Read the book: «Золотой ларец. Повесть рыбака Маруфа»
Font::
© Илья Стефанов, 2021
ISBN 978-5-0055-5120-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЗОЛОТОЙ ЛАРЕЦ
Повесть рыбака Маруфа
Роман в стихах
в четырёх книгах
с предисловием и вступлением
по мотивам
«КНИГИ ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ»
После любящих слово АРАБОВ
И замечательного переводчика М. А. САЛЬЕ
Прославляет их ТРУД
Удачливый в рифмах Илья СТЕФАНОВ
Предупреждение читателю
КНИГА ПУСТЬ НЕ ПОПАДАЕТ В РУКИ
НИ ДЕТЕЙ, НИ СПЛЕТНИЦ, НИ ГЛУПЦОВ
Пояснения автора
Роман в стихах «Золотой ларец» написан по мотивам «Книги тысячи и одной ночи» (восьмитомный перевод с арабского М. А. Салье, 1958 г.). После названия каждого раздела указывается место «Книги…», ставшее основой поэтического текста (номер тома и страницы). В качестве эпиграфов были использованы отдельные фразы или стихи «Книги…». Из неё же взяты почти все пояснительные сноски в тексте романа. (В противном случае они отмечены словом – Автор).
Илья Стефанов
Слово о повести Маруфа
(Предисловие)
VII, 5—12
Если бы душа моя была в моих руках,
и я отдал бы её тебе за эту повесть,
моё сердце на это бы согласилось.
Царь царей, властитель Хорасана,
Чтил среди придворных мудрецов
Знатоков Хадиса1 и Корана,
А средь слуг – рассказчиков-чтецов.
Он любил старинные преданья
О царях и витязях лихих,
И рассказы, повести, сказанья
О делах великих и простых.
Каждый, у кого рассказ был строен,
В душу проникал, тоску леча,
Похвалой был царской удостоен
И халатом с царского плеча.
Если ж выходил рассказ прекрасным,
Царь дарил подарок дорогой:
Тысячу динаров хорасанских
И коня в исправе золотой!
Лучшими рассказами в те годы
Были те, что сочинил Синдбад:
Книга приключений Морехода —
Словно волшебства цветущий сад!
В ней, однако, правды маловато,
А придумке, вымыслу – простор.
Где Синдбад найти мог столько злата,
Никому не ясно до сих пор.
Но дошла до царственного уха,
Завладев державной головой,
Весть о дивной повести Маруфа,
Златоустом звался он молвой.
Говорили, что его рассказы —
Как из моря мудрости улов.
Говорили, что тесны там связи
Правды жизни с краской звучных слов.
Повесть ту читают не от скуки.
В ней – предупрежденье для чтецов:
Книга пусть не попадает в руки
Ни детей, ни сплетниц, ни глупцов.
Царь вскричал: «Найти мне повесть эту,
Записать, доставить в Хорасан!»
И, два года рыская по свету,
Разыскал её купец Хасан.
Царь назвал ту повесть сущим кладом,
А другие слушать не хотел!
Он купца осыпал чистым златом
И в одежды царские одел.
Дал коня. На нём была исправа
В злате вся, от стремя до удил.
Землю дал с селеньями и справа
От себя Хасана посадил!
Клад волшебный, утешенье в слове,
Царь велел в златом ларце замкнуть.
И с тех пор он слушал чудо-повесть
Всякий раз, когда стеснялась грудь.
Слово о Маруфе
(Вступление)
V, 263—268
Нет у меня порока кроме бедности.
Шёл по городу Багдаду человек
С ношей дров на поседевшей голове.
По тому, что он имел худую плоть,
Видно было, позабыл о нём Господь.
Гнёт-усталость и густой полдневный зной
Мир пред взором застилали пеленой.
Наш носильщик от таких злых дел размяк,
И в печали рассуждал примерно так:
«Неужели служит наша голова,
Чтоб носить на ней то пищу, то дрова?
Хорошо, конечно, что под ношей тень,
Но в такой тени не сладко в жаркий день!
А сегодня над Багдадом злющий зной,
На песок нельзя ступить босой ногой!
Я в жару под тяжким грузом изнемог,
Стал неверным шаг свинцом налитых ног.
Всё! Нет мочи! Отдохну. Да, решено!
Здесь как раз полито и подметено,
Воздух ровный – сам стремится влиться в рот.
И скамья зовёт на отдых у ворот!
Где ты, молодость, и где былая стать?
Нет, мне надо отдохнуть и подышать.
Ах, блаженство – шевелить ступнями ног,
Ощущая телом нежный ветерок!
Да к тому же здесь и музыка слышна.
О мой Бог, какая звучная струна!
И слышны под лютню звуки голосов
В чтеньи, пеньи ли чарующих стихов.
А стихам (о, что творит кудесник чтец!)
Вторят птицы (научил их петь Творец!).
Ох ты, господи! да что ж за праздник там?
Подойду немного ближе к воротам.
Сад – из лучших, из ухоженных садов,
Между зеленью – зеркальный блеск прудов.
А из окон, с ароматом сада слит,
Запах кушаний дурманит и манит!
О мой Бог, наш Господин, творец всего!
Наделяешь Ты без счёта одного,
А другого – он хоть лоб себе разбей! —
Оставляешь Ты без милости своей!
Как же так? В грехах своих, о славный мой,
Я раскаивался сразу пред Тобой.
Правда, я сопротивлялся злой судьбе,
Но ведь я и не выигрывал в борьбе!
Я не лезу своевольно в Твой чертог,
Властен Ты во всякой вещи, о мой Бог.
Потрудился Ты! Одних обогатил,
А других забыл – на всех не стало сил!
Тех возвысил – ну и что? Ты так хотел,
А других унизил – много сделал дел!
Ты велик, Творец, и власть Твоя сильна.
Власть же делать, что ей хочется, вольна!
Ты судил жить в счастье-радости одним,
В унижении-усталости – другим.
На земле, о сколько их, других, живёт
Под палящим солнцем дня во мгле забот!
Я и сам – о годы-бремя, жизнь-беда! —
Так живу, клонясь под тяжестью труда.
