Read the book: «Операция «Купюра»»

Глава 1

По сравнению с сырым мраком подъезда пасмурный день малоснежной зимы казался даже слишком светлым. Глаза долго привыкали к темноте – на лестнице, накануне перегорела последняя лампочка. Грачёв освоился первым и увидел на облупленной батарее, под которой высыхала грязная лужица, двух полосатых кошек; те, как положено, гуляли в январе. Тут же, на полу, валялись вонючие бумажки, на которых кошкам из разных квартир выносили еду.

– Видно, крысы жильцов зажрали, – тихо сказал Барановский. – Того и гляди растянешься здесь – ни зги не видно…

– Оформишь производственную травму и, наконец, отоспишься. – Грачёв уже отчётливо видел лестницу с выщербленными ступенями, которая вела наверх. – И это ещё самое лучшее из того, на что мы тут можем рассчитывать.

– Не каркай, и так тошно! – Барановский, близоруко щурясь, вцепился в рукав Грачёва. Включив подсветку, он глянул на часы. – Половина третьего. Ничего, время есть.

– А ты уверен, что Гаврилов нас ждёт, и никуда не смоется? Надо было как-то по-другому с ним встречаться, а не на чашку чая приходить. Ты мог ему повестку послать, чтобы как-то посолиднее было? – Всеволод Грачёв задумчиво пожевал нижнюю губу.

– А на каком основании? Этот Гаврилов – отпетый деморосс, и лучше с ним не связываться. Поднимет скандал – якобы мы тут репрессии устраиваем в отношении него. Наши подозрения к делу не пришьёшь. Да, агентура сообщила, что он бандюкам деньги меняет. Но это пока вилами на воде писано…

Они поднимались по крутой широкой лестнице старого дома, и Барановский крепко держался за отполированные миллионами ладоней перила. Окна выходили во двор колодцем, где грохотала и рычала припозднившаяся мусоровозка. С Большого проспекта Петроградской стороны доносились сигналы машин, визг тормозов.

– По-моему, бояться его нечего – пусть он нас боится, – раздражённо возразил Всеволод. – Его политические взгляды нам до фени. Важно, что подозрения нехорошие в воздухе порхают, и уже кое-какие доказательства получены. То, что Гаврилов ярый демократ и либерал, не даёт ему права бандитам литерить. Чего ты с ним, как с благородным, в самом деле? Ну, скажет про тридцать седьмой год, так об этом сейчас только покойники не говорят. Если всё было так, как утверждает Вениамин Баринов, ему полновесный срок светит. В лучшем случае Гаврилов менял не только свои деньги. А в худшем – вообще не свои…

– А вдруг свои, Сева? – Вячеслав Барановский остановился у подоконника между четвёртым и пятым этажами. – Баринову тоже нельзя на сто процентов верить – он ведь сидел уже. Возможно, хочет отвести подозрения от себя и перенаправить их на Гаврилова. Я вообще не понимаю, как судимому такую должность доверили…

– Ну, он же при «совке» сидел, а это сейчас очень ценится, – вздохнул Грачёв. – Где мастерская Гаврилова? Здесь или выше?

– На шестом этаже, он сказал. На чердаке студия. Нужно ещё два марша пройти, а там – по железной лестнице…

– Не сказал бы, что Гаврилов очень состоятельный, судя по его мастерской. – Всеволод осмотрел грязные стены, заплёванный пол и свежую протечку на потолке. – У него в декларации девяносто четыре тысячи рублей – неужели все свои? – Грачёв достал из кармана куртки пачку сигарет «Монте-Карло», протянул Барановскому. – Кури, а то потом некогда будет.

– Однако ты с шиком живёшь! – Барановский осторожно вытянул сигарету. – Зажигалка есть у тебя? А то я последнюю спичку истратил – дома газ зажечь нечем. Спасибо! – Вячеслав склонился к язычку синеватого пламени, который вырвался из кулака Грачёва. – Давай объективно смотреть на вещи. Вижу, тебе художник не симпатичен, но и Баринов – фармазонщик ещё тот. И в то, что он нам сегодня чистую правду сказал, я сильно сомневаюсь.

– Может, и не чистую, а грязную. Но всё-таки доля истины в его словах, как ни крути, есть. Он назвал фамилию Гаврилова, даже не задумываясь. А ведь мы его в лоб спрашивали, и соображать некогда было…

– Мог и заранее заготовку сделать. Баринов – жук ещё тот, и жабры у него скользкие. – Барановский с наслаждением вдыхал дым «Монте-Карло». – Я заметил, ты только эти куришь. Интересно, почему? Вроде, снобом никогда не был, парень простой…

– Да уж, проще некуда, – хмуро согласился Всеволод. – Мы в Сочах такие – примитивные. А сигареты эти отец любил, у фарцовщиков покупал в гостиницах и ресторанах. И мне, когда я их курю, кажется, что отец рядом. – Грачёв бросил в окно короткий «бычок». – Он бы сейчас мигом из Гаврилова всё вытряс, как на духу. Честно говоря, я о таком художнике ничего слышал. Но это не довод – я вообще от искусства далёк. Надо у Сашки Минца поинтересоваться, который с моим братом вместе работает. У него сестра – художница, и соврать не даст. Но это мы сделаем чуть погодя, а пока подумаем, как оно могло быть. Моё мнение такое – Гаврилов попал на заметку кому-то, кто хочет рассредоточить свои «бабки» по декларациям легально высокооплачиваемых граждан. За те дни, что меняли деньги, таких случаев было уже много. Несколько заведующих отделениями Сбербанка попалось, в том числе и Баринов. Он работает недавно, принят, несмотря на судимость. Значит, за ним стоит кто-то очень мощный, а такие люди даром покровительствовать не станут. Не мне тебе рассказывать, короче. – Грачёв расстегнул куртку. – Ну, пошли, времени мало…

– Чаще всего сумма подавалась как выручка магазинов. – Барановский выпускал дым между грязными рамами. Из окна тянуло мозглой зимней сыростью. – Правда, в последнее время они сменили тактику.

– О репутации наших торговых точек уже и говорить не стоит. Она давно ниже плинтуса, и потому серьёзные люди не свяжутся с торгашами. Они прекрасно знают, что там будет особенно свирепствовать ОБХСС, то есть вы. А на богемного художники никто и не подумает. Кстати, расчёт верный, как считаешь? – Всеволод задрал голову вверх, шагнул к последнему маршу. – Если бы не Баринов, хрен мы нащупали бы его сегодня. Кстати, Вениамин сказал, что Гаврилов недавно продал несколько картин. Но я сомневаюсь, что на очень большую сумму…

– Сева, мне кажется, что ты, даже не познакомившись, уже возненавидел этого Гаврилова. А я думаю, что сперва надо разобраться, его выслушать. Он имеет точно такие же права, как и Баринов. К тому же, он не судим.

– Да какая разница, как я к нему отношусь? – Грачёв смотрел на окно, и в его длинных чёрных глазах отражались перекрестья рамы. – Тут может быть два варианта. Либо Баринов просто догадывается, что художник связан с серьёзными людьми, но наверняка не знает. Либо он полностью в курсе, но нам всего говорить не хочет, а просто осторожно намекает. Разумеется, с Фёдором Авксентьевичем нужно побеседовать – вдруг он быстро «поплывёт»? Надо же о нём мнение составить – в любом случае пригодится. Кстати, Слава, он очень удивился, когда ты попросил о встрече? – Грачёв двумя пальцами снял соринку с пальто Барановского. – Как тебе показалось, он заволновался? Или, может, рассердился?

Вячеслав почесал пальцем свой вздёрнутый, в мелких веснушках, нос.

– В том-то и дело, что не удивился и не разозлился! Он как будто ожидал моего звонка. То есть знал, что им займутся… Похоже, ты прав, и рыло у художника в густом пуху. Но я не могу сказать, что Фёдор Авксентьевич был спокоен. Скорее всего, он испугался, но отказываться от встречи не стал…

– Ну, испугаться он мог просто потому, что мы из карательных органов, – предположил Грачёв. – А эти демократические активисты только на словах такие смелые…

– Сева, у меня сложилось впечатление, что он даже хотел бы с нами увидеться. Но, в то же время, явно кого-то опасается. Просит, что бы не приезжали на казённой машине, зашли не с Большого, а с Пушкарской. Значит, не хочет, чтобы нас у него застали, или хотя бы заподозрили в чём-то. Похоже, за ним действительно могут следить, иначе кого художнику бояться? Он не сидел, «по понятиям» не жил. И клятв никому не давал – по крайней мере, до последнего времени.

– Ладно, пошли! Заговорились мы с тобой… – Грачёв стал быстро подниматься лестнице. – Не знаю уж, как его заарканили. Я слышал, по-разному подъезжают к таким людям, которые могут легально много «бабок» отмыть. Кому в долг дают, кому обещают солидную комиссию, с кем просто в дружбу входят. Хотелось бы, конечно, спросить у него, как на удочку попался…

Барановский достал расчёску, прилизал вьющиеся штопором рыжие волосы. Он согнал с лица смешливое, даже плутоватое выражение и надел скучную, казённую маску. Всеволоду забавно было смотреть на это превращение, и сейчас губы его дрогнули в улыбке.

Но внезапно благодушное настроение сменилось тревогой, даже опаской. Если у Гаврилова такие связи, как намекал Баринов, не нужно было идти к нему вдвоём, да ещё без оружия. С кем он работает – с рэкетирами, скокарями, спекулянтами? А вдруг они и сейчас там, а Гаврилов заманивал «легавых» в западню? Славка – следователь из ОБХСС, и «ствол» ему не положен. А вот он мог бы прихватит пистолет, и не только табельный…

Ещё никто не знал, что Грачёв совсем недавно сам совершил правонарушение – приобрёл в личное пользование итальянский пистолет. Продавец сказал, что оружие с ртутными пулями. Но что это значит, сам толком объяснить не мог. Вроде бы они при выстреле становятся ядовитыми, потому что ртуть сильно нагревается. Что там изобрели итальянские мафиози, трудно сказать, но выбора особого не было. Этот пистолет стоил дешевле пятитысячного «Бульдога», и Всеволод взял его.

Ему давно уже надоело ходить по улицам без защиты. Но пока ещё оружие с собой ни разу не брал – опасался. Ни одна живая душа про пистолет не знала. А ведь на него ушли все сочинские переводы, которые посылала мать. Он давно просил помочь деньгами, потому что питаться приходилось в основном с рынка. Тех продуктов, что выдавали по талонам, хватало всего на несколько дней.

Мать и старшая сестра Оксана в Сочи не бедствовали – имели сад, огород, торговали на базаре, летом пускали курортников. Конечно, они при случае захотят узнать, какую же обновку захотел для себя Севочка, раз попросил сделать солидный перевод. Машина, «Жигули» пятой модели тёмно-фиолетового цвета, перешла к нему от отца. И он с неё каждую капельку стирал, берёг, по гайке перебирал, потому что это было память, а не просто «тачка».

Женщинам, конечно, про пистолет говорить нельзя – всё равно не поймут. Надо сказать, что деньги пошли на кооператив – в конце концов, правдоподобно. Если он будет жив, тем дело и кончится – сколько можно жить из милости у чужих людей? Несмотря на то, что в четырёхкомнатной квартире напротив «Ленфильма» Всеволод был законно прописан, он даже в мыслях не собирался её разменивать. Площадь эта должна принадлежать семье Ковалевских-Ольхиных, которая из поколения в поколение проживала здесь – и во время революции, и в блокаду.

Всеволод жил там с мачехой, её матерью и сводной своей сестрой – Дарьей. А раньше было их пятеро – пока отец не погиб в авиакатастрофе. Интеллигентная семья пригрела ребёнка, которого другие не пустили бы на порог. И он помнил их доброту, не посягал на то, что по праву ему не принадлежало. Пусть Дашка остаётся здесь, а он найдёт возможность отъехать. Может, в третий раз женится удачно, на женщине с жилплощадью…

Мачеха, Лариса Мстиславна, её мать Валентина Сергеевна – родные ему люди, пусть и не по крови. А о Дашке и говорить нечего – они буквально на одно лицо. Пусть все будут счастливы, и не думают о его проблемах. Два брака Грачёва распались отчасти и потому, что негде было жить. А он не хотел стеснять мачеху, и уходил сначала к одной жене, потом – к другой.

А в первом браке, ясное дело, тесть и особенно тёща, лезли с нравоучениями. Всеволод, в свою очередь, особой церемонностью не отличался, и разговаривал с ними так, как было принято в Сочи на базаре. Во второй раз не повезло по другой причине – отец жены, настоящий глава семьи, погиб на рыбалке, и дальше всё пошло наперекосяк. На память о тех славных днях в его паспорте остались четыре штампа – по два о браке и о разводе. Вот у Славки Барановского супруга нормальная, самостоятельная, родителям своим в рот не смотрит. Они живут в смежной «двушке» на Омской улице вместе с двумя детьми – и сами себе хозяева…

– Ну вот, его дверь! – Вячеслав тронул рукой в перчатке железную ручку. – Надо позвонить, он откроет. Глянь, я не вымазался? Тоже мне, обитель искусства – шаг в сторону, и ты по уши в дерьме!

– Ничего не вижу, – признался Грачёв. – А у меня как? Порядок?

– Ты даже слишком нарядный для этой трущобы, – сделал ему комплимент Барановский.

– Интересно, художники специально такие места ищут для мастерских? Им это стимулирует творческий процесс? – Грачёва передёрнуло от отвращения. – Слав, звони, и говори с ним сам. Думаю, у тебя это лучше выйдет.

– Только ты не горячись, не пугай его, – предупредил Барановский. – А то язык проглотит, и хрен потом восстановишь контакт… Даже если он действительно с бандитами или спекулянтами работает, не стоит в стену его вмазывать. Прижали, наверное – они это могут…

– Прижали! Тоже, барышня непорочная! – процедил Грачёв. – Сообщать надо, куда следует!..

Барановский позвонил, и за дверью раздалось дребезжание. Внизу, у входа, раздались чьи-то гулкие шаги и кошачий вой. Вячеслав давил на кнопку, но дверь никто не открывал. После второго звонка в мастерской залаяла собака. Вернее, она даже не столько тявкала, сколько выла, и от этих звуков Всеволод с Вячеславом насторожились.

– Слушай, чего псина воет? – Грачёв наморщил лоб и прищурил глаза. – Ты замечаешь, что она очень странно скулит? Если собака там одна, то где хозяин?

– А ты как в воду глядел, – признался Барановский. – Получается, Гаврилов назначил встречу, а сам сбежал? Мы договорились на три, и сейчас остаётся всего одна минута. Но он не может надолго собаку оставить – её кормить, выводить надо. А на короткое время смываться – только себе вредить…

– Говорил я тебе – нечего сопли разводить! – как всегда, с пол-оборота завёлся Всеволод. – Презумпция невиновности – голубая мечта, нечто вроде коммунизма. Надо исходить из реальных обстоятельств, и не доверять таким типам!

Грачёв теперь позвонил сам и долго не отпускал кнопку. Собака бегала с той стороны деревянной двери, совсем близко, потому что слышно было царапанье её когтей. Она возмущалась вяло, больше выла и скулила, почти плакала.

