Go to audiobook
Очень интересно. Я – то валялся на больничной кровати, то вскакивал и шагал по палате от окна к двери и обратно. Что вообще со мной произошло? Откуда ЭТО во мне? Что ЭТО такое и стоит ли мне бояться? В свои двадцать пять, благодаря болезни, я прошел через многое из того, что нормальные люди, возможно, никогда так и не узнают. По крайней мере, в столь юном возрасте. Самым страшным из всего для меня была жалость – жалость в глазах тех, кто хорошо относился ко мне. Жалость в глазах сердобольных девушек и женщин, жалость, которая была похожа на знаменитый марш Шопена. Не знаю, почему именно с этой музыкой у меня ассоциировалась женская жалость, но она казалось мне именно такой – одновременно строгой и торжественной, и в то же время разрывающей душу от беспросветной тоски по утрате.
Жалость в глазах мужчин – взрослых мужчин, похожую на смущение. Они словно бы извинялись за то, что у них в этом плане все хорошо, но одновременно говорили: не бери в голову, бывает и хуже – держись, ты же мужик!
Ну и конечно, жестокость подростков, не научившихся еще сдерживать свои чувства, старающихся держаться стаи, быть как все, но и одновременно выпендриться чуть больше других, хоть так обращая на себя внимание.
Сначала я старался делать вид, что не замечаю, но это было неправильное поведение среди подростков. Поведение, демонстрирующее слабость и поэтому провоцирующее еще большие нападки. Тогда я разозлился и стал драться, всегда выступая инициатором драки. Кажется даже, что в своем богатом, детском еще воображении мне подсознательно хотелось, чтобы меня убили. Я нападал, невзирая на лица, возраст и количество тех, кто решил посмеяться надо мной. Меня били, конечно, порой очень сильно, здоровяком я никогда не был. Скорее, наоборот – высоким, тонким юношей, выше многих сверстников. Да и спортом я никаким никогда не занимался, если, конечно, не считать уроков физкультуры в школе и непродолжительного увлечения спортивной стрельбой. Но ссадины и синяки не пугали и не смущали меня, они меня злили. И время от времени, а с годами все чаще и чаще мне удавалось наносить чувствительные повреждения соперникам в драках. Именно соперникам – во множественном числе, потому что чаще всего приходилось нападать на целые компании, но мне всегда было безразлично, сколько их там. Я учился и, думаю, из меня, в конце концов, получился неплохой уличный боец. И вот тогда меня стали обходить, меня перестали обзывать. Со мной стали здороваться школьные хулиганы и даже предлагать дружбу. Я понял, что они стали по-своему уважать и даже побаиваться меня, ведь несмотря на побои, я никогда ничего не прощал и не оставлял без ответа, я всегда мстил. Именно это стало моим подростковым кредо – удар за удар, зуб за зуб, глаз за глаз. Если не получалось отбиться сразу, я выслеживал их по одному со здоровенным дрыном в руке. И если потом они меня снова били, я опять мстил, и так до тех пор, пока они не начинали бояться меня. Сумасшедших и безбашенных всегда боятся, а именно таким я стал в глазах многих.
Я не отказывался от их дружбы, но и никогда не любил эти дворовые компании. Не в последнюю очередь из-за того, что там надо было выпивать и курить, чтобы не быть белой вороной. Я пробовал, но после этого мое тело покрывалось новыми струпьями, алкоголь, как я уже говорил, один из самых сильных провокаторов псориаза. А находиться в компании подвыпивших подростков, оставаясь трезвым, – это, скажу вам, то еще удовольствие!
