Read the book: «Чья-то разгаданная тайна»

Глава 1

Двадцать лет назад.

Вечер был влажным и серым, одним из тех петербургских вечеров, когда воздух кажется слишком тяжелым для легких. Он шел, не разбирая дороги, ощущая на лице холодную морось. Промок до нитки, но эта влага казалась ему лишь продолжением того странного оцепенения, в котором он пребывал с тех пор, как закрылась дверь ее квартиры.

Эта женщина была прекрасна той зрелой, утомленной красотой, которая пугает и притягивает одновременно. Он поцеловал ее — это был порыв, дерзость, на которую он копил мужество неделями. И она ответила. Секунда, вечность, вкус ее помады и едва уловимый запах горького миндаля. А потом — резкое, почти брезгливое движение рук, оттолкнувших его.

«Это игра», — твердил он себе, перепрыгивая через лужу. «Это лишь начало, она испугалась своего желания, это ее признание». Но внутри, где-то под ребрами, разливалась тоскливая пустота. Тревога шептала другое: это был не финал прелюдии, а финал главы. Поражение, облеченное в форму милостыни.

Он чувствовал, что заболевает. В горле першило, по спине пробегал озноб, но это была странная болезнь — без температуры, болезнь уязвленного тщеславия.

Знакомая неоновая вывеска бара манила обещанием привычного забвения. Один стакан виски, пара пустых фраз с барменом — и мир снова станет плоским и понятным. Но он прошел мимо. Сегодня ему не хотелось отражаться в чужих глазах.

Дома было тепло и пахло воском. Мать сидела в кресле, изящно держа бокал красного вина, — вечный памятник меланхолии и элегантности. Собака, старый сеттер с печальными глазами, ткнулась мокрым носом в его ладонь.

— Ты промок, Кир, — обернувшись, но не встав на встречу, произнесла мать. Голос её был спокойным и чуть насмешливым. — И у тебя вид человека, который только что совершил глупость или собирается её совершить.

Он посмотрел на неё, на собаку, на блики вина в хрустале. Он был счастлив, потому что прикоснулся к мечте, и отчаян, потому что мечта оказалась живой и способной на жестокость.

— Я просто гулял, мама, — ответил он, чувствуя, как по венам разливается настоящий холод. — Просто слишком длинная прогулка.

Сегодня это воспоминание казалось совсем не из его жизни. Как будто он никогда не был тем восторженным, неосторожным юношей, который умел любить так беспощадно, сжигая себя дотла. Образ, подброшенный памятью, вызвал у него улыбку снисходительности — к таким как юноша и уважение — к себе — не такому. Сейчас он думал, что сразу родился немного усталым от жизни и циничным, знатоком чувств или их «несуществования». Ведь не может существовать то, что логически нельзя доказать.

Он шел достаточно быстро и уже подошел к перекрестку. Поднял взгляд, словно сканируя обстановку. Солнечная сторона оказалась напротив. Он поежился, едва заметно, как положено тому, кому совершенно безразличны тепло и холод. Затем перешел через дорогу.

Прошел мило ограды, невзначай оценив ее красоту. Чугун — не самый податливый материал, поэтому линии изгибаются по довольно большому радиусу и имею достаточно длинную дугу. Он мгновенно заметил, что все это не мешает им напоминать покатое женское плечо или линию бедра, когда одна изящная ножка оплетает другую. Все-таки город хорош. Это факт. И удобный для жизни. Тоже факт. Слишком удобный, обобщающий. Но сразу, с инженерной точность поправил свои мысли — удобный по крайней мере тем, кто живет у Финляндского вокзала. Сейчас он вообще был склонен приписывать все городу.

Не дожидаясь разрешающего зеленого, он перешел дорогу к мосту по белой зебре. В свои сорок три года, проведя большую часть жизни за рулем, он считал, что мог позволить себе легкое высокомерие к переходам. Он не таксист, мир уберег от этого. Его ремесло состояло в создании достоверного описания сюжетов для респектабельных изданий. Это не имело ничего общего с вульгарной погоней за сенсациями первой полосы. Он никогда не охотился за событиями. Напротив, его ценили за редкое умение улавливать скрытые закономерности в том, что назвали «второй волной» — когда миновал первый шок от случившегося, но оставался вопрос: почему это произошло?

