Read the book: «Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!»

Глава 1

Двадцать лет в операционной научили меня одному непреложному правилу: если вокруг пахнет железистой кровью и нечистотами, значит, кто-то рождается или кто-то умирает. Сейчас отчетливо пахло и тем, и другим. А еще - мокрой, выстуженной осенними ветрами брусчаткой, по которой меня с деловитым усердием волокли за волосы.

- Пошла, пошла, ведьма травная! - хрипел сверху мужской голос, перемежаясь тяжелым, свистящим дыханием. - Упираться вздумала?

Я не упиралась. Я просто пыталась не оставить на этих булыжниках кожу с собственных коленей. Мозг, привыкший работать в режиме экстренной хирургии, функционировал с пугающей, почти циничной ясностью, отсекая панику. Память еще хранила визг тормозов на обледенелой московской трассе, хруст сминаемого металла и темноту, которая должна была стать милосердным финалом моей сорокапятилетней, выгоревшей дотла жизни. Но вместо желанного покоя я очнулась в чужом, более молодом, но сейчас зверски избитом теле.

Новая физиология откровенно сдавала. Легкие горели огнем, потому что ребра были безжалостно стянуты жестким, архаичным корсетом. Дышать приходилось мелко, по-собачьи. Подол суконной юбки намок в уличной слякоти, отяжелел килограммов на пять и путался в ногах, превращая каждый шаг в пытку.

Вокруг гомонили люди. Судя по запахам дегтя, конского навоза, сырой шерсти и немытых тел - это была отнюдь не современная столица.

- Зойка-шарлатанка! - визгливо крикнула какая-то баба из толпы, и мне в плечо смачно прилетел огрызок гнилого яблока. - Скольких девок сгубила своими зельями, гадина! Тащи ее в участок, Архип! На каторгу!

Я стиснула зубы, проглотив стон, когда конвоир Архип дернул меня сильнее. Отлично. Меня зовут Зоя, мне, судя по ощущениям в суставах, около тридцати, и у меня крайне паршивая репутация. Если верить воплям зевак - я местная повитуха, практикующая криминальные аборты. Великолепный карьерный рост для бывшей заведующей отделением престижной клиники.

- Дорогу! Расступись, именем закона! - рыкнул Архип.

Процессия внезапно остановилась. Городовой, на медной бляхе которого я успела разглядеть двуглавого орла и номер, раздраженно чертыхнулся. Путь нам преградила куча тряпья, извивающаяся прямо в грязной луже у обочины.

- А ну, пшла с дороги, рвань! - он брезгливо пнул носком сапога край лохмотьев.

Куча тряпья издала жуткий, нечеловеческий вой. Толпа зевак шарахнулась назад, образуя пустое кольцо.

Мой профессиональный инстинкт сработал быстрее инстинкта самосохранения. Рентгеновский взгляд врача мгновенно выхватил детали, сложив их в клиническую картину. На брусчатке корчилась женщина. Землисто-серое лицо, заострившиеся черты, глубоко запавшие глаза. Живот ходил ходуном под мокрой тканью. Но хуже всего была темная, густая лужа, стремительно расползающаяся из-под ее бедер, смешиваясь с уличной грязью.

Роды. Потужной период. И тяжелейшая патология.

- Чего встали? Уберите ее, не видите, мне арестованную сдать надо! - рявкнул городовой, пытаясь обойти женщину, попутно дернув меня за руку.

Заминка длилась ровно секунду. Я использовала базовые законы физики: резко, всем своим весом осела вниз. Пальцы конвоира, не ожидавшего такой подлости от избитой бабы, разжались. В его кулаке остался клок моих темных волос, но свобода того стоила.

Я рухнула на колени прямо в ледяную жижу, игнорируя вспышку боли в содранной коже, и склонилась над роженицей.

- Эй! А ну стой! - взревел страж порядка, хватаясь за дубинку на поясе.

- Заткнись и держи ее за плечи! - рявкнула я.

Это был мой фирменный баритон. Тот самый голос, которым я двадцать лет вгоняла в священный ужас нерадивых интернов и самоуверенных хирургов. В нем не было ни истерики, ни мольбы - только чистая, концентрированная власть человека, который знает, как отвоевать жизнь у смерти.

Городовой опешил. Его мозг, привыкший к четкой иерархии, дал сбой. Эта интонация никак не монтировалась с образом уличной шарлатанки. Он машинально опустил дубинку и, шагнув вперед, тяжело придавил бьющиеся плечи нищенки к земле. Мужик оказался крепким, хватка - железной. То, что нужно.

Я задрала грязный подол женщины. Так и есть. Симптом "черепахи". Головка ребенка показывается наружу во время потуги, а затем втягивается обратно, словно на тугой резинке. Дистоция плечиков. Плод крупный, застрял в родовых путях. Пуповина пережата. Счет идет даже не на минуты - на секунды. Если я не вытащу его сейчас, ребенок задохнется, а мать истечет кровью из-за разрывов.

- Мужик! - я вскинула голову, выхватив взглядом в притихшей толпе здоровяка в засаленном кожаном фартуке. Мясник. - Дай нож! Живо! И водку, если есть!

Толпа ахнула.

- Не дам, ты ее прирежешь, ведьма! - попятился мясник.

- Она и так сдохнет через минуту, и ты будешь на это смотреть! - отрезала я, протягивая окровавленную ладонь. - Нож!

То ли мой тон, то ли безумный взгляд сработали. В мою руку лег тяжелый, хорошо заточенный тесак для разделки туш, а кто-то из толпы сунул мне откупоренную стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Я щедро плеснула вонючую сивуху себе на руки, смывая уличную грязь, и обильно полила лезвие. Примитивная антисептика, от которой любой современный врач упал бы в обморок, но выбора не было.

- Слушай меня внимательно, - я посмотрела в глаза Архипу. Лицо мужика посерело, он явно не подписывался на роль акушера, но держал роженицу крепко. - Сейчас ты давишь ей на бедра, сгибаешь ее ноги так, чтобы колени прижались к ее же ушам. Понял? Максимально плотно! Давай!

Прием МакРобертса. Угол наклона таза изменился. Я уперлась руками в живот женщины, нащупывая переднее плечико младенца. Не идет. Застряло намертво за лонным сочленением. Ткани матери не пускают. Времени на сантименты не осталось.

Я не стала тратить драгоценные секунды на уговоры зевак. Задрала свои собственные промокшие юбки, нащупала край относительно чистой нижней сорочки, надкусила шов зубами и с треском оторвала широкую полосу льняной ткани.

- Держи ее крепче, сейчас она будет орать, - бросила я городовому.

Я приставила лезвие мясницкого ножа к напряженной до предела промежности женщины и одним точным, выверенным движением сделала разрез. Эпизиотомия без наркоза. Нищенка зашлась в истошном, хриплом крике, выгибаясь дугой, но тяжелый страж порядка удержал ее на земле.

Кровь хлынула на мои руки, заливая рукава, но путь был свободен. Я ввела пальцы внутрь, нащупала заднее плечико ребенка и с силой провернула плод на сто восемьдесят градусов по принципу винта. Прием Вудса. Хрустнуло. Ключица сломана, но это меньшее из зол - кости у младенцев срастаются быстро. Главное - он поддался.

Рывок. В мои руки выскользнуло обмякшее, синюшное тельце. Мальчик. Не дышит. Пуповина туго обмотана вокруг шеи дважды.

Толпа за спиной синхронно выдохнула. Кто-то начал истово креститься.

Я мгновенно скинула петли пуповины. Взяла ребенка за скользкие лодыжки. В рот ему набилась слизь и околоплодные воды. Никаких груш и аспираторов у меня не было. Я сделала то, что делали земские врачи сотню лет назад: прильнула губами к крошечному, синему лицу и резко высосала слизь из его дыхательных путей, сплюнув ее на брусчатку. Затем схватила кусок льна, оторванный от сорочки, и начала жестко, до красноты растирать спину и грудь младенца, стимулируя нервные окончания.

- Давай же, давай, живи, черт тебя дери! - цедила я сквозь зубы.

Секунда. Вторая. Третья. Крошечная грудная клетка дрогнула. Лицо ребенка исказилось, и улицу огласил первый, надрывный, хриплый крик. Синева на коже начала неохотно сменяться розовым оттенком. Жив.

Я перерезала пуповину мясницким ножом, оторвала еще одну узкую полоску льна все от той же многострадальной сорочки, туго перевязала остаток и сунула орущий сверток прямо в руки онемевшему городовому.

- Держи, папаша. Голову фиксируй, не дрова несешь!

Но расслабляться было рано. Женщина лежала с закрытыми глазами, ее пульс был нитевидным. Кровотечение из матки не останавливалось, заливая лужу алым цветом. Атония. Матка не сокращается.

Я сжала правую руку в кулак, левую положила сверху и со всей силы надавила роженице на низ живота, проводя агрессивный наружный массаж. Я буквально вдавливала ее органы внутрь таза, механически перекрывая кровоток, заставляя мышцы матки сжаться. Из родовых путей выплеснулся последний огромный сгусток, и поток крови начал иссякать.

Только сейчас я поняла, что задыхаюсь. Адреналин, державший меня последние десять минут, резко пошел на спад. Тело Зои, непривычное к таким нагрузкам, задрожало. Корсет впивался в ребра стальными пластинами, напоминая о каждом вдохе тупой болью. Мои руки по локоть были покрыты чужой кровью, перемешанной с грязью.

Я тяжело осела на брусчатку рядом с пациенткой. Вокруг царила суеверная, звенящая тишина. Никто больше не кричал про каторгу и шарлатанку. Люди смотрели на меня со смесью животного страха и благоговения.

Городовой Архип, все еще прижимая к широкой груди орущего младенца, смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами. В нем боролись человек, только что увидевший чудо, и служака, обязанный выполнить приказ.

Я провела грязным запястьем по лбу, убирая прилипшую прядь волос.

- Что стоишь? - устало спросила я городового. - Отправь кого-нибудь за извозчиком. Женщине нужен покой, тепло и сладкий чай. Иначе к утру загнется от родильной горячки.

Архип сглотнул. Он бережно, словно хрустальную вазу, передал младенца подошедшей старухе. Выпрямился. Поправил съехавшую на затылок фуражку. Чуда не произошло: он не бросился целовать мне руки и не отпустил на все четыре стороны. Он был при исполнении в мире, где законы писались кровью.

- Ведьма ты или кто, Зойка, а участок ждет, - голос Архипа звучал хрипло, но твердо. Он грубо, хотя и без прежней животной жестокости, ухватил меня за предплечье, рывком ставя на ноги. - Ордер есть ордер. Пошла.

Я не сопротивлялась. Ноги дрожали, холод от мокрого сукна медленно пробирался к костям. Поднимаясь, я бросила взгляд поверх голов расступившейся толпы.

На противоположной стороне улицы, в глубокой тени обшарпанного здания, стоял лакированный экипаж. Темный, массивный, запряженный парой вороных лошадей - он выглядел чужеродным в этом нищем районе. Стекло на дверце было наполовину опущено. Из темноты салона за мной, не отрываясь, наблюдали глаза. Холодные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни шока, ни отвращения - только расчетливый, хирургический интерес хищника, обнаружившего нетипичную добычу.

Человек внутри не шелохнулся. Он не стал выходить или подзывать меня. Он лишь сделал неуловимый, короткий жест рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. Двое крепких мужчин в неприметных серых пальто, до этого сливавшихся с толпой, бесшумно отделились от стены и двинулись следом за нами.

Я криво усмехнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитой губе. Моя прошлая жизнь осталась в искореженном металле на обледенелой трассе. А здесь и сейчас мне предстояло просто выжить. Желательно - не на каторге.

- Шевели ногами, - буркнул городовой, подталкивая меня в спину.

Мы зашагали прочь от места моего импровизированного триумфа, прямо навстречу людям в серых пальто.

Глава 2

Хуже всего - переохлаждение. Температура тела стремительно падает, когда на тебе несколько килограммов мокрой, измазанной в уличной грязи шерсти.

Городовой Архип все-таки доволок меня до полицейского участка и швырнул в «холодную» до выяснения обстоятельств. Каменная скамья в камере тут же начала вытягивать из меня последние остатки тепла. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов, окончательно сошел на нет. Теперь тело по-настоящему осознавало нанесенный ему ущерб. Содранная о брусчатку кожа на коленях пульсировала тупой, тягучей болью. Нижняя губа распухла, во рту стоял стойкий привкус железа. Моя собственная нижняя сорочка, от которой я час назад зубами оторвала лоскут для перевязки пуповины, жалко липла к бедрам и больше не спасала от сквозняков. А жесткий, архаичный корсет со стальными пластинами не давал сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать кровь.

Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь, и в этот момент меня накрыло.

Внедрение чужой памяти происходило без всякой мистики, просто как внезапно открывшийся, пыльный архив в моей собственной голове. Обрывки жизни прежней владелицы тела вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью. Я ставила диагноз своему новому «я» - и картина вырисовывалась паршивая.