Я все чаще находил отговорки, и от меня отстали. Я пожимал руки кучкующимся на своих излюбленных местах малолетним хулиганам, проходя мимо, перебрасывался парой фраз, смеялся их немудреным шуткам и уходил, понимая, что за моей спиной, выждав, когда я отойду подальше, они смеются уже надо мной. И меня очень веселило, что они боятся делать это при мне, что они вынуждены ждать, когда я отойду подальше. Я, конечно, понимал, что они легко уделают меня, набросившись все разом, но, как это и всегда бывает в жизни: сначала ты работаешь на свой авторитет, а потом уже авторитет работает на тебя. Да, они боялись меня, этот их страх был иррациональным, но его хватало, чтобы держать их на расстоянии. И это придавало мне уверенности, что всегда чувствуется, особенно – подростками. Если ты уверен в себе и в меру нагл – не напускно, а естественно (разница тоже всегда ощущается), то люди инстинктивно относятся к тебе осторожнее. Не знаю, почему так, но, наверное, любой психолог объяснит это вам в два счета.
Потом, уже в меде, на первом курсе случилась моя единственная за всю учебу в институте драка, из-за которой меня чуть не выперли, но… Но сердобольные женщины, из которых на 90% состоял преподавательский состав института, опять пожалели бедного больного мальчика, который мог бы быть таким симпатичным. Ха-ха. Тогда мне каким-то чудом удалось оторвать двухметровый кусок перил с ограждения лестницы в вестибюле, и те, кто хотел меня побить за мою уродливость, усугубленную, как они считали, еще и чрезмерной наглостью (это правда, но вы уже поняли, что так работает защитная реакция в моем случае), быстро разбежались, однако двоих я успел неслабо так огреть по спине. Хорошо, не сломал ничего никому. После этого до конца обучения за мной закрепилась репутация долбанутого на всю голову урода, что меня вполне устраивало. Главное, больше ко мне не лезли. А девчонки, что ж, на девчонок я и не рассчитывал. Они по-прежнему мне только снились, не давая покоя моим рукам.
И вот, после всего пережитого – такой подарок. Как медик, я понимал, что «энергия жизни», если и относится к вещам естественным, то наука пока до таких высот не то что не добралась, она, скорее, пока еще отрицала даже саму возможность их существования. Сами посудите, как такое возможно, чтобы одна часть тела вдруг стала, словно глиняной, порвала все связи, кровеносные сосуды, вены, костную ткань и прочее, с другими частями организма, а потом вновь, как ни в чем не бывало включалась в работу организма? Скажи кому – осмеют, разве что дети поверят, но дети еще верят в сказки, а вот взрослые – давно уже нет. Наверное, если бы я, скажем, заявил о своем даре и показал его кому надо, то меня, конечно, стали изучать и даже, может быть, нашли что-то, вполне себе естественное, но доселе неизвестное науке. Вот только я не собирался становиться подопытным кроликом, а именно такая судьба ожидала меня в случае моего явления миру. Я прыснул со смеху, настолько напыщенной выглядела последняя мысль о явлении миру. Однако, по сути своей она была совершенно верной. Объявись я – и до свидания, свободная жизнь!
Наконец, мне надоело слоняться по палате, и я, пристроившись на подоконнике, достал смартфон и спросил у Алисы, где можно пройти курсы по пластической хирургии. Пробежавшись по выложенным ссылкам, понял, что сделать это можно легко и просто, были бы деньги. Прикинув свои возможности, я понял, что придется идти на поклон к предкам или брать кредит. Причем, вероятно, брать кредит придется в любом случае, поскольку я сомневался, что а) предки располагают такой суммой и б) если и располагают, то выложат ее на мои хотелки. Но, может быть, дадут хоть сколько-то, тогда и кредит будет меньше. Какое-то время я еще полистал свой китайский «Honor» и нашел варианты, где предоставляется рассрочка платежа на обучение, что тоже было хорошим вариантом.
Кстати, не понимаю я эту моду на обгрызенные американские яблоки, всегда обхожусь китайскими или корейскими гаджетами. На мой взгляд, современная китайская продукция вообще ничем не хуже – ни с точки зрения дизайна, ни с точки зрения качества, ни с точки зрения надежности. К тому же, что для меня важно, она в разы дешевле. А особенно сейчас, в условиях непрекращающихся санкций, вообще глупо покупать продукцию «Apple». Впрочем, не мое дело, хотят друг перед другом выпендриться, это их проблемы, на что тратить свои деньги.
