беспочвенных» подозрениях мистера Дикона и его темпераменте. Заручившись поддержкой брата и мачехи, Флоренс удалось убедить супруга, что его подозрения нелепы, а его ревность отравляет ей жизнь. Мистер Дикон сдался, разрешив супруге видеться с Абелем исключительно за вечерним чаем.

По рекомендации семейного врача, который настоятельно советовал миссис Дикон перемену климата, она уезжает в Сант-Мориц с младшим ребенком. Туда же отправляется и Абель, о чем мистер Дикон узнает из писем бывшей любовницы Абеля, графини де Бари, которая, перестав получать от него регулярные денежные поступления, решила отомстить неверному. Обеспокоенный отсутствием новостей от супруги, он телеграфирует ей, требуя либо окончательно порвать с Абелем, либо получить развод. Он обещает быть самым любящим из всех мужей. Спустя две недели миссис Дикон отвечает ему, что это просто слепая и беспочвенная ревность, что он тиран, и просит оставить ее в покое, а дальнейшее общение вести через адвокатов. Тем не менее и на сей раз семейству удается примириться и даже провести несколько дней вместе в Провансе. После возвращения в Париж мистер Дикон нанимает частного детектива для слежки за супругой, однако собрать очевидный компромат у него не получается.

Развязка, однако, наступила раньше, чем ее можно было ожидать. На зиму 1882/83 года миссис Дикон с детьми, мачехой и слугами отправилась на юг Франции, в то время как супруг оставался в Париже, размышляя, что ему делать дальше. Из Марселя она отправляется в Канны, которые с легкой руки лорда Браухэма из рыбацкой деревушки превратилась в фешенебельный курорт. В конце XIX века сюда хлынули французы, немцы и, конечно же, англичане, чтобы проводить здесь беспечные часы в бесконечных флиртах, за игрой в бридж и за чаепитиями на бульваре де ля Круазет, рядом со знаменитым яхт-клубом Cercle Nautique («Морской Круг») – любимым местом мистера Дикона, и не только. Здесь наследник престола принц Уэльский играл в баккара, здесь его младший брат Леопольд, герцог Олбани, страдающий гемофилией, поскользнулся на ступеньках и получил фатальную травму, повредив колено. Здесь же бармен однажды насчитал семь великих русских князей, которые находились в клубе одновременно. Сюда же примчался из Парижа и наш герой – разгоряченный ревностью Эдвард Дикон. Увы, его подозрения оправдались – первое, что бросилось ему в глаза на страницах гостевой книги отеля «Виндзор», где остановилась миссис Дикон с детьми, была ненавистная фамилия Абеля. Он тут же потребовал, чтобы семейство немедленно съехало в другой отель «Сплендид», как раз напротив уютной гавани с яхтами, где разместилось на двух этажах. Но что удивительно в этой истории, так это безрассудная смелость Эмиля Абеля, чье имя не преминуло появиться и на страницах новой гостевой книги. Отбросив журнал, как ядовитую змею, мистер Дикон отправился в офис отеля, где предупрежденный персонал проинформировал его о том, что мистер Абель уже выехал из номера, в то время как он притаился в своей комнате, примыкающей к салону миссис Дикон. Два следующих дня прошли относительно спокойно, если не считать напряженного и натянутого, как струна, мистера Дикона – так охотник высматривает следы своей жертвы, зная, что она неподалеку. Вечером в среду чета Диконов нанесла визит мачехе Флоренс – Мэрайн Болдвин, чьи апартаменты были этажом выше. В десять вечера мистер Дикон откланялся и отправился на бал в яхт-клубе. Буквально через полчаса Абель, облаченный в смокинг, появился в апартаментах миссис Дикон. В 10.45 горничная помогла миссис Дикон раздеться и оставила ее в белом ночном пеньюаре. Вернувшись в отель около полуночи, мистер Дикон увидел полоску света под дверью жены. Крадучись он приблизился к двери и прислушался – низкий голос Абеля был вполне узнаваем. Он быстро поднялся в свой номер, взял револьвер и отправился на поиски секретаря отеля, Поля Баумана, который был на дежурстве в офисе. Попросив Баумана сопровождать его со свечой, он решительно направился к номеру супруги и громко постучал. За дверью послышались глухие шаги, и все замерло на пару минут. Мозг Абеля лихорадочно просчитывал варианты: он не мог попасть в свою комнату незамеченным – если выйти через дверь салона, к которому примыкала спальня, он окажется в коридоре лицом к лицу с мистером Диконом. Классически выйти в окно значило довериться узкому двадцатиметровому карнизу, опоясывающему здание, что было довольно опасной перспективой. Миссис Дикон впоследствии утверждала, что Абель стоял в тот момент, прислонившись к камину, как любой порядочный гость, но, зная темперамент мистера Дикона, не нашел ничего лучше, как спрятаться за диваном в салоне. «Немедленно открой дверь! – кричал разъяренный Дикон. – Если не откроешь, я выбью ее!» Миссис Дикон открыла дверь, но, увидев, что муж вооружен, тут же задула свечу на туалетном столике и выбила свечу из рук секретаря. Заметив, что дверь в салон открыта, мистер Дикон бросился туда, как только секретарь зажег свечу снова. Он увидел тень головы за софой, в два прыжка оказался рядом с ней и, схватив за плечо несчастного Абеля, сделал три выстрела: одна пуля попала в стену, другая в грудь, а третья в ногу. Оттолкнув софу, мистер Дикон схватил Абеля и крикнул ему по-французски: «Вот ты где! Я нашел тебя!» Абель, придерживая спадающие брюки, ничего не ответил, лишь попытался встать и пройти, шатаясь, в коридор, где он упал, истекая кровью. Мистер Дикон, оставаясь на удивление спокойным, спросил его, сильно ли он ранен. Абель лишь слабо кивнул головой в ответ.