Зоя Покудова отнюдь не была невинной овечкой, несправедливо затравленной злой толпой. Мой профессиональный, врачебный мозг с холодным отвращением фиксировал воспоминания о том, как эти самые руки, сейчас покрытые засохшей чужой кровью, еще недавно варили ядовитые отвары из спорыньи. Зоя прекрасно знала тонкую грань дозировки между избавлением от нежелательной беременности и мучительной смертью пациентки от кровотечения. Всплывали образы пересчета тусклых монет, спрятанных под половицей кривобокой печи. Всплывали обрывки зашифрованных писем, с помощью которых она шантажировала кого-то из столичной знати, вытягивая деньги за молчание.

Но самым мерзким оказалось физиологическое наследие. Где-то на периферии сознания, под кожей, зудело сосущее, липкое желание. Фантомная жажда опиумной настойки. Прошлая Зоя сидела на наркотиках, глуша страх и грязь своей никчемной жизни.

Я резко открыла глаза и до хруста стиснула челюсти, подавляя эту слабость. Моральный суд отменяется. Мне сорок пять лет, я хирург, а не институтка. Я привыкла вытаскивать людей из безнадежных состояний, и сейчас моим главным, самым сложным пациентом была я сама. С такой репутацией Зоя - ходячий труп для местного закона. Значит, мне предстоит расхлебывать этот криминальный анамнез. Нужно выстраивать линию защиты, основываясь на том единственном, что у меня нельзя отнять - на моем интеллекте.

Засов двери лязгнул с сухим, деловым звуком.

Я ожидала увидеть Архипа или городового с дубинкой, но в камеру шагнули те самые двое мужчин в неприметных серых пальто. Те, что отделились от черного экипажа на улице. Видимо, ведомство их хозяина имело достаточно власти, чтобы тихо и легально изъять нужного человека у обычной полиции. Они работали абсолютно молча и пугающе профессионально. Никаких злодейских ухмылок, никаких лишних движений или театрального швыряния об стену.

Один из них грубо, но без садизма завел мои руки за спину и туго стянул запястья прямо поверх засохшей крови широким кожаным ремнем. Второй накинул мне на голову плотный мешок из дерюги, пахнущий затхлостью и пылью, отрезая от мира.

Я не стала брыкаться, визжать или изображать из себя уличного бойца. Устраивать истерику избитому телу в присутствии двух тренированных мужчин - не просто глупость, а верный путь к перелому шеи. Вместо этого включился холодный, аналитический режим. Если тебя лишают зрения, используй остальные органы чувств.

Я начала считать шаги.

Один, два, десять... Пол ровный, дощатый. Запах хлорной извести и застарелой мочи, типичный для казенного дома, резко сменился холодной сыростью. Семнадцать, двадцать два... Мостовая под ногами. Уличный шум - цокот копыт, скрип рессор, отдаленный гудок клаксона какого-то раннего автомобиля. Меня усадили на жесткое сиденье экипажа. Поездка длилась минут десять. Я фиксировала повороты, тряску на булыжниках и смену запахов. Городская гарь постепенно уступала место запаху речной тины, гниющего дерева и угольного дыма.

Экипаж остановился. Меня снова подняли на ноги и повели вперед. Доски под ногами подозрительно пружинили. Трап.

Палуба под моими промокшими ботинками мелко, ритмично завибрировала. Зашипел пар, раздался низкий, басовитый гудок, и я почувствовала, как качка усиливается. Паровой катер. Ледяной речной ветер ударил сквозь ткань мешка, пронизывая насквозь. Я непроизвольно сжалась, чувствуя, как зубы начинают выбивать мелкую дробь.

Логика складывала фрагменты в единую картину. Меня везут по воде. Куда-то на остров. Идеальная, глухая изоляция. Сбежать оттуда в мокрых шерстяных юбках, без знания местности - стопроцентная смертность. Но в этом крылась и надежда. Если бы они хотели просто избавиться от надоедливой уличной шантажистки Зои, меня бы тихо прирезали еще в камере или скинули в эту самую реку по дороге. Но меня везли куда-то с конкретной целью. Значит, мои манипуляции на брусчатке, переворот плода и остановка кровотечения впечатлили того человека в экипаже. Мои навыки понадобились кому-то очень могущественному.

Катер ткнулся бортом в причал. Снова шаги, скрип массивных дверей, гулкое эхо большого помещения.

Тепло обрушилось на меня внезапно. Воздух здесь пах дорогим, крепким табаком, нагретой кожей, старыми книгами и едва уловимым, специфическим запахом качественного оружейного масла.

Мешок рывком сдернули с головы, ремень на запястьях ослабили.

Я зажмурилась, ослепленная светом. Когда глаза привыкли, я поняла, что источник света - не газовые рожки. Под потолком и на стенах горели электрические лампы. Их нити накаливания едва заметно мигали, выдавая раннюю эпоху местной электрификации, но сам факт наличия такого освещения кричал о колоссальном богатстве владельца дома.

- Можете быть свободны, - раздался тихий, лишенный интонаций голос.

Конвоиры бесшумно растворились за тяжелыми дубовыми дверями. Я осталась стоять посреди огромного кабинета с панелями из темного дерева.

За массивным столом сидел мужчина. Он не вскакивал, не мерил шагами кабинет и не сверлил меня демоническим взглядом из-под насупленных бровей. Он был занят делом.

Князь Мстислав Патронов - а это был именно он, память Зои услужливо подкинула имя министра Особой Канцелярии - с ювелирной точностью собирал тонкой отверткой сложный часовой механизм. Те самые черные кожаные перчатки, в которых он был на улице, теперь небрежно лежали на краю стола. В его длинных пальцах, выступающих из безупречно чистых манжет белоснежной рубашки, крошечные шестеренки вставали на свои места с покорностью солдат. Темные волосы чуть тронуты сединой на висках, профиль хищника, ледяное спокойствие в каждом микродвижении. Он чинил часы, даже не глядя в мою сторону.

Визуальный контраст между нами был колоссальным. Безупречный, лощеный министр тайной полиции - и я. Избитая, дрожащая от холода женщина, в чьих спутанных волосах застряли куски уличной грязи. Мой суконный лиф и руки по самый локоть были покрыты бурой, растрескавшейся коркой чужой крови. Вода с разодранного подола капала прямо на его дорогой паркет.

Он закончил закручивать винт, отложил пинцет и только тогда поднял на меня глаза. Черные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни брезгливости, ни интереса к моей потрепанной внешности. Он смотрел на меня так же, как только что смотрел на сломанную шестеренку часов.

- Зоя Покудова, - его голос прозвучал ровно, без попыток напугать, и от этой спокойной обыденности мороз пробежал по коже сильнее, чем от речного ветра. - Вдова. Тридцать лет. Проживаешь в трущобах Заречья. Официально - повитуха. Неофициально - торговка запрещенными фармакопейными препаратами, шантажистка и преступница, на счету которой минимум три доказанные смерти от подпольного вмешательства.

Он открыл папку, лежащую на краю стола, и пододвинул ее ближе к свету лампы.

- Канцелярии известны все твои тайники, Зоя. Все твои адресаты. Ордер на твою казнь через повешение лежит вот здесь, под моей рукой. Завтра на рассвете тебя вздернут во дворе тюрьмы, и ни одна собака в Златограде не станет по тебе скулить.

Он сделал короткую паузу, давая словам осесть в тишине кабинета. Я молчала. Мои разбитые губы были плотно сжаты. Я не собиралась оправдываться за то, чего не совершала в своей прошлой жизни, и не собиралась каяться за чужую.

- Однако, - князь откинулся на спинку кожаного кресла, сложив руки домиком на груди. - То, что ты сделала сегодня на улице с той нищенкой... Это не уровень бабки-шарлатанки. У тебя есть выбор.

Мстислав подался вперед, и свет лампы резче очертил жесткие линии его скул.

- Либо петля на рассвете. Либо ты остаешься в этой крепости. В левом крыле особняка находится моя сестра. Ей восемнадцать лет, и она на седьмом месяце беременности. Ты будешь тайно следить за ее состоянием, а когда придет время - благополучно примешь роды.

Его голос стал еще тише, почти превратившись в шепот, но этот шепот заполнил собой все пространство кабинета.

- Если ты справишься, получишь новые документы и достаточно золота, чтобы исчезнуть из столицы. Но если ты сделаешь хоть один шаг влево... Если об этом узнает хоть одна живая душа в Империи... Если ты попытаешься применить свои привычные грязные трюки здесь, в моем доме - смерть на виселице покажется тебе величайшим благом, о котором ты будешь умолять моих людей. Ты поняла меня?

Мстислав замолчал. Он ждал. Ждал того, к чему привык за годы службы: что грязная, опустившаяся повитуха с криминальным прошлым сейчас рухнет на колени, зальется слезами благодарности и начнет целовать край его стола, умоляя о пощаде и обещая служить верой и правдой.

Но он не знал, кто сейчас смотрит на него из-под слипшихся темных ресниц Зои.

Игнорируя саднящую боль в коленях и резь в сдавленных сталью ребрах, я глубоко вдохнула. Дрожь в теле, вызванная мокрой одеждой, никуда не делась, но внутри меня собирался тяжелый, абсолютный покой хирурга перед сложной операцией.

Я медленно, с достоинством выпрямила спину. Подняла подбородок. Взгляд сорокапятилетней заведующей отделением, привыкшей строить высокомерных чиновников от медицины, тяжело встретился со взглядом министра-палача. Я не собиралась быть покорной шестеренкой в его механизме. Если от меня зависит жизнь пациентки, правила игры буду устанавливать я.

Глава 3

Ультиматумы хорошо ставить тогда, когда с твоего разорванного подола не натекает лужа ледяной, перемешанной с уличной грязью и чужой кровью воды на безупречный паркет красного дерева. Выглядеть угрожающе в мокрой насквозь суконной юбке - задача со звездочкой, но за двадцать пять лет в экстренной медицине я усвоила одно: твой авторитет держится не на униформе, а на том, как ты смотришь людям в глаза.

Князь Патронов не стал тратить время на пустые угрозы, картинные позы или долгие раздумья. Его холодный, математический ум, судя по всему, уже принял решение. Он просто поднялся из-за своего массивного стола, оставив черные перчатки лежать рядом с разобранным часовым механизмом, взял связку тяжелых ключей и молча направился к дверям. Брошенный на меня короткий, не терпящий возражений взгляд означал лишь одно: я должна следовать за ним.

Я пошла. Мой внутренний диагност, привыкший работать даже в условиях тотального стресса, машинально фиксировал окружающую обстановку. Особняк Патроновых оказался настоящей крепостью, искусно замаскированной под роскошное столичное жилище. Мы шли по длинным, извилистым коридорам левого крыла, и с каждым шагом я понимала, насколько этот сектор изолирован от внешнего мира. Никакой снующей прислуги, никаких лишних дверей. Только глухая, звенящая тишина.

Под потолком в стеклянных колбах тускло светились нити накаливания - местная электрификация явно находилась на стадии ранних, капризных экспериментов, и свет непрерывно, раздражающе подрагивал, отбрасывая на стены дерганые тени. Стены были зашиты темными дубовыми панелями, пол устилали плотные ковры, скрадывающие звуки шагов. Но больше всего меня напрягал запах. Здесь пахло старым воском, дорогой мастикой для паркета, едва уловимым мужским одеколоном на основе табака - и застоявшейся, тяжелой пылью. Окна в этой части дома, судя по всему, не открывали месяцами, боясь сквозняков. Вентиляция отсутствовала как класс. Идеальный, теплый инкубатор для развития госпитальной инфекции.

Физиология тела Зои тем временем откровенно сдавала позиции. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов и последующего ареста, окончательно выветрился, оставив после себя тягучую, пульсирующую боль. Кожа на запястьях, нещадно стертая грубым кожаным ремнем конвоиров, саднила при каждом движении рук. Мокрая шерсть юбки, казалось, весила теперь не меньше пуда, цепляясь за икры и вытягивая из мышц последнее тепло. Разодранные о брусчатку колени горели огнем. А этот проклятый, архаичный корсет со стальными пластинами, который носила прежняя владелица тела, работал сейчас как орудие инквизиции - он банально не давал мне сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать застывающую кровь.

Я чувствовала, что меня начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Температура тела стремительно падала. Это было чистое переохлаждение, чреватое пневмонией. Но я стискивала зубы так, что сводило челюсти, и заставляла себя идти ровно, впечатывая промокшие ботинки в ковер. Если ты покажешь слабость перед таким хищником, как Мстислав - он тебя сожрет и не подавится. Спина идущего впереди министра тайной полиции ясно давала понять: снисхождения к скулящим здесь не предусмотрено.

Мы остановились перед массивной двустворчатой дверью в самом тупике коридора. Мстислав провернул ключ в замке. Механизм поддался с тяжелым, маслянистым звуком.

- Заходи, - коротко скомандовал он, толкая створку своей сильной, лишенной перчатки рукой.

Я шагнула через порог и сразу же рефлекторно поморщилась. В комнате царил удушливый полумрак, несмотря на середину дня. Тяжелые, пыльные бархатные портьеры глубокого зеленого цвета наглухо закрывали высокие стрельчатые окна, не пропуская ни луча естественного света. Воздух здесь был еще более спертым, чем в коридоре - душная, оседающая на языке смесь запаха сухой лаванды, непроветренного помещения и отчетливого, кисловатого аромата застарелого человеческого страха.

