Read the book: «Непреклонные»

Глава 1

– Оксана, ты бы с девочкой своей разобралась, как полагается! Худая старуха в узорчатом платке и старомодном макинтоше, видимо, уже давно поджидала меня у подъезда. Как только я вышла из машины, она тут же засеменила ко мне. Её товарки вытянули в нашу сторону шеи; все они сидели, как положено, на лавочке у дверей.

– Да и то сказать, какая из тебя мать – сама только что в коляске лежала! Нарожают, а воспитать не могут. Дети у них, как трава, растут. То же самое и Мила, которая из Питера приехала. Это же не игрушки вам, а живые люди! И какими они вырастут, если сейчас пожилых оскорбляют?

– Оскорбляют? – Я очень удивилась, потому что моя дочь отличалась довольно-таки спокойным и весёлым нравом. – Как именно?

– Да по-всякому! – махнула рукой старуха.

Кажется, её звали Валентина Ивановна. Или Петровна, я как-то позабыла, да теперь и не хотелось вспоминать.

– Полдня они с Денисом вокруг нас на великах ездили! Мы замечание сделали, а они и ухом не ведут. Из лужи грязью обрызгали Нину Макаровну, – соседка кивнула в сторону кривоногой бабульки, которую я раньше никогда не видела. – Она к родственникам приехала. Вышла воздухом подышать, и нате! Ведь Октябрина твоя нормальным ребёнком была, пока этот Денис здесь не появился. Ты бы запретила девочке с ним дружить, а то он уже и матюгам разным учит…

– На собаку мою ошейник какой-то специальный надел, вступила в разговор высокая старушка интеллигентного вида.

Она была похожа на учительницу – в очках с толстыми стёклами и коротко остриженными седыми волосами.

– Знаете, такой, который током бьёт, когда пёсик залает? Ужасный мальчишка, он же совершенно невоспитанный, хоть и из Петербурга! Говорит, слишком много ваша собака лает, пройти нельзя. А теперь моя Жуля и попипикать никак не может от этого электричества!

– Ладно, я с дочерью поговорю.

Меньше всего мне хотелось сейчас разбираться в жалобах старух, которые сами кого угодно могли довести постоянными сплетнями и каверзами, но нужно было под каким-то предлогом от них смыться.

Самое главное, что моя дочь должна была сегодня находиться в пансионе Центра индивидуального развития, где она училась уже во втором классе, а перед этим прошла курс дошкольного обучения в детском саду. Сама она вернуться из Подмосковья не могла – значит, ребёнка привезли транспортом Центра. Одно хорошо – раз Октябрина гоняла на велосипеде по двору, значит, она не заболела.

– Извините, мне некогда. И я устала на работе. – Это был мой последний довод, который не на шутку рассердил старушек.

– Вот-вот, так и всегда! – пробурчала Валентина, но с дороги ушла. – И что за работа такая у людей, когда о детях забывают? Ведь не сутками, не на заводах – болтают и кофе пьют, тьфу! Да родители твои в гробах, небось, вертятся, когда с небес видят всё это безобразие! Младшеньких не уберегла, девчонку принесла в подоле, и слушать не хочет соседей, которые вот с таких её знают! Стыд и срам, Оксана! Такая ваша семья хорошая была, многодетная, крепкая! А теперь? Да твоя задница давно ремня просит! А Милка, она же, я слышала…

Подавив вполне естественное желание ответить на оскорбления так, как полагается, я вошла в подъезд и вызвала лифт. Если действительно новый приятель Октябрины учит её бранным словам, нужно побеседовать и с ней, и с ним. Но ведь старухи и наврать могут, им везде мерещатся бандиты и проститутки, а также малолетние преступники. Как водится, молодёжь, подростки и дети не достойны их, героических предков, которым обязаны жизнью.

Но всё-таки Октябрина учится в элитной школе, и должна помнить, к чему это её обязывает. Конечно, придётся жаловаться матери Дениса Миле, а ведь жаль её – работает, как проклятая, в Центре пластической хирургии. Ребёнок, разумеется, весь день один. Вернее, с мальчишками, а теперь вот ещё и с Октябриной…

Выходя из лифта на шестом этаже, я в который раз подумала, что нужно менять квартиру. Переехать туда, где никто не знал моих родителей, сестру и маленьких братьев. Где не напомнят мне о прошлом, в том числе и о рождении ребёнка вне брака.

Но о переезде я думала уже несколько лет, и всё никак не могла решиться. Именно потому, что в этой квартире, слишком большой для нас с дочерью, жила память о дорогих мне людях. И сегодня, как всегда, мне казалось, что родители сестра и братья ждут меня дома. Переезд казался мне предательством, и я, как могла, оттягивала момент принятия окончательного решения.

Мысль о том, что умершие на самом деле где-то существуют, помогала мне жить и в то же время позволяла не бояться смерти, потому что за нею обязательно должна была последовать встреча с семьёй. А о смерти приходилось думать часто – работая в сыскном агентстве, я почти ежедневно подвергалась реальной опасности.

Когда я подъезжала к дому, думала о ванне с морской солью, чашке чая с травами и мёдом, а ещё – о мягком кресле перед экраном домашнего кинотеатра. Но обо всём этом забыла, едва старухи сказали про Октябрину. Пока открывала дверь в квартиру, ждала тягостного объяснения со своим не по годам развитым ребёнком. Прихожая была залита сентябрьским вечерним солнцем, и на полу лежал школьный рюкзачок дочери. На вешалке висела куртка, в которой четыре дня назад я отправила Октябрину в пансион до пятницы.

– Ота! – крикнула я с порога, потому что дочь, против обыкновения, не выскочила меня встречать. Наверное, опять вцепилась в компьютер.

Ответом мне была пугающая тишина. Скинув туфли, и бросилась распахивать двери; и притом не представляла, что хочу увидеть. А ребёнок мой наблюдал за мной с порога кухни, пока я металась туда-сюда.

Увидев Октябрину, я облегчённо вздохнула и только тут разжала сведённые судорогой пальцы. Сумка упала на пол, и я принялась расстёгивать кнопки кожаной куртки, которая при этом тихо поскрипывала. Шейный платок я, не глядя, бросила на полочку.

– Мам, привет!

Октябрина чему-то улыбалась, шкодливо опустив длинные ресницы. Обхватив меня за шею, она привстала на цыпочки и чмокнула в щёку.

– Около игровой комнаты там у нас кто-то ртуть разлил. Ну, всех и развезли по домам. Сказали, заберут, когда всё вычистят. Два дня надо заниматься дома. Я уже занимаюсь, ты не бойся…

– А у меня есть сведения, что ты на велике полдня гоняла.

Я прошла на кухню, села верхом на табуретку. Ота немедленно забралась на другую, устроила голову на кулачке и тряхнула густой смоляной чёлкой.

– Скажи мне честно – вы с Денисом ругались матом на улице?

– Нет. Мы матные слова не говорили! – искренне удивилась Ота.

– Но что-то вы старушкам кричали? – Я окончательно успокоилась и полезла в холодильник. Теперь чаем с травами не обойтись – нужно кормить дочку обедом. – Или они всё придумали?

– Денис им сказал: «Бабки в повязках!». Это из «Няни-мумии»…

– Но они же правильно вам замечание сделали! Не соглашалась я. – На великах гоняли? Грязью их обрызгивали? На чужую собачку ошейник с электроразрядом надевали? Вы что, нормально играть не можете?

– Они сказали, что из меня ничего не получится, и мне в элитной школе делать нечего. Бабушка – подавальщица, дедушка – шофёр, а мать по улице… по панели ходит. И что они знают, откуда у нас машина…

Я махнула рукой, надела кокетливый малиновый фартук, загремела тарелками. О том, что меня во дворе считают не частным сыщиком, а валютной проституткой, я знала давно. Но девочке-то можно было об этом не говорить. И грешно поминать дурным словом её дедушку и бабушку, о которых якобы во дворе хранят добрую память…

– После съеленной пачки чипсов ты ещё хочешь обедать? Не тошнит?

– Нет. – Октябрина резко вскинула голову и взглянула мне прямо в зрачки большими шоколадными глазами. – Не тошнит. Мама, ты не бойся. Я тебе одну вещь скажу, очень важную.

– Какую?