Я позвонил маме и сказал, что хочу подъехать завтра вечером. Первый ее вопрос: у тебя все нормально? Ну, конечно, я ее понимаю, обычно, если у меня все хорошо, я не рвусь домой. Наоборот, это они меня зовут, а я отнекиваюсь. Но раньше времени свои планы я раскрывать не стал, убедился, что мама не планирует завтра вечером никуда отлучаться, и распрощался.
А тут и лечащий врач зашел. Поговорили с ним, он спросил, нет ли у меня желания отведать больничной кухни – как раз сейчас обед, я отказался, и он сказал, что в этом случае я свободен. Если захочу больничный, могу придти в понедельник, тем более что он все равно обязан его выписать. Я сказал, что подумаю, и мы распрощались.
Приехав домой, я первым делом заварил кофе, сделал несколько бутеров и вновь прокрутил в голове все события вчерашнего и сегодняшнего дня. Получалось, что я могу применять свои новые способности на других людях (или животных) без отката, вообще без каких-то вредных для меня последствий, только в том случае, если я не лечу их, а оказываю, скажем, некие косметические услуги. В этом случае я, наоборот, получаю от них энергию в виде некой платы или, лучше сказать, в качестве благодарности. Почему нет отката? Ну, вероятно, потому, что я не лечу их болезни. И что это значит? Есть два варианта, которые я пока вижу. Первый я уже обдумывал, он заключается в том, что энергия предназначена только для меня, и когда я трачу ее на других, то причиняю вред себе. Но я ведь потратил эту же энергию для придания нужной формы носу Ирины, почему не было отката? И здесь у меня есть вторая идея, но ее следует еще проверить. Идея сия заключается в том, что энергия, которая во мне, она – творческая. Она не предназначена для того, чтобы лечить, лечение, скорее, побочный эффект. Главное ее предназначение заключается в преображении, в творении нового из, гхм, подручного материала. То есть, это, скорее, не энергия жизни, а энергия творения или, если по-другому – творческая энергия в ее чистом виде. Все это, конечно, надо проверять и перепроверять.
И вот, без двадцати восемь вечера, а я уже стою возле той самой «Столовой» с букетом красных роз в руках. Почему красных роз? Потому что у меня первое в жизни свидание, и я вообще не знаю, что делать. Да, я слышал, что девушкам нравится, когда им дарят цветы, но я не помню, чтобы где-то уточнялось, какие именно надо дарить на первом свидании. А поскольку я в цветах не разбираюсь, то просто купил те, что купил. Хорошо еще, что вспомнил о том, что надо нечетное число. Правда, немного завис на том, сколько конкретно? Ладно, был бы я богатеньким буратино, я бы завалил ее цветами. Но тогда я, понятно, и не пешком бы приперся. В общем, купил пять штук.
Я стою и боюсь, поскольку больше заняться нечем. От нечего делать стал думать о вывеске «Столовая». Почему в последние годы развелось так много столовых? Я вспомнил, как дед удивлялся по этому поводу. Я ему тогда сказал, что, возможно, это такая ностальгия по СССР, на что он только посмеялся. А когда я поинтересовался, по какому поводу смех, он ответил, что владельцы этих «столовых», вероятно, имеют самые смутные представления об СССР. И рассказал мне о том, что в СССР было много столовых – в школах, ВУЗах, на предприятиях, в профилакториях и санаториях, а так же в больницах и т.д. То есть, по его словам, столовая в СССР – это пункт питания для учащихся или работников того или иного учреждения. А уличные заведения общественного питания в СССР обычно назывались – кафе. Поэтому он совершенно не представляет, откуда сегодня взялась эта мода. Но я все же полагаю, что это некая форма ностальгии и, возможно, даже патриотизма, пусть и странно понимаемого. Или еще проще: просто коммерческий ход, и, на мой взгляд, неплохой, если это работает. Хотя, лучший коммерческий ход – это вкусная и относительно дешевая пища. Но это уже мистика.
И в этот момент на мою ногу прыгнула радостно лающая собаченция с немецким именем Марта.
