Read the book: «Творящие словом в Элегме»

Глава 1 Неудачная кража

В час знойного и смрадного заката, на шумном базаре ремесленного квартала, прилепившегося к мусорным лабиринтам утилизаторов, появились два высокородных господина в сверкающих одеждах. Защищая себя от воздуха, пропитанного жаром выгоревшего железа, пряной горечью расплавленных смол и запахами каких-то невообразимых для высшей касты блюд, они закрыли лица причудливыми масками-воротниками, доходящими до самых глаз. Одежды их жили своей жизнью: по тонким нитям, вплетённым в ткань, бежали лиловые искры, на нагрудных пластинах пульсировал холодный бирюзовый свет, орнамент на их костюмах испускал мягкое золотое сияние.

Рынок кипел голосами, которые спорили за место под солнцем, перекрикивая друг друга.

Титорам Амбусто Тидра Ти двигался здесь с таким же искусством, как рыбак скользит меж волн на знакомой реке. Его друг, Ходер Хор Дер Га, шёл, явно выказывая брезгливое пренебрежение ко всему, что их окружало. Приятели шествовали молча. Толпа расступалась перед ними с почтительным страхом — эти двое выглядели так, будто принадлежали к иной расе. Люди вокруг были ниже ростом, с грубыми чертами и потемневшей от солнца кожей. Одежда — из переработанных фрагментов: то, что в Верхнем городе отслужило своё и было выброшено, здесь шло на плащи, ботинки и даже украшения.

Толпа на рынке шумела и колыхалась, но у витрины с механическими кузнечиками было заметно тише. Приятели подошли ближе и остановились. Ходер медлил, всматриваясь в блестящие металлические игрушки с тонкими лапками, будто выбирал подарок. За прилавком стоял продавец — сухой, поджарый мужчина в годах, с холодным сосредоточенным лицом, в кожаном френче, увешанном шестернями, трубками и мелкими приборами; рабочие ли это механизмы или декор, было не понять. В Нижнем городе, где одежду шили из того, что выбрасывал Верхний, никто не обращал внимания на такой костюм, но примечательного в нём было куда больше, чем казалось. Он ловко выставлял заводных кузнечиков на обозрение. Несколько мгновений — и Ходер поймал взгляд продавца: едва уловимый, почти невидимый поворот головы означал слово «нет».

Ходер коротко склонил голову в ответ, тяжело, с усилием выдохнул и опустил плечи. Тит положил ему ладонь на локоть, сказал негромко — почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания:

— Ничего, мы найдём её, обязательно найдём. Ещё не всё потеряно.

Взгляд Ходера потух, будто внутри погас последний огонёк.

Казалось, даже кузнечики на витрине на секунду замерли, реагируя на его горечь. Тит чуть крепче сжал его руку, посмотрел в глаза, которые из колючих и холодных стали растерянными, почти беззащитными, коротко обнял его и повёл вперёд, прочь от давки и смрада Нижнего города. Они уже подходили к выходу с рынка, когда Тит заметил необычную антикварную лавочку с нетипичными для этого места предметами.

Титорам замешкался рядом с приставным прилавком артефактов, разглядывая странный предмет в виде стрекозы с опаловыми крыльями, с холодным металлическим отливом и едва заметным внутренним свечением. Из полуоткрытого кармана его сияющего плаща виднелся округлый край золотой коробочки — будто нарочно дразня всех любопытных и отчаянных. Это была небрежность, которую редко прощает Нижний город.

В этот момент в гуще многоликой толпы, среди замасленных рукавов, торб и развевающихся пол плащей, мелькнула рука — тонкая, грязная, ловкая. Пальцы мальчишки из касты утилизаторов виртуозно вытянули коробочку из кармана Тита.

Тит снял блокатор. У любого другого Творца уже слетело бы с губ неумолимое слово «Антандо», воздух затрещал бы арканом-ловцом, и вор, связанный, оказался бы на коленях, вынужденный ждать расправы.

Но Титорам лишь вздрогнул, на секунду потеряв дар речи. Вместо магии — почти комическая паника: он рванулся вдогонку, неуклюже споткнулся о железный прилавок, едва не сбив с ног прохожего.