Я старалась отрешиться от сыскных дел и переключиться на дом. Здесь вся мои жизнь, и самые важные дела происходят в этих четырёх комнатах и на этой кухне, где мы с дочерью сейчас будем обедать. А, может, ужинать, потому что уже вечер. Какую бы вещь ни сказала сейчас Ота, пусть даже глупую или пустяковую с моей точки зрения, я должна отнестись к проблеме серьёзно. Именно потому, что это – проблема моей дочери.

– С тобой всё в порядке?

– Всё. – Октябрина водила смуглым пальчиком по столу, и я видела, что она лукавит. – Только Денис мне предложение сделал. Взаправду!

– То есть?.. – Я даже поперхнулась. – Предложение чего?

– Чтобы я за него замуж вышла, – тихо и вежливо пояснила дочь. – Но не сейчас, ты не думай! Потом, когда паспорта получим. Мы поклялись, что он другую не найдёт, и я – тоже…

– Он сделал тебе ТАКОЕ предложение? – Я почувствовала, что мой язык онемел, и ни одной мысли не приходит в голову. – Почему вдруг родилась такая идея? Вы слишком долго гуляли? Решили и в ЭТО поиграть?

Конечно, я знала, что такой разговор когда-нибудь состоится – лет этак через одиннадцать, а то и позже; потому как следует и не подготовилась. Судьбоносная минута застигла меня врасплох. Чтобы Октябрина не заметила улыбку, я стала накладывать корм в миску нашей персидской кошки Клариссы.

– Мы в это не играем, – всё так же негромко, но очень решительно сказала Октябрина, пощипывая рукав своего джемпера. – Мы даже целовались, – добавила она одними губами. – Мы любим друг друга – на всю жизнь.

Я всю жизнь была и сейчас остаюсь никуда не годной хозяйкой, потому что всё время проводила на службе, в охранно-розыскном агентстве. Там нельзя было подолгу заниматься личными делами, и поэтому питались мы в основном из пакетиков. Дочка неделями проживала в пансионе, и забирала я её лишь на выходные. Мы мотались по детским кафе, заходили в рестораны. Но почему-то Отка особенно любила «Макдональдс». На сегодня у меня остался только гороховый «быстросуп», который я и развела в двух тарелках. В последнюю очередь я нарезала хлеб и села напротив Оты.

– Целовались? Любите?

Мне показалось, что я ослышалась. Да, я никогда не забывала, что моя дочь южных кровей, и замуж может захотеть раньше, чем остальные. Но чтобы в семь лет и за семилетнего!..

– Мы же в щёку целовались! – Октябрина старательно дула на ложку с супом и одновременно пожимала плечами.

– Значит, в щёку, – машинально повторила я, взялась за свою ложку и тут же обожглась. – А что ещё делали? – Вопрос прозвучал довольно-таки глупо, и я очень быстро это поняла, примирительно улыбнулась.

– А что ещё можно делать? Он маленький пока, неразвитый.

– Как это неразвитый? – попыталась я прояснить взгляды дочери.

– То есть незрелый. Надо, чтобы он смог иметь детей…

И тут я расхохоталась, осознав до конца, сколь нелепым и напрасным получился наш разговор. Октябрина обиженно надула губы – ведь я не восприняла её чувства всерьёз и дала понять, что никакой любви в её возрасте быть не может. Они с Денисом на самом деле только что вылезли из песочницы, а вот насмотрелись всякой ерунды по телевизору и в современной школе и решили не отставать от старших.

Конечно, если детям с утра до вечера капают на мозги, подбрасывая разные рисковые идейки, то они вполне могут и не дождаться до четырнадцати лет, до вожделенных паспортов. Раньше паспорт выдавали в шестнадцать, но если бы я сказанула такое своей маме за столом, она, в лучшем случае, стеганула бы меня полотенцем. Правда, я уже давно отказалась даже от мыслей о физическом воздействии на ребёнка, и до сих пор была верна своему выбору.

– В двери звонят! – Октябрина с наслаждением прервала мой смех.

– Неужели?

Я вытерла слёзы и прислушалась. Действительно, гонг удались ещё раз – наверное, во второй или в третий. Я сразу же напряглась – это ведь мог быть кто угодно. Бывало, что заезжали обменяться мнениями коллеги по агентству, если у них вдруг возникала нештатная ситуация. Случалось, наведывались и бандюганы, предлагающие уладить дело миром. Эти или угрожали, или пытались заплатить больше, чем их враги – наши клиенты.

А чаще всего забегали соседи – по старой памяти. Все помнили, какая радушная и хлебосольная была моя мама, тоже Октябрина. И хотя её нет на свете уже без малого восемь лет, время от времени старые знакомые пытаются занять денег или выпросить луковицу. Узнать, как дела, и не собираюсь ли я замуж. Я всегда отвечаю, что живу нормально, и ссылаюсь на неотложные проблемы. Так надо будет сделать и сейчас. Потому что я – не мама, чашки чая и рюмки сладкого вина у меня для соседей не находится. Если кому-то из них холодным осенним вечером стало скучно, пусть ищут другую компанию.

– Это не к тебе? – на всякий случай спросила я дочку.

– Нет, мне никто не звонил!

Она, кажется, уже забыла о нашем разговоре. В её возрасте каждое новое впечатление нацело стирали предыдущее. В семь лет возможно жить не только одним днём, но и одним часом.

– Может быть, это Денис? Или Полинка?

Хорошо, что я не успела снять деловой брючный костюм в жемчужные клипсы, подаренные мне на день рождения лично директором нашей фирмы. А вот Октябрина уже повесила в шкаф форму – чёрный сарафан, серый жакет и шёлковую блузку с бантом. Но в своём стареньком свитере «пончо» дочка выглядела ещё лучше – как туземец в национальном наряде.

Я уже прикинула, что в баре есть несколько бутылок из коллекции «Колье Екатерины» – на тот случай, если прибыл кто-то из взрослых. Запасы, оставшиеся в холодильнике, позволяли быстро накрыть стол. А ведь я могла бы плавать в ванне, как собиралась, и тогда пришлось бы сильно поволноваться, натягивая купальный халат и заворачивая голову в полотенце.

Дочка первая подбежала к двери, поднялась на цыпочки и посмотрела в «глазок». Различив силуэт гостя, она взвизгнула от радости.

– Это Людмила Витальевна! Заходите, пожалуйста!

– Сватья моя будущая, – криво усмехнулась я.

Легка на помине мать того самого Дениса, с которой я хотела серьёзно поговорить. Она и раньше появлялась в нашей квартире – главным образом для того, чтобы забрать загостившегося допоздна сына. Но сейчас Дениса у нас не было, а просто так, на огонёк, Мила не забегала ни разу.

Октябрина открыла дверь, и Мила вошла – как всегда, лёгкая, смешливая, пахнущая осенним холодком и духами «Шанель номер девятнадцать», напоминающими дуновение душистого ветерка. Мила всегда носила распущенными свои длинные каштановые волосы, и от того выглядела молоденькой девчонкой. Впечатление усиливали джинсы в обтяжку и короткая кожаная куртка, а также сумочка, напоминающая ученический портфель.

Мне казалось, что у Милы не бывает грустных мыслей. И своим оптимизмом она умела расположить людей, даже не склонных к случайным контактам. Мила считала себя счастливой, потому что родилась в воскресенье, и шагала по жизни, презирая закон всемирного тяготения. Она казалась старшей сестрой своего сына, и это несмотря на то, что ей вот-вот должно было исполниться двадцать семь лет. Странно, но у матери-одиночки Милы не проступала в чертах лица тяжёлая женская доля. Напротив, Мила часто корчила озорные гримасы и округляла светло-карие, в золотистую точечку, глаза, как будто собиралась посекретничать.

– Милок, давай на кухню! – засуетилась я, но гостья зацепилась плечом за косяк второй двери, ведущей непосредственно в прихожую.

Хай! – на американский манер приветствовала нас Мила, запуская руку в сумочку, усеянную коричневым крупным горохом. Достала яркий пакетик и протянула Октябрине. – Держи, сухарики с чесноком. Нам с Денисом нравятся. Попробуйте теперь вы…

– Спасибо, – вежливо поблагодарила дочка, наклонив голову.