В центре комнаты, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела девушка. Аврора Патронова. Княжне было восемнадцать, но сейчас она выглядела как сломанная, забытая кем-то на чердаке фарфоровая кукла.

Она не вскочила при нашем появлении. Не забилась в угол, не стала театрально заламывать руки и рыдать, как это обычно описывают в дешевых романтических книжках. Она даже не повернула головы в нашу сторону. Аврора просто смотрела перед собой абсолютно пустым, остекленевшим взглядом.

Клиническая апатия. Глубочайшая депрессия. Защитная реакция психики, которая не справилась с чудовищной травмой и просто отключила все эмоции, чтобы организм мог банально выжить. Я видела такое у женщин, переживших страшное насилие.

- Аврора, - голос Мстислава неуловимо изменился.

Из него мгновенно ушел тот ледяной, распиливающий металл, которым он чеканил слова в своем кабинете. Появилась почти скрытая, хриплая осторожность человека, ступающего по тонкому льду. Он любил сестру. Это было очевидно.

- Я привел человека. Она осмотрит тебя.

Девушка не моргнула. Лишь ее тонкие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в деревянные подлокотники кресла, побелели в костяшках еще сильнее.

Мой мозг окончательно переключился в режим диагноста. Я забыла про свой порванный подол, про угрозу виселицы на рассвете и про холод, сковывающий суставы. Передо мной находился пациент. Очень сложный пациент.

Я шагнула к креслу, намеренно ступая чуть громче обычного, чтобы не напугать ее внезапным, бесшумным приближением.

- Не смей трогать ее своими грязными руками, - резко, угрожающе предупредил Мстислав, делая быстрый шаг наперерез. В его голосе снова зазвенела сталь.

- Замолчите и не мешайте, - бросила я, даже не обернувшись.

Это вырвалось автоматически. Мой фирменный баритон заведующей отделением, которым я двадцать лет пресекала истерики нервных родственников в коридорах реанимации. Я краем глаза заметила, как князь замер от такой беспрецедентной наглости, но мне было плевать. У меня была работа.

Я остановилась в полуметре от Авроры. Визуальный осмотр давал крайне паршивую картину. Землисто-серый цвет лица, ярко выраженная синюшность носогубного треугольника - верный признак кислородного голодания. Губы сухие, покрытые мелкими трещинами, что кричало о сильном обезвоживании. Девушка сидела, неестественно сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой выпирающий из-под свободного домашнего платья живот.

Я задрала грязные, перепачканные уличной слякотью манжеты своего суконного лифа до самых локтей. Затем нащупала край нижней льняной сорочки - той самой, от которой пару часов назад зубами оторвала кусок для перевязки пуповины нищенки. Внутренняя сторона сорочки, плотно прилегавшая к телу, оставалась относительно чистой. Я вывернула этот лоскут ткани наизнанку, оборачивая им свои ладони, создавая импровизированный барьер между кожей пациентки и уличной инфекцией.

- Здравствуйте, Аврора, - спокойно, ровным тоном, без заискивания и омерзительного сюсюканья сказала я. - Меня зовут Зоя. Сейчас я просто положу руки вам на живот. Это не причинит боли. Дышите ровно.

Она не ответила, но и не отшатнулась, когда я приблизилась.

Я мягко, но уверенно приложила защищенные льном ладони к ее животу сквозь тонкую ткань платья. Пальцы привычно прощупали контуры. Высота стояния дна матки указывала примерно на двадцать восьмую-тридцатую неделю. Седьмой месяц. Плод располагался продольно, что уже было плюсом.

Но хуже всего была плотность тканей. Живот не был упругим и податливым, как положено при нормальном, здоровом течении беременности. Он был твердым, как бильярдный шар. Матка находилась в жесточайшем гипертонусе. Мышцы безостановочно спазмировались, сжимая нерожденного ребенка в каменных тисках.

Я аккуратно убрала руки и медленно выпрямилась, чувствуя, как протестующе хрустят замерзшие позвонки в пояснице. Обернулась к Мстиславу.

Князь стоял у двери, скрестив руки на груди. В неверном свете подрагивающих электрических ламп его профиль казался высеченным из темного мрамора. Он ждал моего вердикта, и в его черных глазах читалась абсолютная, спокойная готовность свернуть мне шею на месте, если я произнесу хоть одно слово не по делу.

Встреча двух прагматиков. Никаких слез, никаких мольб о пощаде.

- Она не доживет до родов, ваша светлость, - сухо, как на утреннем консилиуме, сообщила я.

Мстислав не дернулся. Не охнул. Но я увидела, как побелела и напряглась линия его квадратной челюсти.

- Объяснись.

- Ваша сестра задохнется в этом бархатном склепе задолго до того, как начнутся первые схватки, - я брезгливо обвела взглядом зашторенные окна. - У девочки сильнейший тонус матки. Это спазм гладкой мускулатуры. Из-за ее постоянно сгорбленной позы диафрагма сдавлена, легкие не раскрываются полностью. Ребенку банально не хватает кислорода. Добавьте сюда сильное обезвоживание. Если так пойдет дальше - через пару недель вы получите преждевременную отслойку плаценты и мертвого младенца. А следом - мертвую сестру от обширного внутреннего кровотечения.

Я излагала жестокие, голые факты, намеренно используя современную мне медицинскую терминологию. Я видела, как мозг Мстислава с пугающей скоростью обрабатывает информацию. Он пытался состыковать образ грязной уличной повитухи, торгующей сомнительными отварами, с женщиной, которая сейчас абсолютно хладнокровно, без капли суеверного бреда про сглаз и порчу, раскладывала перед ним физиологию процесса. Мои слова звучали слишком логично, чтобы быть шарлатанством.

- Что нужно делать? - его голос стал еще тише, но в этой обманчивой тишине звенела концентрированная власть.

- Мне нужны условия, князь, - я вздернула подбородок, игнорируя саднящую боль в шее, и посмотрела ему прямо в глаза. - Вы вытащили меня с улицы, повесили над моей головой ордер на казнь и ждете чуда. Я сделаю это чудо. Но я не работаю со связанными руками.

Он чуть заметно наклонил голову, словно прислушиваясь к интонациям моего голоса.

- Слушаю.

- Первое, - я загнула заледеневший палец. - Неограниченный счет в городских аптеках Златограда на мое имя. Я не собираюсь лечить княжну заговорами на полную луну и сушеными лягушками. Мне понадобятся нормальные препараты, магнезия, чистый спирт и химические реактивы.

- Допустим, - кивнул он.

- Второе. Абсолютная, безоговорочная власть над всей прислугой в этом крыле дома.

- Власть? - Мстислав скептически приподнял бровь, словно я потребовала ключи от императорского казначейства.

- Именно, - отрезала я. - Если я говорю принести десять ведер кипятка и вымыть полы - ваши люди несут кипяток бегом, а не идут спрашивать разрешения у вашей экономки или у вас лично. В акушерстве счет иногда идет на секунды, и я не потерплю саботажа от челяди, которая будет брезговать подчиняться уличной девке. Третье - гарантии моей личной безопасности. Меня не должны искать жандармы, меня не должны вытащить отсюда за шкирку и бросить в тюрьму до тех пор, пока ваша сестра благополучно не разрешится от бремени.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Аврора продолжала смотреть в стену, словно наш тяжелый разговор происходил в другой вселенной.

Князь Патронов медленно расцепил руки. Он отлепился от двери и шагнул ко мне. Ближе, чем требовали строгие рамки приличия того времени. Запах его табака смешался с запахом моей крови и мокрой, грязной шерсти. Он смотрел на меня сверху вниз, пытаясь найти в моих глазах хоть каплю блефа или паники. Но там была только глухая, железобетонная уверенность хирурга, знающего себе цену.

- Сделка принята, Зоя, - ровно, без эмоций произнес Мстислав. - У тебя будет все, что ты просишь. Бюджет, прислуга, защита. Но запомни раз и навсегда. Если ты ошибешься, если с ее головы упадет хоть один волос по твоей вине, или если ты попытаешься сыграть в свои старые игры с шантажом...

- Вы спустите с меня шкуру, я помню концепцию, - перебила я его, не в силах больше терпеть эту пафосную прелюдию.

Дрожь в моем теле становилась невыносимой. Зубы все-таки лязгнули друг о друга. Мстислав осекся. В его черных глазах мелькнуло что-то похожее на раздраженное изумление. Ему явно не привыкать было к людям, которые падали в обморок от одного звучания его голоса, а не перебивали на полуслове.

- В таком случае, ваша светлость, давайте начнем с моих базовых потребностей, - я опустила взгляд на пол.

Вокруг моих растоптанных, изодранных ботинок на дорогом паркете уже образовалась приличная лужа грязной воды, обильно натекшей с подола юбки.

- Сделка сорвется, если к утру я слягу с тяжелейшей пневмонией, - прагматично констатировала я, обхватив себя руками за плечи. - Я живой человек, а не железный механизм из ваших часов. Мне нужна горячая вода. Много воды. Самое жесткое щелочное мыло, которое найдется на ваших кухнях. Чистая одежда без этого чертова стального корсета, который ломает мне ребра. И горячий, крепкий мясной бульон. Сейчас же.

Мстислав посмотрел на лужу, затем перевел взгляд на мое посиневшее от холода лицо и побелевшие губы. Уголок его рта едва заметно дрогнул в короткой усмешке. Он впервые оценил мою наглость не как дерзость уличной базарной бабы, а как расчетливую логику выживания.

- Идем, - коротко скомандовал он.

Мы вышли из комнаты Авроры. Мстислав провел меня на десять шагов дальше по темному коридору и толкнул соседнюю дверь. Это была небольшая, но светлая спальня, смежная с покоями княжны. Очевидно, комната для компаньонки или сиделки.

- Располагайся здесь. Все, что ты просила, принесут через четверть часа.

Я молча кивнула, проходя внутрь. Сил на светские расшаркивания не осталось. Все, чего я сейчас хотела - это содрать с себя мокрый, ледяной панцирь суконного платья и смыть с кожи чужую кровь.

Мстислав не стал задерживаться. Он вышел в коридор и потянул за собой тяжелую створку двери.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как ноют стертые запястья, когда раздался сухой, деловой звук. Щелчок проворачивающегося в скважине ключа.

Мстислав Патронов обеспечит меня горячей водой, мылом и едой. Он дал мне власть в этом крыле и бюджет. Но он ясно дал понять - я все еще его пленница. Золотая клетка захлопнулась, и игра началась всерьез.

Я криво улыбнулась своему растрепанному отражению в мутном оконном стекле.

Ну что ж, князь. Посмотрим, чья медицина окажется сильнее.

С трудом развязав непослушными, ледяными пальцами первый узел на мокром лифе, я стала ждать воду. Я намеревалась выжить. А завтра утром этот сонный, пыльный дом проснется по моим правилам. И им это очень не понравится.

Глава 4

Тот, кто додумался вшивать стальные пластины в женское нижнее белье, определенно заслуживает отдельного котла в аду. Причем с кипящей щелочью. Эта абсолютно будничная, циничная мысль монотонно пульсировала в моей голове, пока я ждала обещанного.

Щелчок тяжелого замка раздался ровно через пятнадцать минут. В комнату молча, не поднимая глаз, вошли двое крепких слуг в одинаковых ливреях. Один внес тяжелую медную лохань и два объемных ведра, от которых шел густой пар. Второй поставил на небольшой столик стопку сложенной одежды, кусок темного мыла и поднос с накрытой крышкой глубокой тарелкой. Как только за ними закрылась дверь, я заставила свое заледеневшее, непослушное тело двигаться.

Никакого чудесного исцеления по мановению волшебной палочки не произошло. Стянуть с себя мокрую, пропитанную уличной грязью и чужой кровью суконную юбку оказалось задачкой на выносливость. Ткань стояла колом, весила целую тонну и цеплялась за икры, вытягивая последние крупицы тепла. Когда я, наконец, расправилась с архаичной шнуровкой жесткого корсета, из груди вырвался хриплый, болезненный стон. Ребра ныли так, словно по ним прошлись кувалдой. Изорванная нижняя сорочка, от которой я вчера отгрызла кусок ткани, полетела на пол следом.

Я опустилась на колени перед лоханью. Горячая вода обожгла растертые грубым ремнем конвоиров запястья, заставив меня до скрипа стиснуть зубы. Разбитая на улице нижняя губа пульсировала в такт учащенному сердцебиению. Я взяла кусок жесткого, пахнущего едкой золой щелочного мыла и принялась методично, почти остервенело оттирать руки. Кожа под бурой коркой засохшей крови нищенки была бледной, чужой, но сейчас она подчинялась моим приказам. Я терла пальцы, ладони и предплечья до красноты, вымывая из-под ногтей малейшие следы уличной инфекции. Вода в лохани стремительно приобретала грязно-розовый оттенок.

