Read the book: «Гоголь и географическое воображение романтизма»

Моей маме Рамуте Видугирене

От автора

Тема «Гоголь и география» – далеко не новая и достаточно подробно изученная с точки зрения текстологии и фактографии¹. Исследователями рассмотрены история публикации статьи Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г. и сюжет о републикации статьи в переработанном виде под названием «Мысли о географии» в «Арабесках» (1835), в том числе и использование «географических мотивов» в исторических статьях той же книги. Кроме того, оговорена и новая волна увлечения Гоголя географией, когда параллельно продолжению «Мертвых душ» у него возник план написать книгу о географии России, для которой было предпринято конспектирование обширных географических и этнографических источников.

Однако мое исследование начиналось не с этого корпуса фактографии, а с одного географического фрагмента в тексте «Страшной мести» – описания Карпатских гор, которое было «географическим» в прямом смысле слова: принадлежало научному дискурсу географии, было почерпнуто из картографического источника – «Шести карт Европы с объяснением» («Sechs Karten von Europa mit Erklärendem Text», 1806; рус. пер. 1828) К. Риттера (1779–1859). Рассмотрение этого, как тогда казалось, странного и весьма любопытного факта интертекстуальности и поиск аналогичных ему явлений в других текстах Гоголя и в литературе в целом вывели меня к исследованию Ч. Танга «Географическое воображение современности: география, литература и философия в немецком романтизме» (2008)². Труд Танга раскрыл, что география в тот момент, когда к ней обратился Гоголь, в Германии переживала свое новое рождение в трудах А. фон Гумбольдта (1769–1859) и Риттера – отцов современной науки. Она развивалась на фоне немецкого романтизма и впитывала выдающиеся идеи своего времени. В основе этой романтической географии лежала философия И. Г. Гердера и Ф. В. Й. Шеллинга, а методология строилась по образцам художественного пейзажа. Такие художники, как И. В. Гёте, Новалис, Л. Тик, К. Д. Фридрих и другие, увлекались географией как наукой и переносили ее идеи в свое творчество. Таким предстал фон, на котором тема географии у Гоголя приобретала совсем другие объем и глубину, а созвучие поднятой писателем проблематики с темами немецкого романтизма позволило концептуализировать эту тему через предложенное Тангом понятие географического воображения.

В исследовании Танга понятие географического воображения призвано указать на географический (наряду с историческим) аспект духовной жизни европейского общества в эпоху романтизма, нашедший выражение в новом формате научной географии того времени. С другой стороны, в современной гуманитарной географии, в труде Д. Грегори «Географические воображения» (1993)³, понятие было введено во множественном числе и в контексте критики той новой парадигмы географии, которую рассматривал Танг с точки зрения интеллектуальной истории. Критика касалась археологии географического знания, его визуальных практик и методов исследования, которые применялись европейцами в интерпретациях новооткрытых в середине XVIII в. земель Океании и Австралии. Отклики этих интерпретаций экзотической природы и людей присутствуют и в творчестве Гоголя, как присутствует в нем и мощная тема географической зрелищности, которая связана с географией и выходит за ее пределы. Близкие мне феноменологические установки не позволяли уходить в критику творчества Гоголя в контексте постколониализма, однако я все время ощущала близость географической темы Гоголя к этому направлению исследований и не стремилась полностью от нее отмежеваться.

Названные два основных теоретических контекста – немецкий романтизм и археология визуальных аспектов географии – определяют объем понятия, вынесенного мною в заглавие книги. Географическое воображение – это не метафора, а термин, и поэтому не может быть заменен другим понятием, более естественно звучащим по-русски. Географическое воображение имеет прямое отношение к географии как научной дисциплине XIX в., в прямом смысле выстроенной на нем, и в эпоху романтизма может служить для нее синонимичным определением. В других областях – в философии, литературе, живописи – географическое воображение опознается как комплекс идей и образов, которые или предшествовали географии и оформляли ее содержание, как, например, в антропологии Гердера и натурфилософии Шеллинга, или были рождены уже влиянием географических работ, как случилось с творчеством Гоголя. Благодаря этому комплексу идей и образов мы можем говорить о географическом дискурсе романтизма. Следовательно, концептуализируя гоголевскую тему географии через понятие географического воображения, я хочу указать не столько на индивидуальное воображение Гоголя, сколько на его отношение к новой парадигме научной дисциплины и пространственного сознания европейцев, которая складывалась в пределах немецкого романтизма в конце XVIII – начале XIX столетия и легла в основу современной науки. Знаком этой новой парадигмы в российском романтическом дискурсе стала статья Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии», напечатанная в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г.

В связи со сказанным я бы просила читателя моей книги отказаться от привычного представления о географии как науке, которая предлагает нам объективный подход к изучению мира. Все мы проходили географию в школе. То, как нас учили – как была составлена программа, разделен материал, какие картинки нам показывали, – во всем этом отразился тот формат географии, которую называют «современной». Но в школе нам не объясняли, как и когда вот эта современная география определилась. А она определялась на основе географического воображения, предполагавшего связь человека, его истории и культуры с окружающей природой. Как можно было доказать эту связь? Никак, ее можно было только вообразить. И на этом воображении в начале XIX в. в Германии и под влиянием немецкой географии на полвека позже в России выстроилась современная географическая наука. Танг показывает, какое большое влияние на географию оказали источники и области, иногда очень далекие от науки, как, например, поэзия Гёте или эстетика пейзажа. Я надеюсь, что рассмотрение интертекстуальных пересечений творчества Гоголя с географическим дискурсом его времени, которое предпринимается в этой книге, выявит новый участок в общей картине интеллектуальной и художественной жизни России в эпоху романтизма и прояснит археологию некоторых современных идей.

По сравнению с книгой «Географическое воображение. Гоголь»⁴ в этом издании значительно переработано теоретическое введение и появилось совсем новое заключение, в котором я пунктирно прослеживаю судьбу географического воображения в русской литературе после Гоголя. В связи с новым заключением в нынешнее издание не вошла часть исследования, посвященная картографическому анализу геобиографических аспектов творчества Гоголя. В силу формата «Научной серии» НЛО пришлось отказаться и от художественно-исследовательского эксперимента по «дословному» воспроизведению пейзажей Гоголя, который я провела совместно с профессиональным художником-графиком Г. Йонайтисом. Первое издание книги и само исследование финансировались Европейским социальным фондом в рамках проекта Вильнюсского университета «География литературы: территории текстов и карты воображения» (VPI-3.1-ŠMM-07-K-01-067), который администрировал Литовский совет по науке. Прошло четыре года после первого издания и первого восторга, но не прошло чувство благодарности людям, моральная и профессиональная поддержка которых мне помогала двигаться вперед. Долгое время моим вторым домом была Научная библиотека Вильнюсского университета, а ее работники – моей второй семьей. Другим уголком рая для меня стал Отдел славистики Финской национальной библиотеки, где меня опекала знаток русской коллекции Ирина Лукка. Ей я обязана за профессиональные советы, вхождение в мою тему и вдохновляющее сотрудничество. Огромное спасибо рецензентам книги Е. Е. Дмитриевой и В. Ш. Кривоносу, моим коллегам по университету и проектной деятельности Наталии Арлаускайте, Гедре Бецоните, Лаймонасу Бриедису, Гедрюсу Йонайтису, Татьяне Кузовкиной, Витаутасу Михелкявичюсу, Таисии Орал, Юлии Снежко.

Нынешнее переработанное и дополненное издание не появилось бы без участия и заботы моих российских коллег и друзей Г. В. Ельшевской, О. Н. Купцовой, Г. А. Орловой, Т. И. Смоляровой и, светлой памяти, Е. М. Сморгуновой. И конечно же, я безмерно благодарна Ирине Дмитриевне Прохоровой за возможность достойно завершить свой гоголевский проект изданием книги в научной серии «Нового литературного обозрения».

Наконец, не будет преувеличением сказать, что меня всегда спасала любовь и дружба моей семьи – Юргиса, Моники и Саломеи, мастеров на шутки и веселое балагурство. В самых смелых жизненных решениях меня неизменно поддерживала мама. С благодарностью за уроки любви и тихой преданности посвящаю ей эту книгу.

Введение

Гоголь и география: история изучения

История вопроса отправляется от публикации гоголевской статьи «Несколько мыслей o преподавании детям географии» в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г., в 1834 г. переработанной для книги «Арабески» (1835), где появилась под заглавием «Мысли о географии». К концу 1830-го или началу 1831 г. относят и короткий фрагмент Гоголя «Отрывок детской книги по географии»⁵. Однако в гоголеведении тема географии возникла только в 1909 г., когда празднование столетия со дня рождения писателя побудило к новому пересмотру его наследия и к публикации ранее не печатавшихся материалов. Так, Г. П. Георгиевский опубликовал четыре тетради конспектов Гоголя из книги П. С. Палласа «Путешествие по разным провинциям Российской империи в 1768–1773 годах» (СПб., 1773–1788; первая часть вышла вторым изданием в 1809 г.), представляющие собой не просто выписки из первоисточника, но композиционно и стилистически обработанный текст. Конспект сопровождался тетрадью с травниками, составленной Гоголем на основе книги Палласа, а также географическими и этнографическими заметками 1849–1850 гг. и тетрадью с конспектом книги Н. А. Нефедьева «Подробные сведения о волжских калмыках» (СПб., 1834). Все эти материалы осмыслялись в связи с намерением Гоголя написать географию России, которая была включена в план предполагавшегося пятого тома собрания сочинений в 1850 г. В плане были указаны три статьи из «Арабесок»: «Жизнь», «Мысли о географии» и «О преподавании всеобщей истории» (последняя с пометкой «переделанное»), а рядом с ними появился новый заголовок – «География России»⁶. По мнению Георгиевского, «в последние годы жизни Гоголя <…> интерес его к географии России возрастал по мере того, как он расширял задачу для своего творения («Мертвые души»)»⁷. Ю. В. Манн отмечает, что расширение горизонта географических познаний Гоголя о России соответствовало расширению пространства «Мертвых душ», в которых место действия сдвигалось «от губернии в Центральной России в первом томе – к „северовосточной“ или восточной России во втором томе и наконец к Сибирскому региону в томе третьем»⁸.

Вопрос о широте познаний Гоголя в географии был поставлен в том же 1909 г. Георгиевский отмечал: «…не подлежит сомнению, что ему (Гоголю. – И. В.) удалось собрать для себя все печатные труды по географии России»⁹. К тому же писатель собирал через своих корреспондентов географические и этнографические сведения о знакомых им местностях и предполагал сам путешествовать по России, особенно по местам ему мало известным¹⁰. Именно в отношении занятий Гоголя географией издатель его сочинений С. А. Венгеров сделал заключение о том, что «ни в какой другой области научных занятий не сказалась так ярко жилка кабинетного ученого», «та характеристичная черта всякого научного деятеля по призванию», которую можно назвать «бенедиктинством», понимая под ним «любовь или вернее страсть к научному труду как таковому, почти независимо от результатов»¹¹. Через 30 лет, в 1939 г. географ проф. В. П. Семенов-Тян-Шанский заявил, что «Гоголь своей чисто художественной интуицией взял высоты будущей географической науки, во многом „не снившиеся тогдашним мудрецам“»¹², подразумевая под «будущей» географию своего времени. Пожалуй, преувеличивая возможности художественной интуиции Гоголя, Семенов-Тян-Шанский все же был прав в том, что достигнутые гоголевским «вещим взором» «идеологические выси географической науки» «во времена Гумбольдта и Риттера еще не были вполне ясны», география освоила их только к концу XIX в., «значительно позже „Космоса“», и Гоголь, следовательно, должен был сам разбираться в новой для него области¹³.