Флоренс схватила руки мужа, бросившись к его ногам, и умоляла пощадить ее, не трогать больше Абеля и не поднимать скандал ради детей. Но было поздно – выстрелы разбудили слуг и других гостей на первом этаже. Мистер Дикон оттолкнул жену со словами: «Я не буду убивать тебя ради наших детей. Я поймал тебя с поличным, наконец, теперь я оставляю тебя и иду сдаваться». Попросив Баумана обратить внимание на отпечатки двух голов на подушках, он приказал ему вызвать полицию.

Канны. Набережная Круазетт. Старинная открытка

Абеля перенесли в его комнату, делая все, чтобы облегчить страдания. Подоспевшие доктора иллюзий насчет благополучного исхода не питали, однако он успел продиктовать и подписать новое завещание в пользу миссис Дикон, где речь шла о сумме в полмиллиона франков, время от времени, в бессильном отчаянии, жалобно вскрикивая «Со мной все кончено!». В восемь утра он потерял сознание, и вскоре все действительно было кончено.

Мистер Дикон был взят под стражу. Ему предоставили шанс предъявить жене обвинение в прелюбодеянии, но, узнав, что в таком случае и ее возьмут под стражу, он ответил решительным отказом: «Нет, я не сделаю этого ради моих детей, и я не намеревался убивать мистера Абеля. Я только хотел проучить его». Все, что волновало его в этот момент, была судьба детей, к которым, несмотря на свой тяжелый характер, он был искренне и глубоко привязан и его главной заботой было добиться опеки над ними.

Любовная драма в семействе Диконов с удовольствием смаковалась в прессе и светских салонах Франции, Англии и Америки, обрастая все новыми и новыми подробностями. Французские газеты, естественно, клеймили «американского убийцу», в то время как колония американцев в Каннах встала на его защиту. Миссис Дикон в основном вызывала сочувствие – «эта очаровательная глупая леди, влюбившись до отчаяния, для которой вращаться в светских кругах было смыслом жизни, лишилась одновременно и возлюбленного, и светского общества».