Я наклонился и погладил попытавшуюся лизнуть меня в лицо и изо всех сил виляющую хвостом, так что даже заносило зад, Марту, и поднялся, решившись, наконец, взглянуть в лицо другой моей пациентке – хозяйке собаки. И внутренне вздохнул, увидев ее взгляд.
– Привет! – сказал я, вручая цветы. – Отлично выглядишь.
Она рассеянно взяла розы, понюхала, благодарно кивнула и спросила о том, что, видимо, занимало все ее мысли без остатка:
– Как ты это сделал?
Я уже думал об этом, понимая, что вариант, при котором Ирина ничего не заметит, относится к разряду фантастических. Но, честно говоря, так ничего толком и не придумал. А что тут придумаешь? Все отрицать – мол, я ни при чём, и ничего знать не знаю? Она не поверит. Смешно, словно правде она поверит…
– Хочешь мороженое? – ответил я вопросом на вопрос.
– Хочу, но ты мне все расскажешь.
– Договорились, – вздохнул я, увлекая ее к лотку мороженицы, что каждое лето стоял на углу дома в этом месте.
Купив нам по мороженому, ей – то, на которое она указала, а себе – то, что люблю я, мы прошли к большому скверу возле знаменитого собора и уселись на одну из свободных скамеек. Весь этот путь мы прошли молча, словно бы заключив некий негласный договор. Ну, это мне так показалось, поскольку я вообще с девушками говорить не умею, всегда с трудом подыскивая фразы. Да и понимаю я их плохо, странные они какие-то, словно с другой планеты прилетели и говорят на непонятном языке. Она, может, просто не хочет ни о чем говорить, пока не услышит то, что было главным для нее. И я не ошибся, поскольку, не успели мы присесть, как она повернулась ко мне и требовательно произнесла:
– Ну?!
– Что ты хочешь услышать? – вяло пробормотал я, увлеченно извлекая мороженое из фольги.
– Олег, не крути, – она зачем-то оглянулась и почти прошептала, – как ты убрал горбинку с моего носа?
– Какую еще горбинку? – попытался я выставить последний заслон.
– Такую! – непререкаемо отмела она мои возражения.
Я вздохнул и откусил мороженое. В принципе, я могу вообще ничего не отвечать. Я могу даже просто встать и уйти. Но это было мое первое в жизни свидание, да и девушка с исправленным носом стала чудо как хороша, учитывая, что все остальное у нее и до этого было на уровне. И я, еще раз вздохнув, начал говорить:
– Я не знаю, как именно у меня это получается. То есть… Я не могу объяснить, э-э-э, механизм и… и… и вообще.
Она внимательно выслушала мой сбивчивый лепет и задала следующий вопрос:
– Марта вчера сильно пострадала, и ты спас ее?
– Нет, – я сразу же отмел любые попытки приписать мне возможности целителя. – Марта была здоровой, насколько я могу судить, только ушиблась, наверное, и очень сильно испугалась. Ира, я не умею ни лечить болезни, ни исцелять какие-то травмы.
– Это правда? – недоверчиво прищурилась она.
– Чистая правда! – с легким сердцем соврал я и зачем-то покосился на кресты возвышавшейся над нами громады собора. Если Бог все же есть, он должен меня понять.
– А мой нос? – Ирина не собиралась сдавать позиции. Если в отношении Марты она просто ничего не могла доказать, то здесь-то, так сказать, факт налицо! А точнее – на лице.
– Ну-у, – опять протянул я, – у меня иногда получается менять форму… э-э-э, не знаю, как объяснить…, в общем, иногда я могу делать то, что сделал с твоим носом. Но это не связано со здоровьем, повторю, я не могу лечить, я, образно выражаясь, просто скульптор. Хотя я не уверен, вчера был практически первый раз и… вот.
Некоторое время мы сидели молча, оба переваривая то, что я сказал. А что? Скульптор – такое название моего умения мне понравилось. Даже Марта притихла, не сводя взгляда с моего мороженого и непрестанно облизываясь. В конце концов, я скормил ей его.