Основными географическими источниками Гоголя считают два труда К. Риттера: «Землеведение в связи с природой и с историей человека, или Всеобщая сравнительная география» («Erdkunde im Verhältnis zur Natur und zur Geschichte des Menschen oder allgemeine, vergleichende Geographie, als sichere Grundlage des Studiums und Unterricts in physicalischen und historischen Wissenschaften», 1817–1818), с которым писатель должен был познакомиться по-немецки, и «Шесть карт Европы» (1806), изданные по-русски в переводе М. П. Погодина под названием «Карты, представляющие: 1. Главные хребты гор в Европе <…> 6. Величину, народочислие, населенность и распространение народных племен по Европе. С объяснением»¹⁴. К обстоятельствам, значительно повлиявшим на решение Гоголя выступить с мыслями о преподавании географии, относят визит в Россию А. фон Гумбольдта в 1829 г.¹⁵ Среди авторитетов Гоголя в области географии видят и К. И. Арсеньева – автора многократно издававшегося учебника по всеобщей географии, который писатель конспектировал, когда работал учителем географии в Институте благородных девиц¹⁶. Последний факт вызывает недоумение, так как учебник Арсеньева никак не соответствует той концепции географии, которая излагается в статье Гоголя и от которой он не отказался до конца жизни (объяснение этого парадокса я предлагаю в первой части книги). В статье Гоголя также видят влияние наиболее значительного для романтической историографии и географии труда И. Г. Гердера «Идеи к философии истории человечества», а также – созвучие с натурфилософией Ф. Шеллинга¹⁷. С другой стороны, отмечается параллельность геоисторической концепции Гоголя методологическим исканиям французской романтической школы историографии¹⁸ и обращение к «Введению во всеобщую историю для детей» А. Шлёцера¹⁹. В педагогических идеях Гоголя находят также следы системы И. Г. Песталоцци²⁰.

В исследованиях, посвященных интересу Гоголя к географии, наметились две тенденции: с одной стороны, соотнести статью «Мысли о географии» (речь обычно идет о второй редакции статьи, напечатанной в «Арабесках») с наиболее общими принципами мышления, мировоззрения и поэтики писателя, а с другой – проследить конкретные отголоски географического знания в его текстах. Первая более характерна для исследователей литературы, вторая – для географов. В пределах литературоведческих исследований отмечались такие особенности географической темы Гоголя, как тяга к наглядности, к картам и рисункам²¹, также – «восхищение делом рук Творца»²². Ю. В. Манн соотнес интерес Гоголя к географии с его стремлением к универсальности знаний, к «умонастроению» писателя, вытекавшему из «господствующего духа времени»: «Познать мир – значит ощутить его цельность и универсальность»²³. Особенно выделенной в концепции Манна явилась тема «подземной географии», где «подземное сродни ночному, скрытому, таинственному, подсознательному»²⁴, которое, однако, «Гоголь уже ощущает как самостоятельную и могущественную сферу бытия»²⁵. С. Фуссо, исходя из того, что основными источниками статей о географии и истории послужили «Идеи…» Гердера и «Введение во всеобщую историю…» Шлёцера, видит географию как составную часть в общей геоисторической концепции Гоголя²⁶. Примерно такой же точки зрения придерживается и М. Фрейзиер, которая отмечает размытость границ между географией и историей в «Арабесках», приводящую к тому, что «история, на самом деле, переходит в географию»²⁷. С другой стороны, понятие географии у Фрейзиер замещает понятие пространства, которое, отмечает она, может быть как внутренним пространством текста, так и внешним географическим пространством Российской империи. Находящееся между ними эстетическое пространство гоголевского романтического жанра, который явлен в «Арабесках», – основного предмета Фрейзиер – приобретает неограниченные возможности для развития²⁸. Комментарий к статье «Мысли о географии» в новейшем Полном собрании сочинений и писем писателя представляет географические интересы Гоголя в том же русле, как выражение его романтических аспираций²⁹.

Другой подход к географической теме Гоголя был осуществлен с точки зрения географии как научной дисциплины и области знания. Такой подход подразумевал отличие художественного и географического дискурсов, на основе которого фрагменты географической науки могли быть выявлены в тексте литературы. Впервые такой подход применил Семенов-Тян-Шанский, который отметил, что Гоголь, как впоследствии и А. П. Чехов, «необычайно живо и высокохудожественно» отразил в описании степи в «Тарасе Бульбе» и в образе пространства России в финале первого тома «Мертвых душ» «природу и быт обитателей великой Восточно-Европейской равнины», а также прекрасно «чувствовал» «другой географический пейзаж родины – могучие ее реки»³⁰. Тем не менее Семенов-Тян-Шанский считал, что главная заслуга Гоголя перед географией заключается в его географических идеях, нашедших выражение в статье «Мысли о географии» и опередивших свой век.

Более конкретное рассмотрение следов географии в художественной прозе Гоголя было продолжено географом С. Н. Киселевым, опубликовавшим источниковедческую работу о статье Гоголя³¹ и поместившим на сайте «Русской линии» материалы из своей книги «Гоголь и география»³². По сведениям, полученным от самого автора, исследование в законченном виде не было опубликовано. Тем не менее опыт Киселева в разработке вопроса о взаимодействии литературы и географии представляется нам полезным для собственного методологического самоопределения. Инструментом в раскрытии географических аспектов творчества Гоголя у Киселева стало понятие географизма, которое «подразумевает отражение географического знания в литературе на бытийном, научном и геософском уровнях в его пассивной и активной формах»³³. Бытийный уровень предполагает бытовое использование географического словаря, не зависящее от специального знания, в то время как научный и философский уровни – это «конкретные научные знания о топографии и хорологии, географических явлениях и процессах, взаимодействии природы и общества, экологические представления» и «наличие определенной системы восприятия географической действительности»³⁴. Метод Киселева характеризует установка на то, что «изучение географизма литературы отличается от исследования художественного пространства, литературного пейзажа и природоописаний». Последнее предполагает «выяснение изобразительных художественных средств писателя, определение его эстетических взглядов», а географизм направлен на вычленение «„экспорта“ географических знаний», который «велик, но не явен», и нуждается в совместных усилиях географов и литературоведов³⁵. В динамике гоголевского пейзажа в отношении географии Киселев намечает следующие моменты: 1) условный пейзаж в юношеской поэме «Ганц Кюхельгартен»; 2) мифопоэтический пейзаж с элементами «книжности» в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»; 3) насыщенный географическими научными сведениями пейзаж степи в «Тарасе Бульбе»; и 4) геософские природоописания в «Мертвых душах», отражающие, согласно Киселеву, географический детерминизм «Идей…» Гердера, важных для Гоголя с первой публикации «Мыслей о географии»³⁶. Все выделенные Киселевым этапы в развитии гоголевского пейзажа нуждаются в серьезной коррекции, однако дискуссию о подходах к географии Гоголя я начну с концепции, объясняющей географическую тему Гоголя общим романтическим мировоззрением и мироощущением.

Полемика с существующими подходами

На самом деле, темы, которые Гоголь затрагивает в статье о географии, созвучны его романтической картине мира и историософской концепции в целом. Так, отмечалось, что в статьях «О преподавании всеобщей истории» и «Несколько мыслей о преподавании детям географии», на основе которой появилась историческая статья, при определении задач преподавания двух наук используются одни и те же формулировки. О плане преподавания географии говорится: «В первом классе должен быть наброшен весь эскиз мира; все части земного шара должны составить одно целое, одну прекрасную поэму, в которой выразилась идея Великого Творца»³⁷. Но те же цели выдвинуты и для истории: «…она должна собрать в одно целое все народы мира, разрозненные временем, случаем, горами, морями, и соединить их в одно стройное целое; из них составить одну величественную полную поэму» (VIII, 26)³⁸. Комментатор отмечает, что это совпадение «само по себе не показательно, поскольку это любимая мысль Гоголя, многообразно укорененная в контексте эпохи»³⁹.

При таком подходе география Гоголя поглощается общими аспектами его художественного мира. Однако следует помнить, что сам Гоголь придавал географии самостоятельную ценность и отводил для нее автономную функцию. Он сохранил статью о географии в «Арабесках», хотя сначала вряд ли предполагал это делать. Более того, он перенес ее как одну из трех старых статей в готовившееся в 1851 – начале 1852 г. новое собрание сочинений. К тому же в последнее десятилетие своей жизни писатель весьма серьезно работал над ознакомлением с географией России и, согласно своей программе возрождения страны, считал, что приобретенное человеком в молодости знание о географии родной земли будет содействовать ее государственному и экономическому процветанию:

…чтобы вся земля от края до края со всей особенностью своих местностей, свойствами кряжей и грунтов врезалась бы как живая в память даже несовершеннолетнего отрока и было бы ему очевидно даже во младенчестве, какому углу России что именно свойственно и прилично, и не пришло бы ему потом в голову, придя в зрелый возраст, заводить несвойственные ей фабрики и мануфактуры, доверяя иностранным промышленникам, заботящимся о временной собственной выгоде. И точно таким же образом, чтобы ему еще во младенчестве видны были в настоящем виде качества и свойства русского народа со всем разнообразьем особенностей, какими отличаются его ветви и племена. Чтобы еще во младенчестве ему было видно, к чему именно каждый из этих племен способен вследствие орудий и сил, ему данных, и обращал бы он внимание потом, когда приведет его бог в зрелом возрасте сделаться государственным человеком, на особенности каждого из них, уважал бы обычаи, порожденные законами самой местности, и не требовал бы повсеместного выполненья того, что хорошо в одном угле и дурно в другом (XIV, 280–281).

Процитированный отрывок из неотправленного официального письма 1850 г. (адресатом должен был стать или гр. Л. А. Перовский, или кн. П. А. Ширинский-Шихматов, или гр. А. Ф. Орлов), в котором Гоголь мотивирует просьбу о финансовой поддержке, говорит в пользу того, что и в конце жизни писатель остался верен идеям романтической географии, в частности постулату о связи характера народа и его экономической деятельности с обитаемой им землей, который он излагал в статье «Мысли о географии» еще в 1835 г. Именно эта сохранявшаяся на протяжении всей жизни вера писателя в большое значение географического знания в развитии отдельной личности и всей страны побуждает пристально посмотреть на отношение его творчества к географии и к разговору о его географическом воображении, не сводя их к общим концепциям гоголевского наследия или романтизма в целом.