Смыв с себя основную грязь и кое-как обтеревшись жестким льняным полотенцем, я подошла к стопке одежды. Никаких шелков, кружев или роскошных бархатных платьев, в которые так любят наряжать барышень в дамских романах. Мстислав Патронов был опасным человеком, но он был прагматиком. Мне принесли униформу сиделки - закрытое, глухое платье из плотного серого хлопка и чистую нижнюю сорочку. Самым главным плюсом этого спартанского наряда было полное отсутствие корсета. Я натянула чистое белье и серое платье, застегнула мелкие пуговицы под самое горло и впервые за этот бесконечный день сделала нормальный, глубокий вдох полной грудью.

На подносе обнаружился обжигающе горячий, наваристый говяжий бульон с толстым куском ржаного хлеба. Я ела механически, не чувствуя вкуса, просто используя еду как жизненно необходимое топливо. Желудок, сведенный спазмом, сначала воспротивился, но теплая жидкость сделала свое дело. Мне нужно было запустить правильный теплообмен и остановить крупную дрожь от переохлаждения, которая все еще бродила где-то в мышцах спины.

Только после этого я позволила себе подойти к мутному зеркалу над медным умывальником. На меня смотрела Зоя Покудова. Тридцать лет, темные волосы, в которых до сих пор путались колтуны, заострившиеся скулы, нездоровая бледность и наливающийся синевой кровоподтек на подбородке. Но глаза были моими. Тяжелый, оценивающий взгляд сорокапятилетней заведующей отделением экстренной хирургии. Пациент номер один - то есть я сама - стабилизирован. Угроза скоротечной пневмонии миновала.

За узким окном стремительно сгущались ранние сумерки. День, вместивший в себя автомобильную аварию в моей прошлой жизни, уличные роды, арест и сделку с министром тайной полиции, подошел к концу. Адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя оглушающую слабость. Я едва успела добраться до узкой кровати, как провалилась в глухую, лишенную сновидений черноту.

Утро следующего дня встретило меня суровой физиологической расплатой. На вторые сутки после побоев мышцы всегда болят сильнее. Я поднялась, поморщившись от рези в ободранных о брусчатку коленях - за ночь они покрылись плотными стягивающими корками и теперь протестовали при каждом шаге. Волосы удалось кое-как расчесать найденным на столике деревянным гребнем и туго стянуть на затылке в строгий, практичный узел.

Режим "главврача" активировался без усилий. Я вышла в коридор, намереваясь немедленно начать обход и направиться в покои моей главной пациентки, но путь мне преградила весьма внушительная преграда.

Это была старшая экономка. Дородная, затянутая в темное шерстяное платье женщина с тяжелым взглядом и массивной связкой ключей на поясе, которые недовольно позвякивали при каждом ее движении. Она смотрела на меня так, словно я была куском заразной слизи, случайно прилипшим к ее безупречному, натертому мастикой паркету. Вчера она видела, в каком виде меня приволокли к князю конвоиры, и теперь всем своим видом демонстрировала, что уличной девке не место среди приличных людей.

- Аграфена, - я не спрашивала, я констатировала факт, без труда вытащив имя из списка прислуги, который Мстислав вскользь упомянул вчера. - Отлично, вы-то мне и нужны.

Экономка надменно вздернула подбородок, демонстративно скрестив руки на необъятной груди.

- Слушаю внимательно.

- Мне нужно десять ведер крутого кипятка, прямо сейчас. Три куска вашего самого агрессивного щелочного мыла. И бутыль хлорной извести, она же карболка. Найдете в кладовых или пошлете кучера в ближайшую аптеку за мой счет. Затем отправите в левое крыло трех самых крепких девок. Пусть снимут эти жуткие бархатные портьеры в комнате княжны, выбьют ковры во дворе и вымоют полы с кислотой.

Аграфена не сдвинулась с места. Ее губы презрительно искривились, оголив неровные зубы. Она медленно сунула руку в глубокий карман своего накрахмаленного передника, достала оттуда две серые, влажные половые тряпки и брезгливо швырнула их прямо мне под ноги.

- Господское добро портить не дам, - процедила она сквозь зубы. - Нечего тут свои грязные уличные порядки наводить. Твое дело - сидеть в углу, подавать княжне водицу и помалкивать. А приказывать тем, кто служит благородному роду Патроновых двадцать лет, ты не смеешь, шалава. Подбери тряпки и иди вытирай пыль сама, раз такая чистоплотная.

Я не покраснела от возмущения. Не стала топать ногой, кричать о своих широких полномочиях или, упаси боже, бежать в кабинет к князю Мстиславу с жалобами на непокорную челядь. Если ты не можешь самостоятельно выстроить иерархию в собственном отделении - никакой главврач тебе не поможет.

Я неспеша перешагнула через брошенные тряпки, приблизилась к Аграфене вплотную, безжалостно нарушая ее личное пространство, и посмотрела ей прямо в глаза. Мой мозг, словно отлично настроенный картотечный шкаф, услужливо выдвинул нужный ящик из архивов памяти старой Зои. Повитуха-шантажистка знала слишком много о темной, неприглядной изнанке этого города.

- Если через десять минут здесь не будет кипятка и карболки, Аграфена, - мой баритон звучал тихо, предельно буднично, без малейшей угрожающей хрипотцы, и от этого становился еще страшнее. - Я лично доложу князю Патронову, какому именно ростовщику в кривом переулке Заречья вы месяц назад заложили два серебряных соусника из малого столового сервиза. Те самые, с фамильными вензелями.

Экономка перестала дышать. Вся ее надменность, вся аристократическая спесь, нажитая годами службы в богатом доме, слетели в одно мгновение, оставив только липкий, животный ужас.

- Уверена, следователи Особой Канцелярии найдут квитанцию в долговой книге ростовщика за пару часов, - продолжила я, не отрывая от нее ледяного взгляда. - А за воровство у министра тайной полиции, насколько я знаю местное судопроизводство, просто так не увольняют. За это отправляют в подвалы на Литейном. Я достаточно понятно излагаю свои требования к уборке?

Аграфена покрылась смертельной, пепельно-серой бледностью. Она судорожно сглотнула, не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание, только часто-часто закивала.

- Время пошло, - сухо отрезала я и отвернулась, направляясь к покоям Авроры.

Авторитет был установлен. Никакой магии, никаких внезапных озарений - просто чистый управленческий прагматизм и вовремя использованный чужой компромат.

Санитарная буря разразилась спустя четверть часа. Напуганные шепотками и побледневшей экономкой, служанки носились по левому крылу как ошпаренные. Я стояла посреди спальни Авроры и безжалостно руководила процессом разрушения этого бархатного склепа.

- Снимайте портьеры! Все до единой! - командовала я, когда две молодые горничные, с опаской балансируя на стремянках, отстегивали тяжелый зеленый бархат от карнизов.

Как только многослойная ткань с глухим стуком рухнула на пол, в комнату ворвался бледный, но живой утренний свет. В лучах осеннего солнца стало отчетливо видно, сколько пыли висело в застоявшемся воздухе. Это был не просто мусор, это был идеальный, теплый инкубатор для бактерий, вызывающих смертельную родильную горячку.

Я не стояла в стороне, как барыня. Я лично проверяла температуру воды в ведрах, заставляя девок мыть руки в щелочи по самый локоть, прежде чем они брались за чистое, прокипяченное постельное белье. Я жестко пресекала их суеверные вздохи и косые взгляды. Плинтуса, подоконники и деревянные панели стен нещадно оттирались раствором хлорной извести. Затхлый аромат сухой лаванды и тяжелого человеческого страха стремительно отступал, вытесняемый резким, больничным, до рези в глазах чистым запахом карболки.

Аврора все это время сжималась в своем глубоком кресле. Она обхватила руками большой, неестественно твердый живот и ошарашенно наблюдала за тем, как ее унылый кокон уничтожается безжалостной рукой чужой женщины.

Когда полы просохли, а комната стала выглядеть как палата образцового хирургического госпиталя, я жестом выслала измотанную прислугу вон. Закрыла дубовую дверь.

Тишина теперь была другой. Не давящей, а звонкой.

Я пододвинула простой деревянный стул и села прямо напротив княжны. Близко, но не пересекая невидимую границу угрозы. Наши глаза оказались на одном уровне. Я не стала нависать над ней, как это делали столичные светила, и не стала лицемерно сюсюкать, как сиделки.

- Пыли больше нет, Аврора, - произнесла я ровно. - Здесь чисто и безопасно. Инфекция сюда не доберется.

Она не ответила, но ее воспаленные ресницы дрогнули. Девушка сидела сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой живот, словно он был главной причиной всех ее бед.

- А теперь послушайте меня внимательно, - я подалась чуть вперед, опираясь руками о свои колени. - Когда вы так сидите, вы физически сжимаете собственную диафрагму. Ваши легкие не раскрываются даже наполовину. Вы банально не даете кислороду поступать в кровь. Вашему ребенку там, внутри, сейчас совершенно нечем дышать. И поэтому ваши мышцы сводит глухой судорогой. Тяжелая матка давит на вены, нарушая кровоток.

Я говорила с ней как со взрослой. Как с полноправной пациенткой, которая имеет право знать, что именно происходит с ее телом. Я видела, как в пустом, остекленевшем взгляде Авроры мелькнула первая искра осмысленности. Слово "ребенок" заставило ее тонкие пальцы сильнее впиться в ткань домашнего платья.

- Расправьте плечи, - приказала я мягко, но настойчиво. - Обопритесь на спинку кресла. Вот так. А теперь вдохните. Глубоко. До самого низа живота. Вместе со мной. Вдох.

Я шумно, показательно втянула носом воздух, пахнущий свежим антисептиком.

Аврора на секунду замерла. Затем ее грудная клетка неуверенно, со скрипом приподнялась. Она сделала первый за долгие недели нормальный, не поверхностный вдох.

- Выдох, - скомандовала я. - И еще раз. Вдох.

Под влиянием моего ровного, лишенного паники и липкой жалости голоса, ее напряженные плечи начали медленно опускаться. Сгорбленная спина выпрямилась, упираясь в обивку кресла. Я аккуратно, предварительно показав ей свои чистые, пахнущие мылом руки, положила ладони на ее живот поверх платья.

Буквально через пару минут правильного, размеренного дыхания я почувствовала крошечное, почти незаметное для обывателя, но очевидное для опытного акушера изменение. Каменный гипертонус матки неуверенно дрогнул. Спазмированные мышцы стали чуть мягче. Ткани наконец-то получили долгожданный кислород.

- Вот так, - констатировала я, убирая руки. - Мы справимся.

Психологический контакт был установлен. Лечение началось.

В этот момент в коридоре раздались гулкие, уверенные мужские шаги. Я подняла голову от пациентки.

В распахнутую дверь спальни вошел Мстислав Патронов. Его темный сюртук, как всегда, сидел безупречно, а холодный взгляд мгновенно просканировал залитую светом комнату, безошибочно отмечая отсутствие портьер и выпрямленную спину сестры. Но пришел он не один.

Следом за князем в покои шагнул высокий, статный мужчина лет тридцати пяти. В одной руке он держал дорогой кожаный медицинский саквояж с начищенными медными замками, а другой - судорожно прижимал к лицу белоснежный батистовый платок, откровенно брезгливо морщась.

- Боже правый, Мстислав, - раздраженно протянул незнакомец, обводя комнату возмущенным взглядом. - Что за средневековое варварство? Здесь несет хлорной кислотой и щелочью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг, а не в спальне вашей сестры!

Арена была готова. Медицинский диспут обещал быть жарким.

Глава 5

Конфликт двух медицинских эпох стоял прямо передо мной, был одет в безупречный суконный костюм и отчетливо пах дорогим лавровым одеколоном.

Доктор Платон Добротнов, светило столичной хирургии, прибыл по вызову князя не с пустыми руками. В его крепкой хватке покоился массивный саквояж из толстой телячьей кожи, украшенный начищенными медными замками. Сам доктор выглядел лет на тридцать пять: статный, уверенный в себе мужчина с цепким взглядом человека, привыкшего, что его слову внимают с благоговением. Он был классическим, блестящим продуктом академической науки девятнадцатого века. И прямо сейчас этот продукт пребывал в состоянии крайнего эстетического и профессионального возмущения.

- Боже правый, Мстислав, - раздраженно процедил Добротнов, прижимая к лицу ослепительно белый батистовый платок. - Что за средневековое варварство? В спальне вашей сестры несет хлорной известью так, словно мы находимся в анатомическом театре для бродяг. Куда делись портьеры? Сквозняки погубят княжну быстрее любой хвори!

Я медленно, стараясь не морщиться от боли в покрытых корками коленях, поднялась с деревянного стула, на котором до этого сидела перед Авророй. Вероника внутри меня усмехнулась, хотя лицо Зои осталось абсолютно бесстрастным. Кожа на моих ладонях горела и нещадно стягивалась после двух часов возни с агрессивным щелочным мылом и горячей водой. Воротник глухого серого платья сиделки, которое мне выдали утром, непривычно натирал шею, но отсутствие проклятого стального корсета компенсировало все неудобства. Я могла нормально дышать. И могла трезво оценивать противника.

Платон не был идиотом или карикатурным злодеем. Он был профессионалом своего времени, искренне желающим помочь. Просто его знания отставали от моих больше чем на век.