– То есть, – заговорила первой Ирина, – ты вроде пластического хирурга, но без хирургии, без всех этих скальпелей, разрезов и прочего?
– Ну, наверное, – пожал плечами я.
– А как ты это делаешь?
Я задумался, честно пытаясь вспомнить, потом еще раз пожал плечами и выдал:
– Мне кажется, я просто леплю то, что хочу.
– Из человеческого тела?
– Получается так.
Ирина помолчала еще немного, а потом тряхнула головой:
– Не может быть!
Я только пожал плечами и покосился на ее нос, как бы говоря: посмотри на себя в зеркало.
Она, словно уловив мой мысленный посыл, тут же запустила руку в непременный женский атрибут – небольшую сумочку на ремне через плечо, и, покопавшись, достала, не знаю, как это называется, в общем – такую плоскую коробочку, внутри которой на одной стороне было зеркальце. С разных сторон рассмотрев свой нос и потрогав его пальцами, она спросила:
– Ну, ладно, допустим. А что еще ты умеешь?
– Теоретически можно попробовать любую коррекцию тела, – подумав, осторожно ответил я и добавил: – но это надо все пробовать, опыта у меня пока мало.
– Так, так…, – задумчиво протянула Ирина. – Любую, значит…
– Но это только теоретически. Надо пробовать.
– Ты с кем живешь? – неожиданно спросила девушка.
– Один, – удивился я не столько самому вопросу, сколько тону, с которым он был задан. Она явно что-то задумала. – Снимаю квартиру.
– Далеко?
– Да нет, вообще рядом.
– Пригласишь меня в гости?
– К.. когда? – я почему-то испугался.
– Прямо сейчас.
– А зачем? – задал я, наверное, самый глупый вопрос из всех возможных. Думаю, на фестивале глупых вопросов он бы занял первое место.
– Кофе есть у тебя? – кажется, Ирина решила додавить меня.
– Есть.
– Ну, вот угостишь меня кофе.
Вы не подумайте, что я не хотел вести ее к себе, я, наоборот, прям, очень хотел. Но как-то все слишком быстро для меня происходило. Она, может, и привыкла к такому, а у меня все в первый раз.
– Да, конечно, пойдем, – опомнился я. – Только к кофе у меня ничего, кроме сухофруктов, нет. Ну, там, абрикосы и чернослив, я кофе с ними люблю пить. И молока у меня нет.
– Отлично, – как-то не очень впопад ответила Ирина и решительно взяла меня под руку, а Марта натянула поводок, тоже, видимо, надеясь на то, что у меня есть что-то вкусное. Я подозрительно посмотрел на собаку, но в ответ увидел такие счастливые и преданные глаза, что мне даже легче стало. Марта точно знала, кто ее спас, я в этом нисколько не сомневался.
Идти было недалеко, и через пятнадцать минут мы уже были дома. Едва вошли в прихожую, как Ирина скинула туфельки и деловито спросила:
– У тебя тряпка есть какая-нибудь? Надо Марте лапы помыть, а то она все тут испачкает.
– Найдем, – ответил я, провожая девушку с собакой подмышкой в совмещенный санузел. Хотел было сказать, что не надо, все равно у меня грязно, но потом подумал: да пусть моет, мне-то что?
– Вот, можно эту взять, – указал я на старую рваную футболку, которую я как раз как тряпку и использовал. – Пойду, кофе поставлю.
– Руки вымой, – остановил меня голос Ирины.
– Ага, – смутился я и тщательно вымыл руки. Она терпеливо ждала, пока освободится кран. Марта тоже тихо сидела у нее на руках и внимательно наблюдала за тем, насколько хорошо я мою руки. Так мне показалось, поэтому я намыливал тщательно.
Помыв руки, я метнулся на кухню, долил воды в кофеварку, насыпал кофе в рожок, нажал кнопку и полез за сухофруктами. Их надо было помыть и положить во что-то. Ну, скажем, в тарелку, поскольку никаких вазочек у меня не было, как-то не видел смысла в том, чтобы тратить на них деньги. Все равно у меня здесь никого, кроме мамы с бабушкой не бывает, да и те все реже, постепенно свыкаясь с тем, что я вырос и живу отдельно.