– Милок, пообедаешь с нами? – Я дёрнулась в сторону кухни.

– Извини, Ксан, очень спешу. У моего профессора вот-вот операция – одной богачке нос из седловидного в прямой будем переделывать. Ну, и подтягивать рожу, разумеется. Я забежала, чтобы вас с Отой на день рождения пригласить, в субботу, к четырём. Придёте?

– Обязательно придём, если ничего не случится! – обрадовалась я.

Значит, сегодня удастся принять ванну и отдохнуть, но в то же время нужно будет думать о подарке. Я оглянулась, увидела, что дочка ушла на кухню, и обратилась к Миле.

– Твой Денис моей Отке предложение сегодня сделал. Только ничего ему не говори, будь другом. Я до упаду хохотала как раз перед твоим приходом!..

– Вот глист в скафандре! – восхищённо сказала Мила. – А мне ни слова. Правда, я знала, что деньги, выданные на мороженое, уходят на цветочки. Или это мороженое он твоей дочери скармливает. Все видеокассеты из дома к вам перетаскал. Скоро начнёт серенады петь под окнами. Не удивительно, что сын папы-гуляки частенько наследует его привычки. Ведь за такие проделки отвечают определённые участки мозга, а мозг переходит от родителя к чаду. Ладно, Оксана, я действительно спешу. А то бы с удовольствием посидела-поболтала. Обожаю твою кухню, честное слово! Прекрасный старинный стиль, настенная роспись, витражи – мечта поэта! А я всё мечтаю о барной стойке из природного камня. У моей тёти в загородном доме, на Урале, есть такая. Очень, между прочим, здорово. Ну, всё, Оксана, я побежала. У тебя на службе как? Чики-пики? Нормально?

– Грех жаловаться.

Я подумала вдруг, что ничего о Людмиле не знаю, хотя уже считаю её если не подругой, то товаркой. Она никогда не рассказывала о своём муже или любовнике, и только сейчас, видимо, от удивления, сболтнула лишнее.

Значит, по какой-то причине она считает нужным скрывать это. А вот про родителей рассказала почти сразу же. Оба преподавали в питерском Политехе. Вся семья жила неподалёку от института – на Гражданке. В девяносто четвёртом, когда Мила уже была беременна, её отец попал в тяжелейшую автокатастрофу. С тех пор он почти неподвижен, кроме того, быстро слепнет, и Милина мать находится при нём неотлучно.

Почти все заработанные деньги Мила посылает им, но болезнь отца целиком съедает все эти средства. Семья держится лишь на Милиной тётке Наталье Лазаревне, которая помогает младшей сестре и её несчастному мужу. Наверное, она так поступает ещё и потому, что и Мила, и Денис являются её крестниками. А Наталья Лазаревна – верующий человек, причём уже давно, с детства, а не в соответствии с нынешней модой…

– Ота, всего хорошего! Я ухожу! – крикнула Мила, обернувшись в сторону кухни.

Моя дочь, жуя сухарики, выскочила в коридор.

– А почему? – капризно спросила она. – Я уже чайник поставила.

– Спасибо, птенчик, в другой раз!

Мила посмотрела на мою дочь как-то по-новому, наклонилась и поцеловала её в макушку.

– Послезавтра вы с мамой придёте ко мне на день рождения и одновременно на именины. Будет очень весело, обещаю. Пожелайте мне удачи!

– Желаю! – Октябрина улыбнулась во весь свой щербатый рот.

А я искренне пожалела Милу, представив, что ей несколько часов придётся стоять у операционного стола, а после неделю дрожать со страху. Ведь богачка может предъявить претензии к качеству оказанных услуг и закатить скандал, а профессор вряд ли намерен подставляться под удар сам. Мила тоже не хочет лишаться доходного места, и потому живёт в напряжении, в постоянном стрессе, переживая за сына, за родителей, за себя. Она давно говорила мне, что очень хочет слезть с тётиной шеи, но пока не может.

– А Денис один остался? – встревожилась я не на шутку.

– К нему мальчик из класса пришёл. Говорят, что заниматься будут, но я не очень верю. Скорее всего, комп гонять начнут или удерут играть в футбол. Пока!

Мила щёлкнула замком и вышла на лестницу. Дочь, тяжело вздохнув, заперла за ней дверь. Праздничное настроение, возникшее, как всегда, с приходом матери Дениса, медленно исчезало, и я вновь ощутила страшную усталость.

– Второе разогревать? – Я отправилась на кухню, спотыкаясь и пошатываясь. – В микроволновке быстро дойдут курица с картошкой.

– Мам, я не хочу, правда!

Октябрина опять о чём-то задумалась. Она пригорюнилась на высокой табуретке, сама похожая на куклу, украшавшую кухню – такая же разноцветная, черноволосая, нарядная. Не удивительно, что блондин Дениска влюбился в неё насмерть. Мила сказала, что сын один раз что-то тайком писал в тетрадке, кажется, стихи. Но прочесть их отказался, сразу же удрал и тетрадку спрятал. Возможно, эти строки предназначались лишь для Октябрины.

– Понятно. Чипсами и сухарями наелась. Ладно, курицу прибережём, а сами попьём чаю с мармеладом. – Мне очень хотелось сделать дочери приятное. – А дальше – за уроки. Сказали – заниматься дома, значит, надо заниматься. Кстати, твоему Денису тоже пора в учёбе подтянуться. Год только начался, а он уже двоек-троек нахватал. Сначала нужно с этими проблемами разобраться, а потом уже думать о любви.

– Мама, а можно меня теперь называть Яной? – вдруг спросила дочь, удивив меня второй раз за вечер. – В моём имени есть буквы «Я», «Н» и «А». Я очень прошу, пожалуйста! Это так красиво…

– Но почему ты не хочешь быть Отой, как раньше?

Я разлила чай, распечатала коробку мармелада, который вроде бы был даже тёплым. И очень мягким, не успевшим засахариться.

– Потому что меня дразнят, – глядя в чашку и не прикасаясь к мармеладу, ответила дочь.

Она говорила уже совсем по-взрослому – кратко, ёмко, печально. Я вздрогнула, потому что услышала такую жалобу впервые.

– Мне уже противно в школу ходить…

– Кто дразнит? Как именно?

Горячий чай плеснул мне на руку, но я поняла это позже, когда уже вздулся пузырь. Не для того я отдавала свою единственную радость в престижную школу, чтобы её там дразнили, как в нанюханном пресненском дворе.

– Васька Попов, – неохотно отозвалась Октябрина.

Она и от меня слышала, и сама знала, что ябедничать нехорошо. Но, видно, уже не могла терпеть.

– Он мне всё время кричит: «Отка-идиотка!» И ещё… – Дочка проглотила слёзы. – Про Чечню…

– Что про Чечню?

Я готова была где угодно найти этого Ваську Попова и собственноручно открутить ему голову. Раньше дочка ничего про этого парня не говорила. За ней пробовал ухаживать полиглот и музыкант Миша Зукаль, но потом он уехал с родителями за границу. Октябрина недельку походила грустная, но тут к нам в дом приехали Оленниковы, и Денис прочно занял место Миши.

– Он сегодня загородил дорогу и орёт: «Иди, Оточка, ко мне – будем воевать в Чечне!» – Октябрина не выдержала и расплакалась.

– Да он дурак просто, не обращай внимания!

Мне стало немного легче. Но такие поганые выходки тоже спускать нельзя, и нужно будет жёстко поставить этому Ваське на вид. Для серьёзного разговора я не поленюсь и при первой же возможности сама поеду в Центр индивидуального развития. Действительно, у дочери редкое имя, но это никому не даёт права называть её идиоткой. Кстати, отца себе она тоже не выбирала, и отвечать за него не должна.

– Не реви! Этот Васька в тебя просто влюбился…

– Тебе всё смешно! – упрекнула дочь.

Она уже сидела на моих коленях, уткнувшись личиком в моё плечо. У кого же ей ещё искать защиты, как не у матери? Не хватало ещё, чтобы моя крошка заболела из-за этого Васьки!

– Он меня ненавидит. А любит Денис. Он никогда не дразнится. Но я же Ваське ничего не сделала, я же… Он мне подножки подставляет! Я колготки два раза порвала… – И Октябрина захлебнулась слезами. – А его и не наказали! Ему всё разрешают!..