Сегодня, в кои-то веки, он не водитель, а пешеход. Праздно шагающий в бар на Литейном. Через пару часов такси отвезет его к самолету, а вечером он уже будет во Франции. Там его ждал необременительный небольшой репортаж, а заодно и чистое интеллектуальное удовольствие рассмотреть строгую геометрию европейских мостов и поездов. Сталь, расчёты, безупречное распределение нагрузок — холодные конструкции. Мосты, которые не передумывали. И поезда, которые не лгали.

Эта поездка, впрочем, не была заслугой его редакции. Ей он был обязан давнему знакомому матери — одному из тех преданных клиентов, ставших со временем другом, для которых она синхронно, с едва уловимым шармом, переводила сложные тексты, безупречно расставляя ударения. Её связи то и дело подбрасывали им обоим интересную, необременительную работу. Этот лёгкий доход научил его двум вещам: менять обстановку с удовольствием и обладать спасительно короткой памятью на лица. Груз благодарности не тяготил; ему искренне нравилась эта жизнь — безопасная, комфортная, предсказуемая, защищенная в броню логики, не лишенная вкуса роскоши, но без намека на вульгарное бахвальство. Можно было бы на все это опереться, как на хороший фундамент, и сделать какой-то свой выбор, но он не спешил. Окружающие, чьи судьбы вечно штормило, отдали бы всё за это воскресное утро, за эту ленивую прогулку через мост к бару в ожидании рейса на Ниццу. По крайней мере, это было бесконечно лучше, чем уныло верстать макеты или, что ещё хуже, вежливо улыбаться и передавать горячий хлеб на скучном семейном бранче.

Проходя мимо лестницы, спускающейся вниз на набережную, он вспомнил, как вчера поздним вечером летел мимо на автомобиле и облил барышню в белом. Она возникла на мосту так внезапно, что жать на тормоза было поздно, опасно, да и бессмысленно. Он ощутил легкую брезгливость к самой этой сцене. Его всегда немного веселили неудачи женщин, особенно хорошеньких. Она видимо куда-то шла. Но должна же она была связать дневной ливень и колею, до краев полную водой, прежде чем так уверенно шагать вперед, к поребрику. Да и останавливаться на мосту запрещено правилами..

Впрочем, ему уже же давно не было дела до чужих разочарований. Особенно, если от них пахло дорогими духами. В памяти почему-то всплыл Cacharel. Разумеется, не из-за женщин — просто этот мировой бренд, однажды создал для мужчин нечто действительно стоящее внимания, сухое и безупречно строгое. Cacharel Pour L'Homme.

***

Он надел солнечные очки. Мост остался позади. Литейный на его стороне заливало солнце, а ветер приятно охлаждал лицо и больше не напоминая безжалостный сквозняк продувающий насквозь. Навстречу ему, весьма складно, бежали группы молодых курсантов. Разношерстные, в разномастных спортивных костюмах, кто-то брит налысо, кто-то уже обзавелся короткой шевелюрой; одни улыбались, другие были сосредоточенно серьезны.

Кирилл подумал, как это хорошо, что он уже не «они». Он свободен он графиков, сам себе хозяин, а если и делает что-то, то исключительно за те деньги, которые его устраивают. Настоящее comme il faut.

А они все бежали. Одна группа за другой. В костюмах, майках, шортах. Он шел им навстречу, и, казалось, его просто не существовало для этой толпы. Они не замечали ни его праздности, ни безупречного кроя пиджака, ни дорогих часов на запястье. Они просто бежали мимо. Бежали легко, бездумно. Успевая на ходу перебрасываться шуткам, словно бежать это самая естественная вещь на свете. И как будто это он им завидовал. Будущим офицерам, у которых многое впереди.

Становилось жарко. Часы показывали без пяти одиннадцать — бар на Литейном был еще закрыт. Чтобы не стоять глупо у дверей, он двинулся дальше. А на следующем перекрестке перешел на теневую сторону.