Его друг без всяких церемоний снял с лица блокатор творения и выкрикнул короткое заклинание, прозвучавшее, как будто его произнесли в рупор, перекрывая другие звуки рынка. Воздух сжался, свернулся в прозрачное лассо. Оно просвистело, как ветер, через полрынка и мёртвой хваткой обвилось вокруг босых ног мальчишки, подтянуло его обратно к благородным господам. Мальчишка, весь в песке и грязной воде рыночных луж, дрожащий, как вымокший воробей, вжался в землю у их ног, готовый к неминуемой расплате.

Тит надел на лицо воротник-блокатор творения, после чего обратился к мальчику:

— Продать хотел? — негромко спросил Титорам, возвращая коробочку в карман.

Мальчишка молча кивнул, всё ещё пряча глаза.

— Кража — это слишком просто, — спокойно заметил Тит, — любой человек способен на большее, и ты в том числе. Есть вещи ценнее быстрой выгоды.

Говоря это мальчику, он скосился на приятеля, который смотрел на него с явным осуждением. «Опять ты со своим...» читалось в его глазах.

Тит между тем продолжал:

Приходи завтра вечером — вот адрес, — Титорам протянул мальчишке свернутую полоску бумаги с печатью. — Научу тебя искусству, как творить, а не красть.

Растерянный мальчик, словно не верящий, как можно не получить наказания за содеянное, схватил бумажку и дал дёру, тут же исчезнув в людском потоке.

Ходер, явно недовольный случившимся, нахмурился и проворчал себе под нос сквозь уже возвращённый на место блокатор творения:

— Ты же знаешь, запрещено правилами. Это выйдет боком.

— Если не я... то никто, — тихо ответил Титорам. — Есть вещи выше правил...

— Ты научишь весь Нижний город творить. А потом нам, элите, места не останется — а с местом, сам знаешь, и так большие проблемы сегодня.

— Может, и не останется, — улыбнулся Тит внезапно легко. — Зато справедливости прибавится. А с ней и надежды.

— Ну вот ты опять за своё! — с досадой процедил сквозь зубы Ходер, нервно одёргивая плащ. — Как будто сам не знаешь, что великое ремесло предназначено для достойных!

Продолжать разговор не стоило, поэтому Тит сделал примирительный знак и пригласил Ходера жестом к выходу с базара.

Они шли по вечернему Среднему городу. Воротники-блокаторы, плотно облегающие нижнюю часть лица, позволяли им разговаривать свободно, не производя лишних артефактов при каждом сказанном слове. Местные жители с любопытством косились на двух представителей высшей касты, разгуливающих в нетипичном для них месте.

— Удивительно, как быстро здесь меняются запахи, — заметил Ходер, скользнув взглядом по лавке с аппетитными на вид хлебами и булками.

— Запах хорошей еды перебивает даже мерзкий запах гари с помоек утилизаторов. Лавочники знают своё дело, — едва заметно улыбнулся Титорам, не поворачивая головы.

— Ты называешь эти булки, слепленные грязными руками, хорошей едой? Может, ты это ещё и пробовал? — с отвращением, чрезмерно эмоционально для своей касты, отреагировал Ходер.

— Есть это можно. Это ещё ничего, в этих кварталах есть вещи пострашнее, я потом тебе расскажу, если захочешь, — ответил Титорам, привычно и осторожно уведя разговор в сторону, опасаясь обсуждать данную тему, потому что в их кругах употребление не сотворённой, а изготовленной руками пищи приравнивалось к осквернению себя.

В Среднем городе шаг их замедлился. Подъём становился круче — но дело было не только в этом. Им не хотелось расставаться.

Узкие улицы были ярко освещены. Фасады домов сверкали разноцветными отблесками от витражных фонарей. Здесь можно было вести себя более естественно. Воры-карманники тут, конечно, тоже встречались, но значительно реже. Жители приветствовали господ лёгким движением раскрытой ладони или коротким изящным поклоном головы.

— Смотри, какие тут красотки, наверное, в твоём вкусе, как и те булки, — поддел Ходер Тита, кивнув в сторону молодой женщины, проводившей их улыбкой и пристальным взглядом.