– Я, конечно, поговорю и с Васькой, и с завучем, но поможет ли это, вот вопрос?.. Он ведь может дразнить просто назло…

– Мама, ты только скажи, чтобы меня называли Яной, – пролепетала дочь. – А про Ваську не надо жаловаться. Ещё хуже будет…

Октябрина дышала мне в щёку ржаными сухариками и моё сердце разрывалось от жалости. Мне пришло в голову завтра же с утра отправиться в этот Центр и забрать оттуда ребёнка вместе с платой за обучение, раз ему не могут обеспечить возможность заниматься, не отвлекаясь за разные глупости. Но ведь и в новой школе может завестись какой-нибудь Васька Попов, потому что Октябрина всегда останется такой же – черноволосой, смуглой, необыкновенной. И никуда не денется её редкостное, столь дорогое мне имя.

– Хорошо, я попрошу называть тебя Яной. Но сама этого делать не буду. Для меня ты навсегда останешься Октябриной – в память бабушки, моей мамы. Но если насмешки будут продолжаться, ты сменишь школу.

– Я перейду туда, где Денис?.. – загорелась идеей дочка.

– Наверное. Это же наша школа по району. Но всё-таки в Центре преподаватели сильнее. Ты уже сейчас два языка учишь, а в обычно – только один, и тот начинают преподавать гораздо позже. Ты занимаешься плаванием, теннисом, танцами. У тебя огромные перспективы в Центре. Неужели я допущу, чтобы ты лишилась хорошего образования из-за какого-то Васьки Попова? Может, преподаватели поговорят с ним, с его родителями? Ведь должно же заведение такого уровня заботиться о своём престиже…

Я взяла Октябрину на руки, как маленькую, погасила свет на кухне и подошла к окну. Мы обе смотрели на поредевшие кусты, на деревья, которые качались в свете фонарей от налетевшего к ночи ветра. А наверху, в разрывах туч, зажглись звёзды, далёкие и равнодушные к нашим бедам. И впервые в жизни я почувствовала, как мы с дочкой одиноки в этом мире, несмотря на то, что вокруг нас много людей.

Дочкины слёзы падали мне на щёку, а я шептала ей самые нежные слова, какие знала. Не убирая со стола, унесла ребёнка в детскую, уложила его на тахту. Сняла с ножек настоящие индейские мокасины, потом – джинсы, колготки, джемпер. Какие дочке сейчас уроки на ум пойдут? Пусть отдохнёт, успокоится. И поспит, желательно, до утра.

Октябрина молча притянула меня к себе, и я, прямо в костюме, прилегла рядом. Дочка как-то сразу заснула, а я всё думала, что завтра непременно поеду в пансион. Но для этого нужно выглядеть успешной, здоровой и сильной. И потому необходимо превозмочь себя, сейчас же принять ванну. После того, как её отреставрировали и поменяли цвет с белого на нежно-розовый, я ещё ни разу не ложилась в воду с морской солью.

Я с трудом поднялась с тахты, поплелась на кухню и принялась мыть посуду. А после, махнув на всё рукой, полезла просто под душ. Думать о предстоящем Милином дне рождения, о дочкиных школьных проблемах, о сложных делах в агентстве я уже не могла. Свернувшись калачиком под широким, но невесомым одеялом, я только успела вспомнить, что завтра надо встать пораньше и заехать на заправку. Пансион находился в области, и пилить туда нужно было долго.

* * *

– Оказалось, что этот самый Васька Попов не из их класса!

Перекрикивая магнитолу, я навалилась на овальный стол, заставленный тарелками и бутылками. Мы пировали уже три часа, поздравляли Милу, дарили ей коробки и свёртки, а потом пили и ели.

У меня так и не нашлось времени подобрать подарок, и мы с дочкой ограничились букетом розовых роз, а также бутылкой шампанского «Князь Левъ Голицынъ». Шампанское собравшиеся немедленно распили, а розы расставили по всей комнате. Под потолком летали шарики-сердечки, к которым Мила и Денис привязали разноцветные ленты. Всё было очень красиво – как в Новый год.

– Так ты поговорила с этим недоумком? – заинтересованно спросила именинница.

Сегодня она была неотразима в сером бархатном платье с длинными рукавами и в немецких серебряных туфлях. Гарнитур из белого золота дополнял изысканный ансамбль. Людмила отлично выглядела, несмотря на то, что позавчерашняя операция прошла не совсем удачно.

– Интересно, ведь моей пациенткой была как раз Попова Татьяна…

– А мне и сказали, что Вася Попов очень переживает из-за состояния здоровья своей мамы. Его вызвали с урока граждановедения, и он пробубнил, что обижать мою дочь не хотел. И якобы говорил не «идиотка», а «иди, Отка». Директриса слёзно просила меня строго мальчика не судить, у них в семье и так горе. Ребёнок только в пятом классе, а мама в реанимации лежит. Надо бедняжку пощадить, не ругать очень…

– Не надо было ей всё это делать! – Мила поморщилась, потому что сейчас не хотела вспоминать о неприятностях. – Итак, Оту зовём Яной?

– А это уж как тебе больше нравится. Получается, эти Поповы очень крутые? Вообще-то, похоже, слишком перед ними стелятся педагоги.

– Говорила я Татьяне, что у неё носоглотка не в порядке. Нет, настояла, видите ли, потому что им с мужем скоро нужно ехать в Испанию. Кажется, глава семьи держит сеть закусочных в центре Москвы. Не знаю, какие именно, но в любом случае мне может не поздоровиться. Профессор с удовольствием сделает меня козлом отпущения, хоть сам и приказал всё-таки проводить вмешательство. Если не удастся снизить температуру, из клиники мне придётся уйти. Вдруг нам с Денисом придётся от этих Поповых скрываться? Поможешь?

– Конечно, помогу.

Меньше всего мне хотелось, чтобы у Милы возникли неприятности. Значит, я сказала дочке неправду. Вряд ли пятиклассник влюбится во второклассницу. Скорее всего, действительно хотел обидеть. Наверное, у отца базар с кавказцами, и Васька наслушался всяких эпитетов в их адрес. Он твёрдо знает, что «чёрных» надо «мочить в сортире». И начал отравлять существование Октябрине, считая себя борцом за поруганный русский народ.

– А теперь все танцуем! – закричала Мила, вскакивая со стула.

Через минуту действительно отплясывали все. Взрослых у Милы собралось шесть человек – кроме меня ещё пять женщин и девушек. И, разумеется, Денис с Октябриной. Дети то пировали с нами, то удирали посекретничать на кухню. Теперь же они, скинув обувь, скакали по софе, как сумасшедшие. Ансамбль «Золотое кольцо» исполнял песню «Виновата ли я?».

И все мы кружились, выкидывали коленца, хохотали, как будто понимали, что больше вот так, самозабвенно и весело, нам плясать не придётся. Пролетая мимо зеркала, я не узнала себя – в чёрном вечернем платье я была похожа на молодую ведьму. Между прочим, подумала, что неправильно подобрала аксессуары, слишком мрачные и тяжёлые.

А потом про всё забыла, потому что напилась до поросячьего визга и уже не следила за собой. Серенький денёк за окнами навевал тоску, но я старалась не смотреть на осеннее небо, на увядшие листья, которые липли к стёклам и к подоконнику. Мы отбивали чечётку на ковре, и кое-кто скинул туфли, чтобы не прибежали ругаться соседи снизу.

Музыкальный центр стоял в углу, и куча футляров т компакт-дисков громоздилась рядом. Сейчас дуэт Ротару-Расторгуев пел песню «Засентябрило», которая идеально соответствовала обстановке.

– Между прочим, меня хотели назвать Ульяной в память прабабушки, – заводя под потолок хмельные глаза, говорила Мила.

Она, наплясавшись, упала на стул и сейчас обмахивалась японским веером. Другие тоже понемногу остывали, и я первая догадалась открыть форточку.

– Но кокочка настояла на том, чтобы я стала Людмилой, раз родилась в этот день…

– Тебя хотели назвать Ульяной? – удивилась чёрненькая девушка в светло-сиреневых нарядных брюках и таком же пиджаке.

– А чему ты удивляешься? Тогда деревенские имена были в моде. Спасибо кокочке, а то бы сейчас не знала, что делать!..