Глава 2. Кашемир

В светлом, излишне просторном кабинете фабрики царила та особенная тишина, которая бывает лишь в домах с благополучным прошлым. Шарль, гордость семьи, старший сын и наследник этого триумфа, мерил шагами комнату, заложив руки за спину. Рядом была его жена. Она не вмешивалась в дела фирмы и относилась к знаменитому семейному кашемиру с легким равнодушием, предпочитая ему тяжесть плотного шелка или мягкость бархата. И все же она покровительствовала всему, что он делал. У нее был свой взгляд на вещи — далекий от скучной, сухой коммерческой математики, но удивительно близкий к мыслям тех обычных людей, которые каждое утро решают, во что себя одеть.

За огромным окном солнце медленно и лениво тонуло в море. Это было прекрасное, уходящее мгновение, но ни один из них не обратил на него внимания: в их мире существовали более важные заботы. Она сидела на краю массивного стола, беспечно покачивая ногой. Рядом с ней, как немые свидетели чужих тайн, лежали тяжелые конверты цвета слоновой кости с безупречным оттиском штампа Gratel Vergarro.

Натали вскрыла конверт. Достала аккуратно сложенный лист, развернула его, и это простое движение на мгновение заполнило комнату едва слышным шорохом дорогой бумаги.

— Без имени? — её брови удивленно взлетели вверх. Тонкая морщинка прорезала лоб, но это секундное несовершенство лишь подчеркнуло ускользающую прелесть её лица.

Шарль посмотрел на нее с легким замешательством. Его ум работал с безупречной точностью швейцарских часов — он оперировал лишь сухими фактами и безукоризненной памятью. Натали же жила сиюминутными впечатлениями, вспышками чувств. В близости, которая для большинства пар со временем превращалась в унылую привычку, эта её черта казалась Шарлю восхитительной. Но в другие моменты жизни — приводила его в тупик.

— Ты сама говорила, что имя лучше вписать от руки, — напомнил он. — Так адресат почувствует себя особенным. Вроде такой был повод. Или идея о запасных бланках на случай, если кто-то откажется.

— Ах да, милый... Никто не откажется… Но как же я могла забыть? — она вздохнула, и в этом вздохе послышалось искреннее, но легкое раскаяние женщины, привыкшей, что мир помнит обо всем за нее. — Какое счастье, что у нас есть ты и твоя безупречная память. И как бессовестно мы все ею пользуемся.

Она оставила конверт на столе, поднялась — плавно, словно нехотя — и подошла к хрустальному графину. Налила вино, на секунду задержала бокал в воздухе, любуясь игрой света на стекле, словно предлагая невидимый тост.

— За тебя, дорогой. За твою блестящую идею интеллектуального перфоманса, — и, взглянув прямо на него, добавила. — Какой все же невероятно красивый у тебя оттенок глаз.

Шарль улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. Похвала от Натали была приятным, изысканным и ценным товаром. Она обладала редким даром заворачивать простые слова в шелковую обертку внимания. И делала это так виртуозно, что оставалось только поверить в их искренность.

Солнечный диск уже наполовину утонул в воде, окрасив кабинет в теплые, янтарные тона — под цвет кашемира высшей пробы.

— Люди устали от кричащих логотипов, Натали. Они хотят покупать смыслы, — тихо произнес он, остановившись у окна. — Если мы завернем наши свитеры в интеллектуальный сплин, они станут желанными для миллионов.

В сущности, Шарль лишь последовал хорошему совету: не тратить миллионы на бездушный цифровой шум и надуманные образы, а перенять опыт кампейнов или литературного клуба. Он не страдал комплексом Наполеона и не пытался затмить знаменитые литературные рандеву Chanel на улице Камбон — просто искусно копировал формат. Модный дом приглашал писательниц, актрис и философов для живых чтений, превращая дебаты в эстетичный контент для YouTube. Шарль пригласил немолодых и уже забытых прессой писателей в любимый им с детства Прованс. Горы, уединенная вилла, чистый воздух и необходимость обмениваться мнениями на заказ, а стало быть ценными, непредвиденная, но все же комфортная остановка. Шарль собирался продавать им приключение, бережно завернутое в заботу. Каждого будет ждать коробка с мягчайшим кашемиром Gratel Vergarro на постели — для тех, кто уже привык остерегаться сквозняков. Все выглядело бы не как трезвый расчет коммерсанта, а как признание.