Грачёв побелел от бешенства, и скулы его прорисовались чётче. Откинув со лба прядь иссиня-чёрных волос, он присел на корточки, попробовал заглянуть в замочную скважину. – Ни хрена не видно… Чего делать будем? Не зря же шли сюда, правильно?

– Меня этот вой беспокоит, – признался Барановский. – У нас на даче, в Горьковском, так пёс выл, когда сосед умер. Будто отпевает – замечаешь?..

– Ну-ка! – Всеволод прислушался. – А и правда – что-то замогильное… Тогда нужно дверь ломать – другого выхода нет.

– Того ещё не хватало! – Барановский даже приоткрыл рот. – Мы на такой квас нарвёмся с этим! Надо хотя бы участкового позвать, понятых, как положено…

– А мы что, на помойке себя нашли? – окрысился Всеволод. – Я представляю КГБ, ты – МВД. Имеем право в экстренных случаях действовать оперативно. Вдруг там что-то происходит сейчас? А мы, пока за участковым бегать будем, упустим бандитов?!

– Да если в печать просочится, что мы вот так, самовольно, дверь ломали… – начал Барановский.

Грачёв топнул ногой и оскалил зубы:

– Ну, тогда давай, сбегаем на Исаакиевскую и спросим разрешения, можно ли дверь сломать в мастерской демократа. А то вдруг мы тут государственный переворот произведём и диктатуру установим – в отдельно взятой трущобе? Бандюг они за нас ловить будут, эти апостолы свободы?

– Они, похоже, вообще против того, чтобы бандитов ловить, – грустно сказал Барановский. – Право совершать преступления священно и неприкосновенно. – Он опять подёргал дверь за ручку. – Ну, допустим, мы решились. А как это сделать? У тебя инструменты есть? Тьфу, как домушники какие-то…

– А вот мой инструмент! – Всеволод ещё раз топнул ногой. – Значит, ты согласен? Тогда отойти!

Барановский, махнув рукой, отступил назад. И Грачёв, даже не разбегаясь, ударил блестящим остроносым ботинком в дверь повыше замка. Раздался грохот, завизжала собака, и тут же залаяла ещё одна – в квартире ниже этажом.

– Ох, про псину-то совсем забыли! – всполошился Барановский. – Ну, ничего, вроде, отскочила…

Коричнево-чёрная такса даже не удивилась тому, что двое чужих вошли в мастерскую столь необычным способом. Собака уже не лаяла и не выла, не попыталась она и напасть за непрошеных гостей. Отбежав к распахнутым дверям, в тёмный, большой зал, где стояли подрамники с натянутыми холстами, она выжидательно посмотрела на вошедших, словно приглашая их пройти дальше.

– Славка, я сейчас дверь на место поставлю, чтобы вопросов не было, – сказал Грачёв. – А ты глянь, что там. Похоже, тут нет никого, кроме таксы. У хозяина, наверное, есть инструмент – тут уже одной ногой не обойдёшься…

* * *

Труп Гаврилова Барановский увидел с порога. Грузный мужчина кучей лежал на полу, лицом вниз, около одного из подрамников, а собака своей длинной мордой тыкалась в его откинутую руку. В нескольких сантиметрах от пальцев Гаврилова лежала кисть, и на щетине её поблёскивала ещё свежая краска.

Вячеслав, на цыпочках, стараясь не наследить, подошёл к лежащему, повнимательнее присмотрелся. Руками он, как и положено, ничего не трогал, но этого и не требовалось. Даже при свете пасмурного зимнего дня было ясно видно, что художника задушили чёрным, в синий ромбик, галстуком, от чего лицо его приобрело неаппетитный лиловый цвет, а язык вывалился наружу. Чей это галстук – художника или убийцы, Вячеслав определить не мог, и оставил этот вопрос на потом. Ясно было только одно – Гаврилов расстался с жизнью не добровольно. Самоубийцы оставались совершенно в других позах, практически никогда не использовали галстук, и не устраивали вокруг себя разгром.

Фёдор Авксентьевич был одет по-домашнему – фланелевая ковбойка, дублёная душегрейка, вельветовые потёртые брюки, заплаченные в валенки. С таким костюмом галстук обычно не носят, но убийца мог залезть в шкаф, взять его со спинки стула. Впрочем, никакого шкафа здесь нет, и стульев тоже – одни табуретки…

Барановский на всякий случай проверил у Гаврилова пульс, окончательно убедился, что тот мёртв, правда, недавно, и прошёлся по мастерской, даже в пальто поёживаясь от холода. А художник, видно, полнокровным был, жарким – только ноги берёг. По полу здесь сквозняк гуляет, и батарей нет ни одной, отметил Барановский, поглаживая несчастную собаку. Та, видимо, всё про своего непутёвого хозяина поняла, и теперь хотела приткнуться около живого, тёплого человека.

Итак, сразу видно, неряхой покойник был первостатейным, сделал первый вывод Барановский. Помещение грязное, запущенное; по углам пыль и паутина. Таким же неразборчивым, видимо, Гаврилов был и в своих контактах. Кроме того, падок был на эротику – все три начатые картины изображали голых женщин в разнообразных позах и интерьерах. У двух дам лица было не написаны, зато всё остальное изображено с величайшей тщательностью, любовно и вдохновенно. Если бы Гаврилов так свою мастерскую холил, или почти так – здесь бы блестело всё, и было тепло…

Грачёв, который всё это время возился с выбитой дверью, закончил работу и пришёл в мастерскую. Он давно всё понял, поэтому особенно не торопился и понадеялся на наблюдательность Барановского. До перехода в ОБХСС тот работал милицейским дознавателем, и около трупов провёл не один час. Знал, что нужно делать, какие факты принимать во внимание, а какие – игнорировать как несущественные.

Всеволод смахнул с рукава паутину. С сожалением осмотрел свои испачканные перчатки и подумал, что мыть здесь их нельзя, чтобы не смазывать картину. Да, похоже, и раковины нормальной у Гаврилова не было – по крайней мере, на глаза она не попадалась. А вот ящик с инструментами, к удивлению, нашёлся быстро, и Грачёв начерно приладил дверь к косякам. Потом её всё равно опечатают, но пока пусть всё будет пристойно – чтобы не было лишних вопросов.

– Следы борьбы налицо, – тихо сказал Барановский, указывая на разбросанные по полу тюбики с краской. Они частью были завинчены, частью – открыты; и один, с ультрамарином, оказался прямо под ногами Вячеслава. – Кисть в этой краске, видишь? – Он кивнул на тюбик. – Когда Гаврилова начали душить, он работал. Значит, не ожидал нападения, был спокоен. Галстук набросили сзади, но сразу дело закончить не удалось – жертва отчаянно сопротивлялась. Вон, подрамник опрокинут, беспорядок кругом…

– Да тут, наверное, особого порядка сроду не наводили, – фыркнул Всеволод, хоть ему было совсем не весело. – С чем и можно нас поздравить, Слава! Одно хорошо – он не сбежал и нас не надул. А в таком виде открыть дверь никто не смог бы… – Грачёв тяжело вздохнул, посмотрел на часы. – Но мы не зря сюда сходили, потому что первыми оказались на месте происшествия и увидели здесь всё, как было на тот момент. Кроме того, мы уже точно знаем, что Фёдор Авксентьевич не себе деньги менял. – Быстро работают ребята, ничего не скажешь! Только мы на него вышли, те сразу же подтёрли за собой. Значит, так будут поступать и с другими своими менялами, и это надо иметь в виду.

Они оба в присутствии покойного сняли свои пушистые зимние шапки, и сейчас держали их в руках.

– Что скажешь, следователь? – Всеволод зорко осмотрел мастерскую, потом глянул на Барановского. – Какие будут предложения?

– Нужно скорее вызвать милицию и объяснить, как было дело, – медленно, задумчиво предложил Вячеслав. – А то слишком подозрительно выходит – дверь выбита, хозяин задушен. Кто засвидетельствует, что это не мы? Она? – Барановский опять погладил таксу между ушами.

– Ты бредишь, Слава? – Грачёву показалось, что он ослышался.

– Ничуть! Сейчас такой психоз в народе, что поверят любому навету. Не забывай, что ты – кровавая гебня, а они все – изверги рода человеческого. Да и я – враг нынешним триумфаторам. Как же – мешаю людям бизнесом заниматься, деньги зарабатывать. Сейчас, прикинь, никто не ворует – все работают. Так это у них называется…

– Да, кстати, как раз собака – самый лучший здесь свидетель! – Грачёв тоже приласкал испуганную таксу. – С ней невозможно договориться, а убийц своего хозяина она и близко бы к себе не подпустила. Раз она с нами приветлива – мы Гаврилова не убивали. Впрочем, всё это работает, когда люди действительно хотят разобраться. А настоящие убийцы Гаврилова сделают всё, чтобы свой грех на других спихнуть, и олухам головы заморочить. – Грачёв надел шапку, и Барановский сделал то же самое. – Поэтому давай поступим так. Времени у нас мало, а работы ещё много. Поэтому, если ты чего-то опасаешься, я возьму ответственность на себя, тем более что я и ломал дверь. И что эти шизики с Исаакиевской мне сделают? В газетёнках своих ославят? Да это для меня такая честь, что ты и представить не можешь. А на большее они не способны – слабоваты, хоть и крикливы.

Барановский тем временем взял с табуретки газету, мельком осмотрел её, зачем-то понюхал, и положил обратно – «Невское время», сегодняшнее. Выписано издание на адрес Гаврилова – видишь пометку почтальона? Ящики тут внизу, так что туда, по крайней мере, Гаврилов сегодня спускался. Выходил ли он на улицу, точно неизвестно. Жаль, что на нём нет часов – как правило, по ним можно установить время смерти. Если при ударе о пол остановятся, конечно… Но тому не больше часа – краска даже не успела засохнуть. Убийство предположительно совершено для того, чтобы Гаврилов не успел встретиться с нами. А, значит, всё делалось в спешке, подручными средствами, без предварительной подготовки. Но своего они, как ни крути, добились – Гаврилов уже ничего нам не расскажет…

– Слав, смотри, какая краля! – Грачёв мотнул головой в сторону картины. – Покойник был эротоманом и фантазёром. Короче, человеком не совсем нормальным, живущим в своём собственном мире. Такие легко становятся добычей криминала.

На холсте была изображена начисто обнажённая девица в венке из роз, которая соблазнительно раскинулась на диване красного дерева. Ультрамарином Гаврилов как раз начал делать фон, и уже успел наложить несколько мазков.

– Видишь, кистью проехался до самого подрамника? – Барановский указал на холст. – В этот момент его и начали душить.

– Тогда, получается, здесь находилась натурщица?.. – Грачёв щёлкнул пальцами. – Странно. При посторонней бабе никто человека убивать не будет. Или уж тогда и её бы заделали до кучи, им это нетрудно. Но раз труп всего один, значит, девушка – из их среды. Да оно и видно – такие часто в бане с бандюками резвятся. Но я ей всё равно не завидую – сейчас не зачистили, потом опомнятся…

– Вон, видишь, диванчик этот стоит? – Барановский указал в угол. – Ну, тот, что на картине изображён!

– Давай-ка мы ещё раз всё осмотрим, пока другие не приехали. Больше всего мне хочется девушку найти, если она жива ещё…

– Понравилась, вижу? – понимающе усмехнулся Барановский. – Она как раз в твоём вкусе, правда? И столковаться с ней, думаю, просто, без долгих прелюдий.

– Сказал бы я тебе пару ласковых, да времени жалко! – отмахнулся Грачёв, но смуглые его щёки подозрительно загорелись. – Мне сейчас дело надо раскручивать, а не хренью всякой заниматься. Она что-то знать может – хотя бы о том, чем жил Гаврилов, с кем общался. Потому я и боюсь, что эту ниточку тоже обрежут, а то приведёт нас, куда им не надо…

– Вот, смотри, кавалер! – Барановский руками в кожаных перчатках взял со столика, на котором стоял телефонный аппарат, перекидной календарь. – Может, заберём? Здесь много чего интересного может быть. Да, прямо на сегодняшнем листочке что-то чиркнуто, лопни мои глаза! Лиля, 12–00. Видимо, эта дива Лиля и есть. Ага, – Барановский наклонился и вытащил из-под столика затрёпанный алфавит. – Держи, пригодится. А то ещё неизвестно, кому всё это в руки попадёт. И календарный листочек оприходуем. – Барановский сунул находку в карман пальто.

– Значит, в двенадцать часов Гаврилов был жив, как мы и думали. Сколько времени он писал свою богиню, неизвестно. Но где-то около двух его уже прикончили. – Грачёв сосредоточенно листал алфавит. – Да мы ничего противозаконного и не делаем, – на всякий случай успокоил он Славу. – Нам так и так этим делом заниматься. Гаврилов был связан с Бариновым, а он уже давно в вашей картотеке. Никуда мы от него не денемся, и всё равно придётся искать натурщицу. А, значит, лучше это сделать как можно скорее… – Грачёв замолчал на секунду, а потом вдруг хлопнул Барановского по плечу. – Славка, ты гений!

– Это почему? – подозрительно спросил тот.

– Потому что алфавит нашёл! Вот, гляди – Лиля Селедкова, как с куста. И номер её телефона. Похоже, пилить мне сегодня куда-то в Купчино…

– Да, скорее всего, нужно поторопиться, – поразмыслив, согласился Слава. – Похоже, Лиле действительно угрожает опасность. Сразу её не прикончили, чтобы не просматривалась связь между какими-то событиями, которую убийцы хотели бы скрыть. Даже если она из «малины», всё равно постараются от бабы избавиться, чтобы языком не мела…

– Надо ковать железо, пока оно горячее, – воодушевленно сказал Грачёв. Он терпеть не мог долго топтаться на одном месте. – Значит, сейчас я иду домой, благо мне тут близко, и пробиваю адрес Лили Селедковой. А ты оставайся здесь и принимай представителей власти. Разумеется, про алфавит и календарь молчи. Дверь мы сломали потому, что боялись упустить время. Ведь хозяин мог быть ещё живым, правильно? Пока будешь участкового искать и понятых, человека потерять можно. Скажи, что мы стоны слышали. Потом всё на собаку свалить можно, тут сам чёрт ногу сломит.

– Милорадову будешь докладывать? – Барановский уже прикидывал, как будет водить местных коллег за нос.

– Ну. А куда ж я без него? – Грачёв шутливо развёл руки в сторону. – На кого угодно можно плюнуть, но на непосредственного начальника – ни-ни! Кроме того, что это вообще неприлично, так ещё и помощь, скорее всего, потребуется. А с Захаром Сысоичем Горбовским мне договариваться не по рылу – это дело Милорадова. А уж если Захар заедаться начнёт, и опять Лазаря петь, тогда придётся через ихнего генерала на него давить. Всё равно никуда Горбовский не денется – организованная преступность в наличии, а у него – главные специалисты. Если замешан Баринов из Сбербанка, да и с Гавриловым оперативно расправились, как только его имя прозвучало – это не уровень коммунальной кухни. Вениамин Артёмович ведь наедине разговаривал с нами, а ТЕ откуда-то уже узнали, что он сказал. Похоже, «жучки» у Баринова в кабинете стоят, и долго ему не жить. – Грачёв тщательно застегнул зимнюю куртку, щёлкнул пряжкой пояса. – Одного они не учли, и это их погубит…

– Чего не учли? – Барановский уныло оглядывал мастерскую, где ему предстояло торчать ещё довольно долго.