На очной ставке миссис Дикон продолжала утверждать, что ее отношения с Абелем не выходили за рамки приличия. Для мистера Дикона это было слишком болезненно – он практически слег, но не преминул изменить завещание, исключив из него миссис Дикон и учредив фонд для четырех дочерей, который обеспечивал Глэдис и ее сестер до самой смерти.

Несмотря на блестящую речь адвоката, красноречиво живописующего «законный гнев безупречного мужа, который видит, как честь его детей раздирается в клочья поведением их матери», мистер Дикон был признан виновным в незаконном нанесении ран Абелю, хотя и без намерения убить последнего. Приговор о тюремном заключении на год был встречен свистом и улюлюканьем. Вместо фешенебельного яхт-клуба Эдварда Паркера Дикона ждала тюремная камера в Ницце. «Позаботься о детях» – были его последние слова, адресованные брату.

Глэдис и ее сестры оставались с матерью до тех пор, пока общественный прокурор не передал опекунство отцу, который тут же послал своих представителей, чтобы забрать девочек. После эмоциональной сцены расставания Одри и Дорис были отправлены к брату отца, Харлестону, а Глэдис с Дороти в школу при монастыре De L’Assomption в окрестностях Парижа. Покидая тюрьму после освобождения, мистер Дикон имел одну главную цель в жизни – забрать детей в Америку и посвятить всего себя их образованию. Миссис Дикон обратилась в суд, пытаясь вернуть девочек, проиграла, но сдаваться не собиралась. Бывшие муж и жена наперебой забрасывали суды исками, обвиняя друг друга в жестокости, насилии и прелюбодеянии. Наконец, развод был официально оформлен – Флоренс Дикон вновь стала Флоренс Болдвин, получив опекунство лишь над младшей дочерью Дороти. Три старшие, включая Глэдис, оставались с отцом и весной оправились в Америку, где обосновались в местечке под названием Ньюпорт, в Род-Айленде – модном курорте на берегу Атлантического океана, где они не раз проводили лето еще в полном семейном составе. В этом чудесном местечке находился и коттедж отца Флоренс, адмирала Болдвина, который до сих пор занимала ее мачеха, Мэрайн Болдвин – несмотря ни на что, она была в хороших отношениях с мистером Диконом.

Курорт Ньюпорт, Род-Айленд. Неизвестный художник

Глэдис пошла в школу в Ньюпорте вместе со своими сестрами, блеснув на экзаменах отличными результатами. Однако в свои двенадцать она считалась уже слишком взрослой для местной школы, поэтому с ноября отправилась на три года в Женскую семинарию Говарда, в местечке Вест-Бриджвотер в штате Массачусетс. В круговорот школьной жизни Глэдис погрузилась с головой, явно получая удовольствие от учебы. Огорчала, конечно, невозможность часто видеться с матерью, которая жила в Париже с ее младшей сестрой и пыталась вернуть себе девочек всеми правдами и неправдами. Страшили Глэдис и периодические визиты в Нью-Йорк, где вокруг нее «роились фривольные сплетники, жаждущие увидеть “дочь тех самых Диконов”». Глэдис утешала себя тем, что рано познала суть этого тщеславного мира и стала «мудра не по годам». Она говорила матери, что может противостоять «этим воякам из высшего света, вооруженным заточенными на сплетни языками, в броне из пудры и румян». При этом без колебаний просила мать прислать из Парижа то гитару, которую оплачивал отец, то хорошие книги для своей библиотеки, то новое эффектное платье. Она играла на мандолине и пела голосом, который претерпел странную метаморфозу – «от высокого чистого сопрано» до «очень глубокого контральто». Она учила немецкий и наслаждалась оперой и театром, мечтая увидеть на сцене Сару Бернар. Затем ее «единственной страстью» стало рисование. Она была из тех американских леди, которым посвящал свои романы Генри Джеймс (он, кстати, учился в школе с ее отцом). И, как и героини Джеймса, она росла с мыслями о браке с британским, французским или итальянским аристократом.