Доктор, наконец, убрал платок от лица и решительным шагом направился к креслу, в котором сжималась Аврора. На меня он даже не взглянул. Для выпускника столичного университета уличная бабка-повитуха, кем бы она ни числилась у князя, была пустым местом, досадным элементом мебели.

- Позвольте, княжна, - Добротнов опустился на одно колено перед Авророй, действуя быстро и без лишних сантиментов.

Он профессиональным, отработанным жестом откинул край ее домашнего платья, обнажая щиколотки. Затем нажал двумя пальцами на бледную кожу чуть выше косточки. Я видела то же самое, что и он: кожа поддалась, образуя глубокую, долго не исчезающую ямку. Тяжелый, плотный отек. Затем Платон взял запястье девушки, замеряя пульс по своим золотым карманным часам на цепочке. Из внутреннего кармана сюртука он извлек деревянную трубку - монуральный стетоскоп Лаэннека, приставил его к груди Авроры и нахмурился, вслушиваясь в ритм сердца.

- Картина предельно ясна, - доктор поднялся, тяжело вздохнув, и обернулся к Мстиславу, который все это время молча стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди. - Это классическое полнокровие, ваша светлость. Организм не справляется с избытком застоявшейся, дурной жидкости. Сердце работает на износ, пульс нитевидный, но частый. Если не принять срочных мер, к вечеру мы получим тяжелейшие эклампсические судороги, отказ почек и... худший исход.

Мстислав не дрогнул, лишь его квадратная челюсть напряглась. Он смотрел не на врача, он смотрел на меня, ожидая реакции.

- Что вы предлагаете, Платон? - ровно спросил князь.

- Флеботомию. Немедленно, - Добротнов уже ставил свой роскошный саквояж на прикроватный столик. Медные замки сухо щелкнули. - Нужно пустить кровь. Минимум десять унций, чтобы снять давление с матки и внутренних органов. Уменьшим объем крови - предотвратим судороги. Это единственный научно обоснованный метод в данном случае.

Из недр бархатной обивки саквояжа на свет появился сверкающий серебром лоток и изящный, угрожающе острый ланцет.

Аврора, услышав слово "кровь", издала сдавленный, испуганный всхлип. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. Ее грудная клетка снова сжалась, правильное, глубокое дыхание, которого мы с трудом добились полчаса назад, сбилось на паническое. Я визуально зафиксировала, как ее живот под тканью платья мгновенно окаменел. Гипертонус вернулся, перекрывая кислород плоду.

- Нет.

Мой голос прозвучал негромко, но в звенящей тишине вымытой комнаты он ударил, как хлыст.

Я сделала один ровный, размеренный шаг вперед и физически встала между креслом княжны и столиком с инструментами. Я не стала размахивать руками, не стала театрально закрывать Аврору грудью. Я просто перекрыла доктору траекторию движения, встав в позу абсолютного, железобетонного превосходства, которую вырабатывала годами на утренних врачебных планерках, ставя на место самоуверенных интернов.

Добротнов замер. Он посмотрел на меня так, словно антикварный комод внезапно открыл рот и начал давать ему указания.

- Что ты сказала, женщина? - его брови поползли вверх, а на скулах проступили красные пятна возмущения. - Пошла прочь с дороги. Твое дело - таскать горячую воду, а не путаться под ногами у врача.

- Я сказала - нет, господин Добротнов, - мой баритон стал еще холоднее. - Вы не притронетесь к ней этим куском железа. У девочки глубочайшая анемия. У нее системное кислородное голодание плода и жесточайшее обезвоживание на фоне спазма сосудов. Выпустите из нее сейчас десять унций крови - и к утру получите два остывающих трупа.

Воздух в спальне можно было резать тем самым ланцетом.

Платон Добротнов побагровел. Шея над жестким, накрахмаленным воротничком его рубашки пошла красными пятнами. Столичное светило, хирург с безупречной репутацией, столкнулся с неслыханной дерзостью. Маргиналка, повитуха из грязного Заречья, не просто перечила ему - она запрещала ему работать в присутствии министра тайной полиции.

- Ты в своем уме?! - голос доктора сорвался на возмущенный фальцет. Он резко обернулся к князю. - Мстислав! Прикажите вашей прислуге убраться, иначе я отказываюсь нести ответственность за жизнь княжны! Эта шарлатанка убьет ее своими темными суевериями! Анемия? Обезвоживание при таких явных отеках?! Жидкость буквально сочится из ее тканей, это видно невооруженным глазом!

Князь Патронов не пошевелился. Его черные, непроницаемые глаза скользнули по лицу доктора, а затем снова остановились на мне. В этом взгляде читался холодный, хирургический интерес хищника, наблюдающего за боем. Он не спешил вмешиваться. Он проверял меня на прочность, ожидая, сломаюсь ли я под давлением авторитета.

- Мои суеверия, доктор, базируются на физиологии, - я не отвела взгляда, продолжая смотреть прямо в разъяренные глаза Добротнова. - То, что вы называете "полнокровием", есть не что иное, как тяжелая форма нефропатии, преэклампсия. Почки не справляются с нагрузкой, белок уходит из крови, поэтому жидкость скапливается в тканях, вызывая отеки.

Я видела, как он открывает рот, чтобы возразить, и жестко перебила:

- Но в самом сосудистом русле крови катастрофически мало! Жидкость ушла в ткани, понимаете? И если вы сейчас вскроете ей вену, вы добьете ее кровеносную систему. Давление упадет до критических значений. Плацента перестанет снабжать ребенка кислородом окончательно.

Я сделала паузу, давая моим словам осесть в его мозгу. Я видела, как он пытается осознать услышанное.

- А что касается гипертонуса матки, - я намеренно ударила по нему латынью, чеканя каждое слово. - Hypertonus uteri. Гладкая мускулатура спазмирована. Кровопускание этот спазм не снимет, оно лишь вызовет гипоксию. Нам нужны спазмолитики.

Рука Добротнова с зажатым в ней ланцетом медленно, против его воли, опустилась. Но сдаваться без боя он не привык.

- Латынь не делает тебя врачом, - процедил он, хотя спеси в его голосе поубавилось. - Ты вызубрила пару терминов, но не понимаешь сути. Если мы не пустим кровь, начнутся конвульсии. И что это за нелепые порядки в палате? Зачем ты залила все карболкой? Больной нужен свежий воздух, а не ядовитые пары хлора!

- Я залила все карболкой, чтобы уничтожить инфекцию, - отрезала я. - Вы возмущались отсутствием портьер. Вы, как хирург, наверняка читали труды доктора Земмельвейса о родильной горячке. О том, что врачи сами переносят трупный яд на своих руках из морга в родильные палаты. Пыль в этих портьерах и грязные руки прислуги - это идеальная среда для бактерий. Здесь теперь соблюдается строгая асептика.

- Вздор! - возмутился Платон, выпрямляя спину. - Теория Земмельвейса - оскорбление для любого уважающего себя врача! Руки джентльмена всегда чисты, это научно доказанный факт! Я мою руки перед едой...

- Бактериям плевать, джентльмен вы или уличный бродяга, - мой баритон безжалостно растоптал его аргумент. - Ваши руки перенесли инфекцию от прошлого пациента, которого вы осматривали час назад, на вашу одежду, на ваш саквояж и на этот ланцет. И если вы прикоснетесь к роженице, не вымыв руки в щелочи до локтей, вы станете ее убийцей.

Возникла долгая, оглушительная пауза.

Возмущение на лице столичного хирурга начало трескаться, уступая место чистейшему, первобытному когнитивному диссонансу. Мой язык, моя терминология, моя железобетонная логика - все это никак не монтировалось с образом малограмотной бабки из трущоб. Он пытался найти брешь в моих рассуждениях о сдвиге жидкостей в организме, но его собственный, острый ум ученого подсказывал ему, что эта пугающая теория объясняет симптомы гораздо точнее, чем устаревшее учение о "дурной крови".

- Откуда... - голос Добротнова внезапно осип. Он сглотнул, забыв про свой аристократический лоск. - Откуда уличная повитуха знает патологическую анатомию? Откуда тебе знакомы принципы осмотического давления и гипоксии?

Я ждала этого вопроса. Мозг, пользуясь чужой памятью, мгновенно вытащил нужный, подготовленный заранее фрагмент из биографии старой Зои.

- Я вдова, господин Добротнов, - я чуть опустила подбородок, изображая сухую, лишенную эмоций констатацию факта. - Мой покойный муж был лекарем. Он оставил после себя сундук с переводами немецких анатомических атласов и современных европейских фолиантов. Я умею читать. И у меня феноменальная память. А еще, в отличие от некоторых господ профессоров, я хочу, чтобы мои пациентки выживали, а не истекали кровью ради соблюдения устаревших академических традиций.

Ложь была идеальной. Проверить знания покойного мужа из кривых переулков Заречья было невозможно, а сундук с книгами служил прекрасным алиби для моих знаний из двадцать первого века.

Платон молчал. Он смотрел на меня уже не с брезгливостью, а как на невероятный, невозможный научный феномен. В его глазах вспыхнул фанатичный исследовательский интерес. Он был ученым до мозга костей, и сейчас логика, изложенная женщиной в дешевом сером платье, победила его уязвленное мужское эго. Доктор медленно, словно под гипнозом, положил ланцет обратно в лоток и защелкнул замки саквояжа. Он признал свое теоретическое поражение.

В этот момент от дверного косяка отделился Мстислав. Его шаги по паркету были бесшумными.

- Полагаю, вопрос с методами лечения закрыт, Платон, - голос министра звучал ровно, но в нем отчетливо проскальзывали опасные, стальные нотки. - Зоя останется при Авроре. Ты будешь навещать княжну как консультант. И как хирург, если... ситуация выйдет из-под контроля. Но правила в этом крыле отныне устанавливает она.

Князь ясно дал понять: иерархия выстроена окончательно. Моя неприкосновенность подтверждена.

Я не стала праздновать победу, картинно ухмыляться или бросать на князя полные признательности взгляды. Время было самым ценным ресурсом, который мы сейчас теряли. Я потерла красные, шелушащиеся от мыла предплечья, посмотрела на ошарашенного столичного доктора и будничным, суровым тоном главврача перешла к сути.

- Раз уж вы все равно здесь и у вас есть доступ к столичным запасам, доктор Добротнов, - я начала загибать пальцы. - Мне нужна сульфат магнезии в растворе. Много магнезии. Чистый медицинский спирт, не меньше галлона. Эфир хорошей очистки. Набор шелковых нитей и качественные хирургические иглы, мои никуда не годятся. И достаньте мне экстракт валерианы. Будем лечить княжну по науке.

Платон Добротнов, светило хирургии, машинально кивнул, доставая из внутреннего кармана сюртука блокнот и карандаш, чтобы покорно записать поручения уличной повитухи.

Глава 6

- Шелковые нити, доктор Добротнов. Качественные, прочные, средней толщины. И никакого кетгута, - я в упор посмотрела на светило столичной медицины, не давая ему ни малейшего шанса на академическое снисхождение.

Платон замер с занесенным над блокнотом карандашом. В его глазах, еще минуту назад горевших почти фанатичным исследовательским азартом, мелькнуло откровенное профессиональное раздражение.

- Вы отрицаете кетгут? - он недоверчиво хмыкнул, поправляя жесткий накрахмаленный воротничок своей белоснежной рубашки. - Материал, который хирурги с успехом используют по всей просвещенной Европе? Овечья струна прекрасно рассасывается в теле, это доказанный научный факт. Шелк же останется в тканях навсегда, провоцируя неизбежное нагноение. Вы, должно быть, невнимательно читали старые фолианты своего мужа, Зоя. Наука ушла далеко вперед.

- Кетгут - это бараньи кишки, господин Добротнов, - сухо парировала я, прекрасно зная, какого отвратительного, нестабильного качества был этот материал в девятнадцатом веке, до изобретения надежной химической стерилизации. - И рассасывается он внутри человека не магическим образом, а путем банального гниения прямо в закрытой ране. Ваша хваленая "похвальная слизь", о которой так любят рассуждать профессора на кафедрах - это прямой путь к сепсису для моей пациентки. А шелк я могу выварить в крутом кипятке. Долго и безжалостно. Бактерии погибнут, нить станет абсолютно стерильной. Я понятно объясняю физику процесса?

Платон открыл рот, чтобы выдать очередную порцию академических аргументов, но воздух в комнате внезапно стал плотным и тяжелым.

- Достаточно дискуссий, - голос Мстислава Патронова прозвучал негромко, но от этой ровной интонации у любого нормального человека по спине пробегал холодок. Князь оторвался от дверного косяка и сделал шаг вглубь вымытой карболкой комнаты. - Если она требует шелк, Платон, ты привезешь шелк. Моя задача - обеспечить сестре выживание, а не соблюдение ваших столичных медицинских мод. Но раз уж ты здесь со своим саквояжем, у меня есть для тебя работа.

Мстислав перевел тяжелый, непроницаемый взгляд на меня.