– Что мы дверь сломаем так быстро. Думали, позвоним и уйдём, решим, что Гаврилов просто сбежал. А, пока разберёмся, труп завоняет, картина изменится. И непонятно будет – кто его, за что. Мы выиграли время, и нужно этим пользоваться.

– Это точно, чего уж там! – Барановский подошёл к телефону. – Тогда я звоню, а ты с Милорадовым утрясай. Участие сотрудников Шестого управления очень нам поможет. Кстати, не мешало бы галстук проверить – чей он, Гаврилова или убийцы. Это Лилия может знать…

– О'кей! – Грачёв рванулся к двери. – Обязательно спрошу и про галстук. Только ты не мычи, не мнись, а веди себя уверенно, даже нагло. Надо ещё узнать, были ли у Гаврилова родственники. Если были, пусть проверят, не случилось ли ограбления. Но это потом, главное – Лиля!..

– Как ты на батю своего похож! – восхищённо сказал Барановский. – Вот сейчас – особенно…

– Спасибо за комплимент, – улыбнулся Грачёв.

– Только солидности бы побольше, важности этакой, – добавил Барановский. – Чтоб в авторитете быть, нужно держать себя соответственно.

– На детях гениев природа отдыхает, – с горечью сказал Всеволод. – А солидность – дело наживное. Мне ведь тридцати ещё нет.

– Это я знаю, – заметил Вячеслав. – Всё ещё впереди – прекрасный возраст! К Селедковой на своей машине поедешь?

– Конечно, так будет быстрее. Да и номера служебные ни к чему там демонстрировать. Моя красавица у цветочного магазина сейчас запаркована – в гараж гонять далеко. Ну, пока, я побежал! Вечером созвонимся, я расскажу, чем дело кончилось. А что касается двери, она и так на соплях была. Я чуть мордой о пол не грохнулся, когда выбивал – думал, труднее пойдёт. Приложил больше силы, чем надо было. Там трухой всё засыпано, можешь посмотреть. Такие деньги имел, а жил, как свинья, прости, Господи! – Всеволод оглянулся на мёртвого хозяина.

– Только ты не это… Не очень горячись, – предупредил Барановский. – А то погоришь, как твой отец в Вырице. Я этот случай очень хорошо помню, потому что тогда ещё в милиции работал. Кто ему «спасибо» сказал за то, что четырёх опасных рецидивистов в одиночку обезвредил? А сколько народу спас! За блестяще проведённую операцию его чуть не уволили из органов, помнишь? И уволили бы, да он раньше погиб. Гранату, видите ли, без разрешения в избу кинул! А они и не разрешили бы никогда…

– И меня пускай увольняют! – сверкнул дикими чёрными глазами Всеволод. – Я всё равно буду делать только то, что считаю нужным. Тут ведь не только убийц Гаврилова найти надо, а ещё и каналы нелегального обмена денег отыскать. Меня, собственно, для того к вам и прикомандировали. – Всеволод надвинул колонковую ушанку до бровей. – С кем Гаврилов был связан – вот вопрос! Ну, всё, Слава, ни пуха…

– К чёрту! – отозвался Барановский и стал набирать номер.

Всеволод же, прыгая через две ступеньки, спустился во двор и осмотрелся – там всё было тихо. Шагая через лужи, прошёл на Большую Пушкарскую, и всё время косился назад, по сторонам, стараясь не упустить ни одной мелочи.

Несмотря на то, что с крыш текло, снег раскис и почти весь сошёл, в воздухе уже веяло близким морозом. Поднялся северный ветер, который сейчас был, по счастью, в спину; и сразу стало зябко. Грачёв вышел на Кронверкскую, стараясь дворами срезать путь. Жил он неподалёку – на углу Кировского проспекта и улицы Братьев Васильевых.

Около сберкассы, волнуясь и гомоня, выстроилась огромная очередь – преимущественно из старух. Грачёву она напомнила гигантскую жирную змею с неряшливой, наполовину содранной шкурой. Публика в платках и кацавейках, похоже, имела, что менять – у каждой пенсионерки в руках была набитая купюрами сумка или наволочка.

Всеволоду пришлось сойти на проезжую часть – очередь заняла весь узкий тротуар. Из интереса он заглянул через окно в зал сберкассы. Там как раз очередная бабуля выгребала вышедшую из употребления наличку из алюминиевого бидона. Грачёв между прочим подумал, что многие из этих ветеранов тоже меняют не свои деньги – за долю малую. Ну, не могло у них, живущих в городе, не торгующих на рынке, скопиться так много налички. И об этом тоже нужно сказать Милорадову, чтобы имел в виду – в любом случае не помешает.

С этими мыслями Всеволод подошёл к своему знаменитому дому, в котором до сих пор стеснялся жить. Краем глаза он проверил, велика очередь в салон мужских причёсок, и понял, что сегодня ему ничего не светит. Прикидывая, что сказать своему начальнику подполковнику Милорадову, он вошёл в подъезд.

Дома была мама Лара – так Всеволод уже давно называл свою мачеху. В последнее время никто нормально не работал – люди или меняли деньги, или стояли в длинных продуктовых очередях, или дежурили на Невском – в Гостином и в Пассаже. Туда в первую очередь завозили товары. В пятом часу вечера, из школы вернулась и Дарья, а бабушка давно уже была на пенсии. Сейчас, правда, она как раз и поехала на Невский – в доме закончились мыло и стиральный порошок. Собрав все имеющиеся талоны, Валентина Сергеевна решила купить на них что-нибудь стоящее, импортное.

Мачеха смотрела на Грачёва встревоженно, как на родного сына – возможно, из-за того самого сходства с покойным мужем, о котором сегодня говорил Барановский. Надо её предупредить, что сегодня он вернётся поздно, пусть не волнуется – просто много работы. Всеволод и до этого не баловал домашних своим присутствием, а теперь и вовсе из дому пропадёт, Но так надо, и нечего ныть. Теперь, похоже, и по ночам отдыха не будет – до тех пор, пока задание не выполнишь. А сколько времени уйдёт, один чёрт знает.

Грачёв раздумывал, брать с собой к Лиле пистолет или нет; в конце концов решил, что оружие там не помешает. Мало ли кто окажется у доступной дамы на квартире, как отнесётся к появлению чужого мужика! И хорошо ещё, если она сама жива, а то ведь с Гавриловым вон как всё вышло…

Лариса встретила пасынка у порога и взглянула на него испуганно, тревожно. В последние дни она вообще сильно нервничала, пила снотворные таблетки, всё время мёрзла и куталась в огромный серый пуховый платок.

– Сева, что с тобой? Ты весь мокрый, взъерошенный… Очень спешил? У тебя какие-то неприятности?

– Да ничего, мам Лара, обычные дела. – Он сбросил шапку и куртку на стул у двери. На вопросительный взгляд мачехи ответил: – Я сейчас снова уезжаю, причём надолго. Короче, если задержусь – не волнуйся. Мне бы только поесть немного…

– Сейчас разогрею, Севочка! – заторопилась Лариса. – Я же не знала, когда ты придёшь…

Она внимательно взглянула на Грачёва, хотела что-то спросить, но передумала. Тонкая, деликатная женщина дворянско-интеллигентского происхождения ненавидела соваться в чужие дела, выматывать людям душу своими вопросами. Но в то же время она не могла равнодушно относиться к людям, особенно к близким.

Всеволод прошёл в ванную, умылся, причесался. На всякий случай поводил по щекам электробритвой. Как он и предполагал, сестра Дарья уже вернулась из училища, и сейчас доводила до блеска первую балладу Шопена. Завтра она выступала на сцене Консерватории и очень из-за этого психовала.

– Я по твоим талонам мясо выкупила сегодня – свинину. Сварила гороховый суп, – сказала из кухни Лариса. – Симпатичный кусочек попался в нашем магазине. Месяц кончается, нужно было отоварить.

– Значит, у нас талонов больше нет? – Всеволод пытался настроиться на деловой разговор с начальником, но ему мешали звуки рояля.

– Всё подчистую истратили. – Мачеха виновато развела руками, и Всеволод только сейчас увидел, как сильно она постарела.

Ему захотелось обнять Ларису, сказать ей что-нибудь приятное, нежное, успокаивающее. Например, пообещать привезти мясо с рынка, потому что кое-какие деньги от перевода из Сочи у него ещё оставались. Но Грачёв не любил болтать попусту и решил просто взять и съездить за покупками, сделать маме Ларе сюрприз – лишь бы осталось на это время. А вот с ним, похоже, в ближайшие дни будет напряжёнка…

Всеволод уселся за свой стол, позвонил Милорадову, так и не составив никакого плана. Ладно, как пойдёт, так и ладно – начальник сам разберётся. Главное – доложить о случившемся в мастерской Гаврилова и высказать свои соображения. Лишь бы Милорадов на месте был, а то в последнее время часто в город выезжает.

Грачёву сегодня опять повезло, и шеф оказался у себя. Более того, Павел Андрианович выслушал доклад своего сотрудника молча, благожелательно, не прерывая уточняющими вопросами – значит, ему всё было ясно. Более того, его даже не пришлось просить обращаться к Горбовскому, потому что шеф сам захотел это сделать.

– Будем Шестое управление подключать – это их епархия, – быстро, как только Всеволод закончил, сказал Милорадов. – Горбовский сейчас на месте – я в столовой его видел. Если только не сорвётся куда-нибудь, поговорю с ним. В любом случае без них не обойтись, да и руководство не позволит. А ты как думаешь?

– Так же, как и вы, Павел Андрианович, – с облегчением вздохнул Грачёв, несмотря на то, что вскоре ему предстояло ехать на не проверенный адрес, где могло случиться всякое. – Убийство совершено профессионалом – раз. Гаврилова уничтожили вскоре после того, как прозвучало его имя в нашем разговоре с Бариновым – два. Таких возможностей у обыкновенных урок нет, а, значит, должны работать люди Горбовского. Ведь не один же Гаврилов им деньги отмывал, а, значит, могут появиться новые трупы. У нас в этой среде агентов нет, а без них здесь не обойтись…

– Ну, ясно, Всеволод, ты не против, – перебил его Милорадов, которому, как обычно, было некогда. – А сам что делать думаешь?

– Я хочу натурщицу найти, о которой сейчас упоминал – Лилию Селедкову. Она или присутствовала при убийстве, или ушла от Гаврилова незадолго до развязки. Но преступники, надеюсь, не знают, что мы вышли на её след. Если только они «жучки» в мастерской Гаврилова не оставили. Но это вряд ли, такая техника больших денег стоит…

Всеволод, если говорить начистоту, хотел сначала найти Селедкову и переговорить с ней, а потом уже доложить начальству. Но раз тот спросил о планах, скрывать их не следовало – мог разразиться скандал. Как и всякий начальник, Милорадов не терпел, когда действовали без совета с ним, самостийно, и пресекал такие поползновения в зародыше.

– Ты пробил её адрес? – Начальнику не пришлось ничего объяснять. – Говорил, что номер телефона взял из алфавита…

– Сейчас пробью – не проблема! – Всеволод достал из ящика стола бумагу и ручку. – Только бы с ней ничего до тех пор не сделали, а остальное-то просто. Они с Гавриловым сегодня виделись – факт. И нужно выяснить, что известно натурщице насчёт связей художника. Женщины любят всякие сплетни слушать и другим их пересказывать…

– Поезжай, Всеволод, пока след не остыл, – окончательно одобрил его планы Милорадов. – Так, сейчас у нас без десяти пять. К восьми, если всё сложится нормально, сумеешь подвезти её на Литейный? Если девушка видела каких-то знакомых убитого, она поможет составить их фотороботы. Ну, ты и сам всё знаешь, так что действуй. Подгонять тебя не надо, а придерживать я сейчас и сам не хочу. Я договорюсь с Горбовским, и до тех пор он успеет собрать ребят. Ясно?

– Так точно! – по-военному ответил Грачёв.

– Выполняй! – И Милорадов положил трубку.

* * *

Грачёв, записав на листочек бумаги адрес Лилии Николаевны Селедковой, ещё немного подумал и достал из маленького сейфа пистолет в кобуре. Потом пристроил кобуру под пиджак, поверх джемпера, и подмигнул сам себе в зеркало. Эх, знал бы Милорадов! А что делать – и о себе подумать надо. Будем надеяться, что «ствол» не пригодится, но с ним как-то спокойнее. Тем более что он там, на проспекте Славы, где живёт Селедкова, будет один, и страховать его некому…

Внутри у Всеволода, как всегда в такие минуты, словно дрожала и пела невидимая струна. Ехать, конечно, довольно долго, но всё же не на окраину, не за город. Хорошо, что видел портрет Лилии – если только это действительно она, а не другая натурщица. Знать бы, что она за птица, как поведёт себя, узнав, зачем к ней пожаловал сотрудник КГБ. Сейчас народ кругом отвязанный, может из вредности замкнуться – и не разговоришь её по-доброму. А может и испугаться – наверное, её тоже предупредили, чтобы не болтала лишнего. Жизнь каждому дорога, и потому лучше прикинуться чайником. Скажет, что ничего не видела, не знает; и придётся отваливать не солоно хлебавши.

Лариса поставила на стол глубокую тарелку с супом, сама села напротив пасынка. Придвинула к нему сухарницу с хлебом, плотнее завернулась в свой необъятный платок. Грачёв посмотрел на неё внимательнее и заметил седину в рыжих крашеных волосах, морщинки под глазами, обиженно опущенные вниз уголки когда-то свежих, сочных губ. Руки у неё были тонкие, с косточками, как у девчонки. И сейчас, как всегда, на левой – тонкое обручальное кольцо, а на правой – старинный перстень-роза чернёного серебра…

– Кушай, Сева. – Лариса сказала это машинально, не подумав, потому что уговаривать его не приходилось. Он ел так, словно голодал неделю. – Тебя с купюрами загоняли?

– Угу, – кивнул Грачёв с набитым ртом. – Я много рассказывать не буду, потому что сам ничего не понимаю. Сегодня к трупу приехал, а хотел ведь с человеком по делу пообщаться. Теперь к свидетелю надо ехать, причём срочно. Я потому и порю горячку – боюсь, что это не последнее убийство…

– О, Господи! – испуганная Лариса сжалась в комочек на табуретке. – Уже убивать начали из-за этих денег? И зачем только вообще реформу провели, не понимаю…

– Значит, нужно было. – Грачёв подчистил хлебом тарелку. – Хотели отсечь наличку, скопившуюся в теневом секторе. Так они теперь ищут людей, которые под свои декларации им деньги поменяют, не вызвав подозрений. Этот художник, которого сегодня убили, считался высокооплачиваемым. Он большую сумму мог отмыть разом, а потому, вроде, ценить его должны были. Но, видимо, рассудили, что безопасность дороже.

– Севочка, ты только будь осторожен, когда к свидетелю поедешь! – вконец перепугалась Лариса. – Прошу тебя… И не торопись, когда ешь. Ты глотаешь горячее, плохо пережёвываешь. Испортишь желудок себе, как папа. Тот тоже за всю свою жизнь нормально ни поел ни разу…

– «Кто долго жуёт, тот долго живёт!», говорит баба Валя, – напомнил Грачёв. – А я вот не считаю, что нужно гнаться только за количеством прожитых лет. О качестве тоже иногда думать надо, как ты считаешь? Вот отец до пятидесяти семи не дотянул, но разве это его как-то порочит?..