— Будешь ёрничать, пойдёшь завтра один на поиски сестры, — тихо ответил Титорам. Он был напряжённее, чем выглядел: маска давала ощущение защищённости, но не избавляла от стойкой привычки диссидента следить за каждой интонацией, за каждым жестом собеседника, чтобы ненароком не выдать что-то лишнее.

По мере того как приближались стены Верхнего города, освещение становилось ярче, дома выглядели уютнее и чище. На границе Среднего и Верхнего города Титорам и Ходер на миг замедлили шаг, обменялись коротким рукопожатием. Здесь их дороги расходились.

— Завтра увидимся в Академии, — просто сказал Ходер.

— Конечно, — Титорам сделал круговое движение правой рукой на уровне груди и приложил её к сердцу — знак «до встречи».

Их взгляды на миг пересеклись — будто Ходер хотел сказать ещё что-то, но лишь выполнил тот же прощальный жест. Титорам проводил его глазами, пока силуэт друга не пропал в сиянии фонарей Верхнего города. Только тогда он глубоко вдохнул — и шагнул обратно, в тень извилистых улиц внизу.

Глава 2 Видение Тита

Когда фигура Ходера растворилась в светлом проёме ворот Верхнего города, Титорам свернул в боковую улочку, идущую вдоль крепостной стены. Он шёл между высокой стеной и домами с разноцветными фасадами, краски которых смягчал вечерний свет; над дверями висели причудливые старинные колокольчики, на окнах — полупрозрачные занавеси, а на узких балконах отдыхали старушки с чашками чая. Смех и птичьи трели наполняли переулки, мягко погружая Тита в уютный кокон детских воспоминаний. Именно этой дорогой он когда-то ходил с матерью к её дяде Исту. В те годы старик ещё творил словом, создавая для маленького Тита чудесные игрушки, и бережно учил его мастерить первые артефакты, помогающие его голосу развиваться и быстрее достигать совершенства.

Он шёл быстро, его путь лежал в «Кладовую Памяти». Тут обитал Ист — Пророк-молчальник, который теперь презирал блокаторы творения и не произносил ни единого звука. Он общался с Титом с помощью знаков и письма на обрывках кожи или пергамента, на всём, что было под рукой, а также необычным способом, доступным немногим, — передачей мыслеформ.

Титорам вошёл в узкий двор, где уже ничто не напоминало о ярких красках Среднего города, и даже свет здесь ложился тускло и неровно, напоминая о другом, призрачном мире — за пределами сущего. Дом стоял тихий, окна его были темны, а стены словно дышали памятью о прошлом.

Пророк Ист — отшельник и медиум, некогда принадлежавший высшей касте, — теперь был признан изгоем. Он не произносил ни слова, но все знали: никакая тайна не укроется от него, ведь он умел читать мысли людей, ощущал вибрации времени и мог предугадать будущее. Даже мог видеть сквозь холодный камень стен. Загадкой для Тита было, почему Академия терпит это и не изолирует Иста; он объяснял себе это лишь его молчаливостью и замкнутостью.

Дверь открылась сама, лишь только он протянул руку к кольцу-стукалу. Старик уже ждал его. Он был настолько худ, что казался почти прозрачным, тем не менее его неспешные движения демонстрировали силу и уверенность. Вместо приветствия — тёплый, пристальный взгляд и пригласительный жест присесть на грубое кресло, сбитое из досок.

Молчание здесь не давило, а, наоборот, наполняло комнату смыслами, которые нельзя было высказать. Тит опустился на сиденье, повинуясь незримой воле Иста, прикрыл глаза и погрузился в глубокое забытьё. Этот мир исчез, растворился, и он увидел совершенно другую картину.

Титорам увидел себя стоящим босиком на чистом, сверкающем песке под безоблачным голубым небом. Кристальный воздух был наполнен абсолютной свободой, а каждый новый звук казался обещанием чуда. Рядом с ним веселилась компания молодых людей, которые сотворили для себя великолепный пикник на берегу ручья. Их стол, покрытый шёлковой тканью, ломился от фруктов, мяса и других диковинных блюд. Они смеялись, выкрикивали случайные слова — «Дерево!», «Река!», «Дом!» — и мир послушно следовал их пожеланиям, наполняясь гигантскими цветами, витиеватыми растениями, пёстрыми игрушками, забавными механизмами или даже красивыми домами.