Давит сердце ноша тяжкая моя,
А другой так не трудился даже дня!
В наслажденьях и веселье он живёт,
И во славе, и довольстве ест и пьёт.
Правда, странно, что из капли мы одной,
И подобны, и равны мы меж собой,
Только есть у нас различие, оно
Разнит строго нас, как уксус и вино.
Но поверь, мой Бог, всегда я говорил:
Мудрый Ты и справедливо поступил!»
Над Багдадом, между тем, спустилась ночь,
И носильщик уходить собрался прочь.
Но старик-слуга вдруг вышел из ворот.
Он сказал: «Мой господин тебя зовёт».
И носильщик, поразмыслив только миг,
Сделал то, о чём просил его старик.
Ношу бросив и вздохнув разок-другой,
Он пошёл, сопровождаемый слугой.
Дом приветливостью встретил от дверей,
И, казалось, он был создан для гостей.
Всё там было, чтоб мир-отдых ощущать,
И на всём была достоинства печать.
Наш носильщик проведён был в светлый зал,
Где гостей блестящий круг пестрел-сиял.
Зал просторен был, красив – предел мечты!
Меж колоннами кругом ковры, цветы,
А на скатертях стояло для гостей
Много кушаний роскошных и сластей.
И стояли там среди букетов роз
Чудо-вина из отборных красных лоз.
Всё там было, что бывает на пирах,
А средь всех сидел хозяин на коврах.
Он в годах был, но спина была ровна,
Щёк его едва коснулась седина.
Он красив был, как влюбившийся узрит,2
И имел как царь величественный вид.
Наш носильщик древним кратким словом «Мир»
Поприветствовал собравшихся на пир.
А хозяин попросил его присесть
И велел подать ему попить-поесть.
Наш носильщик съел цыплёнка, съел хурму,
Выпил что-то, и вернулся дух к нему.
Тут хозяин молвил: «Брось стесненья плен!
День прихода твоего благословен.
Кто ты, ставший провидения послом,
И скажи, каким ты занят ремеслом?»
«Я Маруф. Я здесь носильщиком служу.
Я за плату с рынка тяжести ношу».
А хозяин возразил: «А я Синдбад.
Я про жизнь твою услышать был бы рад.
Ты красиво говорил там, у ворот.
Но не жил я без труда. Наоборот!
Я семь раз прошёл края заморских стран,
Умирал от горя, ужаса и ран.
Но предписанное всё свершится в срок.
И не стоит нам роптать, судьба ведь – Бог!
Да, Маруф, я рос в богатстве. Мой отец
Знатный был и уважаемый купец.
Путь окончив, предначертанный судьбой,
Много злата он оставил за собой.
Годы шли. Я беззаботно, сладко жил,
Ни свой ум не напрягал, ни струны жил,
Разъезжал по чудным, сказочным краям
И пиры давал знакомым и друзьям.
Но однажды я, очнувшись, увидал,
Что ушёл, исчез, пропал мой капитал!
Не укрылся я от паники огня,
Ведь исчезло всё, что было у меня!
И навеки б стал беззвучен мой карман,
Но помог – мир с ним! – великий Сулейман.3
Помогли мне мысли чудо-мудреца.
Я впервые их услышал от отца.
Вот слова, мудрей которых в мире нет,
В них и предостереженье, и совет:
«Есть три вещи, те, что лучше трёх других.
Знай: день смерти лучше жизни дней пустых.
Лучше пёс живой, чем мёртвый царь зверей,
И могила лучше бедности – ей-ей!»
(Я уверился, объехав много стран, —
Трижды прав был сын Дауда, Сулейман!)
Понял я: грозит мне бедности беда,
Коль и дальше буду жить я без труда.
Труд – ограда нам от всех житейских бед.
Не сказать об этом лучше, чем поэт:
«Лишь трудом достигнуть можно гор высот.
Кто стремится вверх, не спит ночами тот.
Чтоб собрать жемчужин горсточку одну,
Утомляются нырять к морскому дну».
Я ходил купцом за море каждый год,
И за то меня прозвали «Мореход».
О Маруф, ты не из тех, кто глуп-ленив.
Ты трудом и утомленьем, видно, жив.
Хорошо ты говорил там, у ворот!
Складный слог тебе – от Господа щедрот.
В доме этом в вечеров спокойный час
Любим мы послушать чей-нибудь рассказ.
О Маруф! Поведай нам свой путь борьбы
За достоинство в превратностях судьбы».
«Да, мне есть, что рассказать, – сказал Маруф, —
В разных землях я испытывал свой дух.
Я родился близ Каира, у реки.
И отец, и дед мой были рыбаки,
Проявляя норов, ловкость в деле том,
Они часто приносили рыбу в дом.
Только трудно рыбаку разбогатеть!
Умерев, отец оставил мне лишь сеть.
Я усердно дело правил, сеть кидал,
Но удачи в рыбной ловле не видал:
То ли дело было в горе-рыбаке,
То ли рыбы поубавилось в реке.
Я тогда уже два года был женат,
Но жене, злодейке-ведьме, был не рад.
Я увидел, что черна моя стезя,
Что беднее и несчастней жить нельзя.
Только прежде, чем дать Господу ответ,
Я решил узнать получше белый свет.
Посетил я – Бог свидетель – много стран.
Перенёс – не счесть числа! – душевных ран.
Много в жизни я загадок разгадал.
Счастлив был, но чаще бедствовал, страдал.
О себе предстать с рассказом, о Синдбад,
Пред вниманьем добрых лиц я буду рад.
Только вижу я, устали господа,
Утомила их беседа и еда».
Но хозяин возразил: «Начни сейчас,
А в другие дни порадуй снова нас».
И Маруф стал сказы сказывать в стихах
У Синдбада на беседах-вечерах.
Сказы те и про добро, и про порок.
Всё в них – правда, истый жизненный урок!
Было так! А лучше знает лишь сам Бог.
КНИГА БРОДЯЖНИЧЕСТВА
Рассказ о встрече с царём
V, 242,272—275
Судьба в меня всё мечет униженья,
Чехлом из стрел душа моя покрыта.
И ныне, если стрелы поражают,
Ломаются концы их о другие.