Ценность исследования темы в предложенных Киселевым терминах географизма (следы конкретных географических сведений или геофилософских представлений) заключается в первую очередь в выявлении обширного круга историко-географических источников начала XIX в. Сама же интерпретация последовательности и смены разных периодов географизма в творчестве Гоголя нуждается в основательной коррекции. Исследователь выстраивает периодизацию географизма на общепринятом представлении о развитии писателя по схеме «от Украины – к России» или «от романтизма – к реализму», которая, при более пристальном наблюдении, как раз и не находит опоры в контексте географических идей Гоголя. Киселев прав, утверждая, что геофилософская концепция Гердера была для Гоголя актуальной на протяжении всей жизни, о чем свидетельствуют ее следы во втором томе «Мертвых душ». Однако следует уточнить, что программное применение Гоголем идей Гердера к собственному творчеству относится ко времени создания «Вечеров…» и «Миргорода», т. е. к периоду наибольшего увлечения писателем историей Украины, и, как будет показано, они были усвоены им не по первоисточнику, а по трудам географического характера в московских журналах. Во втором томе «Мертвых душ» отзвуки гердеровской концепции следует трактовать как возвращение к принципам романтической историографии и географии в изображении современной России. Я намерена оспорить и киселевскую трактовку пейзажа в первых романтических повестях Гоголя, показав, что горный пейзаж в «Страшной мести», на первый взгляд «мифопоэтический», на самом деле основан на характеристике Карпатских гор в научном труде – «Картах…» Риттера – и создан почти сразу после публикации статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии», совпадая с ней в описании гор даже на уровне отдельных выражений. Этот факт не отменяет мифологического характера пейзажа, однако оспаривает толкование отношений между географией и литературой как внедрение отдельных элементов первой во вторую, вычленяемых «обратно» взглядом географа. Вразрез с периодизацией географизма Киселева идет и изобилующий географическими деталями пейзаж степи в «Тарасе Бульбе», который был создан Гоголем тогда, когда единственным географическим сочинением о южнороссийских степях было «Путешествиe по разным провинциям Российской империи» Палласа, но как раз следов этого описания и нет в гоголевской степи. Сведения, почерпнутые у Палласа в процессе конспектирования его труда, как показано и Киселевым, находят применение во втором томе «Мертвых душ», однако здесь они привлечены для создания пейзажа фантазии, по классификации К. Кларка⁴⁰. Пейзаж фантазии по определению противоположен географизму как элементу географической реальности, так как рождается в воображении художника и призван выразить всеобщую гармонию мироздания, которую художник ему навязывает. Подобную тенденциозность пейзажа во втором томе «Мертвых душ» не скрывает даже созвучие описания с якобы реалистическим его «эскизом» в «Записной книжке» Гоголя, обнаруженное В. Т. Адамсом⁴¹. В последней главе книги будет показано, что географическому реализму здесь противостоит компиляция разнородных кусков реальности в одной картине, не говоря о том, что и увидена она по образцам живописи. Подобные несостыковки географических источников и художественных результатов их применения в прозе Гоголя заставляют искать другую логику использования писателем географических идей, чем логика внешнего развития творчества писателя. Вместе с тем представляется, что анализ с точки зрения географизма работает в направлении обособления литературы и географии и, выделяя географический элемент из эстетического целого, превращает его в самостоятельный объект исследования, что имеет свою ценность, однако не способствует углублению понимания внутренней связи между двумя областями – связи, которая для Гоголя была очевидной.

Последнее, что хотелось бы отметить в связи со сложившейся традицией изучения географических интересов Гоголя, – это то обстоятельство, что в ней не проблематизируется сама география как научная область, предполагается ее некая «объективность» и извечная «научность». Однако география переживала период большой неопределенности в России в тот момент, когда по вопросам ее преподавания выступил Гоголь. В Германии ситуация была совсем другая: к тому времени уже прошла смена парадигм внутри науки – был отброшен старый формат географии, когда она занималась классификацией и описанием отдельных явлений космоса, земли и людей, и утвердился современный подход, при котором земля и люди изучаются как взаимообусловленные элементы единой системы органической и неорганической природы⁴². Немного больше чем за десятилетие до выступления Гоголя в «Литературной газете» вышел труд Риттера «Землеведение в связи с природой и с историей человека, или Всеобщая сравнительная география» (1818), который, собственно, и положил начало современной теории географии. Новая география опиралась на геоантропологию Гердера и натурфилософию Шеллинга, а свою методологию вырабатывала на основе географических описаний Нового Света в работах Гумбольдта. Более подробно и в связи со статьей Гоголя речь о географии Риттера и Гумбольдта пойдет в первой части этой книги. Здесь же важно отметить, что в России имя и труд Риттера были известны немногим, и среди них до 1840‐х гг. не было географов⁴³. Более того, в 1820‐е гг. в России стали отменять преподавание географии в университетах, считая, что как наука она несостоятельна⁴⁴. Таким образом, ко времени публикации статьи Гоголя российская география и ее преподавание сохраняли старый, унаследованный от XVIII в. формат и вообще не представляли большого научного интереса. Положение стало меняться только с 1840‐х гг.⁴⁵

На таком фоне проясняется значение выступления Гоголя. Он был первым, кто набросал основные идеи новой географии в их взаимосвязи, хотя в статье это можно было сделать только в предельно обобщенном виде. То, что он выступил по вопросам преподавания, также имеет непосредственное отношение к становлению новой парадигмы: именно в связи с обучением географии встали вопросы реорганизации ее области и методов в работах Ж.-Ж. Руссо, И. Г. Песталоцци и И. Г. Гердера⁴⁶. В своей статье Гоголь сформулировал идеи географического освоения мира, преображения географического знания в целостную картину Земли, через которую открываются смысл, красота и тайны Творения, как в этом был уверен и Риттер. Писатель говорил о закономерностях исторической жизни людей в отношении обитаемого ими пространства и настаивал на включении в сферу географии предметов, которые вошли в нее только в ХХ в. в рамках культурной и гуманитарной географии, – таких как история самой дисциплины или архитектура городов. Статья звучала как манифест новой географии и ее преподавания и одновременно – как манифест нового применения художественного слова, внедрения его в научный дискурс.

Новизны подхода Гоголя к географии современники не поняли и не оценили, а те, кто мог оценить, – промолчали: наиболее активный и последовательный популяризатор идей новой географии в России в первой половине XIX в. Н. А. Полевой не успел отрецензировать «Арабески» Гоголя – его журнал «Московский телеграф» уже был запрещен, в то время как Погодин, с которым Гоголь делился мыслями о планах географических и исторических сочинений, как можно предполагать⁴⁷, видел в эстетических аспектах геоисторического дискурса писателя профанацию науки, как, впрочем, и В. Г. Белинский⁴⁸. Эстетизация науки, свойственная всем статьям Гоголя, стала объектом насмешек в немногочисленных рецензиях на «Арабески»⁴⁹. Здесь же стоит предупредить и современные оценки статьи Гоголя как «художественной», в отношении знания географии «неглубокой» и т. п., тогда как на самом деле она отражала особенности дискурса романтической историографии и географии, который в начале XIX в. считался научным. Эстетизация науки отразила самую суть ее романтического периода и, в частности, суть всего этапа в становлении современной географии, которому статья Гоголя принадлежит. На эту особенность исторических статей Гоголя в их связи с французской школой романтической историографии уже указывалось⁵⁰, эту особенность следует подчеркнуть и в отношении географической статьи.

Оценить по достоинству воззрения и прозрения Гоголя можно только с точки зрения общеевропейского контекста географии начала XIX в.: на фоне «Космоса» Гумбольдта, который в начале 1830‐х гг. еще не был издан, или на фоне «Землеведения» Риттера, которое на русском языке появилось только после смерти Гоголя⁵¹. В этой книге будет показано, что романтический натурфилософский пафос, свойственный мыслям Гоголя о географии, восходил не к общему духу романтической эпохи, а к географическим сочинениям Гумбольдта и Риттера, и через этих авторов связывался с самой передовой мыслью научной географии. Другая цель книги – показать, что научный жанр географического пейзажа, разработанный в сочинениях Гумбольдта, и картографические образы, доступные Гоголю в период создания «Вечеров…» и «Миргорода», участвовали в построении художественного пейзажа его украинских повестей, а потом были применены и в «Мертвых душах».

Теоретический контекст исследования: географическое воображение и географическая оптика

На сегодняшний день словосочетание «географическое воображение» весьма распространено в исследованиях культуры, где применяется в достаточно широком спектре значения – от определения географии до индивидуального мышления о пространстве. Понятие было введено представителем гуманитарной географии Д. Харви в его книге «Социальная справедливость и город» (1973) и предполагало разные аспекты рефлексии пространства и существующих в нем человеческих отношений на уровне индивидуального сознания. Как научный термин географическое воображение оформлялось по аналогии и по контрасту с социальным воображением и как синоним географическому сознанию⁵². Однако 20 лет спустя в большом труде Д. Грегори «Географические воображения» (1993) понятие было заново концептуализировано как выраженное в терминах пространства социальное и историческое знание, отраженное в разнообразии географического дискурса. Начало этого дискурса было отнесено к появлению современной парадигмы географии в конце XVIII – начале XIX в., которая представляла исключительно европейскую науку⁵³. Множественное число в названии книги Грегори оспаривало доминирование в географии европейского взгляда на мир и указывало на вариативность географического воображения, проявляющуюся как на научном, социальном, политическом, так и на художественном, коммерческом, бытовом уровнях.

В исследовании археологии современного географического воображения Грегори особое внимание уделил связям географии с визуальностью, восходящей к визуальным методам географического анализа, в которых взгляду-зрению-наблюдению отводится основополагающая роль. Согласно Грегори, становление новой парадигмы географии в Европе связано с географическим путешествием и начинается с открытия Океании и Австралии командой капитана Дж. Кука в середине XVIII в. Это были последние неизвестные европейцам территории мира, ставшие для них своеобразными лабораториями, в которых они наблюдали не только природу, но и незнакомого им человека, и на основе этих наблюдений выстроили концепцию человеческой истории. История воспринималась с точки зрения европейского развития, которое, как тогда понимали, далеко ушло от примитивной дикой жизни туземцев. В анализе описаний путешествий Кука, предпринятых И. Р. Форстером и Дж. Бэнксом, Грегори акцентирует первые проявления в географии того общего для Нового времени сдвига, который был описан М. Хайдеггером как сдвиг от мира к картине мира. Картина мира, согласно Хайдеггеру, выражает представление о мире как поверхности, наблюдаемой с позиции всезнающего человека-субъекта как «сущего, на котором основывается все сущее по способу своего бытия и своей истины»⁵⁴. Грегори, так же как и Т. Митчелл⁵⁵, идеи которого его вдохновили, этот поворот осмысляет критически: в ходе освоения и осмысления новых территорий мира как данных взгляду путешественника образов пространства и людей, вне глубины и вне сложности разнообразных их связей, формировалось европейское географическое воображение, которое, воплощаясь в картах, пейзажах и описаниях, участвовало в процессе превращения мира в «выставку» (world-as-exibition), смысл которой – удивлять зрелищностью и поощрять к интерпретации зрительных образов⁵⁶.

Способы и объем научной, философской и художественной интерпретации материала, собранного во время географических путешествий, были раскрыты в фундаментальном исследовании Ч. Танга «Географическое воображение современности: география, литература и философия в немецком романтизме» (2008). Танг пришел к проблематике географии из другой области – интеллектуальной истории современности, изучая в первую очередь развитие философии, науки, а также связанные с ними явления художественной жизни в эпоху романтизма. Однако факт, что для оформления своей концепции он избрал понятие, уже существовавшее в географии, конечно, не был случайным. Тем более что его исследование непосредственно касается того же начального периода в истории современной географии, о котором писал Грегори, расширяя подход последнего анализом философских и научных источников, которые в эпоху романтизма причудливо смешались с импульсами, шедшими из литературы, искусства и педагогики.