Лариса промолчала, и Всеволод пожалел о своих словах, увидев в её глазах слёзы. Он принялся за второе блюдо, рассеянно прислушиваясь к бормотанию радио на стене, и тут же опять разозлился. Сам тон передачи показался ему наглым, хамским, вызывающим, словно журналист любой ценой хотел нарваться на скандал. Ничего не понимая в сути проходящей денежной реформы, он комментировал действия правительства будто бы только для того, чтобы побольнее укусить премьер-министра, которого считал своим политическим противником.

Всеволод хотел встать и выключить весь этот бред, но постеснялся тянуться к приёмнику через голову мачехи.

Поэтому он, сморщившись, будто от зубной боли, попросил:

– Мама Лара, придуши радио!

– А что? – удивилась мачеха, вытирая глаза маленьким платочком. – Разве тебе мешает?

– Слушать уже не могу! Тут бегаешь, язык высунув, на трупы натыкаешься, сам по лезвию ходишь, а эти уроды только издеваются. Теперь вот, как я слышу, против совместного патрулирования агитируют. То бандиты всё заполонили, и по улице не пройти, то не смейте ограничивать свободу. Конечно, сами они уже в «Мерседесах», так зачем им патруль? Охраной обзавелись, и ладушки. А остальных пусть перережут всех – была печаль! Казалось бы, если сам ты закон не нарушаешь, чем тебе патруль плох?

– Сева, но ведь действительно армия не должна охранять общественный порядок! Ну, милиция – понятно. А солдаты там зачем? – Лариса понимала, что говорит это зря, и пасынка всё равно ни в чём не убедит. Но всё-таки она не могла промолчать.

– А картошку армия должна копать? А дороги строить? А завалы разбирать? По-моему, всё равно, кто тебя от бандюгана спасёт – мент или солдат. – Грачёв оставил пустую тарелку. – Спасибо, мама Лара, всё было очень вкусно. Я теперь заправился до ночи. А там, когда приду, сам себе разогрею. Ты не встречай меня, не вставай…

– Да я всё равно глаз не сомкну – у Даши же концерт завтра, – вздохнула мачеха. – Первый раз выступает перед полным залом… А вдруг провалится? Она же такая самолюбивая – как ты. Вы одинаковые совсем, не находишь? – Лариса, по новой моде, перекрестила пасынка. – Ни пуха тебе, ни пера! Будь же благоразумнее, думай сначала, а потом уже делай. Тебе же почти тридцать – научись себя сдерживать…

Всеволод улыбнулся, представив себе, что сказала бы Лариса, узнай она о сегодняшней авантюре с дверью Гаврилова. Не мешало бы, конечно, позвонить Барановскому и узнать, что сказал приехавший к трупу следователь, но времени совсем не оставалось. Всё-таки далековато жила эта сучка Лиля Селедкова; да ещё неизвестно, как долго придётся её искать.

Грачёв снова оделся, поправил под курткой пистолет. Потом придирчиво осмотрел себя в зеркале, проверяя, не выпирает ли кобура. Убедившись, что всё в порядке, он уже хотел выйти на лестницу, но сзади скрипнула дверь.

– Ты что, опять сливаешься? – Дарья, с распущенными чёрными волосами, в плюшевом халате своей бабушки, стояла в дверях. Говорила она своим обычным, по-детски капризным голосом, в котором уже пробивались новые, женские нотки.

– Тебе не всё равно? – Грачёва теперь раздражала любая заминка.

Сестра скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок.

– Ты же клялся, что будешь завтра на моём выступлении! Или опять окажется, что у тебя дела?

Всеволод щёлкнул одним замком, потом другим:

– Не клялся, а обещал, – ворчливо поправил он. – Я не клянусь, когда речь идёт о разной ерунде. А раз обещал – выполню, коли буду жив и здоров. В чём, впрочем, сильно сомневаюсь…

Не дослушав Дашкиной гневной тирады, он выбежал на лестницу и скатился вниз, к машине. Итак, несколько дел уже сделано. Милорадов в курсе, план его одобрен, насчёт привлечения Горбовского и его ребят у них мнение общее.

Теперь вот Селедкова – кто она, что из себя представляет? Просто шлюха или преступница? Это имеет большое значение, как и то, сидела она или ещё нет. По виду, ей лет двадцать пять. Она – блондинка со стандартной фигурой, правда, изумительно красивая. Вспоминались почему-то светлые глаза с поволокой и тонкие длинные чёрные брови. Приятная, конечно, мордашка, но такими часто бывают мошенницы и воровки на доверие. Так что раскисать ещё рано.

На улице уже совсем стемнело, и на Кировском засветились окна домов, налились белым шары фонарей. Очередь у сберкассы ничуть не уменьшилась – даже, скорее, наоборот, вытянулась далеко в сторону улицы Скороходова. Другой «хвост», чуть поменьше по размерам, волновался около молочного магазина – там давали сладкий творог. Вспомнив, что Валентина Сергеевна ещё не возвращалась с Невского, где её, конечно, затолкали и заругали, Грачёв почувствовал всегдашнюю неловкость, но сделать ничего не мог. У него не было ни одной свободной минуты, чтобы хоть чем-то сейчас помочь семье.

Всеволод перебежал через узкую улочку Братьев Васильевых, подошёл к своей машине. Он открыл дверцу, достал зеркало и «дворники», заботливо расправил медвежью шкуру на водительском сидении. Отец незадолго до гибели где-то достал её, и даже не говорил, сколько отдал за неё. Настоящий белый медведь, не шуточки, и потому мама Лара всё время боится, что взломают дверцу машины, а шкуру украдут. Но, похоже, её принимают на искусную подделку и особенно не интересуются.

Всеволод включил фары и стал, оглядываясь через плечо, задним ходом выруливать на Кировский. Тот район, где проживала Селедкова, он знал весьма приблизительно. И потому собирался сначала доехать собственно до проспекта Славы. А там уже или спросить местных, или разобраться самому. Судя по всему, это уже «спальный» район, где все дома типовые, и люди каким-то чудом находят среди них свой собственный. Всеволод с двумя жёнами жил в таких районах, но привыкнуть не сумел. Он уже был избалован неповторимой архитектурной центра, и потому в крошечных клетушках блочных строений чувствовал невыразимую тоску.

Радио Всеволод включать не стал, потому что знал – ничего толкового не услышит. Он ткнул пальцем в клавишу магнитофона, попал на кассету Мирей Матье, которую оставил здесь неделю назад. Съезжая с Кировского моста, он торопливо закурил «Монте-Карло» и ещё раз подумал, что пистолет нужно подальшне прятать – не так от мамы Лары, как от сестрицы Дашки. Та, в отличие от своей матери, обожает рыться в чужих вещах, особенно если ей это запретить. Но Грачёв привык так жить – ещё в Сочи, на родине, он повадился всё прятать от родной матери, которая, не моргнув глазом, обшаривала карманы у мужа и у сына.

Грачёву приятно было жить среди культурных, образованных людей, и он изо всех сил стремился стать таким же. Непонятно только было, откуда взялась в его душе эта тяга к прекрасному, Родился и вырос он в обычной хате, где на задах кудахтали куры и гоготали гуси, а рядом хрюкал поросёнок, и копошились в клетках кролики. Мать и сестра целыми днями то хлопотали по хозяйству, то стояли за прилавком на рынке, то тараторили с соседками на лавочке, перемывая кости каждому, кто проходил мимо.

Что касается младшего сына, то Надежда Никодимовна Грачёва относилась к нему сложно. В раннем детстве она просто обожала своего угрюмого младенца, но потом пришла к выводу, что в голове у него не всё в порядке. На базар его не загонишь, по дому работает с неохотой, хоть руки из плеч растут. Ладно бы только в детстве бредил детективами, а то ведь и потом решил идти по опасной дорожке. Где бы получить прибыльную специальность, семье помогать, а потом выгодно жениться, он захотел работать в уголовном розыске, как отец. Не для того она сына рожала и растила, чтобы он погиб за непонюшку табаку! Но ведь перед глазами пример сумасшедшего папаши, который, хоть и поседел наполовину, так и не стал взрослым.

Может быть, мама Надя и отговорила бы сына идти в органы, но с тринадцати лет он с ней не жил. На суде, когда родители разводились, пожелал остаться с отцом. Мать когда прямо из здания суда отправили в больницу по «скорой» – она никак такого не ожидала. Да и отец тоже выглядел озадаченным – он уезжал в Ленинград на площадь жены и тёщи и не знал, как те отреагируют на желание взбалмошного Севки. Лариса Ковалевская была уже три месяца беременна, нужно было срочно оформлять отношения, а Михаил Иванович чувствовал себя виноватым – и перед одной семьей, и перед другой.

На суде Всеволода долго уговаривали одуматься, но он, как выражалась мать, «упёрся рогом» и настоял на своём. Без героического отца мальчишка не мыслил своей жизни. Кроме того, он очень хотел попасть в Ленинград, где не было базара, огорода, курортников и скотины в загоне за хатой. Кроме того, оттуда и до Москвы недалеко – на самолёте всего час; да и в поезде можно съездить на выходные. Это же сказка – такая возможность один раз в жизни бывает! А в Сочи что? Ну, море, пальмы, набережная, горы… Пока маленький был, этого хватало, а потом захотелось большего.

С матерью шерстью обрастёшь, отупеешь, себя загубишь. Только работай в огороде да ворочай корзины на базаре, пока она с другими торговками скандалит. Хватит, дудки, пора нормальную жизнь начинать. А у матери Оксана есть, которая не к мужу в дом ушла, а его привела к тёще жить. Вот ей и мужик готовый, чтобы хозяйство в порядке содержать. А у зятя семья многодетная, в хате и так не повернуться…

Отец тогда переводился из сочинской милиции в Ленинградское УВД, но что делать с сыном, не знал. Лариса и её мать, понятно, от такой перспективы в восторге не были, так ещё ведь и квартира была коммунальная! Две комнаты из четырёх занимали соседи, которые пришли в ужас от дурных манер приезжего мальчика. Он понятия не имел, как надо себя вести не только в культурном обществе, но и просто в городе, и потому много раз был обруган и осмеян.

Правда, Лариса с матерью приняли его тепло, за что и были неожиданно вознаграждены. Осенью семьдесят четвёртого года родилась Дарья, и их стало пятеро. Потом, одна за другой, освободились две комнаты. Из одной соседи уехали в отстроенный кооператив, а в другой умерла одинокая соседка. Отец переговорил, с кем надо, и вся квартира перешла к их семье, стала отдельной, как в незапамятные уже времена. Каким образом отцу удалось решить вопрос, Всеволод тогда даже не думал. Но потом понял, что без взятки там не обошлось. Михаил Иванович чувствовал свою вину за то, что притащил в Ленинград сына, и всемерно старался отблагодарить жену с тёщей.

Мачеха пленила пасынка сразу – культурой, тактом даже необычной, благородной внешностью. Она работала ассистентом режиссёра на «Ленфильме» – это тебе не базар! Только дорогу перейти – и вот он, волшебный мир кино. Бабушка Валя преподавала в музыкальной школе, тоже рядом с домом – её и окончила Дашка два года назад. В доме никаких курортников. Все свои – чего ещё надо?

Отец тоже был доволен таким поворотом в судьбе, и долго не верил в свою удачу. Он познакомился с рыжеволосой девушкой случайно, когда забежал на пляж искупаться после дежурства. Было очень жарко, пришлось разнимать жестокую драку с участием кавказцев, а это всегда было чревато лишними рисками. А молодая ленинградка, оказывается, всё видела, когда обедала в столовой, и обратила внимание на стройного чернявого майора, который так лихо завернул руки назад главному буяну, и выбил у него нож…

И надо же было случиться, чтобы тем же вечером они встретились на пляже! Наверное, это была судьба – по крайней мере, оба так считали. Целый год они переписывались на «до востребования», а потом Михаил Иванович несколько раз съездил к Ларисе в Ленинград. Говорил, что это обычные командировки, и семья ему верила – пока не состоялся главный, самый тяжелый разговор.

ВВсеволод понимал, что отцу, как и ему, осточертела такая жизнь. Надежда по вечерам ходила на вокзал и автобусную остановку, приводила домой проезжих – кому нужно было один раз переночевать. С этого она тоже имела дополнительный доход, от которого ни за что не хотела отказываться. Не все постояльцы попадались порядочные, захаживали и воры. Один раз увели сахарницу, где мать и Оксана прятали свои украшения, а потом – приёмник «Спидола» и отцовскую кожаную куртку. После этого Надежда стала осторожнее, но ненадолго – жадность взяла своё…

За воспоминаниями Грачёв не заметил, как проехал по Невскому, потом свернул на Лиговский. Время, конечно, было неудачное – час пик, у каждого светофора столпотворение людей, машин и общественного транспорта. Да ещё всё это в темноте питерского бесснежного вечера, в мороси и тумане. А погода менялась с каждой минутой – пока Грачёв добрался до Волкова кладбища, дождь сменился мокрым снегом, и хлопья залепили ветровые стёкла. «Дворники» монотонно качались перед глазами, сгребали бликующие капли, и от этого мельтешения заболел лоб над правой бровью.

«Жигули» пробивались сквозь снежную кашу дальше, по Бухарестской улице, до проспекта Славы. Здесь пришлось окончательно отбросить посторонние и мысли и максимально мобилизоваться – иначе можно было проскочить нужный дом. Дома были какие-то длинные, чуть ли не в полквартала, все одинаковые, да ещё без номерных знаков. Фонари светили тускло, во дворах их не было вообще, и поэтому даже с орлиным зрением Грачёва трудно было различить, какой именно корпус перед ним – второй или третий.

Наконец, ещё раз сверившись с адресом, Всеволод облегчённо вздохнул – он прибыл на место. Теперь главное, чтобы Селедкова оказалась дома, и желательно одна – без пьяной компании или чересчур любопытных родственников. Грачёв давно уде действовал на автомате, и раздумья не мешали ему двигаться чётко, быстро, бесшумно. В мгновение ока он снял «дворники» и зеркало, кинул всё на заднее сидение машины, прикрыл чехлом и запер дверцу.

Нужная дверь была распахнута, и по лестнице гулял ветер. Грачёв взбежал на крыльцо, прикрыл за собой створку и проверил, на каком этаже находится нужная квартира. Делать нечего – придётся вызывать лифт, хотя, конечно, и на седьмой этаж можно подняться мешком. Пока, вроде, всё спокойно, вокруг никого нет, и можно позволить себе некоторый комфорт.

В кабине Всеволод оказался один и тут же воспользовался этим обстоятельством. Пока поднимался, проверил пистолет, убедился, что всё в порядке, и сунул его в карман. Возможно, конечно, что делал это он зря, но всегда лучше подстраховаться – здоровее будешь. Так или иначе, но девушка эта была причастна к убийству человека, а, стало быть, требовала к себе особого внимания.