1
В один из дней
С корзиною в руке
Пошёл я по обычаю к реке.
Я вышел, встав
До первых петухов,
Чуть раньше самых шустрых рыбаков.
Мне уж давно в рыбалке не было удачи,
Но вот теперь, я думал, будет всё иначе.
2
Придя к реке,
Я пояс подтянул,
Рукав приподнял, полы подоткнул
И, развернув,
Забросил сеть свою
В вод сонных ещё тёмную струю.
Помедлив, вытянул, воззвав к судьбе-надежде.
Но сеть была пуста, как много раз и прежде.
3
Однако, свет
Надежды не погас,
И сеть ещё бросал я много раз.
Но хоть бы раз
Что с сетью поднялось!
То ль с рыбой, то ль с рекою что стряслось…
Вот так всегда: как будто делаешь как надо,
Но лишь напасти ждут тебя, а не награда.
4
От дел таких,
Взболев, стеснилась грудь.
В горячей голове сгустилась муть.
И я вскричал:
О Tот, кто над судьбой!
Ну в чём, скажи, я грешен пред Тобой?»
Увы, увы! Но так устроено на свете,
Что перед Богом мы всегда в долгу-ответе!
5
Но говорят,
В несчастье отведи
Терпению всю ширь своей груди:
Творец миров
(В веках Он не умрёт!)
За горем облегчение даёт.
Терпи и горечь дней, коль мог терпеть их сладость,
И знай, что Бог есть всё – и бедствие и радость.
6
Я посидел
Немного у реки,
Уткнувшись головою в кулаки.
Ведь как нарыв
Нас горе жжёт порой,
Болит нарыв, пока не выйдет гной.
Так и превратности, стесненье и морока
Уходят прочь от нас, помучив нас жестоко.
7
Подумал я,
Напастям вышел срок!
А ну заброшу сеть ещё разок!
И, бросив сеть,
Я долго-долго ждал.
Но Бог мне ни рыбёшки вновь не дал.
А день прошёл! (В трудах он кажется короче) —
И мрак в душе соединился с тьмою ночи.
8
А поутру
С корзиною в руке
Я снова, рано встав, пошёл к реке.
Призвав Творца,
Вздохнув, я бросил сеть,
Тяну, и вдруг, о радость! – что-то есть!
И я старался, сеть тянул с большим уловом,
Творца Вселенной поминая добрым словом.
9
Дрожа, светясь,
Я вынес на базар
Трепещущий серебряный товар.
Давал я всем
Сверх платы. Я – хитрец!
А как же! чтоб и впредь был щедр Творец!
Бог видел всё, и слал, и слал он мне удачи!
А я опять ему давал немножко сдачи.
10
В мешочек мой
К динару шёл динар.
А прятал я в халат небесный дар.
И вот я вновь,
В корзину бросив сеть,
Пошёл к реке с уловом попотеть.
Мой шаг был твёрд, я был богач! Походкой быстрой
Я подошёл к реке тропинкою росистой.
11
Забросив сеть,
Не ждал, а на авось
Я тут же поднял. Рыб не поднялось.
Я бросил вновь,
Немного подождал,
Но вновь мне ни рыбёшки Бог не дал.
Сменил я место, и закинул сеть я снова.
И снова Бог меня оставил без улова.
12
Переменил
С утра я много мест.
Излазил-исходил я всё окрест.
И всё кидал,
Кидал, тянул, кидал,
Добычи ж – кот наплакал-нарыдал!
Да, мой улов не скажешь даже, что был жалок:
Ведь вместо рыб я наловил травы и палок!
13
И я вскричал:
«Хвала Тебе, Творец!
Ты спрятал рыб, и – всем делам конец!
Ты поработал
Ловко под водой:
Ну надо ж! Нет там рыбки ни одной!
Денёк воистину по милости Господней
Как ночь мучений в самом пекле преисподней!»
14
И я сказал
(В душе): «Уйду тотчас,
Как только брошу сеть ещё лишь раз.
Лихой судьбе
Короткий мой ответ:
Последний раз, будь рыба или нет!»
Я сам не свой вдруг стал от гнева, огорченья
И сеть схватил в сердцах с отчаяньем смятенья.
15
И вот размах
На всю длину руки,
И сеть летит на быстрину реки!
А это что?..
Мешочек! О мой Бог!
Он выпал! О проклятье, чтоб я сдох!
Мои динары трудовые, мой мешочек!
Ах, я несчастный! Ну и выдался денёчек!
16
Я простонал.
Но, полный сил, надежд,
Легко освободился от одежд
И, бросив их,
Проворно в воду скок!
Нырнул и стал искать я свой мешок.
Нырял, выныривал, был весь я из движенья,
Пока не вверг себя во тьму изнеможенья.
17
Я в горе, зле
Готов был зареветь.
А выйдя из воды, нашёл лишь сеть!
Своих одежд
Не мог найти следа!
Да, верно, что беду зовёт беда.
И верно сказано: паломник только чудом
Домой вернётся без любви в пути с верблюдом!
18
Да, в жизни я
Поел от горьких блюд!
В тот день от них я был, как тот верблюд,
Что распалён
Несётся топоча.
Я дико бегал с сетью на плечах.
Так, взбунтовавшись, лихо носятся ифриты
Коль в тьме кувшина были долгий срок закрыты.
19
И тут ко мне
Подъехал всадник. Он,
Сказав привет, издал короткий стон
И произнёс:
«Скажи, где здесь река?»
Ответ как плеть сорвался с языка:
«Ты что слепой или смеёшься, гад ползучий?
Вон там река, болван, она за этой кручей!»
20
А всадник вновь
Спросил. В вопросе – спесь:
«Скажи ты мне, зачем стоишь ты здесь?
И каково
Твоё, брат, ремесло?»
А я в ответ: «Ты разумом в ослов!
Глаза имеешь, так смотри, смотри прилежно!
Ведь на плечах моих занятий принадлежность!»
21
А он сказал:
«Как будто ты рыбак».
А я: «Ты угадал. Да, это так!»
«А где же твой, —
Спросил он вдруг, – халат,
Повязка, пояс…» О! Открылся клад!