Танг сосредоточил внимание на следующем после Кука и Форстеров поколении ученых – на деятельности Гумбольдтa и Риттерa. Оба они считаются основоположниками теории и методологии науки, поэтому их значение в географии сравнивают со значением И. Ньютона в физике⁵⁷. Гумбольдт продолжил традицию своего учителя Г. Форстера и стал исследователем-путешественником, прославившимся научной экспедицией в Южную Америку и многочисленными географическими трудами, основанными на собранном там материале, которые венчало его универсальное описание Земли «Космос» (1845–1862). Риттер, который как путешественник был намного скромнее Гумбольдта, ограничиваясь в этом пределами Европы, был тем, кто собрал и обобщил на теоретическом уровне географические открытия и исследования и создал принципы и методы географического анализа земной поверхности, действительные по сей день⁵⁸. Однако, как показано в исследовании Танга, все достижения географии на рубеже XVIII–XIX вв. были совершены благодаря ee тесной связи с философией и литературой немецкого романтизма. Именно в рамках взаимодействия науки, литературы и философии были созданы понятия, с помощью которых европейское общество приобрело возможность самоопределения и саморепрезентации в отношении пространства. Комплекс этих понятий и лег в основу специфического пространственного мышления, которое Танг определяет как географическое воображение.

Географическое воображение характеризуется тремя основными аспектами: 1) географической субъективностью – осознанием своей укорененности в земле и связи с ней; 2) пониманием конкретной культуры как рожденной и определенной географической реальностью, а также 3) пониманием географической обусловленности истории. Поэтому географическое воображение можно представить, с одной стороны, как систему знания о разных географических регионах мира в отношении к обитающим там людям, а в случае европейцев – и как комплекс представлений о собственной связи с землей, приведших в окончательном итоге к возникновению идеи национального государства. С другой стороны, географическое воображение осуществляет сам принцип мышления о Землe, который предполагает неизменное соотношение человека, его культуры и истории с обитаемым им географическим пространством. В таком виде географическое воображение может быть раскрыто в научном дискурсе, философии и художественной практике, что было сделано в исследовании Танга на примере культуры немецкого романтизма.

Выделенная Грегори визуальная проблематика географии в исследовании Танга раскрывается в связи с историей становления географического пейзажа/ландшафта⁵⁹ – понятия, определившегося в начале XIX в. в трудах Гумбольдта, посвященных описанию Южной и Центральной Америки, и предназначенного для описания одного или другого региона как внутренне взаимосвязанной системы живой и неживой природы и человека. Пейзаж до сих пор является основной единицей географического анализа земной поверхности, сохраняющей связь со своими истоками в географии Гумбольдта, который строил описание Нового Света как описание череды картин/видов – пейзажей, предстающих перед глазами географа-путешественника, рассказывающего о своих личных впечатлениях и опыте. Эти описания составили его книгу «Картины природы» («Ansichten der Natur», 1808), которая уже на уровне названия раскрывала ориентацию Гумбольдта на живопись, прямо названную автором во вступительном слове. Согласно Тангу, структура и толкование географического пейзажа у Гумбольдта опирались на эстетический труд К. Л. Фернова «О пейзажной живописи» (1803), заимствуя у последнего основные структурные принципы пейзажа как живописного жанра – его «холлистский, тотальный» характер и обязательное наличие субъекта, взгляд которого конституирует пейзаж и его символическое значение⁶⁰. Эстетика пейзажа предполагала, что существует два возможных пути для бездушной природы стать символом человеческой души – через репрезентацию его чувств или через репрезентацию идей. Первая следовала законам музыки и порождала пейзаж настроения, вторая – выражала понятия (например, гармония форм, тонов, света служила выражением гармонии души), создавая аллегорический смысл пейзажа⁶¹.

Приверженность Гумбольдта к теории и практике пейзажа существенно повлияла на его географическое творчество. Согласно Тангу, спаяв географию с эстетикой пейзажа, Гумбольдт протянул мост между природой и моральной сферой человека и тем самым предложил уникальную концепцию географического субъекта: полученная через опыт пейзажа эстетическая субъективность переходила в географическую, которая определялась природой и выражалась через отношение/чувство к ней⁶². Таким образом, перенимая у художественного пейзажа его структуру, география, дотоле существовавшая в виде классификаций явлений природы, стала одной из областей проявления эстетической субъективности, приближаясь в этом к литературе и живописи, у которых брала пример. Тем не менее не следует считать, что творчество Гумбольдта перестало быть научным или что оно превратилось в эклектическое сочетание эмпирических сведений и поэтических восторгов. Эстетический подход к пейзажу в его концепции географии систематически соотносился с получением и обработкой научных данных, что позволяет рассматривать ее с обеих сторон – как научную, так и художественную. По мнению Танга, именно этот процесс преобразования географии определил ее научный прорыв в начале XIX в.⁶³

Оформление новой парадигмы географии и процесс освоения пейзажа как аналитического концепта географического исследования совпадает по времени с радикальным сдвигом в человеческом восприятии (который М. Б. Ямпольский определил как «превращение субъекта в наблюдателя»), явившимся главным следствием кризиса субъективности:

Субъект все в меньшей степени понимается как «человек мыслящий» и в большей степени как «человек наблюдающий». <…> В XIX веке, однако, теоретическая рефлексия постепенно заменяется «синтезом», связанным с узнаванием, памятью, расшифровкой и т. д., то есть операциями, весьма далекими от картезианской геометрии или теории перспективы⁶⁴.

Превращение субъекта в наблюдателя сопровождалось сдвигами в практиках зрения и в структуре видения, ставшими в последнее время объектом пристального внимания в визуальных исследованиях культуры. По мнению Дж. Крэри, стабильная до 1830‐х гг. фигура наблюдателя, для которого внешнее и внутреннее было четко разделено и гарантировало истину «реального мира», стала перестраиваться таким образом, что зрение приобрело независимость в отношении других человеческих чувств и внешних критериев истины и стало областью проявления субъективности⁶⁵. Окончательное освобождение видения от требований истины и устойчивого идентитета проявилось в визионерских пейзажах У. Тёрнера уже в 1840‐х гг., намного раньше модернистской живописи, которая, как принято считать, утвердила субъективное видение как исток нового искусства⁶⁶.

В контексте истории наблюдателя география – с ее визуальными практиками исследования и распространения знания – предстает как область заинтересованного научного взгляда и соответствующих техник, нашедших выражение в географических картах и пейзажах. Именно в таком аспекте она осмыслена в работах географа Д. Косгроува, соотнесшего познание мира и его репрезентации в географии с живописью Возрождения⁶⁷. Когда Грегори в «Географических воображениях» начал деконструкцию географического дискурса Нового времени как дискурса, основанного на визуальных практиках и интерпретациях видимости, он продолжил тему Косгроува, считавшего, что техники наблюдения и репрезентации, выработанные в ренессансной живописи, были перенесены в область географии, как раз в это же время интенсивно осваивавшей Новый Свет. В своем труде Грегори соотнес проблематику Косгроува с визуальными исследованиями Крэри и тем самым вписал субъекта географии в историю наблюдателя⁶⁸.

В исследовании техник наблюдателя у Крэри взгляд географа не выделяется как специфический, однако именно он является предметом анализа двух картин Я. Вермеера – «Астроном» (1668) и «Географ» (ок. 1668–1669). Для проекта о смене наблюдателя в XIX в., который осуществляет Крэри, в этих картинах важно подчеркнуть веру двух ученых мужей XVII в. в возможность правдивой репрезентации в виде визуального образа: «…внешний мир познается не через непосредственное чувственное изучение, а через ментальный обзор его „ясной и отчетливой“ репрезентации» – проекции на двухмерной поверхности географической карты и астрономического чертежа, соотносимых автором с camera obscura⁶⁹. В контексте истории живописи Крэри отмечает вытеснение подобного наблюдателя иным, взгляд которого был определен новыми техниками XIX в. Однако в географии, вплоть до самого недавнего времени, взгляд и подход к миру у вермееровских Географа и Астронома сохраняли значимость научного инструмента и знания, как и не подвергалась сомнению их уверенность в правдивости картографического образа⁷⁰.

Другой случай географической оптики у Крэри, которую можно соотнести с наблюдением, свойственным географии, – картоподобнoe «Изображениe Венеции» Я. де Барбари (1500), послужившее ему примером в описании различия между двумя взглядами на город. Различие определяется через понятия ихнографии (геометрической проекции, представляющей план любого здания, увиденного как бы с высоты птичьего полета) и сценографии (пластического образа пространства сцены, наблюдаемого со стороны), введенные Г. В. Лейбницем для обозначения разных способов, каким тело является для Бога и для человека. Венеция Барбари предполагает свойственный Богу ихнографический взгляд и по его образцу строит своего наблюдателя⁷¹. Крэри противопоставляет ихнографический взгляд взгляду монадического наблюдателя, каким, например, является художник, рисующий отдельные сцены внутреннего пространства города (примером Крэри служат городские пейзажи Каналетто). Сцена может представить только одну из множества перспектив города, общий вид которого может быть дан только с высоты птичьего полета⁷².

Когда Гумбольдт в своих географических сочинениях стал сегментировать и описывать земное пространство как «картины/виды природы», он постоянно играл сменой перспектив: от сценографического наблюдения пейзажей переходил к ихнографическому взгляду, изначально присущему картографии. Именно карта (реальная или ментальная) позволяла ему проводить сравнительный географический анализ разных частей света и делать обобщения на уровне всего земного шара, а также быть уверенным, что читатель его поймет. Гоголь – уже в области художественной литературы – наследовал техникам географического описания у Гумбольдта, которые применил в статьях по истории в «Арабесках» и в повести «Тарас Бульба». Поэтому я вернусь к более подробному описанию географического взгляда в последующих главах. Здесь же мне хотелось показать, что географический наблюдатель – в своих основных позициях картографа и субъекта описания географического пейзажа – оказался причастным к общей истории наблюдателя XIX в., а это, в свою очередь, означает изначальную причастность географического дискурса к бурному периоду становления современной визуальной цивилизации с ее многообразными способами видеть, репрезентировать, понимать и толковать мир. Причастным к ней оказался и географический дискурс Гоголя.