Первой в кухню заскочила Марта и стала прыгать вокруг, весело потявкивая. Я заглянул в холодильник – там была колбаса и сосиски. Марта, почуяв запах, долетевший до ее чуткого носа, который, как говорят, в сорок раз чувствительнее человеческого, тут же принялась прыгать на месте, выпрашивая вкусняшку.
– Ира, а можно Марте дать сосиску? – крикнул я.
– Вообще-то ей нельзя, но, думаю, сегодня одну можно.
И я угостил Марту сосиской, которую та очень осторожно взяла зубами и тут же спряталась под кухонный стол, откуда немедленно донеслось азартное чавканье.
А Ирина отправилась осматривать квартиру. Что там, впрочем, осматривать? Прихожую, санузел и кухню она уже видела, значит, осталась только небольшая комната в шестнадцать метров. Дом у меня старый, еще дореволюционной постройки, уже в советское время разделенный на квартиры. Зато потолки высоченные и практически в самом центре города. Окна выходят в двор-колодец, что лично меня вполне устраивает – нет постоянного столпотворения туристов и можно спокойно открывать форточки, двор у нас тихий и закрытый решеткой с калиткой от посторонних.
Из кухни я наблюдал, как Ира заглянула в окно, обвела взглядом стены и потолок, немного задержалась на диване с неубранной постелью. Мне было по барабану, что она об этом подумает, гостей я не ждал, сама навязалась. Да если бы и ждал, не стал бы тут особо порядок наводить, не в моих это правилах – понтоваться. Впрочем, постель бы убрал, пожалуй. А потому я оставил ее осваивать жилплощадь (надеюсь, она не планирует здесь поселиться?), сам же достал две чашки, придирчиво осмотрел их на предмет чистоты и признал годными. Поставил на стол сахарницу. Помыл сухофрукты и, положив их на самую маленькую, какую нашел, тарелку, тоже поставил на стол. К этому времени была готова вторая чашка кофе, и я позвал Ирину.
Мы чинно уселись друг против друга, а Марта легла рядом со мной. Интересно, это она так благодарит меня за спасение, или надеется на еще одну сосиску? Некоторое время мы молчали. Я просто потому, что у меня закончились все темы для разговора, и я не знал, что сказать. Почему молчала она, изредка одаривая меня странным, каким-то оценивающим взглядом, – я не знаю. Наконец, видимо, на что-то решившись, она начала разговор.
– Так, значит, ты врач, да? Хирург?
– Ага, – односложно ответил я. Хотел что-то добавить, но не нашел что.
– И какие операции ты уже делал?
Хм. Это что еще за допрос? Ладно, мне скрывать нечего.
– Ну, я пока молодой хирург. Самостоятельно мне доверяют делать только несложные операции, – честно ответил я. – Но как помощник, то есть – ассистент, я помогаю даже в самых сложных случаях. Начальство пока ко мне присматривается, и, думаю, скоро начнут доверять операции посложнее.
– Понятно, – ответила Ирина. – А вот эта способность, ну, исправлять дефекты тела – она давно появилась?
Я подумал, что не стоит ей говорить всей правды, поэтому ответил неопределенно:
– Заметил некоторое время назад.
– И что ты еще исправлял, кроме моего носа?
– Ничего, – честно признался я.
– Даже себе? – не поверила девушка.
– Себе? – удивился я, мне ведь даже мысль такая в голову не приходила. – А что у меня не так?
– У тебя все нормально, но я же не знаю, какой ты был раньше? – логично парировала она. – Может, ты раньше выглядел не таким уж красавчиком, как сейчас, а? Признавайся!
– Да нет, – смутился я. – В смысле, каким был, таким и остался, ничего не менял.
Я решил, что не буду рассказывать ей про псориаз, ну его на фиг. Незачем ей об этом знать. А заодно задумался о том, что, может, и правда, мне что-то можно у себя поменять? Ну, например…
– Ладно, – между тем ответила Ира, – поверю на слово. Но ведь тебе надо как-то проверить свой дар, на ком-то попрактиковаться, так?