— Я буду жить в доме, сотканном из кружева! — говорила пышногрудая рыжая женщина, допивая бокал игристого вина. И кружевной дом уже творился вблизи их пиршества.

— Да, конечно, дорогая, это летом, а зимой мы будем путешествовать в моём парящем доме с садом! — отвечал ей стройный бородатый красавец, одновременно указывая на контуры творимого его словом летающего дома.

— Величие! Только величие достойно человека! — голосил высокий нескладный юноша, и величие материализовалось в странную громоздкую абстракцию, некрасиво нависшую над столом, но это только развеселило компанию пирующих.

В этом неуёмном сотворении не было ни страха, ни сомнения — только восторг от бесконечных возможностей. Всё пространство вокруг наполнялось различными нужными и ненужными предметами: люди радостно творили с помощью слова — для себя, для других, просто ради того, чтобы проявить свою сущность.

Среди множества голосов, пробующих силу слова, особенно выделялся один, принадлежащий юной девушке с сияющими глазами. Она смеялась громче всех; её смех превращался в радужные мыльные пузыри и смешных бабочек. Она вскочила на кресло и, подбадриваемая компанией, выкрикнула:

— Моё Крыло!

В одно мгновение на её спине появились странные, чуждые для её тела наросты, которые быстро превратились в прозрачные крылья какой-то гигантской бабочки. Компания сначала ахнула — все ринулись к ней в изумлении и восторге. Девушка попыталась пошевелить крыльями, но лицо её тут же исказила боль.

Всем показалось, что она будет летать как птица; на лицах, устремлённых на неё, было восхищение.

Но очарование смелым экспериментом длилось один миг: материя крыла стала разрывать её кожу, мышцы не выдерживали, грудная клетка выгибалась, по телу змеились кровавые разломы, приносящие нестерпимую боль; крик девушки превратился в мучительный визг. Она упала на песок, а крылья, всё увеличиваясь, выворачивали её тело, пока она, обессилев, залитая кровью, не затихла навсегда.

Тит подбежал к девушке; её остекленевшие огромные глаза показались удивительно знакомыми. Его ноги тонули в её крови, он закричал, но никто из присутствующих его не видел и не слышал.

Несколько мгновений они не могли пошевелиться, но затем чей-то голос пробился сквозь ужас общего оцепенения:

— Воскресни!

— Вернись…

— Живи…

— Дыхание!

— Моё Крыло — отмена!..

Слова летели, как будто в пустоту; их выкрикивал юноша, сжимавший ещё тёплую руку девушки. Но с ней ничего не происходило. Тело её лишь сильнее погружалось в песок, а из груди вырвался странный, ужасающий звук, от которого завяли все растения, до которых он долетел, а юноша вдруг упал без чувств.

Тогда один из компании опустился на колени и заорал во всё горло:

— Пусть хоть кто-нибудь их спасёт! Как это сделать?

В ответ на его страшные крики вмиг возникла уродливая конструкция, с которой капала на землю чёрная, мерзко пахнущая жижа. Этот запах усилил ощущение бессилия и тоски у всех, кто оказался на месте трагедии. Повисла зловещая тишина.

Друг девушки очнулся, губы его пересохли, и он привычно произнёс:

— Стакан воды…

Но стакан не появился.

— Воды! — прокричал встревоженный странной ситуацией юноша. Результата не было.

— Я утратил дар творения! Вся моя энергия ушла в песок вместе с кровью нашей подруги!

— Быть творцом не значит быть богом…— горестно заключил юноша, утративший свой дар.

Оцепенение спало, сменившись лихорадочным желанием загладить вину. Друзья погибшей сотворили над телом хрустальный саркофаг и завалили его цветочными венками, а рядом развернули полотно с правдивой историей трагедии. В толпе воцарилась зябкая тишина; теперь каждому стало ясно: слово может не только дарить жизнь, но и отнимать её. Появились первые «запретные списки» — предостережения не пытаться воскрешать мертвых или менять судьбу.