Да это ж то, что из вещей моих пропало!
Все – за одной одну, одну к одной назвал он!
22
Я был тогда
От злобы сам не свой —
Как стрелы мы, коль гнев нам тетивой.
Я за узду
Коня сейчас же – хвать!
«Отдай мои одежды, брось играть!»
А всадник крикнул, обозвав меня невеждой:
«Поди ты к дьяволу, рыбак, с своей одеждой!»
23
Я посмотрел
На пышность его щёк,
И это зла подбавило ещё.
«Отдай халат!» —
Я всё кричал, грубил
И толстой палкой чуть ли не побил.
Я говорил: «Дружок, ты у меня дождёшься!
Я буду бить тебя, пока не обольёшься!»
24
Он снял с себя
Атласный свой кафтан,
Широкий, как его широкий стан.
Я взял его
И повертел в руках —
Здесь как бы не остаться в дураках!
И говорю ему: «На что это похоже?!
Моя одежда в десять раз твоей дороже!»
25
А он сказал:
«Пока его надень,
А завтра – завтра славный будет день! —
Сведу расчёт
Я полностью с тобой!
Приди-ка, брат, полуденной порой
К дворцу царя. Я при дворе служу флейтистом».
И скрыл улыбку на лице своём мясистом.
26
Затем флейтист
Коня направил прочь,
А я не мог смущенья превозмочь.
Я думал: Да!
Всё это не к добру.
Ну, я – хорош! Затеял злу игру!
Поди ж! На царского слугу я злом сорвался…
А, показалось мне, он очень испугался!
27
Бежал я вдаль
От царского дворца.
Но жизнь в руках не наших, а Творца.
Он сделал так,
Что злой доносчик, пёс,
На мой кафтан с златым шитьём донёс.
И вот уж стражники с мечами у порога.
Но – убегу! была бы людною дорога.
28
А стражи те
Сумели задержать,
Сумели и не дать мне убежать.
Шли позади,
По ходу, по бокам.
Не мог я волю дать своим ногам!
Хвала и слава нашей крепкой царской власти!
Она спасает от свободы злых напастей.
29
Вот позади
Возвышенность крыльца
И семь проходов царского дворца.
Вдруг кровь в виски,
И я огнём горю —
Меня подводят стражники к царю.
А царь (Творец скрывал, молчал, держал то втуне)
Был всадник тот, кому грубил я накануне!
30
Наш царь ведёт
С везирем разговор.
Я слышу, дело важное, не вздор.
Нет, не про рыб,
Про женщин речь ведут
(Здесь тоже нужно мужество и труд!).
Пресыщенный любовью, царь средь чернооких
Предпочитал строптивых, взбалмошных, жестоких.
31
Я б спорить мог
О яде сладких дел!
Но царь меня вдруг быстро оглядел,
И стал везирю
Громко говорить:
«Не знаю, как с беднягой поступить.
Кнутом или огнём, чтоб знал он в ад дорогу?
Но предоставим мы судить об этом Богу!»
32
И разорвав
На множество кусков
Бумаги белой несколько листов,
Он написать
Велел на части их
Двенадцать сумм и малых, и больших,
Затем двенадцать же отметить пыток разных
От наказания кнутом до смертной казни.
33
Он скрыл листки
Одни среди других
И приказал мне взять один из них.
Тут я вскричал:
«Вам тесно что ли жить?
Меня вы собираетесь убить!»
Везирь в ответ: «Вчера ты сам судил нас строго!
Проси решенья у всевидящего Бога!»
34
Дрожа рукой,
Я, взяв, затрепетал:
О пытке сотней палок прочитал!
Я закричал,
Не выдержав, в сердцах:
«Не дай вам Бог ни радостей, ни благ!
О мой Господь! Зачем Ты создал нас из праха,
Коль нам готовишь столько ужасов и страха!»
35
И пытку ту,
В сто палок, принял я.
И мир стал тесен, пресен для меня.
Казалось мне,
Уж лучше умереть,
Чем это пережить-перетерпеть.
И я сказал царю: «О, дай мне позволенье
Взять вновь, награду или лучше – убиенье!»
36
Везирь сказал:
«А что? Пускай берёт!
Умрёт, бедняга, – только отдохнёт!»
Схватив, я взял.
И – вот он, божий дар:
В бумажке было – «Дать ему динар»!
Динар за сто ударов – миленькое дело!
Да, счастью есть предел, напастям – нет предела!
37
Схватив динар,
Я вышел из дворца.
Там евнух ждал сходящего с крыльца.
Он шёл мне встречь,
Пискливо говоря:
«Пожалуй нам от щедрости царя!»
Он чёрен кожей был, а телом жирен, пышен.
Швырнув ему динар, на улицу я вышел.
38
Опять я был
В бессилии сердит,
И злобен в униженьи, как ифрит.
О жизнь, мне нет
Везения ни в чём!
А слёзы мыли, жгли поверхность щёк.
Куда я брёл – соображал я очень плохо,
Тряслось всё тело от побоев и от вздохов.
39
Ну и денёк!
Я силы все сгубил,
И что же? – Лишь динары утопил.
А вместо рыб —
Ох, то я сделал зря! —
Поймал, глупец, гулявшего царя.
И надо ж, царь попался мне какой-то странный:
Гуляет-ездит он без свиты и охраны.
40
О Ты, мой Бог!
Зачем моя судьба
Точь-в-точь судьба последнего раба?
И думал я,
Быть может, жив пока,
Мне бросить что ли дело рыбака?
Хотя – нигде трудом нельзя разжиться очень,
И вряд ли в чём другом к удаче путь короче…
Расскааз о ссоре с женой
VIII, 366—367
Господь великий да испортит ей жизнь!
Ведьмой прозвали её,
жену мою Фатиму.
Она хранила в себе
грехов и пороков тьму.
Ругались мы каждый день,
ругались мы каждый час,
И проклинала меня
смутьянка тысячу раз.
А я страшился её,
боялся её вреда.
Страшился за честь свою,
горел за неё от стыда.
С утра я к реке уходил.
Рыбачить – занятье моё.
И то, что за рыб выручал,
я тратил всё на неё.