В октябре 1895 года, когда ей исполнилось четырнадцать лет, Глэдис увидела в газете заметку, которая изменила ее жизнь. Она писала своей матери: «Полагаю, ты читала о помолвке герцога Мальборо. О, Боже, если бы я была немного постарше, я тоже могла бы его “заарканить”! Но увы! Я еще слишком юна, хотя и преуспела в постижении искусства женской магии, но какая мне от этого польза теперь? И мне придется расстаться с мыслью когда-либо в жизни заполучить самого Мальборо. Но когда придет мой суженый, “он будет одет в голубые одежды, что есть знак истинной любви”! Видишь, какое утешение в этих простых строчках!»

Для Глэдис, как и для сотни ее американских ровесниц, помолвка Консуэло Вандербильт с герцогом Мальборо была мерилом высшего успеха в жизни. Пресса позиционировала герцога как самого завидного жениха в Европе. Это был настоящий трофей для семейства Вандербильтов, чье двухсотмиллионное состояние было добыто способами, весьма далекими от честных и прозрачных. Теперь же союз богатства и красоты Консуэло с титулом герцогини и роскошным Бленхеймским дворцом в придачу придавал всему ее семейству особый благородный лоск. Это был пропуск в святая святых европейской аристократии.

Глэдис не была знакома с Консуэло, хотя Вандербильты неоднократно бывали в Ньюпорте. Но сам факт, что Консуэло смогла это сделать, подстегнул амбиции Глэдис – истинная дочь Америки, она росла с убеждением, что мечты нужны исключительно для того, чтобы ставить цель и идти к ней. А это была не просто мечта – это была хрустальная мечта! Глэдис, конечно, ни в коей мере не была Золушкой, но за принца замуж выйти мечтала – вернее сказать, за герцога. Само слово «герцогиня» звучало чарующе – в нем был звон рыцарских доспехов и пенных кубков, цоканье копыт сказочной красоты лошадей, звук венчального органа в старинном соборе… Эта туманная и загадочная Англия, где гостям подавали чай в изящных фарфоровых чашечках, которые были старше самой Америки, манила Глэдис. В конце концов, она даже родилась в отеле с истинно английским названием и заявив, что «родилась в Брайтоне», ничуть не покривила бы душой.

Масла в огонь добавил и визит к предсказателю будущего. Что именно он ей сказал, так и осталось тайной. Однако много лет спустя ее верная соратница, миссис Агнес Гриллс, писала Глэдис: «Знаете, я думаю, что всю свою жизнь Вы подсознательно следовали предсказанию этого мерзкого прорицателя и что, если бы не этот искуситель со своими пророчествами, Вы были бы другим человеком – жили бы так, как живут нормальные люди. Не злитесь на меня за то, что я Вам это пишу – я просто чувствую, что этот человек виновен в том, что разрушил Вашу жизнь – и это просто сводит меня с ума».

В день своего пятнадцатилетия в 1896 году Глэдис получила письмо от своей подруги, которая была в том же отеле в Каире, что и новоиспеченная чета Мальборо, где она сообщала, что на герцогине было «самое роскошное платье, которое только можно себе вообразить». Можно только представить себе, что испытывала Глэдис, читая эти строки.

Свой последний год в семинарии Глэдис провела весьма активно, будучи членом нескольких клубов по интересам, а также президентом «чайно-шоколадной группы» из пяти одноклассниц, которые регулярно встречались в ее комнате. В обязанности президента входило готовить чай и горячий шоколад, а также мыть чайные чашки, пока секретарь моет ложки и блюдца.

Тем временем психическое здоровье мистера Дикона неуклонно ухудшалось: то, отдыхая в отеле, он снимал не только ботинки, но и зубные протезы, то его выдворяли из престижного клуба в Ньюпорте, потому что он настоятельно просил лед из кулера, чтобы прикладывать к своей голове, дабы «остудить ее». Его доктор диагностировал «перенапряжение нервной системы» и рекомендовал ему отправиться в какое-нибудь тихое и укромное место, где он мог бы быть под врачебным наблюдением, но продолжал ездить верхом, совершать пешие прогулки и рыбачить. Под давлением Флоренс он, наконец, согласился отдать ей Глэдис и Одри со словами, что «это самое большое доказательство моего доверия тебе». Позднее к сестрам присоединилась и Эдит.