Глава 2

Всё-таки Мила была неправа, когда, обливаясь пьяными слезами, кричала о нашем жутком преступлении перед детьми. Я не знаю, как дальше сложится судьба Октябрины, но сейчас малыши радуются даже тому, что у нас вызывает дрожь. Моя дочь и Милкин сын счастливы среди кошмаров нынешнего времени; ведь детям нужно совсем не то, что взрослым. Мать Дениса выгнали с работы, зверски убили двоюродную бабушку. На что они дальше будут жить, неизвестно. А мальчишка рассказывает об этом, сверкая глазами, и вроде бы даже гордится случившимся.

Октябрину больше занимает киношно-романтическая сторона моей будущей работы на Урале. Но о том, что мать запросто может погибнуть, ребёнок не задумывается, и хвастается перед Денисом моим славным прошлым.

Нет, они не жестокие и не глупые, как считают многие. Они – дети. И их трагедии, в свою очередь не трогают нас, кажутся пустяковыми, не достойными внимания. Сумасшедшая жизнь летит перед ними, как захватывающий фильм. Своей судьбой доволен даже беспризорник, с которым удалось накануне поговорить в агентстве.

Пацан хвастался, что в удачные дни выпрашивает по пятьсот рублей, а в подарки, полученные в приёмнике-распределителе, он одел всё многодетное семейство. Мне стало не по себе, потому что наши дети могли оказаться перед необходимостью вот так же существовать на подачки и считать это нормой…

Я сидела у иллюминатора самолёта, похожая на мохнатый кактус – вся в вязаном, с шапкой-кушманом на коленях, и брошкой-пчёлкой из меха, приколотой к пуловеру. Моё больное горло согревал модный в этом сезоне шарфик с помпонами, и даже сумка моя была из голубой пряжи, в тон свитеру и туго облегающим брючкам.

А вот полусапожки от Фабиани мне жали, особенно левый, и я решила по прилёте на Урал купить обувь в стиле местной экзотики. В багаж пришлось сдать огромный кожаный чемодан, в котором было практически всё – от купальника и резиновой шапочки до вечернего платья. Одних часов я везла с собой несколько – экстремальные, деловые и драгоценные, для светских раутов. Вещи могли совершенно неожиданно понадобиться для поездки на званый обед, для отдыха в обществе нужного человека, и потому я старалась предугадать любой поворот событий.

Интересно, чем встретит меня Юрий Иванович Кулдошин? Сложатся наши с ним отношения, пойдёт мне фарт, или дело сразу же застопорится? Кулдошин, как и предсказывала Мила, к утру следующего дня прислал факс и гарантировал оплату, но при личной встрече я могу ему не понравиться. Впрочем, его интерес сильнее – я-то эти деньги заработаю и в другом месте, а ему позарез необходимо узнать имя убийцы или того, кто за ним стоит. Поэтому и придётся Юрию Ивановичу держать эмоции при себе – я ему нужна больше, чем он мне.

Под ровный гул двигателей я задремала. Проснулась только, когда стюардесса в очередной раз провезла по салону тележку, предлагая напитки. Я выбрала гранатовый сок, и воспалённое горло защипало; потом блаженное вязкое тепло заполнило рот. Я посмотрела вниз, на горы сверкающих облаков, и опять вспомнила дом, оставшийся очень далеко. Вспомнила почти равнодушно, потому что суровая служба приучила меня не переживать понапрасну.

Да, я вернусь, я ничего страшно не чувствую, но на всякий случай отдала необходимые распоряжения. Большинство из них я оставила в агентстве. И Миле, оставшейся с Октябриной, объяснила, как поступить с ребёнком, если случится плохое.

– Тебе ничего особенного делать не надо. Просто свяжешься с Озирским, чей телефон у тебя на визитке. Он всё сделает.

– Перестань, уже слышать о таком не хочу! – перебила Мила, которая четыре часа назад помогала мне складывать вещи. – Я Юрия просила, чтобы он тебя лично не вызывал!

– Ерунда! – беспечно сказала я, закручивая перед зеркалом на макушке свою тёмно-рыжую густую гриву. – Я мужиков отрывать от работы в агентстве не имею права. Или Юрий мне не доверяет?

– Нет, что ты! Он просто очень беспокоится! – встрепенулась Милочка.

Она напекла пирожков с мясом и морковкой, и теперь пыталась запихать пакет в мою вязаную сумку. Впервые со дня гибели тёти она была не в трауре, а в изумрудном турецком халате до пола. Почему-то мне стало очень жалко Милку, хотя следовало жалеть себя. Она оставалась в Москве, а я улетала в ночь, в холод, в неизвестность.

– Беспокоится? – удивилась я и вдела в уши золотые серёжки-шарики, которые казались уместными в любой ситуации.

– Да. Я сказала, что у тебя ребёнок, а родителей и мужа нет. В случае чего, у девочки никого не останется…

– Это клиентов не касается, – отрезала я жёстко, потому что Мила задела крайне чувствительную струну в моей душе. – Если он доверяет мне вести расследование, пусть спит спокойно. Я сделаю для него всё, что сделал бы на моём месте любой мужик.

– По-моему, ты простужена, – догадалась Мила. – Врача не проведёшь. Зря улетаешь сегодня, можно было бы и через неделю.

– Позволь мне решать.

Я наконец-то выбрала нужный пуловер и приколола к нему модную меховую брошку.

– И не надо выставлять меня какой-то жалкой, беззащитной матерью-одиночкой. Я давно уже привыкла жить только сегодняшним днём. Прошлое моё черно, будущее туманно, и лишь в настоящем я могу найти что-то живое, светлое. Если уж пережила прощание с грудной дочерью, когда внедрялась в дальневосточную банду отморозков, то теперь и вовсе нечего волноваться.

– Да ты что?! – обомлела Мила. – Тебя посылали даже тогда?..

– У нас такое правило в агентстве – себя не жалеть. И деньги нам платят не только за красивые глаза.

Я не очень ручаюсь за Октябрину, тем более что они с Денисом сейчас болели ветрянкой. Кажется, начали выздоравливать, но моя дочь оставалась слабенькой и плаксивой.

– Если Отка спит, будить не станем. И очень прошу тебя каждый день звонить.

– О чём речь! – дрожащими губами произнесла Мила.

Мы думали, что дети спят, но это было не так. Раскрашенные зелёнкой, они лежали в своих постелях и рассуждали на тему; «Есть ли самолюбие у кошек?» Возможно, потому, что я навязала Миле ещё и нашу персиянку Клариссу, которая сейчас сдала в ногах у моей дочери.

А вот столько времени придётся пробыть на Урале, чем всё это закончится, не смогла бы сказать и самая лучшая гадалка. Возможно, Октябрина успеет поправиться, и тогда Мила будет её забирать из пансиона на выходные, как это всегда делала я.

Я окончательно проснулась, услышав, что самолёт пошёл на посадку, и моментально пристегнула ремни. Лоб сильно ломило, уши заложило. И я всё то время, что лайнер кружил над аэропортом «Кольцово», глотала слюну. Утешало только то, что ветрянкой я переболела в детстве, а жара у меня пока не было. Собственно о деле Кулдошиной я даже не вспоминала, потому что до беседы с Юрием Ивановичем какие-то догадки строить рано.

За иллюминатором всё было белое; на крыле горело заходящее солнце. Пока шасси не коснулось бетонки, я, закрыв глаза, растирала лоб и виски вьетнамским бальзамом. Два моих соседа, похоже, не переносили этого запаха, морщились, ёрзали, но молчали.

Перед тем, как выйти на трап, я натянула коричневую дублёнку-пропитку с капюшоном. Именно по ней и вязаной сумке меня должны были узнать ребята, посланные Кулдошиным на встречу в аэропорт. Мне же Мила пообещала, что Юрий Иванович направит автомобиль с начальником охраны и двумя сотрудниками, которые и будут стеречь мою персону всё время командировки.

Начальник охраны тоже будет в коричневой дублёнке, только типа «пилот». Сам он высокий, худощавый, темноволосый. Я особенно не переживала, зная, что вряд ли мы в аэропорту разойдёмся, и просто глубоко дышала особенным воздухом – сухим, сладковатым, морозным.