А в день, когда рыба не шла,
беги хоть из дому прочь:
Она вымещала зло
на теле моём в ту же ночь.
А ночь та была черней
страницы её грехов,
И я с нетерпеньем ждал
глас утра – крик петухов.
Я много дней близ жены
в сквернейших муках провёл.
О, если бы яд мне взять
да отравить её!
Однажды, ссорясь с женой,
страдал я, не спал всю ночь.
А только забрезжил рассвет,
сказала мне ведьмина дочь:
«Маруф, я давно уже ем
одну пустую еду!..
Сегодня ты мне принесёшь
лепёшку в пчелином меду!»
А я ей сказал: «Клянусь,
мне нечем платить за неё.
Но, может, премудрый Бог
облегчит дело моё!»
«Не знаю, – сказала она, —
облегчит Он или нет,
Но без лепёшки в меду
не приходи ко мне!
Ты быстренько вспомнишь, Маруф,
каким ты в ту ночку стал,
Когда женился на мне
и в руки мои попал!»
Я тихо оставил дом,
меж вздохов шепча: «О мой Бог!»
И поспешил к реке,
взметая песок дорог.
Рыбачил я час, другой,
бросал и вытягивал сеть,
И, ничего не поймав,
решил отдохнуть, посидеть.
Потом я прилёг на песок,
издав тяжкий вздох, как стон.
И вот уже крепко сплю
и вижу ужасный сон.
Рассказ об ифрите
I, 37—42
Измотанный зряшным трудом,
Тяну я со злостью сеть
И громко в сердцах кричу,
И Бога зову и смерть:
«Так сотворил Творец!
Всегда будет мир таков:
Одним суждено ловить,
Другим – поедать улов.
О смерть, посети меня!
Поистине жизнь скверна,
Коль добрых она гнетёт,
А подлых возносит она.
Сколько раз в сетях лишь палки да трава!
Тьфу всей жизни (если будет такова)!
Только – стоп!
Кувшин тяжёлый сети рвёт!
Нет! Добыча эта в море не уйдёт!
Он заполнен, видно, златом, не свинцом.
Ах, каков я нынче! просто молодцом!»
Вынув нож, я быстро пробку раскрошил,
И потряс кувшин, и боком положил,
Но оттуда ничего не вышло вон,
Что немного б возместило мой урон.
И вдруг из кувшина дым
Стал изливаться струёй,
Пополз по лицу земли,
Поднялся смерчем-змеёй.
Я вижу в нём отблеск огня,
В дыму будто что-то горит.
Затем, как грома раскат,
И вместо дыма – ифрит!
Ноги как мачты,
Руки как вилы,
Голова – котёл!
Глаза словно лампы,
Ноздри как трубы,
И дым из них шёл!
Рот как пещера,
Зубы как камни,
И страшен их щёлк!
От мрачных предчувствий меня
Сковало, бросило в пот,
Мелко зубами стучал
Мой онемевший рот.
Ифрит посмотрел на меня,
Всклокоченный, дикий, злой,
И загремел-загудел
Голос его надо мной:
«Готовься умереть, рыбак,
У тебя совсем мало времени:
Я тебя сейчас, червяк,
Щелчком по темени!
Тебе хочется бежать без оглядки?
Но, когда душа в носу,
Трудно показать пятки!
Я провёл в море тысячу лет,
А до этого был слугой Сулеймана.4
Он, великий, знал власти секрет,
Я пред ним был послушней барана!
Но я трижды срывался,
И вот – кувшин!
(Сулейман видом прост был,
Но властью как джинн!)
И тогда я сказал (ибо духом ослаб)
Что спасителю буду служить как раб!
И проходили сотни лет надо мной,
Но запаздывало освобожденье.
В сильном гневе-отчаяньи, злой
Я изменил решенье.
И недавно, сто лет назад,
(Ты решенью будешь не рад!)
Я сказал: Чем я дольше подобен нулю,
Тем меньше к спасителю снисхождения.
Я господина-спасителя раздавлю,
Достигнув полного освобождения!
Мне решиться на это не трудно:
Несправедливость есть в каждом подспудно.
Её проявляет полный силы,
Её скрывает слабый, трусливый».
Поджилками я задрожал,
Прослушав ифрита бред.
И, руки воздев к небесам,
Я закричал в ответ:
«Ифрит, не губи меня!
Господь даст власть над тобой
Тому, кто погубит тебя!
Поплатишься ты головой!
Ведь всякий злодей с другим
Вскоре вступает в спор.
А над десницей любой
Творец наш свою простёр!
Как мог я спасти тебя
Раньше на сотню лет?
В то время рыбачил здесь
Не я, а мой пра-пра-дед!»
Ифрит загремел: «Пра-пра-…
Рыбачил здесь как раз!?
Сейчас я ему отомщу
За то, что меня он не спас!»
Он поднял ногу, и вот —
Грозит мне его пята.
Вой-крик исказил мой рот,
И – кончилась сна маята!
В себя приходила душа.
Теплела слеза в глазах.
И радость жить и дышать
Во мне заменяла страх.
С усмешкой я размышлял:
Чуть-чуть затянись мой сон,
И я испытал бы тотчас
В жизни последний урон!
Я вновь присел на песок,
Жизнь и судьбу кляня,
О горе! Даже во сне
Напасти терзают меня!
Рассказ о ссоре с женой
(окончание)
VIII, 366—367
Проснувшись, я долго сидел,
всю жизнь, явь и сны, кляня.
И вдруг, как огнём обожгло, —
жена ждёт с уловом меня!
Схватив, стал я сеть бросать.
Трудился в поту целый день,
Но ничего не поймал!
(Не в счёт ведь рогатый пень).
Меж тем закончился день,
и я поплёлся домой.
Жёг-угнетал меня
ужас перед женой.
Добыча ко мне не пришла
стечением тайных судеб.
Мне не за что было купить
даже насущный хлеб.
Смущённый делами дня,
по рынку я шёл, и вдруг
Знакомый торговец кричит:
«Чем ты расстроен, Маруф?»
О всех событиях дня
я рассказал ему —
Про рыбу, ужасный сон
и про свою Фатиму.