Больше своего отца Глэдис никогда не видела, хотя регулярно посылала ему подарки. Получив пару подтяжек, он писал ей: «Конечно, все, что сделано руками моей красивой дочери, для меня особенно ценно».

Вернувшись в Европу, Глэдис продолжила свое образование в Германии – в школе города Бонна, о чем в старости вспоминала довольно нелицеприятно – «глупое место, я там ничему не научилась». Виной всему был немецкий, который Глэдис откровенно не нравился и давался с трудом, несмотря на то что она брала уроки немецкого в Америке и продолжала его изучать в Париже с немкой-гувернанткой. Отрадой служили лишь регулярные уроки живописи. Глэдис также брала уроки итальянского и научилась довольно сносно играть вальс на пианино. На этом уроки музыки и закончились. Однажды Глэдис сидела у открытого окна и слышала, как кто-то другой играл на пианино так божественно, что она четко осознала – так играть она не сможет никогда, а если ты не можешь быть в чем-то лучшим, то игра не стоит свеч. Лучше оставить время на любимые хобби – Глэдис увлеклась фотографией и вышиванием.

22 августа 1897 года в отеле в Бостоне с мистером Диконом случился припадок – он был вне себя и абсолютно неуправляем. Его адвокат, мистер Блейк, организовал его лечение в госпитале МакЛина для душевнобольных в близлежащем Бельмонте. Вездесущие журналисты описывали известного пациента как «изможденного и истощенного, тень самого себя в прошлом». Вердикт врачей был неутешительным – они пришли к выводу, что всему виной заболевание спинного мозга, перешедшее на головной, и даже периоды ремиссии не остановят его прогрессирование, потому будет лучше, если пациент будет находиться под постоянным врачебным наблюдением.

В декабре Флоренс приехала его навестить – они долго и тихо о чем-то беседовали. В свои последние годы мистер Дикон жил исключительно ожиданием писем от Флоренс с новостями о детях, а на конвертах с ответными посланиями упорно выводил «для миссис Флоренс Дикон», хотя когда-то яростно настаивал, чтобы после развода она сменила фамилию на девичью. Письма же свои он неизменно начинал так: «Моя дражайшая Флоренс».

Одним ранним субботним утром в апреле 1898 года, перепилив решетки госпитального окна, мистер Дикон умудрился вырваться на волю, спрыгнув со второго этажа. Подвернув лодыжку, он тем не менее умудрился пройти 10 миль. Заметив молодую женщину на веранде одного из домов, он предложил ей свои услуги. Поскольку вид его не оставлял сомнений в диагнозе, машина из госпиталя прибыла незамедлительно. Вежливо попрощавшись с леди, мистер Дикон покорно вернулся в свою палату.

В марте 1901 года Флоренс говорила, что ее бывший муж «считает себя племянником Моисея». Через несколько месяцев, 5 июля того же года, он умер от инсульта, осложненного пневмонией. Все четыре сестры получили в наследство по 200 тысяч долларов, включая личное имущество отца на 120 000 долларов и недвижимость в виде трастового фонда.

В наследство от отца Глэдис получила и свой пытливый, далеко не женский ум. Круг ее интересов был довольно широк и весьма нетривиален для юной леди того времени – она зачитывалась Гомером и Вергилием, начала заниматься латинским самостоятельно и увлеклась Плинием, чей стиль называла образцом элегантности. «Эта мания учиться становится все сильнее и сильнее – того и гляди, закончится тем, что я стану профессором», – шутила она. В Париже Глэдис начала заниматься математикой с частным преподавателем, что понравилось ей гораздо больше, чем школьные уроки, и успех не заставил себя ждать. Ее необычный ум позволял ей усваивать большой объем информации с первого раза и помнить его потом всю жизнь. Она также обладала умением преподносить другим все, что только что узнала, максимально эффектно и производить самое выгодное впечатление: «Она яркая и живая девушка, прекрасно воспитанная и образованная, подкованная и в литературе, и в искусстве, но при этом легкая в общении и весьма остроумная. Ей одинаково комфортно беседовать и с молодыми, и с пожилыми, которые особенно ценят ее эрудированность».