- Мои люди отобрали пять служанок, которые будут допущены в это крыло для черной работы. Я не желаю, чтобы они принесли сюда уличную заразу или чахотку. Доктор осмотрит их. А ты, Зоя, пойдешь с нами и проконтролируешь процесс. Раз уж правила гигиены теперь устанавливаешь ты.

Это был приказ, не терпящий ни малейших возражений. Я молча кивнула.

Мы вышли из покоев Авроры. Я заставила себя идти ровно, хотя тело отчаянно бунтовало против малейшей активности. Вчерашние побои на брусчатке давали о себе знать суровой физиологической расплатой. Под плотным сукном моего нового, дешевого серого платья, выданного прислугой, кожа горела огнем. На ободранных коленях за ночь образовались жесткие, плотные корки, которые теперь нещадно тянули и трескались при каждом шаге по лестнице, отзываясь тупой пульсирующей болью. Воротник платья, лишенный привычной для аристократок мягкой шелковой подкладки, неприятно натирал шею. Но отсутствие проклятого стального корсета было огромным благом - я хотя бы могла глубоко дышать, снабжая измученные мышцы кислородом.

Нас привели в просторную, светлую комнату на первом этаже, пахнущую хозяйственным мылом и кислым запахом нервного человеческого пота. Пять девушек в одинаковых темных платьях с белыми косынками стояли у стены, опустив глаза в пол. При виде Мстислава они словно окаменели, инстинктивно вжимаясь лопатками в деревянные панели. Страх перед хозяином был здесь почти осязаемым.

Платон Добротнов приступил к делу со всей серьезностью столичного светила. Он подходил к каждой девушке, сохраняя между собой и прислугой почтительную, брезгливую дистанцию - истинный джентльмен, не желающий марать руки о простолюдинов больше необходимого. Он просил их высунуть язык, профессиональным жестом прикладывал два пальца к запястьям, замеряя пульс по своим золотым карманным часам, и задавал пару дежурных вопросов о пищеварении.

Трое были признаны абсолютно здоровыми. Четвертая оказалась сопливой, и Платон небрежно отмахнулся, велев экономке отправить ее на кухню, подальше от левого крыла.

Пятой была молоденькая, худенькая девчонка-судомойка. Я стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене, и мой профессиональный взгляд диагноста, натренированный десятилетиями работы в экстренной медицине, мгновенно выхватил тревожные детали.

Девушка выглядела паршиво. Ее лицо приобрело землисто-серый оттенок, на лбу блестела испарина, а губы были неестественно сухими. Но хуже всего была ее поза. Она держала голову чуть набок, напряженно вытянув шею, словно боялась сделать лишнее движение.

Платон подошел к ней. Взял за запястье. Нахмурился.

- Пульс частит, - констатировал доктор, убирая часы обратно в карман безупречного сюртука. - И налицо явный озноб. Как давно тебя знобит, милая?

- Со вчерашнего вечера, господин доктор, - прошептала служанка, не поднимая глаз. Ее голос дрожал, и она едва заметно сглотнула, поморщившись от боли.

- Классическая осенняя гнилая лихорадка, - безапелляционно заявил Платон, оборачиваясь к Мстиславу. - Ничего страшного, обычная простуда, вызванная сквозняками и сыростью от реки. Пропишу ей хину и три дня постельного режима в теплом помещении. К княжне ее, разумеется, пускать нельзя.

Мстислав коротко кивнул, собираясь отдать распоряжение экономке, но я не дала ему этого сделать.

- Какая, к черту, осенняя лихорадка, - мой баритон разрезал тишину комнаты с безжалостностью хирургического скальпеля.

Я отлепилась от стены и решительным шагом направилась к перепуганной девчонке. Платон возмущенно выдохнул, но я даже не посмотрела в его сторону. Я подошла к судомойке вплотную, безжалостно нарушая границы приличий. От нее исходил едва уловимый, но совершенно специфический запах. Это был не запах немытого тела или кухонного жира. Это был сладковатый, приторно-тяжелый аромат гниющей плоти. Так пахнут анаэробные бактерии, когда они начинают пожирать живые ткани.

- Подними подбородок, - приказала я девчонке. Та затряслась от страха, но подчинилась.

Я не стала церемониться. Мои пальцы, красные и шелушащиеся от недавнего мытья в щелочи, решительно расстегнули две верхние пуговицы ее глухого серого воротника и оттянули жесткую ткань в сторону.

Платон, стоявший за моим плечом, шумно, с присвистом втянул в себя воздух.

Прямо под челюстью девушки, уходя вниз к ключице и скрываясь под тканью сорочки, пульсировала огромная, размером с крупное яблоко, багрово-синюшная шишка. Кожа над ней истончилась, натянулась до предела и блестела, словно покрытая лаком. Вокруг очага разливалась угрожающая огненная краснота. Центр опухоли был мягким - явный симптом флюктуации. Там, внутри, скопился гной.

- Осенняя лихорадка, говорите? - я повернула голову и посмотрела прямо в глаза бледному доктору Добротнову. - Это флегмона шеи, господин хирург. Острый гнойный процесс в жировой клетчатке. Инфекция пошла, скорее всего, от гнилого зуба или микротравмы в горле.

- Боже правый, - пробормотал Платон, инстинктивно делая шаг назад и доставая свой батистовый платок. - Как я мог не заметить...

- Вы смотрели на нее с расстояния метра, боясь испачкать свой роскошный костюм, - жестко констатировала я. - Слушайте меня внимательно. Гнойник уже созрел. Кожа натянута так, что вот-вот лопнет. Но проблема в том, что шея - это не бедро и не ягодица. Здесь фасции устроены так, что инфекция неминуемо пойдет вниз. Если этот мешок с гноем прорвется не наружу, а внутрь, в средостение - девка умрет от сепсиса завтра к утру. И никакая хина из ваших запасов ей не поможет. Нужна немедленная хирургия. Вскрывать и дренировать. Прямо сейчас.

Судомойка, услышав слово "умрет", тихо заскулила и начала оседать на пол, теряя сознание от ужаса и токсикоза.

- Положите ее на стол! - рявкнула я на двух застывших у стены служанок. Мой командный голос сработал безотказно. Девицы подхватили обмякшую товарку и волоком затащили на массивный дубовый стол, за которым прислуга обычно чистила овощи.

Платон очнулся от ступора. Его профессиональный инстинкт хирурга, задвинутый было аристократическими манерами, взял верх. Он быстрым шагом подошел к столу, на ходу расстегивая медные замки своего саквояжа. Из недр бархатной обивки на свет появился сверкающий серебряный ланцет с изящной ручкой.

- Я вскрою полость, - решительно заявил Добротнов, занося инструмент над шеей девушки.

- Стоять! - я перехватила его руку за секунду до того, как лезвие коснулось воспаленной кожи. Моя хватка была слабой из-за боли в стертых запястьях, но неожиданность жеста заставила его замереть. - Вы с ума сошли? Вы только что щупали пульс у сопливой девки, трогали дверные ручки, а теперь собираетесь лезть этим куском железа в открытую рану в миллиметре от сонной артерии?

- Я хирург, Зоя! Не смейте меня учить! - взвился Платон, пытаясь выдернуть руку.

- А я не собираюсь хоронить еще один труп в этом доме! - я не повышала голоса до визга, я била его тяжелыми, свинцовыми аргументами. - Руки в лохань, Платон. Немедленно.

Я кивнула на таз с остатками щелочного мыла и воды, стоявшего в углу комнаты.

- Вы заставите дворянина мыть руки в корыте для прислуги? - его лицо пошло красными пятнами возмущения.

- Бактериям плевать на вашу родословную! - отрезала я. - Снимайте сюртук, закатывайте рукава своей чудесной сорочки и трите кожу мылом до локтей. Пока вы не станете стерильным, вы к ней не притронетесь.

Платон бросил отчаянный взгляд на Мстислава, ища поддержки у равного по статусу. Но князь Патронов стоял у двери, сложив руки на груди, и его лицо напоминало высеченную из камня маску.

- Делай, что она говорит, - ровно произнес министр. В его голосе не было ни капли сочувствия к уязвленному эго доктора.

Платон стиснул челюсти так, что желваки буграми выступили на скулах. Он рывком скинул дорогой сюртук на ближайший стул, яростно засучил белоснежные манжеты и опустил руки в таз с мутной водой, остервенело растирая кожу куском жесткого мыла.

Пока он боролся со своей гордостью, я действовала. Из того же саквояжа я вытащила стеклянный флакон с чистым медицинским спиртом. Щедро плеснула жидкость прямо на лезвие серебряного ланцета, который Платон оставил на столе, а затем взяла стоявшую неподалеку зажженную керосиновую лампу. Сняла стеклянный колпак и поднесла лезвие к огню.

Спирт вспыхнул ровным, гудящим синим пламенем, выжигая невидимую смерть с металла.

- Готово, - я протянула еще горячий ланцет подошедшему Платону, чьи руки теперь были красными и мокрыми от локтей до кончиков пальцев.

- Почему вы сами не режете? - спросил он, с подозрением глядя на меня. Он все еще пытался найти подвох в моих действиях.

- Потому что у меня тремор, доктор, - я честно вытянула вперед свои ладони. Пальцы мелко, предательски подрагивали. - Вчера мне отбили ребра, и из-за постоянного болевого синдрома я банально не могу стабилизировать плечевой пояс. Тонкая моторика ни к черту, а здесь нужна твердая рука. Гнойник лежит прямо над сонной артерией и яремной веной. Дрогнет лезвие - и мы получим фонтан крови до потолка. Ваш выход, господин хирург. Режьте смело, вдоль кивательной мышцы.

Платон глубоко вздохнул. Спесь окончательно ушла из его глаз, уступив место абсолютной, ледяной концентрации профессионала. Он приставил стерильное лезвие к натянутой багровой коже и сделал один точный, выверенный разрез.

Из раны с влажным хлюпаньем брызнула густая, желто-зеленая масса, смешанная с темной кровью. Удушливый, тошнотворный запах гниения мгновенно заполнил комнату. Девчонка на столе слабо дернулась и застонала в полубессознательном состоянии.

- Глубже, - жестко командовала я, стоя вплотную к столу и не обращая внимания на брызги гноя, испачкавшие ткань моего серого платья. - Раскрывайте карман. Не бойтесь, фасция уже расплавлена. Дайте гною выйти.

Платон работал виртуозно. Его руки, лишенные привычной театральности, двигались экономно и быстро. Он расширил разрез тупым концом инструмента, позволяя зловонной массе свободно стекать в подставленный мною эмалированный лоток.

- Промывайте, - я сунула ему бутыль с раствором карболки. - Обильно. Прямо в полость. Вымывайте всю некротику.

Когда из раны показалась чистая кровь, я подала ему заранее приготовленную и прокипяченную в котелке узкую полоску льняной ткани.

- Вставляйте дренаж на самое дно раны. Рана должна зиять, края зашивать нельзя ни в коем случае, иначе гной снова скопится. Повязку менять дважды в день.

Операция заняла от силы десять минут. Служанка дышала ровно, смертельная бледность на ее лице начала понемногу отступать - токсическое давление в тканях упало.

Мы отошли от стола к медному умывальнику. Я взяла кувшин с чистой водой и начала лить ее на окровавленные руки Платона, пока он тщательно смывал с себя остатки хирургической грязи. Вода в медном тазу стремительно окрашивалась в грязно-розовый цвет.

- Я никогда не видел, чтобы абсцессы в этой зоне вскрывали так радикально, - негромко произнес Платон. В его голосе не осталось ни грамма превосходства. Только чистый, звенящий восторг ученого, только что сделавшего открытие. - Вы не побоялись задеть сосудистый пучок. Откуда такая уверенность, Зоя?

- Осмотическое давление, доктор, - я устало усмехнулась, перехватывая кувшин поудобнее. Боль в коленях снова напомнила о себе. - Гной сам прокладывает путь наименьшего сопротивления. Ткани уже расплавлены, сосуды смещены в сторону. Главное - не ковырять там вслепую, а дать широкий отток.

- Это гениально в своей простоте, - Платон взял жесткое полотенце и принялся вытирать руки. Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз залегли морщинки от искренней улыбки. - Знаете, в университете старый профессор хирургии любил повторять: "Врачи не лечат болезни, Зоя. Они лишь перестраивают анатомию так, чтобы смерть заблудилась по дороге".

- Хороший был профессор, - я тихо рассмеялась в ответ. Смех вышел хриплым, царапающим саднящее горло, но абсолютно искренним. - Я бы добавила: и при этом главное - не занести в эту анатомию еще больше грязи своими же руками.

Платон усмехнулся, согласно кивая. На несколько долгих мгновений мы перестали быть столичным дворянином и уличной девкой. В этой душной, пахнущей карболкой и гноем комнате стояли двое профессионалов, объединенных общей, мрачной, но великой религией медицины. Мы понимали друг друга с полуслова.

Я подняла глаза от медного таза и мой взгляд столкнулся с взглядом Мстислава.

Князь Патронов все так же стоял у дверного косяка. Он не сдвинулся ни на дюйм, не изменил позы. Но воздух вокруг него словно заледенел. Его черные глаза смотрели на нас - на нашу непринужденную близость над умывальником, на нашу общую, непонятную ему шутку - с такой пугающей, темной интенсивностью, что мой смех мгновенно оборвался.