Он засмеялся в ответ:
«С тобой не будет беды!
Я в долг дам лепёшку тебе
и дам на ужин еды.
Только, Маруф, у меня
пчелиный кончился мёд.
Но есть тростниковый. На вкус
он за пчелиный сойдёт!»
И дал тот торговец сыр,
мёд и лепёшку мне,
И, подбодрив, он сказал:
«Ступай к своей жене.
Ты будешь мне должен, Маруф,
пятнадцать полушек за всё.
А эту полушку возьми,
на баню истратишь её.
И будет отсрочка тебе
день, два или несколько дней —
Я знаю, удачи редки
в работе нелёгкой твоей».
И я как мог горячо
торговца благодарил.
С залеченным сердцем я шёл
и повторял-говорил:
«Слава Тебе, Господь!
Великодушен Ты,
Коль наделяешь нас,
бывает, и сверх мечты!»
И вот я пришёл домой,
а на пороге – жена.
«Принёс ты лепёшку мне?»
Подав, я сказал ей: «На!»
Фатима лепёшку взяла,
тут же сунула в рот
И закричала тотчас:
«Но здесь тростниковый мёд!
Я же сказала тебе:
пчелиного мёда хочу!
Ну, ты дождёшься, Маруф,
за всё я тебе отплачу!»
Чувствую, сердце в огне,
но я спокойно сказал:
«Эту лепёшку мне
в долг мой товарищ дал!»
Тут как взгневится она!
«Глупейший из подлецов!»
И вдруг, лепёшку схватив,
швырнула мне прямо в лицо.
И продолжала, крича:
«Иди другую добудь!»
Затем, взбесившись совсем,
схватила меня за грудь.
И я ощутил на себе
всю тяжесть её кулаков.
Она раскровила мне
губы о твердь зубов.
И у меня изо рта
кровь по груди потекла.
Тут понял я: в доме моём
кончились жизни дела.
В сильный гнев я пришёл,
сжалась в кулак рука…
Я, кажется, стукнул жену…
по голове… слегка.
Затем я покинул дом.
Бежать мне хотелось прочь!
Я вышел за город, хотя
уже наступала ночь.
Пусть ночь! Я домой не вернусь,
мосты к нему сожжены.
Отныне, увы! у меня
ни дома нет, ни жены.
А сердце теснилось в груди,
и слёзы текли из-под век.
Господь! – я взывал, – есть ли где
несчастней меня человек?
В развалинах старых домов,
вздремнув, переждал я тьму,
А утром дальше пошёл,
с тех пор я не видел Фатьму.
С тех пор моим домом был
полей и пустынь простор.
И стал я большим знатоком
слов ветра и говора гор.
Ходил я, бродил по земле,
и разных видел людей,
Я много узнал про жизнь
бродяг, купцов и царей.
И если рассказы мои
собрать, записать и сшить,
Они назиданиями
людям могли бы служить.
Рассказ о жене Ифрита
I, 111—115
Неприкаян в даль-дороге человек —
Не устроен его отдых и ночлег.
Солнце село, сумрак всё окутал вмиг.
Запинаясь, я шагаю напрямик.
Вдруг прозвякнуло-пропело под пятой.
Стоп! Кольцо! Быть может клад здесь золотой?
Вот и дверь, что открывается кольцом.
Наконец мне счастье послано Творцом!
Я, напрягшись из последних сил разок,
Опускную дверь отбросил на песок.
Вижу – лестница. Всхвалив, призвав Творца,
Я спускаюсь, и куда же? – в зал дворца!
В светлом зале – что за диво-сторона!
Восседала чудо-женщина – луна!
С томным взглядом, роковая ночь в очах,
С белым ликом, что без солнца весь в лучах!
Рост высокий, крепкогруда и нежна,
Благородный облик – чистая луна!
Лик светил в ночи мерцающих кудрей,
А уста цвели над мрамором грудей.
Соразмерность, стройность, втянутый живот.
Для смотрящих – храм страданий и забот!
Бёдра как холмы, как ветка ивы стан.
Всё в ней есть, что добавляет в сердце ран!
Я до скованности речи и лица
Потрясён был вдохновением Творца!
«Бог хранит тебя! – она мне говорит. —
Ты кто будешь? человек или ифрит?»
«Человек я, человек! – воскликнул я, —
Но печальна и судьба, и жизнь моя!
Может, звёзды привели меня сюда,
Чтоб прошла моя тоска, моя беда?»
И о всех в связи со мной делах Творца
Рассказал ей от начала до конца.
Мой рассказ был горький яд, а не бальзам,
Потому привёл он женщину к слезам.
А затем она, печалясь и скорбя,
С плачем вот что рассказала про себя:
«Я росла, и вот уж время под венец.
Свадьбу пышную справляет царь-отец.
И жених уже спешит ко мне, горит…
Вдруг схватил меня внук дьявола, ифрит!
Я летела с ним по небу под луной,
И очнулась в этом месте под землёй.
Он принёс мне всё, что нужно, мой злодей,
Но мне скучно жить с вещами без людей!
И с тех пор я всё грущу о белом дне.
Жить с ифритом под землёй – ох, тяжко мне!
Но мой муж лишь раз приходит в десять дней.
Правда, он, Маруф, по прихоти моей
Появиться может здесь в момент любой,
Стоит мне слегка дотронуться рукой
До вот этих непонятных знаков-строк,
Что унизывают ниши уголок.
До его прихода есть ещё три дня.
Не хотел бы ты остаться у меня?»
«Хорошо! – ответил я, – прекрасный час!
(Видно, грёзы оправдаются как раз!)»
После стольких дней злосчастья и потерь
Я прошёл с ней через сводчатую дверь
В дом восторгов-пыток – в баню-красоту,
Путешественника дерзкую мечту!
Вот я снял с себя одежды, наконец!
(И она была, в чём создал нас Творец.)
Пар так жарил, как в день Страшного суда,
И ласкала тело нежная вода…
Мук блаженства, благ мучений – через край
В этом доме, где смешались ад и рай!
После бани я уселся на скамью,
Милой женщине вручив судьбу свою.
Принесла она мне сахарной воды,
Подала на блюдах всяческой еды.