В этом исследовании я намерена показать, что географическая тема Гоголя резонирует с указанными теоретическими контекстами географии: она 1) отражает момент смены старой и новой парадигм; 2) развивает гердеровское представление об истории и культуре как результате взаимоотношений людей с окружающей их природой, т. е. является причастной к европейскому географическому воображению современности; и 3) подчеркивает зрелищную основу науки, работающей с географической видимостью мира. Гоголевская статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии» могла бы служить наглядной иллюстрацией построенного на зрительных практиках географического дискурса, который подвергается критике, например, в трудах классика постколониальных исследований Э. Саида, автора понятия воображаемые географии⁷³, в уже указанных работах Косгроува и Грегори или в разработке понятия имперского пейзажа в исследованиях У. Дж. Т. Митчелла⁷⁴. В статье Гоголь создает типичные ориенталистские образы людей, обитающих в Азии и Африке, рисует впечатляющие картины их невежества на фоне соответствующей дикой природы и с наивным достоинством европейца своего времени говорит о «зрелости» и «мужестве» Европы. Тем не менее он не изобретает эти образы, а берет их из современных географических источников. Наглядный ориентализм является только частью большой темы писателя – темы зрения, которая универсальна для географической статьи и «Арабесок» в целом⁷⁵, и именно она находит созвучие с обширной проблематикой мира как видимости в культурной географии конца ХХ – начала ХХI в. ⁷⁶

Другой аспект проблематики географического воображения в творчестве Гоголя раскрывается в связи с его географической оптикой. Приступая к анализу европейской традиции пейзажа в аспекте заключенного в нем знания и власти, Косгроув писал: «Мы признаем географическую реальность, потому что можем ее видеть. Смотреть означает что-нибудь видеть и интеллектуально понимать одновременно. Способ, каким люди видят мир, неразрывно связан с тем, как они понимают мир и относятся к нему. Между 1400 и 1900 гг. европейцы значительно изменили свои способы смотреть. Один индикатор их видения есть идея пейзажа»⁷⁷. Именно в такой связи мотив зрения оформляется в географическом дискурсе Гоголя, где зрение является способом понимать мир, а визуальные образы – его репрезентировать. В статье «Мысли о географии» он писал: «Величину земель, государств, никогда нельзя заучивать исчислением квадратных миль. Нужно только смотреть на карту – вот одно средство узнать ее» (VIII, 104). Я намерена показать, что в оформлении обширной гоголевской темы зрения географические источники сыграли свою немаловажную роль и что как раз в контексте зрения и зрительных образов география у Гоголя приобрела свою независимую ценность в отношении истории – главного предмета романтической мысли о человеке. Более того, унаследованная от географического дискурса оптика Гоголя определила жанр пейзажа в его художественной прозе. В этом смысле гоголевский пейзаж закольцевал взаимообращение идей между областью эстетики и географии: из первой – в трудах Гумбольдта – идея пейзажа попала в географию, из которой – в пейзаже Гоголя – она вернулась в эстетику.

Само понятие географической оптики выбрано с оглядкой на оптику истории (и по аналогии с ней), в рамках которой в исследовании Т. И. Смоляровой «Зримая лирика. Державин» (2011) анализируются изменения в историческом и художественном повествовании на рубеже XVIII–XIX вв. Характерное для эпохи ощущение изменчивости, нестабильности, иллюзорности мира находило выражение в языке театра: в труде Э. Берка «Размышления о революции во Франции» (1790) театрализованной стала недавняя история, в то время как в поздней лирике Г. Р. Державина через театральную метафорику осмыслялась личная жизнь и судьба⁷⁸. Театральная оптика истории и личной экзистенции, как показывает Смолярова, одновременно оказалась путем, которым в державинскую поэзию с ее архаическим «русским стилем» пришли «принципиально новые метафоры и сравнения, выражавшие европейское мироощущение первых лет XIX века»⁷⁹. Я делаю предположение, что в случае Гоголя способом создания новых образов пространства в его прозе явилась, в частности, географическая оптика, определенная научными источниками его времени. Если оптика истории предполагала взгляд на исторические события и события личной судьбы как на театрализованное действо, то оптика географии – взгляд на мир в ракурсе географического воображения, которое строило и объясняло мир как великий организм, включающий людей и их природную среду и получивший выражение в тотальных картинах природы.

В полемике с существующими интерпретациями темы географии и ее следов в художественных текстах Гоголя я указывала, что один из подходов к этой проблематике слишком обобщал ее, возводя к мировоззрению писателя и к духу эпохи, а другой – слишком сужал, низводя до конкретного факта географизма. Предлагаемое мною понятие географической оптики представляет срединный между названными подходами путь, который, с одной стороны, учитывает конкретные географические источники и их следы в конкретных текстах, а с другой – соотносит всю эту конкретику с той системой научной географии и ее картиной мира, которая складывалась в начале XIX в. и для определения которой было найдено понятие географического воображения.

Проблематика географической оптики пересекается со многими аспектами изучения Гоголя – с уже упомянутой темой взгляда и зрения⁸⁰, с причудливыми перспективами гоголевского описания, определенными Андреем Белым в отношении каждой из фаз творческого наследия писателя⁸¹, с вопросами структуры художественного пространства, которые были определены в фундаментальной по этой теме работе Ю. М. Лотмана и подробно исследованы Р. А. Магуайром⁸², с проблемой гоголевского барокко в историческом и типологическом срезах⁸³, с разноаспектным вопросом о «живописности» и экфрастичности гоголевского письма⁸⁴, исчерпывающе представленном в сравнительно недавнем исследовании Е. Е. Дмитриевой⁸⁵, и с гоголевской «иронией стиля», неожиданно сближающей далекие понятия и явления, которую раскрыл М. Н. Эпштейн⁸⁶.

Тем не менее исследование географической оптики предполагает свой отдельный подход: вычленить географическую оптику как специфический способ наблюдения в общем потоке зрительных образов у Гоголя можно только на основе интертекстуальных пересечений с доступными писателю географическими и картографическими источниками. Те же источники позволяют определить объем географического материала, который Гоголь освоил и привлекал в создании художественного образа – литературного пейзажа. Через географические и картографические источники пейзаж Гоголя соотносится с географическим знанием. Таким образом, география и создаваемое ею представление о Земле оказались вовлеченными в процесс построения художественного пространства и стали смыслопорождающими элементами литературного текста. Этот внутренний сюжет гоголевской прозы – основной предмет предлагаемого исследования.

О материале исследования и структурe книги

В общих чертах в книге предпринимаются дальнейшие шаги в исследовании и интерпретации географических источников Гоголя, сопоставление их с историческим контекстом географии и концептуализация географического пейзажа как результата географической оптики писателя. В первой части восстанавливается концепция географии Гоголя на фоне эпохи, во второй описывается связанная с этой концепцией и географическими источниками драматургия взгляда в его пейзажах.

Центральное место в текстологическом и контекстуальном анализе занимает статья Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии», напечатанная в первом номере «Литературной газеты» за 1831 г. Это была первая публикация писателя под собственным именем⁸⁷, которая послужила в качестве рекомендации, когда П. А. Плетнев представлял Гоголя А. С. Пушкину как «молодого писателя, который обещает что-то очень хорошее»⁸⁸. Географическая тема писателя в статье предстает «в чистом виде» – здесь он еще не решает вопрос о границе между географией и историей, как будет это делать в «Арабесках», и всю обширную область, изучающую Землю и людей, называет географией. Тем не менее первая редакция статьи никогда не удостаивалась специального внимания как самостоятельный текст: к ней обращались только ретроспективно – как к первому варианту вошедшей в «Арабески» статьи «Мысли о географии». Я предпринимаю обратный ход: рассматриваю ее как основной источник для археологии географических идей Гоголя.

Непричастность статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии» к «Арабескам» и ее «независимая» ценность от них важны и для выяснения корпуса источников географических идей Гоголя. В источниковедческих комментариях к «Мыслям о географии» в «Арабесках» существуют различия, которые можно объяснить разными подходами исследователей. Одни рассматривают статью как в основном педагогическую (С. Н. Киселев, И. А. Виноградов, В. Д. Денисов), другие – как географическую, отражающую общую геоисторическую концепцию писателя (Ю. В. Манн, С. Фуссо, Л. В. Дерюгина). Однако невероятное количество установленных и гипотетических источников заставляет задуматься о том, не рассуждаем ли мы о каком-то фантастическом и, в сущности, невозможном для выполнения замысле Гоголя. Как может быть, что в процессе подготовки статьи для «Литературной газеты» писатель за короткое время (месяц или два) овладел огромным философско-теоретическим материалом на разных языках, смог составить для себя представление о географии, которое предвосхитило географию ХХ – ХXI вв., и написал статью, которая должна быть признана первым на русском языке концептуальным изложением географических идей эпохи романтизма?

Разобраться в отмеченном парадоксальном несоответствии между тем, какое ограниченное время Гоголь мог посвятить изучению указываемых источников, и тем, в каком солидном объеме новая география была представлена в его статье, – одна из задач предлагаемого здесь исследования. В этом случае можно говорить об интеллектуальной интуиции Гоголя, о которой писал и Семенов-Тян-Шанский, однако она проявилась именно как интеллектуальная – в феноменальном гоголевском чувстве гравитации разрозненных идей, собранных из разных источников и синтезированных до цельной концепции. Чтобы оценить интуицию писателя, следует соотнести выступление Гоголя по вопросам преподавания географии с контекстом географического дискурса в эпоху романтизма – как с местным российским, так и с немецким, в рамках которого вырабатывалась новая парадигма науки. Именно на таком фоне можно понять энтузиазм молодого писателя при открытии для себя совершенно нового горизонта для мышления о мире и ощутить его мощную синтезирующую мысль, по осколкам воссоздающую теорию науки.

Поэтому в первой части книги предпринимается медленное чтение статьи Гоголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» и реконструкция ее контекста. Поскольку текст этой первой редакции статьи мало известен и малодоступен читателю, в нашем исследовании он воспроизводится полностью по публикации в «Литературной газете», с нумерацией параграфов, введенной нами для удобства отсылок, и с короткими комментариями, в которых отмечены основные географические идеи Гоголя и указаны их возможные источники. Три главы первой части представляют статью в разных интертекстуальных срезах: в ее отношении к немецкой географии, на фоне российского географического дискурса того времени и в контексте гоголевских «Арабесок». Первая глава посвящена парадигме новой немецкой географии, в формировании которой участвовали не только географические сочинения, но и тексты романтической литературы, философии и эстетики. В начертании этого фона для статьи Гоголя упор сделан на философских и эстетических сторонах новой географии, которые могли привлекать романтически настроенного Гоголя, а также на ее конкретном влиянии на литературу или созвучии с нею. В анализе материала предпочтения отдавались текстам на русском языке, которые с наибольшей вероятностью могли быть доступны писателю.

Вторая глава представляет фрагментарный российский дискурс географии, соответствовавший определенным аспектам немецкой романтической географии, а также характеризует тот формат географии, который был описан в статье Гоголя. Здесь восстанавливается карта тех очагов новой географической мысли, которые были доступны Гоголю и могли служить посредниками в его увлечении географией. Такими очагами оказались два значительных литературных журнала того времени – издаваемый Полевым «Московский телеграф» и «Московский вестник» Погодина. К ним следует отнести и возможное общение Гоголя с В. А. Жуковским, который участвовал в устроении педагогической карьеры Гоголя и именно ко времени их знакомства был учителем в царской семье и увлекался вопросами преподавания географии, ставшими, собственно, предметом гоголевской статьи. В этой главе определяется корпус географических (и не только) источников, который был выявлен в соответствии с парадигмой новой географии, описанной в исследовании Танга «Географическое воображение современности…», и ограничен его концепцией. Такой подход позволил не рассматривать в качестве источников Гоголя современные ему учебники географии, которые к новой парадигме науки имели самое малое отношение (конспект из учебника Арсеньева привлекается в качестве отрицательного примера), и не входить в подробности школьного преподавания географии⁸⁹.