Выйдя из лифта, Грачёв быстро нашёл нужную квартиру и придирчиво осмотрел дверь. Ну, что можно сказать – жильцы не бедные, но и не зажиточные. Достаток средний – на двери хороший кожзаменитель, блестящие кнопки-гвоздики, красивая резная ручка и кнопка звонка в виде клавиши от рояля. У двери чисто, не наблёвано, не валяется мусор, не лежит пьяный – а что ещё надо для счастья? Площадка чисто выметена, даже, вроде, вымыта, лежит липкий зелёный коврик – значит, натурщица эта не бухает и не ширяется. Более того, она любит чистоту и порядок, а это уже хорошо.

За дверью явно был ребёнок – и. кажется, даже не один. Оттуда слышался топот, визг, грохот и плеск воды; похоже, дети просто играли, дурачились, потому что то и дело смеялись – звонко, от души. Получается, голышом позировала художнику не безбашенная девица, а мать, по крайней мере, двоих детей. И это тем более интересно, потому что семейные дамы редко становились моделями, даже если сохраняли фигуру после родов. Ни один нормальный муж не мог относиться к такому занятию равнодушно – значит, мужа у Лили Селедковой нет. Но это уже не имеет отношения к делу…

Грачёв позвонил, вспоминая сегодняшний визит к Гаврилову. Конечно, в этой квартире вряд ли лежит труп, раз там беззаботно резвятся малыши. Но они могут и не открыть, особенно если одни дома. И тогда придётся ждать Лилию то ли на лестнице, то ли в машине. Конечно, она не бросит ребят одних на ночь, вернётся, но вот только когда? А Милорадов просил привезти её сегодня к Горбовскому, потому что нужно как можно скорее узнать подробности о деле Гаврилова. Выйдет это, или придётся звонить начальнику и оправдываться, ссылаться на обстоятельства? Всеволод очень этого не любил, и потому решил добиться своего любой ценой.

Трель ещё не смокла, как замок щёлкнул – причём из-за двери никто ни о чём не спрашивал. На пороге стоял мальчик лет шести – симпатичный, темноглазый, с льняными кудряшками. Одет он был чисто, аккуратно – в разноцветный спортивный костюмчик, из чего Грачёв сделал вывод – Лилия о своих детях заботится, не обижает их. Но почему не научила ребёнка вести себя с посторонними, спрашивать, кто пришёл? Так и бандита, и маньяка какого-нибудь пустить недолго…

– Вы к маме? – буднично спросил ребёнок. Он грыз костяшку указательного пальца, и оттого несколько шепелявил.

– Твою маму зовут Лилия? – Грачёв не хотел, чтобы ребёнок его испугался, и потому говорил как можно более приветливо.

– Да… А вы чего так рано-то? – Мальчика, похоже, занимало только это.

Рано? Вечером? Значит, парень ждал кого-то к ночи? Но он ведь видит, что дядька незнакомый. А, стало быть, как можно ждать того, кого не знаешь? Наверное, принимает его за кого-то другого. Может, они водопроводчика приглашали или кого-то в этом роде?

– Почему рано? – Грачёв, поняв, что ребёнок его не боится, прошёл в квартиру и запер дверь. – В самый раз! Ну, давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Костя, – серьёзно ответил мальчик и посмотрел на Грачёва уже более приветливо. – А вас?

– Меня – Всеволод Михайлович, – солидно представился Грачёв. – А мама дома?

– Нет, в магазин пошла, – Костя озадаченно смотрел на него. Грачёву казалось, что они друг друга не понимают. – Я ж говорю, что вы рано. К нам все на ночь приходят…

Пошевеливая длинными чёрными бровями. Грачёв смотрел на пацана и пытался вникнуть в смысл его слов. К ним все приходят ночью? Ну, конечно, криминальные компании гудят, как правило, до утра. Значит, эта красотка, наплевав на детей, развлекает здесь всякую шваль? Но Костя не похож на забитого и запуганного – не жмётся к стене, не дрожит, ведёт себя прилично. В то же время не крутится вокруг, не подлизывается, не напрашивается на подношения – сразу видно, нормальный мужик из него вырастет. Если, конечно, мамаша раньше его не угробит.

– Костя, мне твоя мама нужна, – объяснил Грачёв, снимая куртку и шапку. – Можно, я её у вас дома подожду?

– Заходите. – Костя толкнул дверь в большую комнату. – Она сказала, что скоро придёт.

Грачёв, войдя, по въевшейся привычке оценил обстановку, потому что это, как правило, помогало в работе. Итак, мебель стандартная, но достаточно дорогая, на полу ковёр, посреди комнаты – полированный тёмный стол. Никаких следов гулянок и пьянок – всё чисто прибрано; только валяются на полу детские игрушки. Почему-то вспоминалась Верка-Модистка из «Места встречи» – похоже, здесь такая же ситуация. С той только разницей, что Лилия Селедкова явно не бедствовала, имела какой-то солидный источник дохода – хотя бы в недавнем прошлом. Но бандиты вполне могут похаживать к ней для разных развлечений – вон и ребёнок давно привык.

Всеволод услышал за спиной возню и увидел, что на диване сидит ещё один малыш – лет двух или около. Он был похож на брата – такой же черноглазый, только с более тёмными волосами. В руках он держал игрушечную моторную лодку и смешно надувал толстые щёки. Этот бутуз был в голубом вязаном костюмчике с аппликацией на груди.

– А это – Яшка! – указал на него Костя. – Братишка мой. Он ещё плохо говорит…

– Ясно! – бодро сказал Грачёв. Почему-то он чувствовал себя неловко, хоть и пытался это скрыть. Чтобы немного остыть, он прошёлся туда-сюда по комнате, постоял у окна, глядя в тёмную пропасть двора. Там действительно почти не было огней – только летел снег.

Странная история – дети так привыкли к визитам посторонних мужиков, что и маленький не боится, даже не волнуется. Смотрит спокойно, даже заинтересованно, но, в то же время, как и старший, не лезет на руки, не напрашивается на ласку и внимание. Скорее всего, их маманя устроила бордель на дому, и дети давно с этим смирились. Вернее, не смирились даже, а просто считают, что так и надо…

Тем временем Костя, уже не обращая внимания на Грачёва, занялся с братом. Он придвинул к дивану полиэтиленовый таз, взял у Яшки лодку, завёл её и пустил по кругу. Маленький пришёл в неописуемый восторг – он пронзительно орал, хохотал и колотил ладошками по воде, от чего во все стороны летели брызги.

– Костя, а что, дядьки сюда к вам часто ходят? – не удержался от щекотливого вопроса Грачёв. Конечно, ему до этого дела нет и быть не может, но сейчас была важна любая мелочь.

– А каждый день, – невозмутимо ответил мальчик. – И двое бывают тоже. Сначала один с мамой спит, а потом и другой приезжает. Она нас на ключ запирает в комнате…

– Интересно, – вполголоса сказал Всеволод и потрепал Яшку по голове. – А запирать-то вас зачем?

– Чтобы не бегали тут и им не мешали, – обстоятельно разъяснил Костя.

Грачёв хотел ещё что-то добавить, но в это время услышал, что в замке входной двери поворачивается ключ. Костя уже хотел броситься в переднюю, но Всеволод взял его за локоть и остановил.

– Погоди-ка… Посиди пока здесь.

– Почему? – Мальчик, тем не менее, подчинился. Он держал в руках лодку, и с неё на ковёр капала вода.

– Костик, сумку возьми! – приятным звонким голосом крикнула женщина из прихожей. – Ты где там застрял?

Грачёв, опередив мальчишку, вышел из комнаты, и женщина испуганно вскрикнула. Этого человека она явно не знала и не ждала на ночь, и потому в панике чуть не выскочила обратно на лестницу. Продуктовую сумку мать семейства уронила на пол, но, похожа, там ничего не разбилось.

– Спокойно, гражданка, всё в порядке! – весело сказал Грачёв и достал удостоверение. – Никто вас не скушает. Наоборот, я хочу вам помочь – чтобы это не сделали другие…

Лиля Селедкова на портрете была очень похожа – только эта, живая, была одета. В «дутом» светлом пальто, в шапке из чернобурки и коротких итальянских сапожках, она выглядела не жрицей разврата и не хозяйкой притона, а самой обычной, измученной женщиной из очереди. Такие тысячами бегали по улицам города и нацело сливались с пейзажем.

Она не сразу смогла взять удостоверение, а и потом быстро вернула, лишь скользнув по нему взглядом. Приоткрыв малиновые блестящие губы, Лиля смотрела на нежданного гостя пустыми глазами, и никак не могла сообразить, что теперь делать.

Зато Костя, с интересом наблюдавший за происходящим, очень удивился:

– Так вы чего, не спать пришли?

– Возьми сумку и отнеси на кухню! – Лилия наконец вышла из столбняка. – Кефир поставь в холодильник. Мне… раздеться можно?

Всеволод взял у Кости слишком тяжёлый для него баул – чёрный в красную клетку, помог выгрузить нехитрые покупки. Потом вернулся в прихожую и представил, КАК Лиля может раздеться. Но очень быстро справился с собой и опять стал серьёзным.

– Конечно, раздевайтесь, Лилия Николаевна. У нас с вами долгий разговор будет…

Селедкова, услышав, что гость знает её имя-отчество, посерела лицом и закусила губу. Ага, значит, уже горячо, и она боится сказать лишнее. Не ожидала, что её так быстро вычислят, не успела приготовиться, посоветоваться с дружками – вот глаза и забегали. Сразу видно, ей есть, что скрывать, и эту золотую жилу нужно разработать немедленно. Интересно вообще-то, какая Лилия в боевой раскраске? Не в таком же виде она клиентов принимает…

– Вас сын впустил? – отрывисто спросила хозяйка.

Она сняла пальто и шапку, разулась, надела симпатичные домашние тапочки и прошла в комнату, сильно ссутулив плечи. Обрадованный Яшка тут же бросился к матери, вскарабкался на неё, как на дерево, заверещал, обнимая за шею. Лилия, покосившись на Грачёва, опустилась на диван, прижала к себе ребёнка – будто защищалась.

– Да, Костя даже глазом не моргнул. Привык, говорит, к гостям. А вообще-то неправильно так поступать, гражданочка. Может ведь не недобрый человек зайти, сделать детишкам плохо. Вы бы научили Костика спрашивать, кто там – пригодится в жизни. Душа нараспашку – это не всегда здорово.

Селедкова всё поняла, уловила иронию и криво усмехнулась. Всеволод отметил про себя, что такая гримаса очень ей не идёт.

– Одна я. что ли, такая? Не в отелях же ошиваюсь, а в своём доме, и никому при этом не изменяю. Другие бабы приличным мужьям рога ставят – или скучно им, или новую шубу хочется или кольцо с бриллиантом. А мне что делать прикажете? Бывший мой муж – молдаванин, сбежал отсюда к себе на родину. Теперь его век не выцарапаешь оттуда, а, значит, алиментов не жди. Там ведь Советской власти нет уже – всем Народный фронт заправляет. А вы на него очень похожи, между прочим. Ну, прямо копия – даже не думала, что такое бывает. Я, когда вас увидела, перепугалась страшно. Думала, он явился деньги просить. Мне же родители немного дают, на внуков, вот он и нацелился. Как я только вышла за него, за козла такого – теперь сама себе удивляюсь! Конечно, девчонкой была, жизни не знала. Мы же тогда, в хорошие времена, такие были доверчивые…

– Да вы и сейчас мало чему научились, – грубовато перебил Грачёв. – Значит, вы приняли меня за бывшего мужа? Получается, испугались его, а не сотрудника КГБ? Странно в наше время – сейчас страшнее чекиста зверя нет. Вас не удивляет, что я приехал сюда?

Лилия растерянно оглянулась, подкидывая на руках Яшку, и в это время в комнату вошёл старший мальчик. Она поспешно протянула ему маленького.

– Костик, возьми Яшеньку, и поиграйте у себя. Нам с дяденькой поговорить нужно по делу. Не мешайте нам, ладно? А потом убери тут, а таз в ванную отнеси. И так сыро в квартире, а ты ещё лужу налил! Сколько раз говорила – лодку в комнате не запускать…

– Ладно, – всё так же спокойно, терпеливо сказал Костя и увёл братишку за руку из большой комнаты, прикрыл за собой дверь.

– Закурить не найдётся? – произнесла Лиля ту сакраментальную фразу, с которой начиналось большинство любовных приключений и смертельных драк.

Грачёв протянул пачку «Монте-Карло», и Лиля с уважением взяла одну сигарету.

– Богато живёте в органах! – заметила она, наклоняясь к зажигалке Грачёва. – У меня ни один знакомый таких не курит. Так вы по какому поводу приехали? – Лилины глаза снова забегали. – Муж бывший что-то натворил? Или, может, друзья мои нашалили?

Всеволод выпустил дым из ноздрей и поинтересовался:

– Фёдор Авксентьевич Гаврилов был вашим другом?

– В смысле?.. – Лилия сдвинула к переносице соболиные брови. Маленький рукой с длинными малиновыми ногтями она пробежалась по пуговицам кофты из козьего пуха.

– Ну, в каком смысле может быть друг? – удивился Грачёв. – У вас были с ним… м-м… близкие отношения?

– Да что вы! – Лилия рассмеялась – снисходительно и весело. – Федя же полный импотент, старый пенёк. Он голых баб только рисовал, потому что больше ничего не мог. Ну, за коленку там возьмёт, грудь потрогает… А больше ничего. Сам, конечно, весь в поту, и глаза масляные. У него было много натурщиц – меня подруга привела. Тем, видно, Федя и удовлетворялся. Впрочем, каждый развлекается, как может, – философски заметила Лилия и стряхнула пепел с сигареты. – А почему им КГБ занимается? Он что, Родине изменил? Вообще-то Федя мог – он отмороженный такой демократ. Говорил, что при Брежневе сидел, но я не верю…

– Сидел? – Грачёв хмыкнул. – Интересно. Это, кстати, легко проверить. Впрочем, сейчас оказалось, что все кругом сидели, боролись против Советской власти, верили в Бога и имели дворянские корни. Не поймёшь, куда все Шариковы подевались…

Лиля явно читала Собачье сердце», потому что согласно кивнула.

– А люди – они такие. Что надо, чо и говорят…

– Лилия Николаевна, вы были сегодня у Гаврилова в мастерской? – перешёл непосредственно к делу Грачёв. – Я имею в виду, на Большой Пушкарской?

– Да, была. Там что-то случилось? – насторожилась Селедкова.

– Давайте так договоримся – я спрашиваю, вы отвечаете. Все свои вопросы зададите потом. Хорошо? Только говорите в режиме «блиц» – сразу и коротко.

– Да, пожалуйста, – пожала плечами Лилия.

– Когда вы пришли к нему? В каком часу?

– В двенадцать.

– А ушли когда?

– В два или без десяти два. Я тогда на часы не смотрела – торопилась очень. Детей приходится надолго оставлять, так душа за них болит. Всеволод Михайлович, прошу вас, скажите – что с Федей? Неплохой мужик, платит прилично, а другие такие жмоты. Вы не представляете! Несколько часов сидишь голая, замёрзнешь, так они даже рефлектор не включают. Дорого, видите ли! А потом огребут за эту картину, как положено, и про натурщицу забудут. Федя так не делал никогда…

– Он один в мастерской оставался? И как себя вёл? Ничего не боялся, не жаловался?