Суетясь, она, веселье обретя,
Щебетала и смеялась, как дитя.
А потом сказала: «Ляг теперь, поспи,
Успокойся духом, тело укрепи».
Я прилёг, и тут же сон меня сморил.
Забываясь, я судьбу благодарил.
А проснулся я и слышу над собой
Речь негромкую с слезами и мольбой:
«Грудь моя от скучной жизни стеснена.
Под землёй я двадцать лет уже одна.
Сушь в груди моей никто не окропил,
И никто вина из рук моих не пил.
Как противна мне подземная страна!
Милый юноша, не хочешь ли вина?»
Я лежал и думал: Может это рай?
И сказал одно лишь слово: «Подавай!»
За беседой, сладким яством и вином
Отдыхали мы в том мире неземном.
А потом я с ней темь ночи коротал —
Никогда я о подобном не мечтал!
Просыпались мы и, чувствуя любовь,
Прибавляли радость к радости мы вновь.
От вина и от любви, двух сладких дел,
Дух воспрянул мой, а разум улетел.
Расхрабрившись, я кричал: «Вставай! Пошли!
Я тебя на землю враз! из-под земли!»
А красавица смеялась, говоря:
«Будь доволен! Не болтай ты много зря!
Я твоя ведь девять дней из десяти,
Мы один лишь день ифриту отдадим!».
«Что? Ифрит?» – Я вдруг от ревности сдурел.
Покорённый опьяненьем, загудел:
«Где та ниша? Не найду её никак!
Пусть придёт ифрит! Ну где же этот знак!
Пусть придёт! Он злой и сильный? Наплевать!
Я привык ифритов злобных убивать!»
Тут красавицу объял великий страх.
Закричав: «Тебя тотчас он втопчет в прах!» —
Продолжала: – «За меня ты порадей!
Ведь убьёт меня наверно мой злодей!
Умоляю, заклинаю – воздержись!
Ты загубишь этим жестом мою жизнь!»
Но я был в хмельном угаре сам не свой
И ударил в нишу пьяною ногой…
Потемнело вдруг, загремело.
Загремело вдруг, заблистало…
Я мгновенно понял всё и – отрезвел.
Я от страха как безумный заревел:
«Где тут выход?!» – и издал протяжный вой,
Больно стукнувшись о стену головой.
Но меня вперёд и вверх гнал жуткий страх,
И не помню, как я выбрался впотьмах.
Долго, долго в беге страх меня трепал.
Наконец, я обессилел и упал…
Да, стал думать я, нет доли хуже, злей.
Я бы мог расстаться с жизнью, дуралей!
Надо ж было строки те задеть ногой!
Можно было б отдохнуть денёк-другой.
Я опять ни при стенах, ни при деньгах,
В общем, снова я остался в дураках!
Да, с ифритом мне опять не повезло.
Я добра от них не вижу, только зло!
Не пустись я наутёк во весь опор,
Наш бы с ним не затянулся разговор!
Впрочем, это наш Господь (Он всё творит!)
Сделал так, что не догнал меня ифрит.
Рассказ о сорока невольницах
I, 87,148—153
Я сидел развалившись,
но болтливость мне навредила!
Под солнцем шагал я, мой путь был далёк.
Устал я как дьявол, но шёл, а не слёг.
Я жаждал, глотая слюну, а не сок,
Алкал, ощущая во рту лишь песок.
И вдруг впереди – о мой Бог, мой Творец! —
Я вижу светящийся чудо-дворец!
Огнём нетерпенья сжигая свой страх,
В прекрасный дворец я вбежал впопыхах.
И там – будто в сказке приснился мне сон! —
Толпою красавиц я был окружён,
Каких до сих пор не рождал человек,
Смотрящий на них не насытится ввек!
Они сказали: «Здесь приют
Тем, кто из наших уст попьют.
Прими букетом сладких струй
Наш многократный поцелуй!
Отныне ты наш господин,
Владыка наш, судья над нами,
А мы – невольницы твои,
Прислужницы твоих желаний.
Сошлись мы, дочери царей,
Сюда, чтоб утешать людей».
Они покрыли пол коврами,
Ковры – природными дарами,
Кругом расставили цветы,
Закуски, сладости, плоды
(Айву, гранаты, апельсины),
Вина высокие кувшины.
Одни под лютню стали петь,
Другие сели пить и есть.
И между нами заходили
И чаша-хмель, и блюда-сладость,
И в сердце бедном породили
Покой и мир, любовь и радость.
Заботы все забыл я вдруг,
Я с каждой девой был сам-друг!
Затем искали мы утех.
И вот уж крики, шутки, смех.
Взыграло в нас хмельное зелье,
Мы впали в бурное веселье:
Возня и беготня под хохот,
Свалившейся посуды грохот.
Поддавшись будто бы испугу,
Кидались в лоно мы друг другу.
При том я в нежности их тел
Удостовериться хотел.
Они ж кокетливо ворчали,
На шутку шуткой отвечали:
Одна прижмётся шаловливо,
Другая оттолкнёт игриво,
Та вдруг ударит-взгреет грубо,
Та пожалеет нежно-любо,
Одна до боли ущипнёт,
Другая чашу поднесёт.
К ночи́ – веселье через край
В смеси с любовным мёдом-ядом.
Они сказали: «Выбирай,
Которой спать с тобою рядом».
Я взял светлейшую лицом.
Она была, черна глазами,
Для страсти создана Творцом
С слегка раскрытыми устами.
Огонь и блеск на розах лика!
Смущала ум, ошеломляла!
Верней, чем стебель базилика,
Она красою покоряла.
Я пережил с ней ночь-мечту.
Я эту ночь за сто зачту.
Взволнованный вином и новью,
Любил язычества любовью…
А поутру они меня
Помыли в бане, приодели.
Потом мы вкусно пили, ели…
И вот прошло уж время дня.
И взял одну из них я вновь.
Она была газель глазами,
Ягнёнок нежными боками.
Всё было в ней, что пенит кровь.
И только перси огорчали:
Они хоть мёд и источали,
Но так над грудью возвышались,
Что обниматься нам мешали.