Пространные цитаты из журналов и книг начала XIX в. приводятся с двойной целью: с одной стороны, чтобы зазвучал исторический голос науки, который значительно отличается от современного научного дискурса. С другой – чтобы дать почувствовать, на какой высоте ясности мысли и стиля формулировал свои идеи Гоголь по сравнению с переводными текстами того времени. Красота и прозрачность стиля статьи, несомненно, стали причиной того, что ее не признали научной.

Третья глава первой части посвящена сравнению двух редакций географической статьи Гоголя (1830 и 1834) и тем новшествам, которые появились в статье «Мысли о географии» в «Арабесках». Главное из них состоит в том, что именно во второй редакции была выработана гоголевская концепция географической оптики: описаны способы наблюдения карт и мысленного наблюдения «картин в речах учителя». Проведенный Дерюгиной сравнительный анализ гоголевских статей «Несколько мыслей о преподавании детям географии», «Мысли о географии» и «О преподавании всеобщей истории» показал, что историческая статья создавалась писателем как палимпсест на первой географической. Заимствования были такие существенные, что позволяют предположить намерение Гоголя к ней вовсе не возвращаться. По мнению комментатора, основные значительные идеи Гоголя о преподавании географии были отданы истории, а статья стала более узкой по своей проблематике⁹⁰. Тем не менее географическую статью писатель сохранил. Следовательно, ее вторая редакция («Мысли о географии») после выделения из нее идей для преподавания истории должна была отражать суть гоголевской географии как таковой и выявлять, какие специфические функции Гоголь отводил географии и как они соотносились с его творческими замыслами. Анализ показывает, что отданные истории идеи первой статьи были компенсированы во второй развитием темы зрения и географического воображения. В этой же главе раскрывается гоголевская концепция географического пейзажа как метода исторического анализа жизни народа, который он применил в статье о составлении Украины, а потом в исторических повестях. В отдельной подглавке рассмотрен один любопытный педагогический источник Гоголя, работа И. М. Ястребцова «Об умственном воспитании детского возраста». Соотношение с ней гоголевской статьи позволяет убедиться в степени самостоятельности и свободе творческого подхода писателя к новейшим вопросам преподавания, в частности о значении зрения в обучении.

Вторая часть исследования представляет анализ пейзажей Гоголя с точки зрения привлеченных к ним географических источников. Всей второй части предшествует теоретическое введение, в котором понятие пейзажа концептуализировано как общее для разных областей искусства и знания: живописи, географии, литературы, ландшафтного дизайна, объединенных основным условием пейзажа – присутствием субъекта, который наблюдает и творит пейзаж. В силу вариативности жанра географического пейзажа в прозе Гоголя в отношении наблюдателя к анализу пейзажей привлекается репертуар скопических режимов современности, описанный в хрестоматийной статье М. Джея⁹¹. Репертуар включает три режима: итальянский перспективизм, картографический взгляд голландского пейзажа и барочный взгляд, свойственный нашей эпохе в не меньшей мере, чем XVII в. Все три режима присущи гоголевским природоописаниям, не проявляясь в них в чистом виде, однако с явным преобладанием одного или другого типа. Смена режимов наблюдения позволяет нащупать переломные моменты в практиках наблюдения и репрезентации пространства, которые создают некий тайный сюжет зрелищности в прозе Гоголя. Такими моментами являются: 1) появление картографического режима в «Страшной мести» и последующих украинских повестях с историческим содержанием; 2) переход к символическому пространству в первом томе «Мертвых душ» и в «Выбранных местах из переписки с друзьями»; 3) внедрение итальянского перспективизма во втором томе поэмы. Обнаружение последнего режима позволяет ретроспективно выявить и оценить барочный взгляд Гоголя в украинских повестях. Барочная перспектива сочеталась у писателя с картографическим импульсом и участвовала в процессе приобщения географических источников. Роль последних в пейзажах, отмеченных сменой режима зрения (первый и третий случаи), не одинаковая, но в обоих случаях решающая.

Каждой главе второй части предшествуют фрагменты из тех произведений Гоголя, которые в этих главах анализируются, тексты сопровождены примечаниями, направленными на раскрытие источников и пунктирное обозначение ключевых понятий и параллелей.

Первая глава второй части «Картографический импульс в пейзаже „Страшной мести“» посвящена анализу картографической основы пейзажей в этой повести, написанной сразу после публикации статьи «Несколько мыслей о преподавании детям географии». По сравнению с ранее созданными повестями «Вечеров…» «Страшная месть» обладает совершенно иной точкой зрения повествователя, чем повести, написанные до нее, «Сорочинская ярмарка» и «Майская ночь». В последних природоописания Гоголя строились таким образом, что позиция наблюдателя помещалась внутри пространства, которое охватывало его куполообразной сферой. В «Страшной мести» появляется нефиксированный взгляд сверху вниз, который блуждает по поверхности Земли, наблюдаемой с такого расстояния, что напоминает рассматривание карты в большей степени, чем описание пейзажа. В главе рассматривается возможность обращения Гоголя к картографическим источникам – «Картам…» Риттера и «Карте Украины» Г. Л. де Боплана. Главу иллюстрирует копия барельефного изображения Европы Риттера (ил. 1), сделанная графиком Гедрюсом Йонайтисом по публикации оригинальной карты Риттера в книге «Искусство и картография»⁹². Копия весьма близка к тому изображению, которое видел Гоголь. Карта Украины Боплана (ил. 2) взята из «Истории Малороссии» кн. Д. Н. Бантыш-Каменского.

Картографический пейзаж Гоголя впервые появился в повести, которая в цикле «Вечеров…» выделяется наиболее явным историческим контекстом: географический аспект пейзажа конкретизирует исторический фон «Страшной мести», что соответствует мысли писателя о том, что «география должна разгадать многое, без нее неизъяснимое в истории» (VIII, 27–28). Этому же принципу Гоголь следовал и в исторической повести «Тарас Бульба», пейзажу которой посвящена вторая глава второй части книги «История Украины и степь». Упоминания о степи появляются уже в «Вечерах…», однако концептуальное значение образ степи приобретает только в статьях по истории Малороссии в «Арабесках» и в знаменитом пейзаже в «Тарасе Бульбе», где она выступает как пространственный аналог истории украинского народа. Гоголь сохраняет взгляд на просторы Украины с картографической точки зрения, свойственной «Страшной мести», но также описывает степную природу с перспективы непосредственного наблюдателя. Оба режима восходят к географическим источникам – главе «О степях» из книги Гумбольдта «Картины природы» и к «Описанию Украины» Боплана, который в XVII в. в составе отряда польского войска отправился вдоль Днепра к Азовскому морю по тому же пути, которым следует Тарас с сыновьями на Сечь. Анализ текста в отношении этих источников представлен в основной части главы. Вместе с тем предполагается, что в «Тарасе Бульбе» присутствует и личный опыт Гоголя, который можно идентифицировать по повторяющимся деталям в его украинских пейзажах, а также поэтическая традиция в лице А. Мицкевича с его «Аккерманскими степями». Выразителен, в отношении романтической концепции географии Гоголя, факт пренебрежения писателем определенными источниками и мотивами в описании степи, которые должны были быть ему известны, но остались обойденными. Неявный спор Гоголя с имперской концепцией Украины, представленной в книге И. Г. Кулжинского «Малороссийская деревня» (1826), также имеет любопытные географические аспекты.

Третья глава второй части «Драма взгляда⁹³ в географическом пейзаже Гоголя» посвящена сдвигу в репертуаре скопических режимов Гоголя от картографического/барочного к итальянскому перспективизму в пейзаже, открывающем второй том «Мертвых душ». Глава начинается с обзора тех особенностей в пейзажах Гоголя, которые позволяют соотнести их с барочным искусством и барочным режимом наблюдения, для которого характерны недоверие к видимости, аллегоричность, темнота смысла и, следственно, особая герменевтика. Пейзаж фантазии (термин К. Кларка), которым открывается второй том «Мертвых душ», обладает явными географическими чертами, восходящими к «Путешествию по разным провинциям Российской империи» Палласа и к гоголевскому конспекту этого сочинения. Однако географические детали описания только помогают уличить Гоголя в фантастическом построении пейзажа, совместившего три географических образа гор, как это показано на карте Российской империи 1745 г. (ил. 3). Отличительной чертой этого пейзажа является итальянская перспектива, особо выделяющаяся на фоне барочных пространственных образов Гоголя. Здесь рассматривается и иконографическая связь гоголевского пейзажа с живописной традицией Возрождения XVI в., которая попутно оговаривается. Интригу описания местности в начале второго тома создает его дублированная репрезентация – один и тот же пейзаж представлен дважды: в разной последовательности объектов и в разных режимах наблюдения, на основе которых можно проследить меняющееся отношение Гоголя к изображаемой действительности. Анализ открывает весьма неожиданный для писателя поворот к научной картине мира, управляемой самоуверенным картезианским субъектом, что противоречит как многочисленным интерпретациям гоголевского творчества, так и, надо полагать, замыслу самого писателя.

В заключении фрагментарно прослежена дальнейшая судьба географического воображения романтизма в русской литературе. Уже в следующем поколении писателей пейзаж Гоголя и тема географии получили продолжение в творчестве И. С. Тургенева и И. А. Гончарова. Если Тургенев построил свои русские пейзажи в «Записках охотника» как ответ Гоголю на его пейзажи в «Мертвых душах» и как контрапункт украинским природоописаниям, то Гончаров в первой главе книги очерков «Фрегат „Паллада“» продолжил тему влияния географии на воображение детей, которая составила основной пафос гоголевской статьи. Наследником этого пафоса в конце XIX – начале ХХ в. стал Н. С. Гумилев. Африканские стихи Гумилева могут служить свидетельством жизнеспособности того географического образотворчества земель и людей, которое характеризует статьи из «Арабесок». Последний фрагмент этого беглого обзора касается географического и поэтического творчества современного российского автора Д. Н. Замятина.

Произведения Гоголя цитируются по Полному собранию сочинений в 14 томах; ссылки приводятся в тексте с указанием номера тома и страницы.

Ссылки на новое академическое издание – Полное собрание сочинений и писем в 23 томах – даются в тексте сокращенно: ПССП, с указанием номера тома и страницы.

Текст статьи Гоголя, который приводится полностью перед первой частью по публикации в «Литературной газете», цитируется со ссылкой на номер параграфа.

При цитировании источников XIX в. предпринимается минимальная модернизация орфографии: заменяются устаревшие буквы на современные, убирается – ъ в конце слов, окончания родительного падежа единственного числа прилагательных – аго/-яго заменяются на – ого/-его, окончание прилагательных множественного числа – ыя заменяется на – ые, написания типа восраста заменяются на соответствующие современным орфографическим правилам (возраста). Употребление прописных букв сохраняется такое, как в цитируемых источниках.