– Неплохо бы, – согласился я. – Вот только, на ком?
– Предлагаю попробовать на мне, – решительно тряхнула она головой и неожиданно густо покраснела.
Я даже кофе поперхнулся, а когда откашлялся, удивленно спросил:
– А что тебе еще менять? Ты и так выглядишь потрясающе!
– Спасибо! – кокетливо улыбнулась она. – Но на самом деле это совсем не так. У меня толстые лодыжки, слишком широкие бедра, я еще у меня одна грудь больше другой.
Тут она стала практически малиновой, тихо добавив:
– Господи, неужели я все это говорю парню? Но я ведь тебе как врачу, врачу же можно, да?
Я машинально кивнул и с подозрением уставился на ее грудь. Ну, она, наверное, была не очень большая, но и не сказать, что ее совсем не было. А с точки зрения медицины, вообще все нормально. Разницы между одной и второй грудью я тоже не заметил, но, может, это только под одеждой не видно? А что она говорит о своей попе и ножках, которыми я вчера с таким упоением любовался? Или я вообще в женских попах и ножках ничего не понимаю, или она слишком строга к себе.
– Эх, Олежка, – вздохнула Ира, видя мое не наигранное недоумение, – ничего-то ты не понимаешь! Знаешь, как сложно быть девушкой? Вам, парням, никогда этого не понять. Такая конкуренция вокруг, учитывая, что мужчин меньше, чем женщин.
– В чем конкуренция? – ошалело переспросил я.
– Да во всем! – взмахнула руками она, но тему развивать не стала. – В общем, интересно тебе мое предложение или нет?
– Интересно, – неуверенно ответил я, – наверное. Хотя я не знаю, смогу ли удовлетворить все твои пожелания. Скажем, с грудью, как мне кажется, проблем быть не должно, это самое простое. Ну, в теории, конечно. А вот остальное… Понимаешь, Ира, ширина бедер или толщина лодыжек – это ведь всё связано с общим строением организма, в первую очередь скелета человека. Поэтому надо будет перестраивать многое, а я пока даже не знаю как. Просто уменьшить в одном месте, скорее всего, не получится. И, если честно, я совершенно не уверен, что тебе это вообще нужно.
– Ага, – ядовито выдала она, – ты еще скажи, что, чем шире таз, тем легче рожать будет!
– Но это просто медицинский факт, – развел я руками.
– Признайся лучше сразу, что ты меня обманул, а на самом деле ничего такого не умеешь.
– А как же твой нос? – выкинул я козырь.
Ира промолчала, таким образом, видимо, признав мой аргумент, а я задумался. Действительно, чего это я ломаюсь, как красна девица? Мне нужно на ком-то практиковаться, а тут человек сам себя предлагает. Это же просто удача! Врач я или не врач? Что я, женскую грудь не видел или ту же задницу? Видел, конечно, и не раз, такая уж профессия. Жаль, что пока только именно как врач, и больше все же, в анатомическом театре или на операционном столе.
– Хорошо, я согласен, – преувеличенно оптимистично воскликнул я, – когда приступим?
Ирина взглянула на Марту, свернувшуюся калачиком на старом кресле, которое, наверное, еще Брежнева помнило, потом повернулась ко мне:
– А зачем откладывать? Давай, сразу сейчас и начнем. Скажем, с груди, раз уж ты говоришь, что это самое простое. Ты как, готов?
– Готов, – прошептал я онемевшими губами, не веря в то, что я сейчас не только увижу ее грудь, но даже буду ее трогать. Как-то уж слишком резко стала меняться моя жизнь.
– Отлично! – преувеличенно бодро ответила Ирина, по-прежнему полыхая малиновыми щеками. – Что мне надо делать?
Я сглотнул воздух и обреченно произнес:
– Иди в комнату и раздевайся по пояс, а я пока пойду, руки еще раз помою.
Зачем мне их надо было мыть, неясно, но мне нужно было время.