Дни, ночи шли в свой ряд-черёд,
Числом составив целый год.
И вот в отъезд на сорок дней
Собрались дочери царей.
Целуя их по сорок раз,
От них я выслушал наказ:
«Живи, не гневая Творца,
Во многих комнатах дворца.
Не жить красавцу в тесноте ведь!
Так что открой хоть тридцать девять,
В них отдыхай, наш дорогой,
Но избегай сороковой!
Беда придёт к тебе, поверь,
Коль ты откроешь эту дверь».
Объятый непонятным страхом,
Я рьяно клялся предков прахом
Не открывать ту дверь дворца,
Терпеть и не терять лица.
Без дня сорок дней я провёл во дворце.
Пил, ел, отдыхал, округляясь в лице.
А в комнатах тех настоящий был рай!
Еда и напитки – бери-выбирай!
Гулял я, вдыхал ароматы цветов,
Наевшись, дремал под напевы дроздов.5
Но занят был ум у меня, дурака,
Последнею комнатой из сорока.
И вот – как о том я жалею теперь! —
Открыта, открыта запретная дверь!
Я с замершим сердцем шагнул за порог…
И – сказке осталось двенадцать лишь строк:
Конь вороной там стоял под седлом,
Фыркал, бил в пол с нетерпеньем и злом.
Раз конь осёдлан и взнуздан стоит,
В стремя нога заступить норовит!
Не задержалась раздумьем нога,
Разом в седло я, за повод рука!
Гром вдруг ударил, свет заблестел.
Кажется, конь не бежал, а летел!
Только вдруг стал он, упёршись в песок,
Я же на землю слетел, как мешок!
Встал, огляделся… О Боже-Творец! —
Место, откуда я видел дворец!
Рассказ о старухе
V, 5—7
1
Я предгорьем пустынным шагал.
Вдруг исчезла, пропала дорога.
Но, пройдя нервным шагом немного,
Я палатку увидел средь скал.
У палатки сидела старуха
И собаку ласкала рукой.
Но была та собака не злой:
Лишь вниманием дрогнуло ухо.
2
Я сказал: «Славен Тот, кто Един!»
И старуха привет возвратила.
А на просьбу поесть возразила:
«Бог накормит нас, наш Господин.
Ты не очень дорогой натружен?
Ну, тогда в той долине сумей
Изловить палкой нескольких змей,
Я сготовлю из них сытный ужин».
3
Я вскричал: «О старуха! Не смей
Предлагать мне отпробовать жало!»
Но старуха по-своему решала:
«Я тебе отловлю пару змей».
То легко было ловкой старухе.
Я от ужаса мелко дрожал.
Угощения ж не избежал —
Что не станешь глотать с голодухи!
4
А когда аппетит мой ослаб,
Я спросил у старухи водицы.
«В том ручье очень можно напиться,
Если выгнать лягушек и жаб».
И я пил ту вонючую воду
Из того ли ручья-не-ручья.
В страшной жажде, но чувствовал я:
Худшей гадости не пил я сроду.
5
И сказал той старухе худой:
«Я дивлюсь на тебя, о старуха!
Как ты можешь питать своё брюхо
Гадкой пищей и тухлой водой?»
«Хорошо, каковы ж ваши страны?»
«В наших странах довольно еды,
Много чистой и вкусной воды,
Мясо жирное: куры, бараны,
6
Чудо-фрукты: гранаты, бананы.
Можно всякую редкую снедь
В наших странах чудесных иметь
(Если златом набиты карманы).
Хоть житьё лишь купцам и вельможам,
Все за деньги привязаны к ним.
Мы всегда, когда есть захотим,
Увеличить привязанность можем.
7
В наших странах есть множество благ».
Тут старуха сказала: «Довольно!
Ты хвались предо мной, да не больно!
Жалко мне вас, бедняг-бедолаг.
Ну скажи, – горячилась старуха, —
Какова тонких кушаний сласть,
Если вас раздавить может власть,
Не оставив о вас даже слуха?
8
Ведь бывает такое у вас:
Вас ограбив, султанская свора
Судит вас же, как злостного вора?
Если ж вы согрешите хоть раз,
Вас и ваших родных избивает,
Сочиняя подложный приказ.
Ведь бывает такое у вас?»
И промолвил я: «Это бывает!»
9
А она: «Ведь не зря говорят:
Коль на свете живёшь безопасно,
Блюда горькие – это лекарство.
Блюда ж сласть – проникающий яд,
Если жгут притеснителя плети.
А без страха живёшь и – здоров,
Представляешь весь мир как свой кров!
Есть ли благостней что-то на свете?
10
Это благо бывает тогда,
Когда правит султан справедливый,
От большого ума горделивый.
И к тому ж должен он обладать
Совершенством в делах управленья,
Ибо в нынешние времена
В людях злости лихой семена,
Чёрной зависти и вожделенья.
11
Вами правит, я знаю, султан,
Не внушающий людям почтенья, —
Слаб в костях и делах управленья,
В зле-разврате погрязший чурбан.
С вас теперь ваши местные власти
Могут шкуру иль голову снять.
Разрешил он всем всех притеснять,
И умножились злые напасти.
12
Истомились и дух ваш и плоть.
Нет! Уж лучше терпеть от султана,
Чем от правящих низкого сана,
То всё так! Лучше ж знает Господь».
Отдохнув за беседою странной,
Я решился продолжить свой путь,
Потому что расправилась грудь
(Хоть тошнило от пищи поганой).
13
Шёл и думал: старуха права,
Да, всё так. Но, мой Бог, почему же
Мудрым посох отшельника нужен,
Чтобы лес поглощал их слова?
Их бы всех на престол нашей власти.
Больше было б там мудрых людей.
Не ужился б средь них лиходей,
Нас не мучили б злые напасти…
1.Предания о словах и делах пророка Мухаммеда.
2.Узриты – люди из племени Бену-Узра, отличались особой верностью и чистотой в любви.
3.Сулейман – библейский Соломон, сын Давида (Дауда).
4.По преданию Сулейман (Соломон) имел власть над джиннами, птицами и ветрами.
5.Есть виды дроздов замечательно поющих. – Автор.
The free sample has ended.