Это не было примитивной злобой или театральной яростью хозяина. Это была абсолютно холодная, собственническая, тяжелая ревность хищника. Ревность к тому интеллектуальному, профессиональному миру, который прямо сейчас разделили между собой светило хирургии и женщина в дешевом сером платье. Миру, в который у министра тайной полиции не было доступа.

Раздался сухой, резкий звук. Мстислав оттолкнулся от дверного косяка, и его сапоги тяжело ударили по деревянным половицам.

- Операция окончена, - ледяным, отсекающим любые эмоции тоном произнес князь. Он остановился в двух шагах от нас. - Доктор Добротнов, ваш экипаж подан. Завтра вы привезете заказанные медикаменты.

Мстислав перевел свой тяжелый взгляд на меня. В нем не было и следа того хрупкого доверия, которое я начала ощущать вчера вечером.

- А ты, Зоя, немедленно возвращайся в левое крыло. И не смей покидать его без моего приказа. Твое место там.

Иерархия была восстановлена жестоко и бескомпромиссно. Я молча опустила кувшин с водой на край умывальника. Спорить с человеком, чье лицо превратилось в каменную маску палача, было не просто бессмысленно - это было смертельно опасно.

- Как прикажете, ваша светлость, - сухо ответила я, глядя ему прямо в глаза, и, развернувшись, направилась к лестнице, унося с собой запах карболки и тяжелое предчувствие надвигающейся бури.

Глава 7 (Мстислав)

от лица Мстислава

"Опиумная зависимость тяжелой стадии, тремор конечностей, склонность к затяжной истерии и деградации личности", - я прочитал эту строчку из агентурного досье вслух, позволив себе короткую, мрачную усмешку.

Картонная папка с золотым вензелем Особой Канцелярии лежала на краю моего массивного стола, освещенная тусклым, подрагивающим светом электрической лампы. Я отложил тончайший пинцет, которым только что устанавливал анкерное колесо в разобранный механизм швейцарских карманных часов. Работа с микроскопическими деталями, требующая абсолютной тишины и концентрации, всегда помогала мне выстраивать мысли в строгий, математический порядок. Но сегодня мое уравнение категорически не сходилось.

Мой агентурный аппарат работал без сбоев: бумаги на столе содержали исчерпывающую, грязную информацию о жизни маргиналки Зои Покудовой из кривых переулков Заречья. Вся ее биография была пропитана дешевой сивухой, подпольными абортами для загулявших девок и шантажом мелких столичных чиновников.

Проблема заключалась в том, что женщина, находящаяся сейчас в левом крыле моего дома, не имела с этой биографией ничего общего.

За годы службы Империи я привык не верить словам, но я безоговорочно доверял фактам и физиологии. Шел второй день с момента ее ареста на улице. Если верить докладу о ее наркотической зависимости, сегодня утром у пленницы должна была начаться жесточайшая опиумная ломка. Тело требовало бы маковой настойки, мышцы сводило бы глухой судорогой, по серому лицу тек бы липкий пот, а психика выдала бы тяжелую паническую атаку.

Вместо этого я видел кристально ясные, жесткие глаза. Я видел, как эта женщина сегодня днем хладнокровно, словно генерал на поле боя, командовала столичным хирургом Платоном Добротным, заставляя его резать гнойник в миллиметре от сонной артерии служанки.

Меня неприятно, почти болезненно резануло то, с какой легкостью она нашла общий язык с этим лощеным доктором. Они обменивались терминами, они понимали друг друга с полуслова в той кровавой, залитой карболкой комнате, создав свой собственный, закрытый от меня мир.

Легенда о старых медицинских книгах покойного мужа, которой она так ловко заткнула рот Платону, не выдерживала никакой критики. Я видел достаточно теоретиков из университета. Столкнувшись с фонтаном зловонного гноя, теоретики бледнеют, суетятся и ищут батистовый платок. Эта женщина мыла руки в едкой щелочи так, словно всю жизнь готовилась к полевой хирургии.

Я закрыл папку, с силой захлопнув картонную обложку. Передо мной находилась блестящая, смертельно опасная самозванка. Я не знал, кто она, откуда взялась и на какую разведку работает, если вообще работает на кого-то. Но прямо сейчас эта невозможная, несуществующая в природе Зоя была единственным шансом моей сестры на выживание. И я намеревался лично проверить, как далеко заходит ее влияние.

Оставив детали часов на сукне стола, я вышел из кабинета.

Островной особняк спал, погруженный в тяжелую, холодную осеннюю тишину. Однако левое крыло встретило меня абсолютно чужеродной атмосферой. Отсюда навсегда исчез запах старой аристократической пыли, дорогой мастики и застоявшегося страха. Воздух был резким, вымороженным до стерильности и до рези в глазах пах хлорной известью.

Я бесшумно ступал по коврам, пока не остановился у приоткрытой двустворчатой двери в покои Авроры.

Свет внутри был приглушен. Я не стал входить, замерев в густой тени дверного проема. Мой взгляд, натренированный годами контрразведки фиксировать малейшие детали, мгновенно оценил обстановку.

Зоя сидела на простом деревянном стуле возле кресла сестры. На ней было глухое серое платье из плотного хлопка, выданное прислугой. Но мое внимание привлекла ее поза. Она сидела неестественно прямо, чуть завалив корпус на левый бок и стараясь дышать мелко, ключицами. Травма ребер. Вчера на брусчатке ей крепко досталось кованым сапогом от моего же конвоира. Любая другая женщина на ее месте давно бы слегла в постель, требуя лекаря, или использовала бы свои увечья, чтобы выторговать у меня послабления. Эта же просто стиснула зубы и продолжала работать, стоически игнорируя бунтующую физиологию.

В ее руках лежал плотный лист бумаги и угольный карандаш.

- Смотрите, Аврора, - ее низкий, глубокий баритон тек по комнате ровно, без фальшивых, сюсюкающих интонаций, которыми обычно грешат сиделки. - Это строение обычного папоротника. У него нет семян, он размножается спорами. Вот здесь, на нижней стороне листа. Видите эти крошечные бугорки?

Она делала набросок, плотно прижимая локоть к боку, чтобы минимизировать болезненные движения в грудной клетке. Из-за невозможности двигать плечевым поясом, ее пальцы сжимали уголь крепко, почти жестко, компенсируя мышечную слабость точными, выверенными движениями кисти.

Аврора, которая последние два месяца сидела сжавшись в комок и смотрела исключительно в одну точку на обоях, чуть подалась вперед. Ее тонкие пальцы неуверенно легли на край листа.

- Они похожи на маленькие щиты, - голос сестры прозвучал хрипло от долгого молчания, но в нем не было привычного животного ужаса.

- Именно так. Природа всегда создает жесткую броню для того, что должно выжить и дать новую жизнь, - Зоя отложила карандаш и мягко, но без фамильярности поправила плед на коленях княжны. - Ваше тело делает сейчас то же самое. Оно защищает вас. И мы с вами ему поможем.

Я перестал дышать. Аврора подняла глаза на женщину в сером платье и впервые за те долгие, черные недели, прошедшие с момента трагедии... улыбнулась. Это была крошечная, надломленная, слабая улыбка, но она была абсолютно настоящей.

Внутри меня что-то тяжело и необратимо сдвинулось. Я обладал колоссальной властью, мог одним росчерком пера отправить человека в подвалы или возвысить до небес. Мои ресурсы позволяли купить половину этой империи. Но все мои возможности оказались бесполезны перед разбитой психикой восемнадцатилетней девочки. А эта колючая, прагматичная женщина с растертыми в кровь запястьями просто пришла, вымыла полы щелочью, пресекла истерику столичного хирурга и вернула моей сестре рассудок.

Я медленно отступил в темноту коридора, понимая, что мое внезапное появление сейчас лишь разрушит этот хрупкий, интимный момент доверия.

В нескольких шагах от лестницы, ведущей на первый этаж, от деревянных панелей стены бесшумно отделилась тень. Емельян. Мой начальник охраны и человек, чья преданность измерялась не деньгами, а пролитой за мой род кровью.

- Ваша светлость, - голос Емельяна был едва громче шелеста сквозняка.

- Докладывай, - я мгновенно переключился в режим министра, отсекая лишние эмоции.

- Агентура из Заречья только что прислала весточку. Сегодня во второй половине дня вокруг лачуги Зои Покудовой крутились чужие люди. Сбили дверной замок, перевернули все внутри вверх дном.

Я чуть прищурился, анализируя информацию. Обычная столичная полиция не работает так грубо и быстро без официального ордера.

- Кто именно?

- Никанор, - выплюнул имя Емельян, словно оно было отравленным. - Ищейка Лязгова. Он лично тряс соседей в переулке, выпытывая, куда пропала повитуха и не забирал ли кто ее вещи из тайников.

Демид Лязгов. Имя моего главного политического врага и владельца крупнейших сталелитейных заводов повисло в прохладном воздухе коридора. Человек, чьи амбиции простирались далеко за пределы коммерции. Пазл начал складываться с пугающей четкостью. Люди Лязгова не стали бы марать руки, лично копаясь в грязном белье уличной шарлатанки просто из любви к правосудию.

- Если Никанор ищет ее с таким рвением, значит, старая Зоя действительно хранила у себя что-то, способное критически ударить по Лязгову, - ровно произнес я, просчитывая варианты на три хода вперед. - Или она шантажировала кого-то из его ближайшего, доверенного окружения.

- Прикажете перехватить Никанора в городе и спустить в наши подвалы на допрос? - Емельян положил широкую ладонь на рукоять револьвера, скрытого под суконным сюртуком.

- Нет, - я отрицательно качнул головой. - Если Лязгов поймет, что мы заинтересовались его цепным псом, он начнет копать в сторону моего ведомства. А мне сейчас нужно абсолютно глухое спокойствие вокруг этого острова.

Я подошел к высокому стрельчатому окну. На улице накрапывал мелкий, ледяной осенний дождь, размывая газовые огни столицы на другом берегу реки.

- Сделай вот что, Емельян. Отправь наших людей в Заречье. Пусть пустят по кабакам и борделям слух, что Зойку-шарлатанку вчера видели на Николаевском вокзале. Скажите, что она купила билет до Москвы в третьем классе, сбегая от карточных долгов. Пусть ищейки Лязгова теряют время, обнюхивая перроны.

- А ее лачуга?

- Установите за домом круглосуточное скрытое наблюдение. Внутрь не лезть, ничего не трогать. Если Зоя прятала там какие-то записи, я хочу знать, кто еще попытается за ними прийти. И усильте патрули на реке. Ни одна лодка, ни один паровой катер не должен приблизиться к острову без моего личного досмотра.

- Будет исполнено, ваша светлость.

Емельян растворился в темноте лестничного пролета так же бесшумно, как и появился.

Я остался стоять у окна, глядя на темные, тяжелые воды реки, отрезающие мой дом-крепость от остального мира. Мои пальцы машинально отбили короткий, ровный ритм по деревянному подоконнику.

Старой Зои Покудовой больше не существовало. Та папка, что осталась лежать на моем столе, превратится в пепел в камине сразу, как только я вернусь в кабинет. Женщина, что сейчас сидела в сером платье в комнате моей сестры, была непредсказуемой аномалией, чужеродной деталью, способной сломать весь мой выверенный, жестокий государственный механизм. Она лгала мне о своем прошлом, она не боялась моей власти, и она скрывала знания, опережающие академическую науку.

Я медленно сжал руку в кулак, чувствуя, как холодная логика контрразведчика уступает место темному, первобытному собственническому инстинкту хищника. Теперь она принадлежала моей юрисдикции. Она была моей ответственностью. И я переломаю хребет любому, от Лязгова до столичных жандармов, кто попытается подойти к ней на расстояние выстрела.

Игра началась всерьез, и в этой партии я не собирался отдавать своего лучшего ферзя.

Глава 8

Стук зубов о край толстого граненого стакана раздался в полумраке комнаты слишком резко. Вода выплеснулась на свежие, прокипяченные вчера горничными простыни, оставив темное, быстро расползающееся пятно. Я перехватила стакан левой рукой, а правой жестко, по-медицински зафиксировала дрожащий затылок Авроры, не давая ей поперхнуться.

Девушка билась в жесточайшем приступе паники. Ее глаза были широко распахнуты, но зрачки, расширенные до состояния черных блюдец, совершенно не реагировали на тусклый свет прикроватного электрического ночника. Она смотрела сквозь меня, застряв в липком, удушливом мороке своего персонального ада. Психологическая плотина, которую я так старательно выстраивала последние сутки, рухнула под натиском подсознания.

- Нет, пожалуйста, - хрипела княжна, мотая головой из стороны в сторону. Крупная испарина покрыла ее землисто-серое лицо, склеивая тонкие пряди волос. Пальцы с побелевшими костяшками судорожно комкали край одеяла. - Горькое вино... Я не хочу... Сладкий дым, от него так тошнит...

Я отставила стакан на тумбочку и подалась вперед, вслушиваясь в каждое оброненное ею слово. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренной хирургии и реанимации, привык вычленять крупицы ценного анамнеза даже из бессвязного бреда пациентов, отходящих от тяжелого наркоза.