Часть I
Статья Гoголя «Несколько мыслей о преподавании детям географии» на фоне географического дискурса эпохи

Н. В. Гоголь
Несколько мыслей о преподавании детям географии

(1) Велика и поразительна область Географии: край, где кипит Юг и каждое творение бьется двойною жизнью, и край, где в искаженных чертах природы прочитывается ужас и земля превращается в оледенелый труп; исполины-горы, парящие в небо, наброшенный небрежною кистью очаровательный, полный разнообразия вид, и раскаленные пустыни и степи, оторванный кусок земли посреди безграничного моря; люди и искусство, и предел всего живущего!⁹⁴ – Где найдутся предметы, сильнее говорящие юному воображению! Какая другая наука может быть прекраснее для детей, может быстрее возвысить поэзию младенческой души их!⁹⁵ И не больно ли, если показывают им вместо всего этого, какой-то безжизненный, сухой скелет⁹⁶, холодно говоря: «Вот земля, на которой живем мы, вот тот прекрасный мир, подаренный нам Непостижимым его Зодчим!»⁹⁷ – Этого мало: его совершенно скрывают от них и дают им вместо того грызть политическое тело, превышающее мир их понятий и несвязное даже для ума, обладающего высшими идеями⁹⁸. – Невольно при этом приходит на мысль: неужели великий Гумбольдт⁹⁹ и те отважные исследователи, принесшие так много сведений в область науки, истолковавшие дивные иероглифы¹⁰⁰, коими покрыт мир наш, – должны быть доступны немногому числу Ученых? а возраст, более других нуждающийся в ясности и определительности, должен видеть перед собою одни непонятные изображения?

(2) Детский возраст есть еще одна жажда, одно безотчетное стремление к познанию. Он всего требует, все хочет узнать¹⁰¹. Но удовлетворять этому любопытству нужно с большою осторожностью; подавать то наперед, что ближе к нему, без чего нельзя проразуметь другого, вести его на лестницу самого с первой ступени, а не переносить через несколько ступеней разом. И потому Физическая География, как ближайшая¹⁰², должна более занять его; Политическая же войти только общим очерком своим.

(3) Во многих заведениях наших, по невозможности воспитанников узнать в один год всей Географии, читают ее в двух и даже в трех классах. Это хорошо, и География стóит, чтобы ее проходили не в одном классе; но преподаватели впадают в большую ошибку: размежевывают земной шар на две или, смотря по классам, на три части и самому начальному классу достается Европа¹⁰³, рассматриваемая обыкновенно в политическом отношении с подробнейшими подробностями, тогда как высшие классы блуждают по степям и пескам Африканским и беседуют с дикарями. Не говоря уже о безрассудности и странной форме такого преподавания, нужно иметь необыкновенную память, чтобы удержать в ней всю эту нестройную массу. Если же и допустить такой феномен в природе, то в голове этого феномена никогда не удержится одно прекрасное целое. Это будут тщательно отделанные, разрозненные части, которыми не управляет одна мощная жизнь, бьющая ровным пульсом по всем жилам¹⁰⁴. Это народ, созданный для Монархического правления и утративший eго в буре политических потрясений.

География, по моему мнению, должна быть преподаваема воспитанникам в два различные возраста их детства. В первом классе должен быть наброшен весь эскиз мира; все части земного шара должны составить одно целое, одну прекрасную поэму, в которой выразилась идея Великого Творца¹⁰⁵. В поэме этой все должно быть ясно, все поставлено, утверждено на своем месте; в ней все должно быть живо, ярко, всякая часть должна соответствовать прочим, и ни одна не должна принимать окончательной, мелкой отделки. – В другом классе или возрасте, эта идея, начертанная в голове воспитанника, только раздвигается. Тут он рассматривает в микроскоп тот самый мир, который схватил он доселе простым взглядом. Тут уже политическая География может более войти в состав поэмы; юный ум ознакомливается короче с техническими терминами и положениями науки.

(4) Преподаватель более всего должен стараться, чтобы дитя удержало в памяти своей вид, фигуру земли. Для этого нужно заставлять его чаще чертить наизусть такую-то землю, такое-то море¹⁰⁶; а чтобы облегчить трудность, сопряженную с таким занятием, он должен замечать ему сходство такой-то земли с видимым физическим предметом (Европы, например, с сидящей на коленях женщиною¹⁰⁷ или летящим драконом) и т. п.

(5) Порядок частей Света должен быть для воспитанника расположен таким образом: первое место должна занимать Азия, как колыбель человечества¹⁰⁸; второе Африка, – как жаркое юношество¹⁰⁹; третье Европа – зрелость и мужество¹¹⁰; четвертое Америка и наконец разрозненные по необозримому Океану острова. Такое разделение для него кажется естественнейшее¹¹¹: в это время своего возраста, воспитанник обыкновенно проходит начало Древней Истории, и уже ознакомлен с священными событиями Ветхого Завета, которые все совершались в Азии. – Дитя наперед всего должно непременно составить себе общее характеристическое понятие о каждой из сих частей света. Во-первых, об Азии, где так все велико и обширно, где люди так важны, так холодны с вида и вдруг кипят неукротимыми страстями; при детском уме своем думают, что они умнее всех; где все гордость и рабство; где все одевается и вооружается легко и свободно, все наездничает¹¹²; где Турок рад просидеть целый век, поджав ноги и куря кальян свой, и где Бедуин как вихорь мчится по пустыне; где вера переходит в фанатизм и вся страна – страна вероисповеданий, разлившихся отсюда по всему миру. Об Африке, где солнце жжет и океаны песчаных степей¹¹³ растягиваются на неизмеримое пространство; львы, тигры, кокосы, пальмы, и человек, мало чем разнящийся и наружностью, и своими чувственными наклонностями, от обезьян, кочующих по ней ордами¹¹⁴; и т. далее.

(6) Начертив вид части Света, воспитанник указывает все высочайшие и низменные места на ней, рассказывает, как разветвляются по ней горы и протягивают свои длинные, безобразные цепи¹¹⁵. В этом смысле можно с пользою употреблять Риттерово барельефное изображение Европы¹¹⁶, хотя оно не совсем еще удобно для детей, по причине неясного отделения света от теней. Всего бы лучше на этот случай отлить из крепкой глины или из металла настоящий барельеф. Тогда воспитаннику стоило бы только взглянуть на него, чтобы сохранить навсегда в памяти все высокие и низменные места.

(7) Так как горы сообщили форму всей земле¹¹⁷, то познание их должно составить, так сказать, начало всей Географии. Показав разветвление их по лицу земли, преподаватель показывает вид их, форму, состав, образование и наконец характер и отличие каждой цепи, высочайшие точки, примечательные явления на них, и высоту, до которой подымался человек¹¹⁸.

(8) Преподаватель должен показать процесс и расселение растительной силы по земле на карте, лестницею градусов¹¹⁹: где растение Юга хозяин, куда перешло оно, как гость, под каким градусом умирает, где начинается растение Севера, где и оно наконец гибнет, прозябание прекращается, природа обмирает в объятиях студеного Океана и чудный полюс закутывается недоступными для человека льдами. Таким же образом и расселение животных. Но почва требует другого разделения земли – по полосам, из которых каждая должна заключать в себе особенный вид ее.

Ил. 1. Гедрюс Йонайтис. Барельефное изображение Европы из «Шести Карт Европы» Карла Риттера (1806). Кабинет графики Научной библиотеки Вильнюсского университета

(9) Весьма полезны для детей карты, изображающие расселение просвещения по земному шару. Эта польза превращается в необходимость, когда проходят они Европу¹²⁰. Но как у нас нет таких карт, то преподавателю небольшого труда будет стоить сделать оные самому. Места, где просвещение достигло высочайшей степени, означать светом и бросать легкие тени, где оно ниже. Тени сии становятся, чем далее, тем крепче, и наконец превращаются в мрак, по мере того, как природа дичает и человек оканчивается бездушным Эскимосом¹²¹.

История географии¹²² должна необходимо войти некоторыми фактами своими в состав преподавания. Нельзя пропустить, говоря об Америке, времени и обстоятельств открытия оной; об Африке – отважных путешествий, совершенных во внутренность ее, для сорвания с нее покрывала неизвестности; о северных экспедициях, о пути в Индию и проч. и проч. Разумеется, что все это должно быть не так пространно, не так учено, как требуется для возрастов высших; но так, чтобы воспитанник видел, какие величайшие усилия, какие неимоверные, благородные подвиги¹²³ были производимы для того, чтобы доставить ему верные сведения о земле нашей.

(10) Слог преподавателя должен быть увлекающий, живописный; все поразительные местоположения, великие явления природы, должны быть окинуты огненными красками¹²⁴. Что действует сильно на воображение, то нескоро выбьется из головы. Преподаватель должен пользоваться всеми такими мгновениями и привязывать к ним сведения, кои без того были бы сухими; но только искусно, в противном случае они развяжутся сами и улетят из памяти. – Богатый для сего запас заключается в описаниях Путешественников¹²⁵, которых множество, и из которых, кажется, доныне в этом отношении мало умели извлекать пользы.

(11) Преподаватель должен быть обилен сравнениями, потому что первоначальный возраст более прочих возрастов жаждет примеров и подобий. В эти примеры, в эти уподобления должны входить предметы, сколько можно ближайшие к еще ограниченным его понятиям, и ни одною чертою, ни одним порывом не должны они вырываться из области детского мира¹²⁶.

Самые же факты науки должны возвышаться постепенно; но до такой только высоты, до которой может подняться дитя со своими бережно развивающимися понятиями. Перешагнув эту заповедную черту, педагог облечется в туман и неясность.

(12) При исчислении народов, преподаватель необходимо обязан показать каждого физиогномию и те отпечатки, которые принял его характер, так сказать, от географических причин: от климата, от положения земли, как величественная, разительная природа подымает человека до идеальности и деятельного стремления духа, как роскошная и упоительная, вдыхает в него чувственные наклонности¹²⁷. – Верное познание физиогномии каждого народа, сколько любопытно для воспитанника в начале, столько и важно по последствиям: оно объяснит ему потом, от чего одному народу необходим такой именно, другому иной образ правления¹²⁸.