Руки я намывал тщательно, как перед настоящей операцией, невольно пытаясь тянуть время, и думая о том, что именно я сейчас должен буду делать? Станет ли грудь как глина, подобно переносице, или это будет как-то иначе? Странно, но во мне крепла уверенность в том, что у меня не только все получится, но еще и в том, что это будет нетрудно.
Наконец, я вытер руки и прошел в комнату, по дороге включив верхний свет. Ира стояла, голая по пояс, прикрывая грудь ладонями. Я подошел, остановился напротив нее и увидел, что она стесняется. Непроизвольно я начал говорить «врачебным» голосом:
– Ирина, не переживай, пожалуйста, я врач и мне нужно тебя осмотреть. Пожалуйста, отними руки от груди, иначе я просто ничего не увижу.
– Я и не переживаю! – ответила она с вызовом и опустила руки по швам.
– Так, так, ага, – зачем-то пробормотал я, уставившись на грудь, изо всех сил пытаясь смотреть на все исключительно с профессиональной точки зрения. Получалось плохо, я даже вспотел немного, но в результате врач все же победил.
Сначала я ничего не заметил, в смысле – никаких аномалий. Грудь была и правда небольшой, но при этом четко выраженной и физически развитой, с небольшими розовыми сосками. Я сделал шаг назад и только после этого рассмотрел, что одна грудь и правда, немного меньше другой. Если бы я не знал, что именно искать, то, возможно, и не заметил бы разницу, ну или не придал бы значения. Но когда увидел, то, понятно, развидеть уже не мог. И самое главное, что в тот момент, когда я оценил задачу, сразу же пришло ощущение холода и легкого покалывания в пальцах рук.
– Ира, скажи, тебе как надо: чтобы обе стали как та, которая больше или как та, которая меньше?
Ира сделала вид, что задумалась. На самом деле, в ответе я не сомневался, вопрос был чисто риторический, но задать его было надо. Однако девушка решила, что если уж использовать свой шанс, то надо выжать из ситуации всё. И я ее за это не осуждаю.
– Делай, чтобы обе были как та, которая больше. И еще.
Она вздохнула решаясь:
– Если можешь, то сделай еще больше. Обе, конечно.
Я кивнул, этого я тоже, в принципе, ожидал. Глупо с ее стороны было бы не воспользоваться ситуацией. Столько женщин тратят немалые деньги на увеличение собственной груди, а тут бесплатно, да еще без операции и имплантатов, кто на ее месте не использует момент?
– Давай сделаем так, – решил я и отправился в прихожую. Там снял со стены почти ростовое зеркало в старой раме, притащил его в комнату и поставил у окна, ровно посредине, чтобы свет из окна падал на того, кто смотрится в зеркало. На улице уже вечер, но на дворе конец июня – белые ночи, так что света пока хватало. К тому же еще и свет от люстры добавлял освещенности.
Я подвел Ирину к зеркалу, сам встал позади нее, так, чтобы все видеть в зеркале. Заодно и она могла подсказывать, как ей лучше хочется. Процесс захватил меня – я полностью перешел в ипостась врача, отрешившись от всяких посторонних и навязчивых, вредных сейчас мыслей. Я на операции, мне нужно сосредоточиться, чтобы хорошо сделать свою работу, вся прочая лирика – потом, сейчас она только помешает. Соответственно, движения мои стали уверенными и профессиональными, как и голос:
– Стой спокойно и следи за тем, что я делаю. Если что-то тебе будет не нравиться, говори, что именно не так, но не дергайся и не мешай мне работать. Это в твоих интересах. Поняла?
– Да, поняла, – кивнула она, видимо, успокоенная моим профессиональным тоном, – почувствовала себя на приеме у врача, а не полуголой девчонкой дома у парня, с которым только утром познакомилась.
Я еще раз осмотрел фронт работ и попросил ее поднять руки вверх и сложить их за головой. Ага, так лучше: форма груди стала рельефнее.
– Можешь так держать руки некоторое время?
– Да, – кивнула она и вздохнула.
– Если руки затекут, скажи мне, и мы прервемся, хорошо?