- Дышите, Аврора, - мой баритон звучал низко, размеренно, как тяжелый метроном. Я положила ладони на ее напряженные плечи, давая физическую точку опоры. - Вы в безопасности. Здесь никого нет. Слушайте мой голос.

Но она не слышала. Приступ развивался по нарастающей.

- Тяжелый камень, - ее голос сорвался на жалкий, надорванный скулеж. Она инстинктивно попыталась сжаться в комок, подтягивая худые колени к груди. - Царапает кожу... Ноги ватные. Руки как чужие, не могу поднять... Не могу оттолкнуть... Боже, я не могу пошевелиться!

Пазл в моей голове сложился с пугающей, тошнотворной ясностью. Окончательный диагноз не оставлял камня на камне от иллюзий. Никакого тайного, глупого романа с трагическим финалом не было и в помине. Никакого грехопадения по неопытности или пылкой юношеской страсти, о которых так любят судачить в столичных салонах. Восемнадцатилетнюю девочку банально, расчетливо и очень жестоко опоили.

Симптоматика, которую она сейчас выдавала через прорывающиеся сквозь шок воспоминания, была классической для криминальной токсикологии. Парализующая слабость в конечностях, неспособность сопротивляться при сохранении обрывков ясного сознания, специфическая горечь напитка, которую преступник не смог замаскировать даже густым, сладким сигарным дымом в комнате. Хлоралгидрат. Или высокая, ювелирно рассчитанная концентрация экстракта опия, смешанная с крепким алкоголем.

Я опустила взгляд на живот княжны и глухо выругалась сквозь зубы. То, чего я боялась больше всего, произошло. От переживаемого во сне ужаса матка Авроры снова пришла в состояние жесточайшего гипертонуса. Мышцы окаменели, превратившись в монолит, перекрывая доступ кислорода плоду. Если этот спазм не снять в ближайшие пару часов, давление в сосудах спровоцирует преждевременную отслойку плаценты. И тогда - обильное внутреннее кровотечение и смерть.

Медицинские запасы лощеного доктора Добротнова, которые он по моему требованию доставил вчера, здесь были бесполезны. Магнезия, которую мы вливали пациентке, давала лишь временный эффект. Она блокировала рецепторы, но не могла пробить такую мощную, глубинную психосоматическую броню. Мне нужны были сильные, специфические спазмолитики. Настойка белладонны, экстракт красавки - алкалоиды, способные прицельно расслабить гладкую мускулатуру на грани токсического шока. В официальных, чистеньких аптеках Златограда такие препараты продавали только по строгим рецептам, под подпись известных хирургов и в мизерных, смешных дозах.

Но я знала, где взять концентрат.

Если Аврору опоили сложным, многокомпонентным составом, то кто-то в столице должен был этот состав изготовить и продать преступнику. Прежняя Зоя-шарлатанка, чье тело мне досталось в нагрузку к этой жизни, промышляла далеко не только криминальными абортами. Ее память, словно открывшийся пыльный архив, услужливо подкинула мне образы темных, плотно закупоренных воском стеклянных пузырьков, спрятанных глубоко под кирпичами кривобокой печи в лачуге Заречья. Моя предшественница знала "черный рынок" фармакопеи от и до. И там же, в этом же пыльном тайнике, она прятала свой гроссбух - зашифрованные записи о том, кто, когда и за какие суммы покупал у нее подобные "деликатные" вещи.

Решение созрело мгновенно. Мне нужно было срочно попасть в трущобы.

Утро началось без лирических отступлений. Накачав Аврору легким валериановым отваром и убедившись, что она забылась тревожным, но ровным сном, я оставила у ее постели самую толково выглядящую горничную и вернулась в свою тесную комнату.

Быстрое умывание ледяной водой из медного кувшина окончательно прогнало остатки ночного адреналина. В мутном стекле зеркала над тазом отразилось чужое бледное лицо с заострившимися скулами и пожелтевшим, сходящим кровоподтеком на подбородке. Физиология брала свое. Третьи сутки после избиения на брусчатке - самое паршивое, кризисное время для организма. Под грубым серым сукном платья тело превратилось в один сплошной, пульсирующий очаг воспаления. Отбитые кованым сапогом конвоира ребра ныли тупой, изматывающей болью при каждом глубоком вдохе, заставляя дышать мелко, ключицами. На разодранных коленях образовались плотные, жесткие струпы, которые нещадно стягивали кожу и грозили треснуть до крови, стоило мне неосторожно согнуть ногу.

Я не стала жалеть себя. Жалость не лечит переломы. В прошлой жизни я проводила многочасовые экстренные операции с температурой под сорок или почечной коликой, глуша боль лошадиными дозами современных анальгетиков. Сейчас анальгетиков у меня не было, поэтому я просто стиснула зубы до скрипа эмали и заставила себя выпрямить спину.

В дверь коротко, почти робко постучали. Старшая экономка Аграфена, намертво усвоившая урок с карболкой и угрозой подвалов Канцелярии, теперь вела себя тише воды. Она молча, не поднимая глаз, поставила на деревянный стол поднос с глубокой тарелкой горячей, густой овсяной каши, щедрым куском отварного мяса и чашкой крепкого черного чая. Я съела всё до последней крошки, механически, словно закидывая уголь в топку, пережевывая пищу. Мне нужен был белок для восстановления поврежденных тканей. Сегодня предстоит тяжелый день, и падать в гипогликемический обморок в мои планы категорически не входило.

Закончив с завтраком, я поправила глухой воротник платья и решительным шагом направилась в правое крыло особняка - туда, где располагались личные покои хозяина острова. Охрана в темных коридорах смотрела на меня хмуро, инстинктивно подбираясь, но никто не посмел преградить путь женщине, которой князь публично передал власть над медициной в этом доме.

Я не стала топтаться у массивных дубовых дверей кабинета. Просто нажала на медную ручку и переступила порог.

Мстислав Патронов не предавался утренней меланхолии. Министр тайной полиции находился за своим широким рабочим столом. Безупречно выбритый, в темном, идеально сидящем жилете поверх белоснежной сорочки, он методично и быстро ставил жесткие резолюции на стопках агентурных донесений. В нагретом воздухе кабинета висел едва уловимый, смешанный аромат хорошего табака, дорогой оружейной смазки и свежих, едких чернил.

Он поднял на меня глаза. Черные, пронзительные, считывающие любую эмоцию вошедшего за долю секунды.

- Аврору изнасиловали, - ровным, лишенным театрального трагизма голосом произнесла я, останавливаясь у края его стола. - Никакой любви там не было. Девочку опоили тяжелым наркотическим раствором на основе хлорала или концентрированных опиатов.

Мстислав не вскочил с кресла. Не разбил в картинной ярости чернильницу. Лишь длинные пальцы, сжимавшие перьевую ручку, замерли на мгновение, а линия его квадратной челюсти напряглась так, что под светлой кожей перекатились жесткие бугры желваков.

- Откуда такие выводы? - его голос прозвучал обманчиво тихо, но в этой тишине лязгнул металл.

- Собрала анамнез во время ее ночной панической атаки, - я оперлась костяшками покрасневших от щелочи пальцев о столешницу, игнорируя саднящую боль в ребрах. - То, что она описывает в бреду - это стопроцентная реакция на парализующие токсины. Но хуже другое. Из-за психологического шока гипертонус вернулся. Ее матка сейчас тверже этого дерева. Если я не сниму спазм к вечеру, начнется кровотечение. Мне нужны экстракты белладонны высокой концентрации и алкалоиды. Срочно.

- Напиши список, - коротко бросил Мстислав, придвигая ко мне чистый лист казенной бумаги. - Мои люди поднимут с постели любого аптекаря в столице. Выломают двери, если потребуется.

- В столичных аптеках этого нет, ваша светлость, - я отрицательно качнула головой. - Такие концентрации запрещены к свободной продаже. Но они есть у меня. В лачуге Заречья. В тайнике под печью. И что еще важнее, князь, там лежит моя черновая тетрадь. Гроссбух. Тот, кто купил раствор для вашей сестры, почти наверняка обращался к местным подпольным химикам. В моих записях может быть его имя. Мне нужно поехать туда.

Мстислав медленно отложил ручку. Он откинулся на высокую спинку кожаного кресла, сложил руки домиком на груди и посмотрел на меня с холодным, расчетливым интересом стратега, оценивающего расстановку фигур на доске.

- Плохая идея, Зоя, - ровно произнес он. - Вчера вечером агентура доложила мне, что твоя лачуга была перевернута вверх дном. Ищейки Демида Лязгова сбили замки и вскрыли половицы. Они ищут тебя и то, чем ты их шантажировала. Дом под контролем.

Любая нормальная женщина девятнадцатого века на моем месте должна была бы испуганно ахнуть, осесть на стул и согласиться с авторитетом могущественного мужчины. Но мне было сорок пять. Я привыкла работать с закрытыми системами и кризисным управлением.

- Обыск - это отличная новость, князь, - я криво усмехнулась, не отводя взгляда. - Следователи мыслят шаблонами. Если они уже всё сломали и не нашли бумаг, они уверены, что дом пуст. Лезть туда во второй раз и ковыряться в грязи они не станут. А тайник они не нашли, гарантирую. Это не просто выпиленный кусок доски в полу. Там стоит скрытая механическая защелка. Нужно нажать на три определенных раскаленных кирпича в своде печи в правильной последовательности. Грубой силой эту кладку не взять, а секрета они не знают. Только я. И вы сами сказали - периметр под наблюдением ваших людей. Значит, мы пойдем по зачищенной территории.

Мы смотрели друг на друга в повисшей, звенящей тишине кабинета. Два абсолютно прагматичных, безжалостных в своей логике человека. Мстислав взвешивал риски. Отпустить свою единственную гарантию выживания сестры в город было смертельно опасно. Но возможность получить в руки документальные улики против Лязгова, своего главного врага, перевешивала чашу весов.

Он принял решение, как всегда, мгновенно. Использовать меня как наживку и ищейку одновременно.

- Жди здесь, - бросил князь и уверенно дернул бархатный шнур звонка у камина.

Спустя четверть часа экономка Аграфена внесла в кабинет одежду. Никаких изящных дамских плащей, нелепых шляпок с перьями или тонких перчаток для прогулок. Это была экипировка для грязной, скрытной работы. Широкая, тяжелая накидка из темно-серого сукна с глубоким капюшоном, способная надежно скрыть фигуру от пронизывающего ветра и чужих глаз, и пара прочных, растоптанных ботинок на плоской подошве, обильно смазанных дегтярной мазью от уличной влаги.

Я переобулась, с мрачным облегчением констатировав, что жесткая кожа не жмет, и накинула на плечи сукно плаща.

В этот момент от дубовых панелей у двери бесшумно отделилась тень. Мужчина, вошедший в кабинет так тихо, что я не услышала шагов, казался высеченным из серого гранита. Высокий, массивный, с абсолютно невыразительным, стертым лицом человека, которого физически невозможно запомнить в уличной толпе. На нем было просторное темное пальто, складки которого безошибочно выдавали наличие кобуры с тяжелым револьвером.

- Емельян, - Мстислав назвал имя так буднично, словно зачитывал рапорт. - Начальник моей личной охраны. Он пойдет с тобой.

Князь поднялся из-за стола. Он подошел ко мне вплотную. Запах табака и подавляющей, концентрированной власти ударил по обонянию. Мстислав смотрел прямо в мои глаза, но слова его предназначались не мне.

- Выйдете через угольный подвал, - ледяным, лишенным малейших человеческих эмоций тоном приказал он. - Если по пути к дому она попытается заговорить с городовым, подать любой знак прохожим или самовольно изменить маршрут... Если она сделает хоть один шаг в сторону от тебя, Емельян - стреляй ей в спину. Без предупреждения. На поражение. Мне не нужны сюрпризы в столице.

Никаких рыцарских клятв. Никакого показного мужского благородства. Это был сухой приказ министра, страхующего свои государственные инвестиции.

Я не стала оскорбленно задыхаться, кричать о поруганном доверии или заламывать руки. Системы безопасности работают именно так, и я глубоко уважала профессионалов, которые не оставляют слепых зон.

- Я поняла концепцию, ваша светлость, - сухо ответила я, натягивая капюшон глубже на лоб. - Не волнуйтесь. Я хочу вернуться к своей пациентке не меньше, чем вы хотите моего возвращения.

Мстислав едва заметно усмехнулся одними уголками губ, оценив мою железобетонную адекватность.

- Идите.

Емельян молча кивнул в сторону темного коридора. Мы спустились по узкой, винтовой каменной лестнице для прислуги, миновали пыльные складские помещения и оказались в глубоком подвале, где тяжело пахло угольной крошкой и речной сыростью. Начальник охраны провернул массивный ключ в неприметной железной двери, врезанной прямо в гранитный фундамент особняка.

Раздался глухой, скрежещущий звук. Металлическая створка подалась наружу. В лицо мне ударил ледяной, пронизывающий до костей ветер, пахнущий гниющей тиной, мазутом и мокрой брусчаткой. Остров выпускал нас в трущобы Златограда.