Но скорбь быстро переросла в навязчивое желание заместить свою печаль чем-то более позитивным, порадовать усопшую дарами. К саркофагу потянулись люди, соревнуясь в создании поминальных подношений. Воздух дрожал от роящихся слов, и они материализовались в горы бесполезных шедевров: золотые кубки, стеклянные статуи, поющие механизмы и сладкие фрукты, которым не суждено было быть съеденными, — всё это вскоре образовало подобие пирамиды.

У подножия её сидел юноша по имени Набия, вынужденный теперь жить подаянием, ведь творить голосом он больше не мог. Он рыдал и посыпал голову пеплом, но всё было напрасно. Зато он мог свободно рассказывать о том, что случилось, всем, кто подходил к пирамиде. С каждым разом он разукрашивал историю новыми подробностями. Люди слушали, дивились, что человек говорит, но ничего не происходит, и творили ему за его рассказы еду и одежду. Тит смотрел на это с недоумением: в его мире лишённый дара был бы неприкасаемым парией, а здесь люди сидели у ног нетворящего и слушали его, как чудо. Потеря голоса ещё не стала клеймом и проклятием.

Пирамида над телом девушки разрасталась с невероятной скоростью. Творчество в память о погибшей оборачивалось свалкой сожалений: творения стали уже не дарами, а грудой забытого. Красота ломала красоту; слои сверкающего хлама давили на основание, пока конструкция не начала осыпаться. С глухим гулом мавзолей рухнул, погребая под собой тело девушки и её историю. Место недавнего горя мгновенно обратилось в обычную свалку — хаотичное кладбище вещей, где изысканные артефакты смешались с грязью, став неотличимы от будущего мусора Нижнего города.

Настроение Тита, которого, к слову, никто не замечал, переменилось: восторженно-возвышенное уступило место угнетённому. Смерть прекрасного создания, страдания её друзей, превращение горы даров в помойку — всего этого было достаточно, чтобы вызвать лишь скорбь и тоску.

Юноша так и сидел у осыпающейся груды поминальных подношений. Тит хотел что-то сказать, подбодрить его, и приблизился к Набии. Тот посмотрел прямо в глаза Титу, но не увидел их — взгляд его скользил сквозь, будто через толщу времён.

— Ты знаешь, что мёртвым нужны памятники, а живым — предупреждения, но иногда памятники мёртвым и есть наилучшие предупреждения, — произнёс Набия словно самому себе, и в этот миг Тит очнулся от забытья.

В туманном мире между сном и явью лицо юноши на мгновение пересеклось с чертами строгого Учителя, который внимательно смотрел на него.

Тит очнулся внезапно — в полутёмной комнате, наполненной мягким светом. Он сразу узнал дом Иста, видение ещё не отпускало — воспоминание о древней боли сидело под кожей, словно невидимый ожог.

Учитель был неподалёку, ничем не выдавая эмоций. Его глаза поблескивали в тусклом освещении. Он медленно повёл рукой, жестом указывая: «Довольно на сегодня. Ступай.»

В знак уважения Тит опустил свой блокатор творения и, склоняясь в поклоне, задержал взгляд на лице Иста, позволив увидеть ему своё чистое, открытое лицо — жест абсолютного доверия. Быстро сотворил кувшин с водой и блюдо свежих фруктов для Иста и вышел за дверь в совершенно тёмный дворик, затем через невысокую калитку в заборе на освещённую улицу.

Глава 3 Титорам Амбусто Тидра Ти

Блокатор творения, что носил Титорам, был не просто приспособлением — это был артефакт, символизирующий власть и магию его касты. Конструкция плотно охватывала горло и нижнюю часть лица, органично следуя анатомическим линиям, так как являлась воплощённой в слове мысленной волей Тита.

Поверхность будто жила своей жизнью: по деталям скользили всполохи золотистого сияния, на пластинках проступали линии горящих рун, а тончайшие диски контроля испускали холодный пульсирующий блеск. Фронтальные серебристые щитки могли подниматься и закрывать лицо до самых глаз.

Устройство гасило любые потоки созидания и в момент активации излучало тихое, почти неуловимое мерцание, преобразуя в свет исходящую от творца энергию слова.