– К нему парень с бородой пришёл. Не знаю, кто такой, да и не до него было. Хотела ещё в магазин забежать, оставшиеся талоны отоварить…

– Вас не удивило, что я узнал ваше имя, адрес? – зашёл издалека Всеволод.

– Так Федя, наверное, сказал! – Лиля или действительно ничего не знала, или искусно прикидывалась.

– Он ничего не мог мне сказать, к сожалению, – чётко, внятно произнёс Всеволод. Лиля даже подалась назад, испугавшись выражения его лица. – Федю вашего убили. Сегодня, в три часа дня. Мы нашли его труп. Его задушили галстуком прямо в мастерской, у мольберта. На календаре было записано ваше имя, и там стояло время – двенадцать часов, как вы и сказали. Сначала я подумал, что вы присутствовали при убийстве…

Лилия вскрикнула так, что в комнату влетел Костик с ночным горшком в руках.

– Мам, ты что кричишь? – Он подозрительно взглянул на Всеволода и понял, что тот его мать не бил. – Почему плачешь?

Селедкова рыдала, вытирая раскисшую тушь платочком. На сына она слабо махнула рукой, и он убежал к себе, поняв, что лишний в этой комнате. Всеволод посмотрел на часы – назначенное Милорадовым время неумолимо приближалось.

– Федю убили? – Лилия подняла мокрые, но всё равно прекрасные глаза. – За что? Кто его убил? – Она снова всхлипнула.

– Вот об этом я и хочу спросить, – подхватил Всеволод. – Значит, не при вас дело было?

– Да вы что! – Лилия смотрела на Грачёва, как на помешанного. – Разве я не позвонила бы, не рассказала? Только меня оттуда живой бы не выпустили. Конечно, свидетелей никто оставлять не будет. Я убежала около двух из мастерской, а они там остались. Я ещё позировала, когда в дверь позвонили. Федина собачка, Геллочка, почему-то так зло разлаялась, а ведь она – добрейшее существо! Никогда ни на кого не бросалась, а тут прямо за штаны хватала этого бородатого. Перед тем, как Федя открыл, я быстренько накинула халатик, а потом вообще ушла за ширму, где одежду оставила. Федя с ним поболтали у двери шёпотом, чтобы я не услышала. А потом Федя велел мне домой идти – сказал, что на сегодня хватит. Ему, мол, некогда, и фон он без меня наложит. Когда надо будет расплачиваться, позвонит. У него в алфавите мой номер был, так что я не переживала. Ну, оделась скоренько и помчалась к детям…

– Этого парня вы не знаете? – полувопросительно, полу-утвердительно произнёс Грачёв.

– Федя его Серёгой называл, а больше ничего не знаю.

– Они на повышенных тонах говорили или спокойно?

– Не скандалили, точно. Но и спокойным этот разговор назвать нельзя… – Лилия прищурила глаза и наморщила лоб, вспоминая. – Мне показалось, что Фёдор очень нервничал. Никак не мог дождаться, когда я уйду. Прямо-таки выпихнул меня на лестницу, и сапоги я уже у подоконника застёгивала. А там такой кавардак, что чёрт ногу сломит! Этот хмырь убил, да? Очень может быть – он амбал здоровый. Когда я спускалась, мне навстречу попался ещё один. Этот, похоже, грузин – с усами. Ну, короче, с Кавказа кто-то.

– Он тоже к Гаврилову шёл? – уточнил Грачёв.

– Мне показалось, что да. Там уже и квартир-то других нет, – объяснила Лилия, и Всеволод ясно вспомнил грязную тёмную лестницу. – А грузинчик-то нарядный такой был, среди этой помойки! Куртка расстёгнута, рубашка белая, галстучек пёстрый, брюки со складочкой…

– А вы расцветку галстука не помните? – опять вклинился Грачёв.

– Точно не помню, но, кажется, общий тон – чёрно-синий. Геометрический какой-то рисунок…

– Галстук чёрный в синий ромб? – гнул своё Грачёв.

– Ой, правильно! – Лилия даже хлопнула в ладоши. – А откуда вы знаете?

– Им Гаврилова задушили, – коротко объяснил Всеволод.

– Значит, он? – Женщина мелко задрожала. – Он ведь… и меня мог запросто прикончить! А детишки ждали бы… Ужас какой!

– Успокойтесь и соберитесь с силами – нам ещё много чего предстоит, – сурово предупредил Грачёв. – А в том, кто это сделал, мы обязательно разберёмся. Кто и почему – вот два главным вопроса на сегодня. Значит, всё произошло в течение одного часа. Вы не помните, как вёл себя этот Серёга? Он смотрел на час или не обращал внимания? Хотя вы, возможно, очень торопились…

– Не думаю, чтобы Серёга этот мной интересовался. У Фёдора всё время натурщицы толкались – уже как мебель были. Выпроводил он меня – и ладушки. Чего засматриваться-то?

– Ну. А грузинчик? – напомнил Грачёв.

– Эти всегда на баб палятся, – сердито сказала Лилия. – Правда, он ничего мне не сказал, только посторонился, пропустил…

– Лилия Николаевна! – Грачёв кончиками пальцев притронулся к её рукаву. – Я вас очень попрошу сейчас проехать со мной на Литейный. У меня во дворе машина – отвезу вас туда и обратно.

– Но у меня же дети ночью дома остаются одни! – Лиля с отчаянием смотрела на Грачёва. – А мама болеет, и живут они далеко отсюда…

– Ваши дети не очень пугливы, как я заметил, – настаивал Грачёв. – Скажите им, что это очень нужно. Надо поймать преступников, а без вас сделать это будет очень трудно. Действительно, вы поможете составить фотороботы этих двоих – Сергея и «грузинчика». Зрительная память у вас – дай Бог каждому, если вы даже галстук запомнили. Вам же не всё равно, что Гаврилов погиб, как я понял…

– А что такое фоторобот? – Лиля, похоже, смирилась со своей участью.

– Ну, здравствуйте! – удивился Грачёв. – Вы что, детективов не читали и не смотрели в кино? Из отдельных фрагментов составляется лицо человека. У нас имеете множество макетов с изображением глаз, носов, губ, ушей, овалов лица, причёсок. Всё это существует в разрозненном виде, а мы пытаемся подобрать среди них наиболее соответствующую оригиналу. Таким образом, и получается приблизительный портрет преступника, вернее, подозреваемого…

– Ещё сигаретку можно? – Лиля устало затянулась, пошевелила тонкими длинными пальцами и вдруг вздрогнула: – А меня не прирежут за такое?

– Будем надеяться, что нет. Во-первых, о том, что я к вам поехал, почти никто не знает. Во-вторых, как только вы составите портреты, не будет никакого смысла избавляться от вас. Так что нужно поторопиться…

– Ладно, я поеду! – твёрдо сказала Лилия. – А мне за это не помогут мужа найти? Видите, дети маленькие – одному семи ещё нет, а другому – год и девять месяцев. Если со мной что, позаботиться некому.

– А ваши родители? – удивился Грачёв. – Вряд ли они у вас очень старые.

– Они инвалиды, болеют всё время, – быстро сказала Лилия, и Грачёву эта торопливость не понравилась. Но к делу вопрос отношения не имел.

– Как фамилия мужа? – на всякий случай спросил Всеволод.

– Петкун. Георгиу Петкун. Впрочем, шиш с маком его найдёшь, даже через КГБ. Ещё немного, и они вообще отделятся – в своё государство. А потом – в Румынию, к своим господам. – Лилия тоже поднялась. – Надо найти этих гадов, которые Федьку убили! Жалко его – добрый, весёлый мужик был, особенно когда под балдой. Они, художники, почти все алкаши…

– А у Гаврилова есть семья? – Грачёв, не теряя времени, направился к двери.

– Он – вдовец, а сын с невесткой отдельно жили. У них квартира на Народной улице, у Володарского моста.

– С этим ясно, – Грачёв, несмотря на показное спокойствие, всё-таки переживал за безопасность свидетеля и думал, какие меры принять во спасение. – Вы сейчас быстро наденете нарядное платье, накраситесь, и мы поедем – якобы гулять. Тем более что я похож на вашего мужа, а сейчас темно. Подумают, что явился жену с детьми проведать, ну а потом вы в ресторан отправились, как положено…

– Идея! – Лилия рванула к шкафу, распахнула дверцу и стала выбирать наряд. – На Литейный, говорите? Я недавно там в «Волхове» отдыхала. Если кто спросит, скажу, что пригласили…

– Вот и ладушки! – Грачёв увидел на подзеркальнике телефон. – Можно позвонить?

– Разумеется! – Лилия наконец вытащила платье – очень красивое, блестящее, зелёное, с пышной юбкой и розой на груди. – Я только детям кефир налью и булки отрежу – ужин готовить некогда. – Она насухо промокнула глаза.

Всеволод, направляясь к телефону, сделал заодно несколько упражнений на разминку. Он думал, что Лилия уже ушла на кухню, но ошибся. Хозяйка стояла в дверях и, улыбаясь, смотрела на него.

– Извините за любопытство, а сколько вам лет? – робко спросила она. – Вы ещё такой молодой, а уже начальник!

– Не такой уж я молодой – мне почти тридцать. Родился аккурат в тот день, когда Гагарин полетел в космос. Кроме того, я не начальник. Моего шефа вы сегодня увидите на Литейном.

– А меня жизнь как следует побила, – с горечью призналась Лиля. Она доставала из холодильника пакет с кефиром. А из хлебницы – сдобный батон. – Мне в мае двадцать семь, а выгляжу старше. Меньше тридцати пяти никто не даёт. Конечно, истаскалась – кого такая жизнь украсит? Моя сестра-двойняшка такая вся свежая, как цветочек! Не вышла за Петкуна, не родила в девятнадцать лет, вот и сохранилась. Она ещё и меня отговаривала. А я решила, что Герке просто завидно. Он такой красивый, чёрный был, а я блондинка. Думала, что он принцем моим будет на всю жизнь. А Петкун оказался пьяницей и тунеядцем. Сейчас он от своих дружков скрывает, что женат на русской. А мы с ним не разводились даже – он алиментов боится. Вдруг да найдут, чего доброго? Так что официально я замужняя, никаких льгот и скидок мне не положено. Петкун здесь прописан, и приходится за него платить по «жировкам». Такие вот дела… – Лилия поняла, что слишком заговорилась. – Вы звоните, звоните! Просто наболело – сил нет никаких!

По коридору протопал Яшка, потом, кажется, упал, заревел, и Лиля бросилась туда. Всеволод с третьей попытки прорвался к Милорадову и доложил, что через сорок минут, если ничего не случится, они со свидетелем будут на Литейном. Конечно, немного опоздают, но что поделаешь – надо куда-то маленьких детей на вечер пристроить…

После этого, дожидаясь, когда Лиля переоденется и накрасится, Всеволод поймал Барановского и узнал, что к трупу Гаврилова выезжал следователь Подболотов из Петроградской прокуратуры, и он тоже будет сегодня на Литейном, при составлении фотороботов. С Милорадовым и Горбовским это уже согласовано, так что ждут только их со свидетелем и держат пальцы крестиком – чтобы визит не сорвался.

На лестнице Лилия несмело взяла Грачёва под руку, потому что нужно было изображать влюблённую пару. Тот не стал протестовать, с удовольствием принял игру, но потом подумал, что дама может всё это неправильно понять. Галантность и заинтересованность она от собачьей своей жизни приметза искреннее чувство, и потом придётся долго и тяжело, прямо-таки с кровью, отдирать её от себя.

С мужиками иметь дело всегда легче – полная свобода, никаких церемоний, недомолвок и намёков. Хочешь – матом, хочешь – в зубы, и не нужно ломать голову, выбирать выражения, болеть душой. А тут, кроме всего прочего, надо ещё и то учитывать, что на мужа Лилии похож, на отца этих детей. И не будешь говорить всех и каждому, что не всякий брюнет – бабник, которому всё равно, у кого остаться на ночь. Вот Сашка Минц – это да, он сейчас, к бабке не ходи, за Лилией увяжется. Но, может, это и к лучшему – выручит друга по старой памяти…

– Воротник поднимите, – тихо сказал своей спутнице Грачёв. – И шапку надвиньте пониже. Особенно когда на Литейный приедем и пойдём по коридору, нужно соблюдать осторожность – там ведь тоже всякие личности крутятся. Бывает, что и на бандитов работают.

– Ой, правда? – со смехом, уже не боясь, удивилась Лилия. Она, оказывается, всё это время болтала о каких-то пустяках, и много смеялась, как будто в истерике, но Всеволод ничего не слышал. – Ну ладно, замаскируюсь. Господи, интересно-то как!..

Вот, пожалуйста – только что плакала по Гаврилову, боялась покушения, беспокоилась о детях – а теперь ей просто интересно. Наверное, всё же надеется поближе сойтись с таким добрым молодцем, как Грачёв. И эти прозрачные намёки – очень похож на мужа, а того она считала красавцем, принцем, рыцарем. Значит, понимай так, что всё это относится и к сотруднику КГБ. Вроде, и лести никакой нет, и не навязывает себя Лилия, а на самом деле – всё наоборот…

Грачёв усадил свою пассажирку назад, и они выехали со двора – в тёмный вечер, в снегопад, в метель. «Хвоста» не было – ни на Бухарестской, ни на Лиговском, ни на Невском. Когда въехали на Литейный, Лиля перестала смеяться и болтать, стала с интересном озираться по сторонам – будто бы раньше никогда здесь не бывала…

Глава 2

В половине шестого вечера Захар Горбовский вернулся от Павла Милорадова и, как всегда, долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Отбрехаться опять не получилось, «контора» заручилась согласием милицейского генерала, и ему оставалось только взять под козырёк. Оба ведомства с самого денежной реформы работали вместе, но сначала только номинально – во всяком случае, к Горбовскому пока никто не обращался, зная, как сильно загружен отдел. Но сегодня положение изменилось, и Захар Сысоевич понял, что крупно влип.

В присутствии генерала Милорадов заявил, что его сотрудник Всеволод Грачёв, кстати, сводный брат знаменитого Миши Ружецкого, через заведующего отделением Сбербанка Баринова, типа весьма скользкого и даже судимого, вышел на след опасной группировки, специализация и состав которой пока не ясны. Понятно только то, что мочат они, не задумываясь, и, как минимум, уже один труп за последнее время на себя повесили.

Ведут они себя нагло, ни перед чем не останавливаются, людей не жалеют. В частности, задушили художника Фёдора Гаврилова, который, по словам Баринова, по своей декларации менял для бандитов наличку. Причина расправы точно не известна – то ли об оплате за услугу не договорились, то ли пронюхали, что Баринов назвал имя Гаврилова, и поспешили зачистить концы. В любом случае, налицо работа серьёзной группировки с большими возможностями, которой именно сейчас потребовалось менять деньги, а, значит, ненадолго выйти из тени. Вот тут-то и должны подключиться люди Горбовского – выяснить, кто же это озорует не по-детски.

Уже есть кое-какие зацепки – например, Грачёв установил личность и адрес женщины, натурщицы Гаврилова, которая встречалась с художником сегодня в его мастерской. Ей было назначено определённое время – двенадцать часов дня, а в три часа Фёдора Авксентьевича уже нашли задушенным. Всеволод уже выехал к этой женщине домой, обещал привезти её к восьми или чуть попозже, чтобы выяснить, не знает ли она чего-нибудь интересного. Так что, как бы ни было трудно со временем, Захару Сысоевичу нужно вникнуть в дело, а то потом будет гораздо сложнее.