Глэдис не училась в университете, но ценила университетское образование и всегда советовала это молодым. Сама она продолжала учиться самостоятельно, брала уроки у частных преподавателей, пополнив свой багаж семью языками, обширным кругозором, увлечением мифологией и страстной любовью к искусству, литературе и поэзии, которую пронесла через всю жизнь. «Когда я читаю стихи, я в раю!» – говорила она. Она была виртуозный мастер слова – и устного, и письменного – в сочетании с ее интригующей индивидуальностью это производило неизгладимый эффект практически на всех, кого она встречала на своем долгом жизненном пути. Все это, несомненно, усиливалось другим даром от Бога – изысканной красотой, солнечной улыбкой и обворожительными манерами, которые пленяли собеседника. Пожалуй, ее основная красота заключалась в огромных распахнутых ярко-голубых глазах под изящно изогнутыми бровями – во время разговора она смотрела прямо в лицо собеседника, как будто заглядывая ему в душу, что многих смущало. Классические черты лица дополнялись поистине совершенным греческим профилем, которым Глэдис невероятно гордилась. И все же, как многие красивые женщины, в погоне за совершенством Глэдис умудрялась находить в себе недостатки: она обнаружила небольшую впадину между переносицей и лбом, которая не давала ей покоя.

Глава 3. Прекрасные дамы Джованни Больдини

Как часто нам пленяет взор
Небрежно женственный убор!
Батист, открывший прелесть плеч,
Умеет взгляд к себе привлечь.
Из кружев, сбившихся чуть-чуть,
Мелькнет корсаж, стянувший грудь,
Из-под расстегнутых манжет
Оборка выбьется на свет,
И юбок пышная волна
Под платьем дерзостно видна,
А распустившийся шнурок —
Для глаза сладостный намек.
По мне, так это во сто крат
Милей, чем щегольский наряд.
Роберт Геррик, пер. Г. Русакова

Неудивительно, что Глэдис считали своей музой художники и поэты. Два раза – в 1899 и в 1901 годах – ее портреты писал знаменитый Джованни Больдини (итал. Giovanni Boldini; 31 декабря 1842 – 12 января 1931) – итальянский художник, портретист и жанрист, который в период расцвета своего творчества жил и работал в Париже. Тот самый Больдини, который создал эталон женственности Прекрасной дамы из Прекрасной эпохи. Признанный «мастер свистящего мазка» из-за своей фонтанирующей манеры письма, Больдини родился в Ферраре и был восьмым из тринадцати детей в семье художника, который писал картины на религиозные темы. Удивительно, но мировая живопись могла бы потерять великого художника – изначально Больдини хотел стать военным. К счастью, из армии он был уволен по причине очень маленького роста. Тогда он отправился учиться живописи во Флоренцию, чтобы шесть лет изучать живопись в Академии изящных искусств. Там же, во Флоренции, он встретил художников, известных как «Маккьяйоли», которые были предшественниками импрессионистов – они собирались в кафе «Микеланджело» – и начал сотрудничать с ними.

Портрет Глэдис Дикон работы Джованни Больдини

Ключевым моментом в жизни и творчестве художника стало посещение Парижа в 1867 году, где он познакомился с живописной манерой Эдуара Мане, которая произвела на него неизгладимое впечатление, а затем и поездка в Лондон, где он познакомился с искусством Гейнсборо и английской портретной живописью XVIII века. Жадно впитав в себя все это, вдохновленный Больдини со временем разработал собственную, эффектную и стремительную манеру письма: он начинает писать динамичные женские портреты в свободной, импровизационной манере, используя длинные и острые, летящие мазки, однако строго выверенные по композиции и красочной гамме.