На несколько минут я забыла, зачем прилетела сюда, и бездумно шла за толстой тёткой в нутриевой длинной шубе и за её бородатым муженьком, который смело распахнул тулуп. От прилетевших шёл пар. Толпа двигалась к зданию аэровокзала в молочном облаке, а под ногами бриллиантами переливалась бетонка. Автобус за нами не прислали – лайнер стоял достаточно близко от здания.

В небе мерцали звёзды, и из-за леса медленно поднималась громадная полупрозрачная краюшка Луны. Всё происходящее казалось мне красивым сном, который хотелось смотреть и смотреть. Я переставляли ноги в неудобных, но дорогих сапожках, и не слышала собственных шагов. Не ощущала и веса тела; плыла, смаргивая иней с ресниц, и дремала. А вокруг звучал окающий, то быстрый, то протяжный говор. Пахло табаком, чесноком и копчёным салом. Наверное, мои попутчики закусывали в полёте, чтобы скрасить дорогу. А вот Милины пирожки так и остались нетронутыми.

Следом за другими прибывшими я вошла в светлый просторный зал и очнулась. Сразу же вспомнила, что прибыла в чужой город, и намерения мои неясны, а перспективы туманны. Если меня сейчас не встретят, ближайшим рейсом нужно вернуться в Москву.

Те, кто прилетел, переобнимались и перецеловались с встречающими, а после все вместе отправились получать багаж. Я осталась посередине зала одна, и тут ко мне вразвалочку направились три человека.

На том, что шёл впереди, действительно был итальянский дублёный «пилот», и волосы его оказались тёмными. Сопровождал его дядька лет сорока с внешностью киношного резидента разведки, в длинном финском утеплённом плаще. Ещё один, в чёрной кожаной куртке на синтепоне, выглядел заурядным «братком».

– Здравствуйте! Вы – Оксана Валерьевна Бабенко? – приветливо произнёс парень в «пилоте» и улыбнулся великолепными вставными зубами.

Походя я удивилась, что начальник охраны Кулдошина слишком многим пожертвовал ради возможности продемонстрировать голливудские прелести. Впрочем, он мог потерять все зубы и при выполнении служебных обязанностей.

– Да, это я.

У меня вырвался вздох облегчения. Но, в то же время, я пожалела о потерянной возможности немедленно вернуться домой.

– Меня зовут Павел Николаевич Шестаков, представился парень в «пилоте».

Я вздрогнула, ещё не до конца осознав услышанное. Павел Шестаков, о котором говорила мне Мила Оленникова? Или другой, двойной тёзка?

– Это – Борис Владиславович Петровский, наш консультант. – Шестаков указал на «резидента». – Ну и Алексей Жамнов, охранник. Между прочим, прошёл Чечню, так что можете ему доверять.

– Никогда бы не подумал, что увижу такую красивую женщину! Прямо-таки Синди Кроуфорд! Вот это сюрприз! – сделал мне комплимент Петровский. При этом я чувствовала, что действительно понравилась ему.

– А кого вы ожидали увидеть, Борис Владиславович?

Я мимо скокетничала, показав зубки-жемчуга и ямочки на щеках.

– Бабу с яйцами, буркнул Жамнов. – И с кулаками-тыквами.

– Лёшик, помолчи, – попросил Шестаков. – Наверное, вы слышали обо мне от Людмилы Оленниковой? Вижу, что да. Так вот, это действительно я.

– Признаться, я удивлена.

Мы, не сговариваясь, направились за багажом. Судя по всему, охранники Кулдошина понимали мои желания без слов. И всё то время, что пришлось ждать багаж, я приходила в себя. Появление на сцене бывшего жениха Милы добавило ситуации таинственности и пикантности. Впрочем, и занимательности тоже.

Через двадцать минут Жамнов легко, как пушинку, поднял мой чемодан и понёс его к выходу на автостоянку. Привычная суета аэровокзала успокаивала меня, настраивала на рабочий лад. И только то обстоятельство, что рядом со мной шёл Павел Шестаков, заставляло сердце биться чаще. Почему же Мила не предупредила меня об этом? Неужели сама не знала? Ездила к тёте так часто и ни разу не встретилась с Павлом?

– Вот наш «Форд-эксплорер»!

Шестаков кивнул на блестящий джип цвета «синий металлик» с тонированными стёклами. Судя по всему, Жамнов использовался ещё и в качестве шофёра, потому что сразу же бросился открывать дверцы, пристраивать мой чемодан в багажник и заниматься другими делами, необходимыми в данной ситуации.

Я сразу заметила, что водительское и переднее пассажирское сидения отделены от остального салона прозрачной стенкой из оргстекла. Судя по всему, у Шестакова есть ко мне разговор тет-а-тет. Если я права, то Петровский должен сесть рядом с Жамновым. Так оно и случилось – видимо, встречающие обо всём договорились заранее.

Уже совсем стемнело, луна поднялась над лесом, и воздух звенел от мороза. Несмотря на то, что около здания аэровокзала газили многочисленные автомобили, выхлопы не воняли так противно, как в Москве и в Питере. А спокойное ровное тепло включённой печки заставляло расслабиться и поверить в собственную неуязвимость.

– Тайгу, горы и реки мы вам покажем потом, – весело сказал Шестаков, усаживаясь рядом со мной. – Если захотите, конечно.

– Не откажусь! – воодушевлённо ответила я. – Довелось побывать во многих городах и странах, но вот седого Урала ещё не видела.

– Тогда пусть хозяин вас и сопровождает, – решил Павел. – Я, как вы знаете, не местный, родился в городке Сольцы на реке Шелонь. Это Новгородская область. Не скрою, что хотел жить в Москве или в Питере, но судьба забросила меня в столицу Урала. Не скажу, что приехал сюда добровольно, но сейчас уже не жалею…

«Форд» вырулил со стоянки задним холодом. Жамнов совершил несколько непринуждённо-виртуозных манёвров, и вскоре мы уже мчались по шоссе к городу. Встречные фары слепили, и у меня защипало глаза. Некоторое время я тёрла веки подушечками пальцев, не зная, с чего начать.

– Юрий Иванович сейчас на даче своего приятеля – там проходят собачьи бои. Распорядился вас отвезти в посёлок, чтобы как можно скорее поговорить о деле. Он еле дождался вашего приезда.

– Значит, собачьи бои его всё же интересуют?

Я удивилась, потому что представляла царящую в доме Кулдошиных атмосферу иначе. А вдовец, оказывается, уже начал приходить в себя.

– Наталья Лазаревна это дело не одобряла, – зло, сквозь зубы, сказал Шестаков. – Собак жалела. Твари Божьи страдают! Рычание, кровища, жуть… Собак она жалела. – Шестаков посмотрел на жёлтые квадратные часы «Тиссо», удачно подобранные к жёлтому же ремешку. – А вот людей – нет…

– То есть? – Я опасливо покосилась на прозрачную перегородку.

– Там ничего не слышно.

Шестаков перехватил мой взгляд. Карие глаза его горели в полумраке, а ладонь нервно тёрла густой ёжик волос. Левая щека Павла часто дёргалась.

– Оксана Валерьевна, вы много ещё услышите о покойнице. Сожалею, но «ничего или хорошо» – это категория не для следователей, не для сыщиков. О потерпевшей надо знать правду и только правду, иначе тайну её гибели не раскрыть. Вам придётся встретиться с друзьями и врагами Натальи Лазаревны, поклонниками и завистниками. С палачами, если повезёт, и с жертвами – это я вам гарантирую. Хотя бы потому, что одна из её жертв – я сам. Не будучи уполномоченным вводить вас в курс дела, всё-таки расскажу кое о чём…

– Вы – жертва?! – Я закашлялась и никак не могла остановиться.

– Представьте себе, Оксана Валерьевна. До сих пор вы общались только с Людмилой, поэтому не представляете, что у её обожаемой крёстной вообще могут быть какие-то жертвы. В крайнем случае, она сказала про азиатов, которым Наталья запретила мыться в своей бане.

– Да, Мила про это говорила. Кстати, она знала, что вы работаете в службе безопасности оздоровительного комплекса? – поинтересовалась я.

В дублёнке стало очень жарко, и пришлось скинуть капюшон.