(13) ¹²⁹ Понятие о величине земли каждого Государства, должно внушать воспитаннику так, чтобы оно навсегда врезалось в память его; исчисление квадратных миль и мeханическое затверживание их никогда не будет иметь успеха, наведет скуку, смешается, растеряется – и из единиц и десятков останутся только нули в голове его. Чтоб избегнуть этого, я полагаю взять одну землю за среднюю пропорциональную, и по ней определять величину прочих. Положим: я беру Францию; говорю: она имеет столько то квад. миль; но Россия больше ее во столько раз, Пруссия меньше столько-то, к Италии не достает целой половины, чтобы сделаться по величине равною Франции. Небесполезно при этом показывать воспитаннику вырезанное из картонной бумаги каждое Государство, которое, будучи сложено с другими, составило бы одну плотную массу земли. Положив одно Государство на другое, например, Францию на Россию, он тотчас увидит, сколько раз содержится она в России. —

(14) Означив на карте, им же начертанной, место главного города¹³⁰, воспитанник должен узнать его положение, вид, и резкими, сильными и немногими чертами обозначить характер его. Воспитатель обязан исторгнуть из обширного материала все, что бросает на город отличие и отменяет его от множества других. Пусть дитя знает, что такое Рим, что Париж, что Петербург. Пусть не меряет своим масштабом, составившимся в его понятиях при виде Петербурга, – других городов Европы. Все общее городам должно быть исключено в определении отдельно каждого города. Во многих наших Географиях, в определениях Губернского города рассказывается, что в нем есть гимназия, соборная церковь; уездного, что в нем есть уездное училище и то. под. К чему? Воспитаннику довольно сказать сначала, что у нас гимназии во всех Губернских городах, церкви также. Но Кремля, Ватикана, Пале-рояля, Фальконетова Петра, Киевопечерской Лавры, Кингс-Бенча, нет других в мире. Об них дитя верно потребует подробного сведения. Не нужно заниматься ничтожным и скучным для воспитанника вычислением числа домов, церквей, разве токмо в таком случае, когда оно по своей величине или отрицательно, выходит из категории обыкновенного. Вместо этого, можно занять его архитектурой города, в каком вкусе он выстроен, колоссальны ли, прекрасны ли его строения. Если он древний, то как величественна даже в самой странности своей его старинная, повитая столетиями и на чудо взлелеянная самими потрясениями архитектура, и как напротив того легка и изящна архитектура другого города, созданного одним столетием. При мысли о каком-нибудь Германском городке, ученик тотчас должен представить себе тесные улицы, небольшие, узенькие и высокие домики, где все так просто, так мило, так буколически, и рядом с ними угловатые, просекающие острием воздух шпицы церквей. При мысли о Риме, где глухо отозвался весь канувший в пучину стoлетий древний мир, у него должна быть неразлучна с тем мысль о зданиях-исполинах, которые, свободно поднявшись от земли и опершись на стройные портики и гигантские колонны, дряхлеют, как бы размышляя об утекших событиях великой своей юности. Для этого не мешает приносить с собою в класс фасады примечательнейших зданий: необыкновенный вид их врежется в память навеки¹³¹; при том это послужит вместе и лучшим средством к образованию юного вкуса.

(15) История изредка должна только озарять воспоминаниями географический мир их¹³². Протекшее должно быть слишком разительно, должно иметь сильное влияние на судьбу мира, чтобы заставить вызывать его. Но если воспитанник проходит в это время и Историю, тогда ему необходимо показать область его действия¹³³; – тогда География сливается и составляет одно тело с Историей.

(16) Леность и непонятливость воспитанника обращаются в вину педагога и суть только вывески его собственного нерадения; он не умел, он не хотел овладеть вниманием своих юных слушателей; он заставил их с отвращением принимать горькие свои пилюли. Совершенной неспособности невозможно предполагать в дитяти¹³⁴. Мне часто случалось быть свидетелем, как ребенок, признанный за неспособного ни к чему, обиженного природою, – слушал с неразвлекаемым вниманием страшную сказку и на лице его, почти бездушном, неоживляемом до того никаким чувством участия, попеременно прорывались черты беспокойства и боязни. Неужели нельзя задобрить такого внимания в пользу науки?

(Продолжение обещано)

Г. Янов.

1. Философские и эстетические аспекты немецкой географии

Гоголевский пафос новизны: критика дескриптивной географии

Свежесть географических идей Гоголя и новизна указанного им направления в преподавании географии становятся очевидными на фоне того состояния дисциплины, которое он подвергал справедливой критике в своей статье. Для более ясного представления, что являлось предметом критики писателя, ниже приводится в фрагментах конспект начальных глав весьма популярного в то время учебника К. И. Арсеньева «Краткая всеобщая география», переизданного с 1818 по 1849 г. 20 раз. По мнению С. Н. Киселева, этот, как и другие учебники гоголевской эпохи, отражал обычный порядок подачи материала, сосредоточенного на географических наименованиях, преподносимых в форме справочника и предполагавших их зазубривание¹³⁵.

ГЕОГРАФИЯ

Введение в Географию

География, или Землеописание, есть наука, показывающая состояние Земли

Землю можно рассматривать в трех различных отношениях:

I. Земля наша, как планета, занимает место в Системе солнечной. Определение вида Земли, относительной величины ее, движения и разных явлений, от того происходящих, – составляет предмет Географии Математической, или Астрономической.

II. Земля есть тело, состоящее из вод и из материка, или из жидких и твердых веществ. Разделение материка и вод, различные явления в Атмосфере, произведения естественные, в недрах земли, или на поверхности ее находящиеся, и человек – яко животное, по физическим признакам рассматриваемый, – вот предметы, входящие в состав Физической или Естественной Географии.

III. Земля есть обиталище рода человеческого. Описание людей живущих как в диком или пастушеском состоянии их, так и в устроенных гражданских обществах, разные образы правления Государств, вероисповедание народов, их населенность, образованность, промышленность, торговые и политические связи одного народа с другим, – вот предметы Гражданской или Политической Географии.

Следственно География естественным образом разделяется на три части:

а) Математическая География рассматривает Землю, как планету, по ее положению, движению, виду и величине.

b) Физическая География рассматривает Землю по составным ее частям и со всеми произведениями ее, как в недрах, так и на поверхности оной находящимися.

c) Политическая География рассматривает Землю, как жилище человеческого рода, с важнейшими переменами, оным произведенными.

А. Начальные понятия о математической географии

1. О движении земли

По системе Коперника, признанной справедливою, Солнце стоит неподвижно.

Ежели бы и Земля наша стояла также неподвижно, то бы часть оной, которая обращена к Солнцу, имела всегда день и вечное лето <…>

2. О виде земли

I. Земля наша объезжаема была кругом многими знаменитыми мореходцами. <…>

B. Начала Физической Географии

Физическая География имеет своим предметом объяснение вод, суши, воздуха, естественных произведений и самого человека, в физическом отношении рассматриваемого.

I. О водах

Матерая Земля занимает около ¼ всего Земного Шара; все же прочее, т. е. почти ¾ покрыто водами. Воды разделяются на большие и малые <…>

Воды морские суть: океаны, моря, заливы и проливы.

Океан есть великое собрание горьких и соленых вод, обтекающих весь Земной Шар. По странам света разделяется он на четыре части, именно: Северный, Восточный, Западный и Южный.

Северный Океан омывает Северные берега Европы, Азии и Америки,

Восточный, или Великий Океан находится между восточными берегами Азии <…>

Море есть часть Океана, омывающая известную часть матерой Земли.

1. Моря (части) Северного Океана:

Немецкое с Балтийским, Норвежское <…>

2. Moря Восточного Океана:

Анадырское, Камчатское, Охотское <…>

II. О Суше

Суша или материк есть возвышенная и твердая часть Земного Шара, находящаяся выше поверхности воды.

Часть материка, простирающаеся на значительное расстояние без всяких возвышенностей, называется равниною.

Большое возвышение земли именуется горою.

Не столь значительное возвышение земной поверхности называется холм.

Страна ровная, заключенная между горами, есть долина.

Горы занимают великое пространство земной поверхности.

Цепь гор есть соединение многих между собою; н. п. Альпы.

Гряда гор есть многие горы идущие в одну сторону и прерываемые долинами, н. п. Ливанские горы. <…>

Система гор

<…>

Острова

Продолжение гор матерой земли заметно и среди вод. Сии более или менее примечательные своею величиною материки, окруженные со всех сторон водою, называются островами. Островов небольших чрезвычайное множество. К большим же островам должно причислить в Европе: Великобританию; в Азии: Борнео <…>

Качество матерой земли

Матерая земля имеет качество плодоносное или бесплодное, сухое или влажное.

Плодоносная земля есть <…>

О воздухе

Воздух есть вещество тонкое, тяжелое, упругое, прозрачное. Сим веществом, которое до известной высоты называется атмосферою, окружен весь Земной Шар.

В воздухе, или атмосфере происходят <…>

O климате

Физический климат есть различное растворение воздуха в разных местах Земного Шара. Его определяют <…>

IV. O естественных произведениях

Естественные произведения суть дары, доставляемые человеку самою природою или без всякого содействия нашего, или с малым содействием.

Роды сих произведений бесчисленны и многообразны. Для облегчения памяти при изложении оных разделяют их на статьи называемые царствами природы. Царствa природы три: ископаемое, прозябаемое и животное. <…>

1. Царство ископаемое

<…>

V. O человеке

Телесные, а более душевные преимущества поставляют человека выше всех тварей Земного Шара.

Физическая география, не касаясь главного отличия человека, состоящего в разумной душе, способной познавать и чтить Творца вселенной, замечает только, что человек может один переносить все воздушные перемены и жить во всех климатах <…>

C. Начала политической географии

Политическая или Гражданская География имеет своим предметом: а) разделение Политическое всего Земного Шара, b) обозрение жителей всех Частей Света по числу их, образу жизни и вероисповеданию, c) понятие о Государстве и разных Образах Правления.

1. Политическое разделение всего Земного Шара

<…>

ЕВРОПА

Общее обозрение Европы

Пределы:

a) Математические

<…>

b) Физические

<…>

Пространство

Европа простирается на 180,000 квадр. немецких миль.

Воды

1) Океаны: Северный и Западный Океан.

2) Моря: Белое море, Норвежское море, Немецкое, Балтийское, Атлантическое <…>

Местоположение

В Европе находятся многие высокие горы и обширные равнины.

а) Горы

Центром или средоточием всех Европейских гор полагаются Альпийские горы в Швейцарии. От сих простираются прочие горы в виде отраслей во все стороны, а именно:

1) К северу от Альп идут горы Шварцвалд в Виртембергском Королевстве и Сосновая гора или Фихтельберг в Богемии <…>

Острова

<…>

Полуострова

<…>

Долины

<…>¹³⁶

Учебник Арсеньева иллюстрирует порядок, который с XVI столетия применялся в Европе для организации географического знания. Явления подвергались классификации и распределялись по трем областям географии: математической, физической/естественной и политической. Эти области репрезентировали пространство в его разных аспектах и соответственно его описывали. Как видно из конспекта учебника Арсеньева, математическая география описывала землю как космическое тело, физическая – реки, горы, океаны, пустыни и т. д., политическая – страны, города, достижения культуры. Все эти области существовали сами по себе, не пересекались, не входили в общую систему взаимоотношений, которая между ними и не предполагалась. Данная парадигма географии получила название дескриптивной – описывающей, но не объясняющей, не раскрывающей причинно-следственные связи между землей и обитающим на ней человеком. До Гоголя дескриптивную географию критиковал Н. А. Полевой, который в 1827 г. писал об имеющихся в России учебниках, что они

не дают никаких общих главных идей <…> в них нет центра, на котором должно обращаться знание, нет развития частностей из целого, успехи совершенствования их не достигают. Это старинные коробочки, в которых без порядка складены имена государств, городов, географические слова <…> и вся эта складка произведена с большими или меньшими ошибками¹³⁷.

Изучение такой географии означало овладение разными областями географических сведений, что на самом деле было запоминанием отдельных тематических полей с помощью разных мнемонических практик, отзвуки которых есть и в первой редакции гоголевской статьи (§ 13)¹³⁸. Именно основанное на классификациях обучение имеет в виду Гоголь, когда пишет:

Не говоря уже о безрассудности и странной форме такого преподавания, нужно иметь необыкновенную память, чтобы удержать в ней всю эту нестройную массу. Если же и допустить такой феномен в природе, то в голове этого феномена никогда не удержится одно прекрасное целое. Это будут тщательно отделанные, разрозненные части, которыми не управляет одна мощная жизнь, бьющая ровным пульсом по всем жилам (§ 3; курсив мой. – И. В.).