Его кисти принадлежат портреты первых лиц английской знати. В их числе – портрет Консуэло Вандербильт, герцогини Мальборо с сыном Айвором Спенсер-Черчиллем, который сегодня находится в Метрополитен музее в Нью-Йорке.

С 1872 года Больдини живет в Париже, где становится самым знаменитым французским портретистом конца девятнадцатого века – выставляет свои работы в Салоне, завоевывает Гран-при на всемирных выставках в Париже в 1889 и 1900 годах, дружит с Джоном Сарджентом, Полем Эллё, Ренуаром, Клодом Моне и Эдгаром Дега, который однажды, не удержавшись, сказал Больдини свое знаменитое: «Да Вы, месье, чудовищно талантливы!»

При этом он замечательно владел и жанровой живописью – мог писать прекрасные пейзажи. Но именно его портреты даровали ему всемирную известность, высокие гонорары и творческое бессмертие. В Париже и Лондоне он стал настолько популярен, что портрет кисти «Маленького Итальянца» стал вопросом моды и статуса: желающие выстраивались в очередь. Почерк мастера всегда индивидуален – в своих работах Больдини смело сочетает тонко проработанные фрагменты и большие экспрессивные мазки, более того, иногда небрежно оставляет обширные куски холста непрописанными. Живописи Больдини, отражавшей жизнь высшего парижского света, свойственны одновременно фривольность и утонченность. По сути, он и сам был воплощением этой жизни: денди и завсегдатай модных кафе, прекрасный рассказчик, элегантный наездник и неплохой танцор. Пел и играл на пианино. Был одним из первых в Париже, кто ездил на огромном велосипеде и владел автомобилем. По молодости имел сомнительную репутацию «дамского соблазнителя», поскольку не мог устоять перед искушением сорвать сладкий плод, до которого легко дотянуться.

Его коньком было создание изысканно-элегантных образов грациозных, утонченных красавиц и светских эстетов-денди, которые отличались виртуозностью живописной техники и бесподобной гармонией колорита.

Особую любовь Больдини питал к монохромности, сочетанию алого, черного и белого, нюансам серого и светящимся изнутри перламутровым оттенкам – к концу века эта формула цветового аскетизма стала «языком для посвященных» – знаком элегантного и элитарного эстетизма. Его творчество пронизано атмосферой утонченного декаданса, наполненного символизмом – духа «конца века», fin de siecle – то время, которое в России мы называем Серебряным веком.

По сути, Больдини создал новый визуальный эталон женственности в Прекрасную эпоху в противовес пышнотелым рубенсовским моделям: чувственная, изящная и грациозная, как пантера, кошка или змея, такая женщина должна иметь рост выше среднего, тонкие лодыжки, небольшую грудь и никаких «архитектурных излишеств». Создал или нечаянно уловил звучание нового камертона женского очарования, который продолжает звучать уже более века? Трудно сказать. Но это и неважно – главное, что каждый портрет транслирует восторженное состояние женской души, распахнутой навстречу любви. На вернисажах, стоя у этих портретов, мужчины изнемогали от восторга и желания, а женщины мечтали быть запечатленными «Маленьким Итальянцем».

При этом заказчики хотели получить произведение искусства не только само по себе престижное, но и превозносящее со всей очевидностью прелести дамы. Интересную характеристику его женским портретам дает Умберто Эко: «Больдини строил свои портреты в соответствии с лучшими правилами достижения эффекта. Если приглядеться к его женским портретам, видно, что лицо и плечи (открытые части) подчинены всем канонам чувственного натурализма. Губы у этих женщин полные и влажные, тело напоминает о тактильных ощущениях; взгляд нежный, манящий, лукавый или мечтательный, всегда готовый соблазнить того, кто на них смотрит.