– Нет, не знала, иначе сказала бы вам. Мила не из тех, кто умеет хранить тайны.

Шестаков внимательно смотрел мне в глаза, словно решал для себя, стоит ли продолжать неприятный разговор. И, видимо, решил, что стоит.

– Да, ради крестницы Наталья была готова на всё. Видимо, так она понимала свой долг. Если в детском саду Милочке доставался кусочек торта без ягодки, тётя закатывала скандал воспитателям и покупала племяннице огромный торт в магазине «Север» на Невском. Когда Мила сказала ей, что Пашка Шестаков бросил её беременную, Наталья Лазаревна поставила себе цель – поженить нас, обвенчать, расставить всё аккуратно по полочкам. Скорее всего, другой возможности поговорить откровенно у нас не будет. Юрий Иванович не потерпит меня рядом с собой, если узнает, какие отношения на самом деле связывали нас с Натальей. Сам он не в теме, конечно, а то давно повесил бы «мокруху» на меня. Я имею веский мотив – месть. Но аналогичный мотив существует у многих в этом городе. Я сразу говорю, что к убийству не причастен и даже не знаю, кто именно это сделал. Вы можете не верить – ваше право. Но вы должны выслушать меня, чтобы добыть для себя ценную информацию. Думаю, вам она пригодится.

– Да, конечно, Павел Николаевич, я вас слушаю.

Мне было очень любопытно узнать, что именно у них там случилось. Мила и впрямь рисовала слишком уж сусальный образ тёти, которая, вращаясь в криминальной среде и имея жёсткий характер, никак не могла быть такой. Передо мной возникала ещё одна проблема, о существовании которой я, подлетая к Екатеринбургу, даже не подозревала.

Получается, что охранником Натальи Кулдошиной является бывший любовник Милы Шестаков. Сам он признался, что ненавидел и ненавидит даже после смерти ту, которую должен был по долгу службы оберегать. Но при этом уверяет, что к гибели Натальи никакого отношения не имеет. Сама Мила не подозревает о том, что её тётю охранял именно Паша Шестаков. Значит, тётя не считала нужным сообщать об этом своей крестнице и любимице.

Второй муж тёти, в свою очередь, тоже не подозревает, что его жену и начальника охраны связывали какие-то давние и не очень приятные отношения. Отсюда вытекает, что у Натальи Лазаревны, мягко говоря, не всё в порядке было с психикой. Доверять свою безопасность врагу! Она по природе своей была экстремалкой – лезла без нужды на рожон, не платила дань бандитам, любила, когда в неё стреляли…

– Ещё раз повторяю, что говорю только правду. Мне нет смысла лгать – ведь я мог бы просто умолчать обо всём. Про то, что случилось семь лет назад, знаю только я. Знала и Наталья, но теперь её нет. А те ребята, что когда-то избивали меня на Школьной улице в Питере, или очень далеко, или… Вы всё поняли. Но я хочу, чтобы вы знали суть дела.

– Вас избили по приказу Натальи Лазаревны?

Сама мысль об этом казалась мне дикой. Да нет, если Шестаков не желал жениться на Миле, кокочка могла пойти и на крайние меры. Но на что она надеялась? На то, что обозлённый парень станет любящим мужем Милы? Что будет хорошим отцом её сыну?

– А вы очень догадливы! – Шестаков улыбнулся своими бесподобными зубами. – Видите? – Он провёл пальцем по коронкам. – Мне сейчас двадцать семь, а с двадцати я не имею ни одного зуба. При свете дня вы увидите шрамы на моём лице. На черепе у меня стальная пластинка, в костях – шурупы, нижняя челюсть переломана в двух местах. Кроме того, удалена селезёнка. Таков итог воспитательной акции, предпринятой Натальей Лазаревной. Правда, потом она сдувала с меня пылинки, возила к лучшим врачам, в том числе и за границу. Предоставила хлебную должность, хотя службой безопасности на самом деле руководит Петровский. Юрию Ивановичу она сказала, что я пострадал в Чечне, хотя я никогда там не бывал. Надо же было как-то объяснить странную заботу о постороннем человеке. Ходили даже слухи, что мы были любовниками…

– Она хотела загладить свою вину? – вполголоса уточнила я.

Судя по тому, что Петровский и Жамнов оживлённого переговаривались между собой, они нас не слышали. Конечно, в джипе мог стоять «жучок», но Шестаков, похоже, такую возможность исключал.

– Да, потому что открылось очень важное обстоятельство. У нас мало времени, но я постараюсь вкратце объяснить. Мы с Милой вместе учились в Первом Медицинском, потом я ушёл из института. Попробовал зацепиться у друзей в Москве, но планы сорвались. Оказалось, что друзья просто блефовали. Жить мне было негде, и я вернулся в Питер. Чтобы добыть денег на дорогу, пришлось продать отцовское обручальное кольцо, которое просто взял поносить…

– Это я знаю, Мила рассказывала, – перебила я. – Она сказала, что потом вы скрылись с другим кольцом, купленным к вашей свадьбе.

– Да, действительно, кольцо я забрал. Наверное, нужно было скрыться с ним уже после свадьбы, – кисло усмехнулся Шестаков. – Не знаю, возможно, за тонкую проволоку триста семьдесят пятой пробы можно искалечить человека. Такое кольцо было у бати. Тот даже не понял, что это не оно. Да, я поступил плохо, но со временем собирался отдать деньги. Я пытался договориться с Натальей Лазаревной, но она потребовала немедленно вернуться к Миле и оформить брак. А уж если я оказался мерзавцем и негодяем, то возвратить кольцо и костюм. Я не смог тотчас сделать это, и поплатился очень дорого. Летом девяносто четвёртого года пять человек подкараулили нас с приятелем на Школьной улице, у дома номер четыре, где была его квартира. Приятель бросился меня защищать, но его тут же успокоили, несколько раз ударив головой о стену дома. Мила об этом, конечно же, не знает. Тётя сообщила ей только, что говорила со мной, стыдила, но ничего не добилась. Нападение на нас приписали уличным хулиганам, которых потом так и не нашли. Валька остался припадочным. Работать не может, висит на шее у стариков-родителей. Я ему каждый месяц деньги высылаю, потому что он-то совсем невинно пострадал. А меня отмудохали по полной программе. Врачи удивлялись, как я вообще-то выжил. Не знаю, удовлетворилась ли на тот момент Наталья Лазаревна, но больше свести меня с Милой не пыталась. Ребёнок родился в середине августа, через два месяца после драки. Милина кокочка стала и его крёстной. Имя дали по святцам – Дионисий. Я не знал, кто отец младенца. Допускал, что я, и чувствовал за собой вину. Хотел увидеть новорождённого и понимал, что это невозможно. Ехать из больницы мне было некуда. Чтобы получить какие-то деньги, согласился на предложение знакомого врача, у которого было знакомство в Центре акушерства и гинекологии. Он говорился о том, что я сдам туда сперму. Пусть я избит хулиганами, но генетически здоров, и даже имею сына. И вот там-то выяснилось, что я не могу зачать детей. Скорее всего, одна и детских болезней дала осложнение. В моей сперме вообще нет сперматозоидов. И врач, уже другой, в Центре, твёрдо сказал, что ребёнок моим быть никак не может. Значит, я был прав, произнося слова, так взбесившие Наталью Лазаревну! Она и мысли не допускала, что Милочка могла залететь не от меня. А ведь мы жили несколько месяцев, и ничего… Всякое, конечно, бывает, но с вердиктом медиков спорить нельзя. Людмила вам рассказывала о блестящем морском офицере, который ужинал с ней в гостинице «Спутник»? По срокам получалось, что ребёнок мог быть и от него. Наш разрыв произошёл в ноябре девяносто третьего. Я как сейчас вижу – ресторан, танцующие пары. Милка, в гипюровом платье с люрексом и открытой спиной. В её руке, перекинутой через плечо моряка, зажато пять красных гвоздик. Он что-то шепчет ей на ухо, а у неё туманится взор. Не знаю, кто на моём месте прореагировал бы иначе. Увидеть без пяти минут жену в ресторане при гостинице, да ещё в таком обществе! Ясно, что мужчины этого типа при луне с девушками не гуляют. Я видел его, как сейчас вас, а потом узнал… Когда портрет показывали по телевизору, печатали в газетах. Человек этот прославился уже после смерти. Тогда он сказал, что если я Милу хоть пальцем трону, мне не жить. Я, прикинув свои шансы, предпочёл просто уйти. Дядя этот был под потолок, да и вообще… Мы с Милой всё-таки ещё не расписались, и она имела право любить другого. Но и у меня никто не отнимал права уйти от неё. Кольцо… Да, кольцо! И костюм… Наталья говорила потом, что послала ребят проучить меня не из-за них. Она хотела покарать беглого папашу. Желала, чтобы я на всю жизнь запомнил брошенную девушку. Чтобы не мог нормально жить с другой, чтобы каждый день казнил себя за подлость. Ведь Наталью первый муж бросил с восемью детьми, а тут и крестницу постигла горькая доля. И поэтому Банщица считала отцов-изменников бешеным зверьём, подлежащим уничтожению.