По дороге домой Тит пытался воспроизвести в голове сцены увиденного, но они рассыпались, как песок. Вопросов стало только больше, но идти за новыми ответами к Исту бессмысленно: человек, передающий знания в виде мыслеформ, ощущений и видений, сам решает, кому и когда открывать нужные именно ему знания.

Он сам не заметил, как вошёл в Верхний город, и очнулся только на своей улице, сверкающей мягким сиянием. Над головой парили светлые мосты, звуковые растения пели на разные голоса. Город не изменился за то время, что он был в доме Иста, но теперь Тит смотрел на всё вокруг через пелену недавнего видения.

До виллы его родителей оставалось несколько десятков шагов. Он видел гладкие фасады домов, которые текли, как волны, стеклянные сферы света в нишах белоснежных стен, едва заметные дорожки, прячущиеся за иллюзорными шторами светящихся растений. Всё было знакомым, но что-то изменилось — возможно, не во вне, а внутри него. Он вошёл в ворота родительского дома погружённый в свои ощущения. Тишина здесь была особой — мерцание растений не нарушало покоя, а словно подчёркивало звуки ночи; он наслаждался ею, пока шёл по великолепному саду, созданному голосом матери.

Подойдя к дому, Тит на мгновение задержался у причудливо изогнутого входа — массивная арка, наполненная внутренним сиянием, казалась частью волны, застывшей в момент разлива. Внутри было ещё светлее: просторные залы и плавные линии стен напоминали о подводных гротах, а лестница из голографического стекла уводила куда-то вверх, в обласканный лунным светом центральный холл второго этажа. В ночное время лестница не выводила никаких проекций, зато днём она была акцентом в интерьере и меняла свой вид по воле хозяев.

Родители, по всей видимости, уже спали: в их комнате светилась только узкая полоска ночника за матовыми панелями.

Тит скинул обувь и привычно прошёл на кухню, коснувшись сенсорной панели на стене. Он машинально налил стакан воды, сделал глоток и лишь теперь почувствовал, как сильно устал. Оставив стакан на столе, Тит прошёл на второй этаж к своей комнате — её стены были закруглены и слегка светились. Он переоделся в ночную одежду, на ходу разбрасывая вещи, и несколько минут сидел, глядя в огромное окно, где над горизонтом висели две тускло сияющие луны.

Мысли текли, как вода: о древней магии и ошибках, сделанных давным-давно, о тех, кто делил мир на достойных и недостойных, о силе, которая больше не кажется благословением… Титорам взял красивую тетрадь и начал описывать свои видения, но отложил, не окончив, и пошёл спать. Он лёг на мягкое ложе, медленно перебирая в голове впечатления сегодняшнего дня, и погрузился в сон. Несмотря на усталость, тревога не отпускала Тита — он ворочался с боку на бок всю ночь.

Рано утром его разбудил едва уловимый звук, будто что-то зашелестело под самым окном. Открыв глаза, он на мгновение подумал, что всё это очередное наваждение, — но тьма ночи уже отступала перед первыми лучами рассвета. Тут же вспомнилась встреча с Истом, тени прошлого, мальчик из Нижнего города; сна, как будто и не было.

Он недолго лежал, глядя, как в окно проникает молочный свет первого солнечного луча, а затем медленно поднялся. В доме сохранялась хрупкая, звенящая утренняя тишина; шум фонтана за окном казался приглушённым, как если бы тот не до конца проснулся.

На кухне сенсорная панель встретила его мягким светом приветствия — привычное движение пальцев, и свежая вода наполнила его ладонь прохладой. Тит машинально взглянул на себя в зеркальную поверхность полки: усталое, но всё ещё юношеское лицо, тёмные круги под глазами, волосы чуть растрёпаны — признаки плохого сна, с которым даже сотворённое матерью снотворное не всегда справляется, тем более что он вчера его не принимал.

Он задумчиво пил воду, когда уловил звук из открытых дверей — всё тот же негромкий шелест, будто кто-то ходит по саду. Это была мать — она часто вставала на рассвете заниматься растениями, но что-то в этих шагах было чужим… или это шаги не одного человека?