Однако стоит только Больдини перейти к изображению платья, стоит опуститься от корсета к фалдам юбки, а потом от одежд перейти к фону, как он отказывается от “гастрономической” техники, за которую Шопенгауэр бранил голландских художников: контуры утрачивают четкость, материалы расслаиваются на отдельные яркие мазки, вещи превращаются в сгустки красок, предметы растворяются во вспышках света…

Нижняя часть картин Больдини напоминает об эстетике импрессионизма, художник творит искусство, заимствуя из арсенала живописи, в то время считавшейся передовой. Таким образом, его бюсты и лица (возбуждающие желание) окружены венчиком живописного цветка, услаждающего взор.

Эти женщины – сирены, соединяющие в себе элементы разных стилей; голова и бюст “для потребления” сочетаются с одеждами для созерцания. Изображенная на портрете дама не ощутит неловкости из-за того, что ее телесно выставили напоказ, как куртизанку: ведь нижняя часть ее туловища способствует эстетическому любованию, то есть наслаждению высшего порядка».

Потрясенный женскими портретами Больдини, Валерий Брюсов – один из лидеров русского символизма – пишет настоящую оду его идеальным женщинам:

Три женщины – белая, черная, алая —
Стоят в моей жизни. Зачем и когда
Вы вторглись в мечту мою? Разве немало я
Любовь восславлял в молодые года?

Сгибается алая хищной пантерою
И смотрит обманчивой чарой зрачков,
Но в силу заклятий, знакомых мне, верую:
За мной побежит на свирельный мой зов.

Проходит в надменном величии черная
И требует знаком – идти за собой.
А, строгая тень! уклоняйся, упорная,
Но мне суждено для тебя быть судьбой.

Но клонится с тихой покорностью белая,
Глаза ее – грусть, безнадежность – уста.
И странно застыла душа онемелая,
С душой онемелой безвольно слита.

Три женщины – белая, черная, алая —
Стоят в моей жизни. И кто-то поет,
Что нет, не довольно я плакал, что мало я
Любовь воспевал! Дни и миги – вперед!

1912

Какой из этих женщин видел Глэдис Больдини, ставший ее другом на долгие года – белой, черной или алой? Остается только догадываться…

Известно лишь одно – дружбе этой не помешали ни ссоры, ни бурные выяснения отношений, коих, впрочем, было немало.

Больдини оказался счастливчиком – слава настигла его еще при жизни. Он купался в почестях и богатстве, дожил до глубокой старости и, хотя умер в Париже в 1931 году, был похоронен на родине, в Феррари, согласно его завещанию. После смерти стал ещё популярнее – все его полотна раскуплены частными коллекционерами и стоят миллионы. Его картины есть в Лувре и Париже, в «Метрополитен» в Нью-Йорке и в Лондонской национальной галерее. До сих пор зрители «услаждают своей взор» вдохновенно-чувственными и летящими женскими образами.

Портрет Джузеппе Верди работы Джованни Больдини, 1886 год

В 1932 году, после смерти мастера, прошла его персональная выставка в рамках Венецианской биеннале, за ней последовала мемориальная выставка в Нью-Йорке. В 1935 году на очереди был Париж – на выставке итальянского искусства представили восемь картин Больдини, включая портрет композитора Джузеппе Верди – тот самый, «канонический», который в одночасье сделал художника знаменитым в далеком 1886 году. Именно благодаря портрету Верди о живописце Джованни Больдини заговорили как о выдающемся мастере реализма. Да и самому композитору портрет очень нравился – он с удовольствием рекомендовал художника своим друзьям в мире искусства.

Портрет Клео де Мерод работы Джованни Больдини

И, хотя Больдини и называли «дамский живописец», мужские портреты его кисти не менее хороши, импозантны и элегантны. Особое место среди них занимает портрет поэта и светского льва графа Робера де Монтескью де Фезенсака (1855–1921) – еще одного яркого персонажа, без которого немыслим портрет нашей героини. Ее покровителя, вдохновителя и проводника в мир парижской богемы, воплощения дендизма и экстравагантности, «профессора красоты», как его, с легкой руки Пруста, называли современники.

The free sample has ended.