– Наталья узнала, что вы не можете иметь детей?

Я еле разжала занывшие челюсти. Если Шестаков говорить правду, я не желаю искать убийцу. Я не найду в себе силы сдать его в милицию, потому что милая кокочка заслужила свою смерть. Сама она между делом совершала преступления, посягала на чужую жизнь, калечила будущее. Только одного не знаю – смогу ли рассказать об этом Миле. Наверное, нет, потому что такого удара она не вынесет. Она потеряет идеал и расхочет жить.

– Узнала. В октябре того же год ко мне на набережной Невы подошёл мужик бульдожистой наружности и спросил, не хочу ли я видеть Милу Оленникову и своего сына Дениса. Ребёнок-то без отца, может, совесть у меня проснулась? А Милин папа сильно пострадал в аварии, содержать дочку не может. По взгляду мужика было видно, что он готов в ту же секунду швырнуть меня через парапет в Неву. А я – на костылях, беззубый, с пробитой головой. Пришлось сказать о выводе врачей, попросить передать это Наталье. Если не поверит, пусть справится в клинике, но меня оставит в покое. А за кольцо с костюмом я заплатил своим здоровьем. Если они меня убьют, то вообще ничего не получат. Мужик озадаченно посопел и ушёл. А через две недели в больницу, где я жил и долечивался, явилась Наталья собственной персоной. Встала передо мной на колени, поцеловала пол и попросила прощения. Сказала, что погорячилась. Приняла меня за мерзавца, который обидел Милочку. Да, мальчик у неё не от меня, это уже видно. Принесла корзину фруктов, бутылку отличного вина. Сказала, чтобы я про кольцо и костюм не вспоминал больше никогда. И что она постарается искупить свою вину делом. Сама, лично повезёт меня по врачам. Но я не должен никому говорить, как всё было, пока она жива. А Миле – вообще никогда. Я согласился, так как выбора у меня не было. Доказательств того, что хулиганов послала Наталья, я не имел, а её собственное признание было очень расплывчатым и хлипким. Так я, недоучившийся студент-медик, сделался начальником её охраны…

– С этим ясно. – Мне хотелось побыстрее прибыть на место, чтобы кошмар остался в прошлом. – Павел, Наталья считала вас своим врагом?

– По-моему, нет. Она думала, что повинную голову меч не сечёт. Ведь Непреклонная стояла передо мной на коленях, и это видела вся больница. Наталья считала, что вот тут – её враги, а вот здесь – те, кто ими быть ну никак не может. Признавала мир таким, каким создала его в своём воображении. Была уверена, что давно вернула мне долг. Конечно, без неё я никогда не сделал бы такую карьеру, не имел столько денег. Теперь у меня такие костюмы и кольца, о которых я не мог и мечтать. Кто в этом городе может похвастаться, что видел её слезы? А я мог блажить, как хотел. Мне просто некуда было деться, и я сделал вид, что принимаю условия примирения. Но на самом-то деле с замиранием сердца ждал, когда какое-нибудь покушение окончится удачно. И пусть моей карьере в таком случае угрожал крах, я продолжал ждать. В тот вечер я остался в бане с Юрием Ивановичем – мы вместе контролировали строительство бассейна. Да ещё при нас была крупная сумма денег для расчёта с рабочими. А Наталья вместе с Жамновым поехала домой. Там у неё была назначена встреча. Лёху отослала сама, со двора. Сама! Сказала, что на лестнице ей бояться нечего, хотя именно там в неё неоднократно пытались стрелять. Но это было давно. А уже долгое время угрозы не поступали. Наталья то доходила с Жамновым до двери своей квартиры, то отпускала его со двора, как тогда. Спорить с ней было бесполезно. К тому же Жамнов и сам хотел освободиться пораньше – у него брат на побывку из армии приехал.

– Петровский никого не подозревает?

У меня в голове всё перепуталось. Я представляла, что придётся выслушать ещё и Кулдошина, и обливалась холодным потом. Эту бы информацию переварить, не помешавшись!

– И Жамнов… Он ничего подозрительного во дворе не заметил?

– Подозревать здесь можно многих, но доказательств нет. Никаких. И алиби тоже нет. Думай, как хочешь. Глухо! Болото! То ли работал одиночка, то ли операция очень грамотно спланирована. Да ещё повезло им несказанно. Но я всегда верил, что от своей судьбы Наталья не уйдёт.

– И вы ни разу не встретились с Милой? – поразилась я. – Она ведь часто гостила у тёти. Говорила, что и в той бане парилась…

– Разумеется, мы с Натальей всё делали для того, чтобы Мила меня не видела. Офис службы безопасности она, конечно, не посещала…

Наш джип проехал мимо нескольких шлагбаумов и каких-то огромных хвойных деревьев. Я поняла, что это и есть тот посёлок. Кулдошины явно не бедствовали – значит, оздоровительный комплекс приносил неплохой доход. На секунду закралась мысль – а не работала ли Наталья «прачкой» при местных группировках? В бане чистенько можно отмыть денежки, и доказать что-то потом будет очень трудно.

Мощные прожекторы то и дело скользили по территории посёлка, и стёкла джипа вспыхивали золотом. Я крепче зажмуривалась, закрывалась рукой. Шестаков смотрел прямо перед собой. За стеклом Петровский и Жамнов разговаривали с кем-то по «трубе», передавая её друг другу.

Я подумала, насколько мощные финансовые потоки циркулируют в этих краях, как много могла знать покойная Наталья Лазаревна. Интересно, скольких серьёзных людей я затрону своим расследованием? Страшновато, конечно, тут работать. Одно хорошо – бандиты такого ранга сперва просят мирно выйти из игры, и только потом переходят к делу.

Открылись ещё одни ворота, и я увидела перед лобовым стеклом джипа великолепный трёхуровневый кирпичный коттедж с колоннами и балконом, стилизованный под сельский помещичий домик. Вокруг росли пихты, и по лунному снегу скользили прозрачные тени облаков.

– Это дом Кулдошиных? – спросила я у Павла.

– Нет, это дом его друга Ильи Маркова. Не думаю, что вам эта личность будет интересна, но скажу: он связан с уралмашевской преступной группировкой. Несмотря на это, к трагедии явно не причастен. – Шестаков, как я заметила, тоже любовался домом. – Свой выход к озеру, два санузла по высшему разряду, бассейн, сауна, гараж, отличный дизайн, все блага цивилизации. Марков обожает собачьи бои, держит пятерых злобных псов, которым и посвящает всё свободное время. А у Кулдошиных коттедж попроще, чем-то похож на украинскую хату. Но тоже с баней, бассейном, котельной и мастерской. Вы и сами всё увидите немного погодя. Извините.

Шестаков открыл дверцу, выпрыгнул из джипа, стал о чём-то говорить с Петровским. А я всё смотрела на посёлок, на разномастные, но одинаково дорогие коттеджи с охранниками и прожекторами, саунами и бассейнами. Пыталась представить, как здесь отдыхали Мила с Денисом – нормальные люди, даже не подозревавшие, кем была их кокочка.

Вспомнив о Миле, я полезла в сумку, где лежали испечённые ею пирожки. От волнения я ощутила прямо-таки волчий голод. Пока мои охранники что-то обсуждали, покуривая около джипа, я развернула бумагу и с аппетитом съела мягкие масляные пирожки из слоёного теста, даже не пытаясь бороться с собой.