Тит накинул лёгкую накидку и выглянул наружу. Сквозь полупрозрачную листву в глубине сада он увидел мать, которую сопровождала молодая женщина. Это была девушка очень знатного и высокого рода, которую прочили Титу в жёны.

Нзиза Суарэ Нифуджви Ио была примером редкой красоты даже среди первых красавиц касты — дочь древнего дома, воспитанная в строгости следования идеальной форме. Лицо её было совершенным, как отполированная слоновая кость; высокие скулы, изогнутые брови, большие тёмные спокойно-ясные глаза с золотистыми вкраплениями — наследие рода, считающего свою кровь чуть ли не основой гармонии этого мира. Даже походка её была выучена с младенчества: в ней не было ни спешки, ни медлительности, ни тени сомнения — лишь безошибочное ощущение собственного достоинства.

Одежды Нзизы Суарэ Нифуджви Ио были безупречны вплоть до последних штрихов — даже утренний наряд её казался сотворённым не для ранней прогулки, а с тайным заявлением миру о статусе, красоте, принадлежности к высшим. Её волосы были убраны в сложную структуру, украшенную светлым переливчатым орнаментом — ни одной выбившейся пряди, ни малейшего изъяна на перламутровой коже. Её голос, слышимый через блокатор творения, был мягок, но в нём была холодная властность — такой оттенок в звучании имеют лишь те, кто вырос в мире, где порядок важнее желания.

Для родителей Тита эта помолвка казалась высшим благом: союз двух великих домов обещал укрепить позиции в культурных и властных слоях Верхнего города. Она была идеальной партией: разумна, возвышенно спокойна, начитанна, прекрасно владела творением, а ещё — знала цену недосказанности и умела молчать лучше любого мужчины.

Но ни одно из этих достоинств не трогало Тита. В их отношениях сквозил тот едва уловимый внутренний холод, что жил между ним и Нзизой с первой встречи. Он понимал, что в такой семье будет ощущать себя как под куполом безупречно обставленного зала, под неусыпным и невидимым надзором — где даже простые семейные отношения оборачиваются ритуалом, а внешнее спокойствие сродни стылой воде.

Само её присутствие казалось ему тонкой, кристаллически-совершенной клеткой — клеткой без решёток, в которой вся жизнь превращается в безупречную, но режущую одиночеством мёртвую гармонию. За её идеальной красотой угадывалась не природа, а утончённая, привычная с раннего детства муштра.

Потому-то, увидев утром нежданную гостью в саду, Тит ощутил не радость и не досаду, а внезапный, тяжёлый прилив тревоги.

Тит взлетел вверх по лестнице в свою комнату и молниеносно оделся, схватил свои вещи, быстро спустился вниз и выскользнул через чёрный ход. На пороге он столкнулся с молодой служанкой, которой жестом показал, что он очень спешит и просит никого не беспокоить его уходом. И сунул ей в руку творительный артефакт из своей золотой коробочки.

Он ни разу не оглянулся, быстро пройдя по саду к дальней калитке. На секунду задержался, провёл пальцами по холодному металлу, нащупывая щеколду, — и пошёл вверх по параллельной улице, где первые лучи солнца начинали высвечивать на дороге замысловатый рисунок, созданный тенями от сплетённых ветвей.

Влажный ароматный утренний воздух Верхнего города обдувал его лицо, тревога постепенно рассеялась. Тит сжимал в руке узкую длинную сумку, в которой лежали пособия для вечерних занятий с детьми; всё окружающее будто отодвинулось на второй план, так как он обдумывал предстоящий урок.

Улицы Верхнего города были ещё пусты — магистрали только наполнялись дневным светом, и пение голосовых растений отражалось негромким эхом между излучающими жемчужное мерцание стенами домов. Город в ещё не погашенном искусственном свете недавней ночи казался декорацией, которую срочно меняют для следующего акта.Тит шёл быстро, не глядя на окружающих; он думал о неприятностях, которые точно ждут его дома вследствие его бегства и нежелания общаться с милой родителям девушкой. Будут расспросы, упрёки или, наоборот, отстранённая тишина — всё, кроме настоящего участия. И зачем она вообще пришла в столь ранний час?

Но сейчас Тит ощущал почти эйфорию: здесь и сейчас он мог быть сам собой.