Горбовский сел за стол и уже собрался попросить секретаршу принести ему стакан крепкого чаю, как без стука открылась дверь, и широким шагом вошёл Милорадов. Захар посмотрел на него глазами побитой собаки, всем своим видом показывая, что хотя бы полчаса отдыха ему надо дать – не машина ведь. Да и та без перерыва долго работать не может, ломается, сгорает.

– Я на минутку! – Павел уселся за стол для совещаний и пальцами потёр свой мощный подбородок с глубокой бороздкой. Через его голубые глаза, казалось, можно было рассмотреть извилины головного мозга. Сейчас Милорадов, который рано облысел и очень из-за этого переживал, в который уже раз с завистью посмотрел на густую шевелюру Горбовского.

– Чаю хочешь? – вяло спросил Захар и нажал кнопку селектора.

– Хочу! – с готовностью отозвался Милорадов. – И покрепче.

– Мариночка, чаю два стакана и цукеру… сахару! – Захар понимал, что никакого удовольствия от такого чаепития не получит, потому что придётся говорить о деле.

– Одну минуту, Захар Сысоевич, – сказала стройная черноволосая женщина в милицейской форме и, щёлкая каблучками, вышла из кабинета.

– Ничего, потом ты у меня чаю выпьешь – я же не халявщик, – успокоил Милорадов. – Совместим приятное с полезным.

– Да кабы это было главной проблемой! – махнул рукой Горбовский. – Хоть весь самовар выхлебай – мне не жалко. Ребят у меня свободных нет – все по макушку заняты. Ты хоть своего сокола, то есть грача, отдай мне на это время – всё лишние руки…

– О чём речь! – Милорадов взял у Марины стакан в начищенном подстаканнике. С удовольствием отпил глоток. – Вот это да, что надо! Как я сам не догадался чаю выпить – весь день голова кругом. Всеволод отправился в отделение Сбербанка на Васильевском – просто с Бариновым побеседовать, да и Барановский из ОБХСС за ним увязался. А потом понеслось – Баринов назвал фамилию Гаврилова, сказал, что тот меняет деньги для бандитов. Всеволод, как всегда, взял с места в карьер. И захотел немедленно встретиться с художником. Уж как там получилось, я не знаю, но через час они уже нашли труп с петлёй из галстука на шее. Дальше всплыло имя Лилии Селедковой, той самой натурщицы, и Сева бросился её искать. Боюсь, как бы и её не прикончили, раз такие дела…

– Понятно. – Захар залпом выпил полстакана чаю, запустил пальцы в волосы. – Значит, Всеволода мне отдаёшь?

– А без него всё равно не обойтись. Да и работник он огневой – день и ночь пашет. Ты, думаю, в претензиях не будешь – парень весь в своего отца…

– Да уж знаю – у меня в отделе есть другой такой парень, – Захар имел в виду Михаила Ружецкого. – Вот пусть и поработают вместе. Я, как на фронте, родственников не разлучаю. Курить будешь?

– Давай. – Милорадов, покончив с чаем, принялся за сигарету. – Захар, да не смотри ты на меня так! Всё знаю, понимаю, сочувствую, но сделать ничего не могу. И без меня твоё начальство сделало бы точно такие же распоряжения. Не вольны мы выбирать себе дела – они сами нас выбирают. Да тут ещё Подболотов поприсутствовать хочет – следователь из Петроградского района, который на труп Гаврилова выезжал. Зачем ему это надо, без понятия. Захочет – сам скажет. Может, у него какие-то соображения есть. Теперь подумай, кого выделишь в помощь братьям – одни они не справятся. Нужны, по меньшей мере, ещё двое – практик и аналитик. Если кто-то потребуется от меня, обязательно помогу. И перед начальством будем отчитываться только вместе, – успокоил Милорадов, внимательно разглядывая струйку дыма, тянущуюся вверх от его окурка. – За один день и так много успели, и даже вчерне команду сформировали. Поразмыслишь на досуге, пока все не собрались?

– А куда ж я денусь? Пока не подохну, буду размышлять…

Захар расстегнул пиджак – после горячего чая ему стало жарко. Лицо горело, нос заблестел, и захотелось вообще скинуть с себя, к чёртовой матери, и джемпер, и рубашку с галстуком – вообще остаться в одних трусах. Андрианыч, конечно, прав – сейчас все силы брошены на обмен крупных купюр и на наблюдение за криминальными элементами, которых денежная реформа сильно потревожила. Если через это дело удастся прихватить мало-мальски известную в городе группировку, уже будет большая удача. Ну а если несколько банд попадётся в сети, можно вертеть дырки под новые звёзды. Значит, надо действовать, потому что всё равно никто за них работать не станет.

– Ну, не надо так, Захар, ты ещё молодой, – попенял ему Милорадов. – Который тебе год?

– В ноябре сорок один исполнился, – грустно сказал Горбовский.

– Тьфу, мальчишка! – прищурился Милорадов. – Мне пятьдесят, а я ещё пожить хочу. По каждому поводу не напомираешься. Лучше подумаем, кого у тебя ещё можно взять. Давай этого, который мне в Москве, в «Шереметьеве-2» помог. Красавец такой усатый…

– Тенгиз Дханинджия? – догадался Горбовский. – Ну, допустим. Он как раз закончил со своими земляками работу, только вчера приехал из Поти. Туда из Питера главарь сбежал, так Тенгиз по своим каналам его вычислил. А если ты уже об аналитике заговорил, бери Саню Минца. Он с прошлого года всё болеет, так что я стараюсь оперативной работой его не перегружать. Но если нужно будет, он, конечно, включится по полной программе.

– Это пианист и полиглот, который с покойным Веталем враждовал? Валяй, пригодится! В крайнем случае, на рояле сыграет – снимет стресс музыкой. Ну ладно, Захар. Спасибо за угощение! – Милорадов поднялся из-за стола. – Всех троих вызови на восемь, а Всеволод там по-любому будет. Михаила – обязательно. Думаю, он вместе с братом поработать не откажется. И я буду спокойно спать, потому что золото этот парень.

– У тебя – один брат, у меня – другой, всё по справедливости, – заметил Горбовский. – Хорошо, Павел, я тебя понял. Сделаю.

– В восемь я зайду к тебе вместе со следователем, – предупредил Милорадов. Он тоже обмахивался кожаной папкой, которую держал в руке, и смотрел на тёмное широкое окно. – Чует моё сердце, что дело это целиком к тебе перейдёт. Госбезопасности в таких случаях отводятся вторые роли, хотя я предпочёл бы играть первые. До встречи! – И Милорадов вышел, чётко, по-военному, повернувшись через левое плечо.

Горбовский встал, подошёл к столику с графином, выпил со злости два стакана холодной воды, а потом снова закурил. Стоя у окна, он смотрел на заснеженный, уже пустеющий Литейный проспект, и представлял, что сейчас придётся услышать от ребят. Но должны же они, чёрт побери, понять, что не по своей прихоти Захар вешает на них дополнительную нагрузку, да и Милорадов ни в чём не виноват. Сейчас бандитов ловить – всё равно, что лить воду в дырявую бочку. Обстановка в стране такая, что криминал победно шествует по городам и весям, потому что никакие герои-одиночки переломить общую тенденцию не могут…

Как всегда в конце дня, голова распухла от усталости и плохо соображала. Но деваться было некуда – до восьми вечера следовало переговорить хотя бы с Ружецким, а это всегда отбирало у Захара массу сил и нервных клеток. Павел Андрианович не в курсе взаимоотношений внутри отдела Горбовского, и потому спокойно отнёсся к перспективе совместной работы Ружецкого и Минца. Конечно, Захар сам предложил Сашу, а мог бы этого и не делать. Но, во-первых, Милорадов просил подключить аналитика, интеллектуала – а такая репутация была только у Минца. Во-вторых, Захар трепетно заботился о том, чтобы в послужном списке Сани было больше дел – пригодится в дальнейшем для построения карьеры.

Но, как говорится, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Если работа сразу же не заладится, на несколько недель начальнику обеспечен дурдом в его отделе. Михаил, конечно, приказу подчинится, но Саньку будет истязать по полной программе. А тут ещё Геннадий Петренко на больничном – подхватил какой-то тяжёлый грипп; и некому приструнить буяна. Впрочем, надо и свой характер показать, стукнуть кулаком по столу, если будет нужно. Психология, конечно, дело важное и нужное, но нечего слишком уж ею увлекаться. Дано конкретное задание, и надо его выполнять. Никто мужиков не просит любить друг друга – они просто должны сообща работать.

Захар набрал номер, заранее чувствуя дрожь в пальцах и коленях. Ему показалось, что от окна сильно дует, хотя днём была слякоть. Может, ещё и похолодает, думал он, пережидая длинные гудки. Солнце – на лето, зима – на мороз. Конец января, Татьянин день, а он даже сестру не поздравил с днём ангела…

– Ружецкого ко мне! – коротко сказал он взявшему трубку Гагику Гамбаряну. – Срочно.

– Есть! – сказал Гагик, и Захар придавил рычаги. Он долго смотрел, как качаются под ветром фонари над Литейным, как ползают страшные тени по сырым стенам домов напротив.

– Разрешите? – Михаил Ружецкий приоткрыл дверь, и Захар подумал, что у них с Севкой Грачёвым одинаковые голоса.

– Заходи, садись. – Горбовский сделал над собой усилие, чтобы повернуться и взглянуть в лицо Михаилу.

Начальник не признавался сам себе в том, что откровенно боится этого парня с пронзительными чёрными глазами. Ну, если не боится, то как-то стесняется, тушуется перед ним. И прекрасно видит, что Ружецкий его презирает, хотя внешне держит себя безупречно вежливо. Михаил всё время помнит, чей он сын – пусть и побочный. Да и сам имеет уже достаточно заслуг, богатую биографию. Не каждый может работать каскадёром, а вот Ружецкий долго этим занимался, и много раз был травмирован. Наверное, головой когда-то сильно ударился, и с тех пор его заносит…

Ружецкий был в точности такой же, как Всеволод Грачёв – если бы тому осветлить волосы. Захар никогда не видел его мать, но догадывался, что та была блондинкой – такие очень нравились покойному патрону. Правда, Всеволод ростом повыше, а в плечах поуже, но это всё мелочи. А так – одно лицо, и взгляд у Михаила, как у отца. Глаза, будто тёмные омуты, и туда затягивает так сильно, что отнимается язык.

Михаил двигался, будто хищный зверь – бесшумно и плавно. Он уселся напротив Захара, гораздо ближе, чем недавно сидел Милорадов, и положил на стол свою папку из крокодиловой кожи. Немного отодвинув стул, Ружецкий закинул ногу на ногу, давая понять Горбовскому, что чувствует себя в его присутствии свободно, и руководителем своим считает постольку-поскольку.

– Минц и Дханинджия сейчас на месте? – без нужды перекладывая на своём столе бумаги, спросил Захар.

– Им было приказано вернуться к восьми, – спокойно ответил Ружецкий. – Пока их нет.

Горбовский вспомнил, что Милорадов обещал позаботиться о том, чтобы сотрудники собрались вместе к нужному времени. Значит, Павел уже всё устроил, организовал, и за это можно не беспокоиться.

– Тогда я тебя в курс дела поставлю, чтобы времени не терять, – сказал Захар, стараясь не заикаться от волнения. – Потом всё им объяснишь. Дело-то непростое, «верхние этажи» им тоже занимаются – только что у меня был Милорадов. Наш генерал в курсе, всё одобрил, так что надо работать…

Горбовский излагал суть дела, Михаил внимательно слушал, и на первый взгляд всё выглядело вполне пристойно. Но Захару всё равно почему-то казалось, что за начальственным столом должен сидеть Михаил и отдавать ему приказания. Скорее всего, сказывался тот факт, что слишком уж похож был Мишка на своего папу, и тот был шефом Горбовского. До самой смерти полковник Грачёв был отчаянным гулякой, и на Литейном редкую женщину не соблазнил. Все об этом знали, но смотрели сквозь пальцы, потому что были люди взрослые, а супруга Лариса заявлений в партком не писала.

Впрочем, Мишка родился задолго до этого – ещё в пятьдесят восьмом. Мать его училась на одном факультете с легендарным сыщиком, И, хотя тот уже был женат, закрутила с ним бурный роман. Плодом грешной любви и оказался тот самый франт в клетчатом пиджаке и блестящих полуботинках, что сейчас развалился перед Захаром на стуле. Он пробивался сам, работал много и тяжело, и с Грачёвым познакомился достаточно поздно. Если кто и двигал Михаила по службе, так это сослуживцы его отчима Николая Ружецкого, который в своё время усыновил внебрачного сына своей супруги Галины. До тех пор Мишка носил фамилию Смирнов и очень переживал, что у него нет папы.

Дочка сельской учительницы, вдовы погибшего фронтовика, Галя Смирнова поставила себе цель покорить Москву, для чего и поступила в тамошний университет на юридический. Но оттуда она вернулась в родные края не со славой, а с позором – то есть с ребёнком на руках и без печати в паспорте. Правда, университет она окончила на «хорошо» и «отлично», и потому неплохо устроилась в родных местах – стала судьёй, уважаемым человеком, которому окрестные кумушки уже боялись припоминать прошлое.

Галина никогда не связалась бы с женатым, если бы знала об этом. Но лихой краснодарский парень сказал ей, что холост. Они жили в общаге практически одной семьей, и лишь на пятом курсе выяснилось, что у Миши Грачёва есть жена Надя и дочка Оксана – когда они приехали из Сочи, чтобы повидать главу семьи и передать ему гостинцы. Удар был такой силы, что Галина едва не отравилась кислотой – лишь в последний момент у неё вырвали из рук бутылку. Она ведь уже видела любимого своим законным мужем, отцом ребёнка, которого носила под сердцем, а теперь приходилось начинать жизнь заново, с нуля, и снова добиваться успеха.

Она всё-таки вышла замуж – за ленинградского опера Колю Ружецкого, приехала к нему и прописалась в коммуналку на Лесном проспекте. Общих детей у них не было, и Николай очень любил приёмного сына, поддерживал в нём желание идти работать в милицию. Но в семьдесят пятом году, когда Мишке исполнилось семнадцать, Николай погиб прямо в собственном подъезде – разнимал пьяную драку, и его сзади ударили кирпичом по голове. Парень не отказался от своей мечты, только немного задержался с её исполнением – поработал несколько лет каскадёром.

И только потом, когда Ружецкий учился в школе милиции, и к ним на занятия приехал подполковник Грачёв из уголовного розыска, чтобы присмотреться к ребятам и, возможно, отобрать для себя самых лучших, Галина призналась во всём. Она хотела, чтобы родной папаша хоть что-то сделал для Миши, и потому больше не стала скрывать правду. Как поладили между собой отец и сын, Горбовский точно не знал, но, судя по всему, отношения у них сложились ровные, без обид и упрёков.

Они стоили друг друга – оба никого и ничего не боялись. Отец был героем войны, орденоносцем, подпольщиком, лучшим стрелком, узником гестапо. Сын, прежде чем прийти в милицию, многократно тонул и горел, падал с крыши, скакал на лошади. Оба большую часть своей жизни провели в разных больницах, но потом всегда возвращались в строй и никогда не жаловались на здоровье. Им не было износа, и Михаил Иванович, наверное, до сих пор работал бы здесь – если бы, заходя на посадку, не упал тот злосчастный самолёт…

– Товарищ майор, мне всё ясно! – Ружецкий с трудом дождался, пока Захар кончит говорить. – Вернее, почти всё. Разрешите вопрос?

– Давай! – Горбовский покрылся испариной, и сердце его беспомощно затрепыхалось в груди.

Да что с этим разбойником делать-то, непонятно! Он знает себе цену, да и все её знают. Михаил скромностью никогда не отличался и позволял себе многое. Даже Андрей Озирский никогда так не лез на рожон…

Михаил поставил папку ребром на стол и очень серьёзно спросил:

– А для чего, собственно, в состав группы включён Минц? Вроде, все свои, и переводчик нам не требуется…

– Михаил, опять заводишься? – Захар мысленно отметил и Милорадова, и себя и, конечно же, Ружецкого. – Я считаю, что Минц должен участвовать в оперативно-следственных мероприятиях. Подчёркиваю – следственных…

– А-а, конечно! – Михаил уселся поудобнее. Он прекрасно видел реакцию майора и не мог отказать себе в удовольствии позлить его. – Мишень Саня только в очки видит, как оперативник он – тьфу, одни понты. Но вот со следственной частью без него мы ни за что не справимся, и нечего стараться. Товарищ майор, может быть, замените Минца Гамбаряном? Или Москвиным из моей группы – тоже вариант. Мне будут нужны ребята для чёрной работы. А в па и пируэтах я не нуждаюсь.

– Михаил, бесполезно, – Захар вздохнул и посмотрел на часы. – Изволь выполнять приказ старшего по званию. Сказал, что Минц будет работать, значит, будет. Когда ты станешь здесь начальником, будешь сам командовать.

– Да вряд ли я при своих-то замашках начальником стану, – с притворным сожалением заметил Ружецкий. – Скорее Саня на ваше место сядет – он умеет начальству угодить.

Увидев, что Захар доведён до нужной кондиции и уже ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Михаил поднялся и застегнул свой клетчатый пиджак. Майора раздражало в нём всё – и модная стрижка, и запах дорогой туалетной воды, и сияющая обувь. Ни разу Ружецкий не явился к начальству грязный и встрёпанный, но Захару от этого легче не было.

– Да, я понимаю – Сане нужен послужной список для представления в Интерпол. Он спит и видит, как бы там оказаться со своим идеальным английским. Но, товарищ майор, я ведь спрошу с него на полную катушку, загоняю до десятого пота. Пока он со мной будет работать, ни к одной бабе не подползёт…

– Ружецкий! – крикнул Захар противным фальцетом, приподнимаясь за своим столом. – Ты забыл, с кем разговариваешь?..

– Да разве тут забудешь? – Михаил сверкнул белозубой улыбкой, и Захар снова вспомнил покойного своего начальника. – Я готов по вашему приказу в огонь и в воду. Хозяин – барин, а мы – его холопы. Значит, в восемь часов у вас. Я могу идти? Дханинджия и Минца предупрежу.

– Да, конечно! Только исчезни, ради Бога! – взмолился Захар, с ужасом представляя, что будет дальше.

Не нужно было Саньку привлекать, всё верно, но сейчас мосты уже сожжены. Если пойдёшь у Мишки на поводу, изменишь состав группы, он первый и воспрезирает на веки вечные. И так уважения никакого, но тогда придётся совсем худо. Теперь придётся терпеть – сам виноват, действительно мог хоть Гамбаряна назначить, хоть ещё кого – и всё было бы спокойно.

Захар положил под язык таблетку валидола, мутными глазами посмотрел на часы. Начало восьмого, так бы уже домой поехал, а тут придётся до ночи сидеть. Нужно, пока тихо, позвонить Лике и предупредить, чтобы не волновалась – смена у неё кончается в девять…

* * *

Когда Всеволод Грачёв и Лилия Селедкова, немного опоздав, вошли в кабинет Захара, наполненный галдящими мужиками, тотчас же наступила тишина. Дама была ослепительная – натуральная блондинка с серо-голубыми глазами, в том замом платье с розой на груди и тончайшей серебряной шали, накрашенная профессионально и вместе с тем аккуратно, она моментально произвела впечатление на всех собравшихся, даже на начальников, которые весело заулыбались.

Тенгиз отвесил челюсть и всплеснул руками:

– Севка! Дорогой! Ты где нашёл такое чудо? Ты зачем сюда её привёл, а? Здесь ей скучно будет, такой очаровательное девушке… Надо в ресторан с ней идти – тут недалеко…

– Да знаю я, где ресторан, – устало отмахнулся Грачёв. – Только и без него голова гудит. Мы по делу пришли. Лилия, проходите, пожалуйста. Садитесь вон на тот стул. Где проектор? – Грачёв повертел головой.

– В соседней комнате, – тотчас же ответил Саша Минц, пожирая глазами Лилию. Она одарила его благосклонным взором и важно прошествовала на своё место.

– Нет, Севка, ты чего-то спутал, правда! – переживал Тенгиз, провожая Лилию восхищёнными глазами. – По делу в таких нарядах не ездят. С этой девушкой о службе говорить просто грех. С ней о любви говорить нужно, цветы ей дарить! Я б хоть вот сейчас женился, да не могу – уже женатый!..

– Батоно Тенгиз, помолчи! – прикрикнул на него Горбовский и приветливо посмотрел на Селедкову. – Вот Нанули узнает, она тебе вставит свечу в одно место! Извините, – Захар тоже не привык принимать у себя таких красавиц. – Добрый вечер. Милости просим! Всеволод Михайлович объяснил вам, что требуется от свидетеля?

– Да… – прошептала Лилия, с восторгом глядя на Горбовского. Она видела по телевизору легендарного борца с мафией и депутата Верховного Совета России, а вот сейчас встретилась с ним лично.

Горбовский тоже был доволен – после перепалки с Михаилом благоговение Лилии вернуло ему уверенность.

Лысый плотный Милорадов тоже привстал за столом:

– Позвольте представиться, я – начальник и наставник Всеволода. Только вы не волнуйтесь, устраивайтесь поудобнее, и не бойтесь тут никого. Наверное, наслушались жутких сказок про «Большой Дом»? Вижу, что да. Так вот – всё это враньё, и человеческую кровь тут не пьют. Сева, позволь узнать, почему дама одета так шикарно? Действительно, будто в ресторане…

– А для конспирации! – Всеволод улыбался так же ослепительно, как и Михаил. – Мало ли – соседи увидят, всякие сплетни начнутся. Да и другие всякие люди заинтересоваться могут, – Грачёв имел в виду разных соглядатаев. – А так – пошли в ресторан, и никаких вопросов. Вон Лилия говорит, что я на её мужа очень похож…

Грачёв ещё не успел пожать всем руки, и сейчас как раз приветствовал брата. Михаил вальяжно развалился на стуле, обмахиваясь бланком протокола допроса. Тонкий, гибкий, как ивовый прутик. Саша Минц виновато улыбался, глядя то на Михаила, то на Захара – он понимал, что первая перепалка уже состоялась, а дальше их будет ещё много.

– Между прочим, молодец, правильно поступил, – заметил Милорадов. – Ну, давайте приступим, поздно уже!..

Грачёв очень быстро заметил, что из-за Лилии в рабочую колею быстро войти не удастся. Тенгиз без передыха балагурил, все остальные хохотали, а Минц уже начал раздувать ноздри, глядя на Лилино декольте и светлые локоны. Ружецкий покосился на него, покачал головой и повертел пальцем у виска, махнул рукой.

Всеволоду отчего-то стало смешно, и он едва не фыркнул. Тут же кто-то сзади дёрнул его за рукав, потянул к себе – это оказался Слава Барановский, рядом с которым сидел незнакомый толстяк в очках. Это и оказался тот самый следователь Подболотов из Петроградского района, который выезжал на убийство Гаврилова. Сейчас ему, как и всем остальным было жарко; в качестве веера Подболотов употреблял скоросшиватель. Он совершенно зря надел под пиджак свитер, и потому очень страдал.

– Родные Гаврилова галстук не опознали, – на ухо Грачёву сказал Барановский. – Не его вещь.

– Уже знаю, выяснил. Тут многое постепенно всплывает…

– Позвольте узнать, – начал Подболотов, придвигаясь поближе вместе со стулом, – что там за история с выломанной дверью?..

– Так, посторонние беседы прекращаем! – громко сказал Горбовский. – А если по делу, то говорите не по секрету, а всем. Значит, Лилия, вы хорошо запомнили обоих мужчин, которых сегодня видели в мастерской?

– Я не знаю… – испугалась Селедкова. – Кое-что, конечно, могу перепутать. Я же их впервые видела и не знала, что придётся давать показания.

Она, как примерная школьница, сложила руки на коленях. Всеволод, чтобы не обсуждать вопрос о выбитой двери, устроился рядом с братом, жестами дав понять Подболотову, что всё объяснит после.

– Тогда мы сейчас перейдём в другую комнату, где находится проектор, и попробуем восстановить их внешность. Саня, будешь составлять вместе с Лилией фотороботы. В паре с такой красавицей трудиться – одно удовольствие…

– Она замужем, Львович! – лениво бросил через стол Ружецкий.

– Уже разошлась, – шёпотом сообщил ему Всеволод.

– Ну, тогда пусть идёт, – разрешил Михаил. – Только, чую, ничего у них не получится…

– Прошу вас! – Саша церемонно открыл перед Лилией дверь в смежную комнату. Красавица стрельнула глазами в его сторону и кончиком языка провела по губам.

Ружецкий как в воду глядел, потому что первый фоторобот Саша с Лилей составляли очень долго. То ли свидетельница, убегая из мастерской, плохо запомнила Серёгу, то ли всё-таки волновалась и боялась последствий этой своей поездки на Литейный, но дело не спорилось. Нетерпеливый Всеволод занервничал первым – он уже успел несколько раз перекурить, прогуляться по длинному коридору и вернуться обратно. Михаил, как более выдержанный, лишь барабанил пальцами по подставке проектора.

Наконец и ему надоело попусту терять время:

– Львович, мы что, всю ночь тут из-за тебя торчать будем? Не дыши свидетелю в ухо – ты человека от работы отвлекаешь. Думаешь, начальству угодил, так теперь особые права имеешь?

На счастье, Горбовский с Милорадовым ушли покурить и поразмяться, иначе вспыхнул бы новый скандал – уже при даме. Никто другой с Ружецким спорить не решался, да особенно и не хотел.

Саша поднял от картотеки голову с тонким аккуратным пробором:

– В чём дело, Михаил? Не хочешь сидеть здесь – пойди, прогуляйся. Фоторобот быстро не составляется, даже если люди хорошо знакомы. А тут совсем другой случай.

– Ты бы лучше сам прогулялся, Львович – там начальник без тебя тоскует. А я попробую составить побыстрее. Это тебе делать нечего, а у нас дома дети, хозяйство. Жёны, в конце концов…

– Считаешь, что у тебя лучше выйдет? – Минц тяжело вздохнул.

Лиля, до этого с лёгкой улыбкой смотревшая на него, сначала удивилась, а потом помрачнела и отвернулась. Саша понял, в чём дело, скрипнул зубами и полез за сигаретами. Ружецкий словно бы увидел всё это затылком и недобро ухмыльнулся.

– Иди, иди, Минц, в коридор дымить! А ты, Лилия, попробуй сосредоточиться. Не может быть, что не запомнился тебе этот хмырь бородатый! Только не бойся ничего, не воображай, что дальше будет, и всё пойдёт путём. Мы своих людей не сдаём, если они сами глупостей не делают…

Селедкова, как по волшебству, стала собранной и аккуратной, когда там, за её спиной, оказался другой человек. Парень, почти такой же молодой, как и предыдущий, вёл себя иначе. Для своего возраста он был даже слишком серьёзен, говорил только о деле. И уж, тем более, не касался, будто бы ненароком, её плеч, коленей и груди. Постепенно она углубилась в работу, ради которой и приехала сюда.

Правда, натура иногда всё же брала своё. Лиля тайком оглядывала собравшихся и про себя удивлялась. Какие же мальчики в ментовке работают – один лучше другого! Все чёрненькие, высокие, стройные – как на подбор! Миша, правда, светлее шевелюрой, и несчастный весь какой-то, будто обиженный…

Несмотря на разочарование в бывшем муже, вкусу своему Лилия не изменила, и теперь с интересом рассматривала освещённые фонарём проектора лица сотрудников. Между делом она отметила, что Михаил и Всеволод очень похожи между собой – ну прямо как братья. Но потом, вспомнив напутствия Ружецкого, она выбросила из головы посторонние мысли и постаралась, чтобы Серёга получился похожим на себя.

Иногда ей казалось, что уже убранный фрагмент больше подходил к оригиналу. И тогда Лилия трогала Михаила за рукав, просила вернуть назад брови, нос, глаза, причёску. В конце концов, она, удовлетворившись, повернулась к Ружецкому.

– Вот, кажется, такой…

Уже вернулись с перекура Горбовский и Минц, а Милорадова вызвало к себе его начальство – прямо от двери. Увидев, что первый портрет готов, Захар решил не делать Михаилу выговор при посторонних, тем более что тот оказался прав.

Майор первым оглядел получившийся портрет, поцокал языком, покачал головой в сомнении. Потом взял Минца за рукав и подвёл к экрану.

– Не узнаёшь такого?

– Нет, даже не видел никогда, – уверенно сказал Саша.

– Вот и я не припоминаю, – разочарованно сказал Захар. – Размножай его по-быстрому и разбрасывай по райотделам. Пусть проверят, не наследил ли где. И у нас обязательно нужно поглядеть – вдруг где-то завалялся? Его Сергеем звать? А, Лиля?

– Да, Фёдор так его называл, – сдержанно ответила Селедкова.

– Значит, это всё, что мы имеем? Сколько ему лет? Тридцатник, не больше? – прищурился Захар.

– Похоже, что так, – опять согласилась свидетельница. – Я же внимательно-то не присматривалась. Но мне всё же показалось, что парень молодой, только спившийся.

– Лилия, вы очень устали? – спросил Грачёв, торопясь перейти к другому портрету. – Чтобы на завтра не оставлять, нарисуем второго? Я всё понимаю, про детей помню, но – надо…

– Я постараюсь, – с готовностью отозвалась Лилия. – Как там мальчишки, ночью-то, одни? Страшно им…

– Вы уже наловчились, так теперь быстрее дело пойдёт! – успокоил Всеволод.

Минц тем временем переснял портрет бородатого Серёги и ушёл в лабораторию. Ружецкий на круглой высокой табуретке крутанулся к картотеке.

– Начали, Лиля, будь внимательнее. Вспоминай его хорошенько, ничего не путай. Тут каждая деталь важна – а то невиновного сцапать можно…

На сей раз дело спорилось, и через сорок минут на экране появилась изображение человека средних лет, кавказской наружности. Тенгиз сразу же заволновался, вытянул шею, начал дёргать себя за усы и притопывать каблуками. Остальные смотрели на него и молчали, понимая, что сейчас что-то может и проясниться.