Read the book: «Лопанье мыльных пузырей»

Глава 1 Вводная. Рождение страха

Дорогой маме с благодарностью и любовью

Сейчас, уже седой и согбенный под бременем

про́йденных лет, осознаёшь: лопанье мыльных

пузырей детских иллюзий – это и есть

многотрудный процесс подготовки

человека к самостоятельной жизни,

осуществляемый мелкими шажками каждый

день, из года в год, на протяжении всего детства...

(Где-то прочитанная мысль)

Часть 1. Падение

Глава 1. Вводная. Рождение страха

1.

Давно это было, много-много лет назад, сейчас уже всё и не помнишь. Но проникая мыслью в глубину серого вещества, из памяти, как из мохнато-молочного тумана, возникают далёкие образы тех давних лет. И вновь воспалённое воображение рисует перед глазами картины прошлого. Как всё же понять, что с нами случилось? Но тут и понимать ничего не нужно. Ответы на заданные ранее вопросы приходят намного позднее, и с этим надо как-то жить, потому что ничего исправить уже невозможно.

2.

Никак не могу сложить мозаику всплывавших из памяти картин: пустынный каменистый берег; бушующие белые барашки волн, растворявшиеся пеной на прибрежных камнях; пронзительные крики чаек; проплывающий вдалеке у самой кромки моря и неба белый корабль; и я, одинокий ребёнок, смотрящийся в далёкий горизонт. Дети, игравшиеся в стороне, не обращали на меня никакого внимания. Долго не оборачивался на едва слышавшие крики, доносившиеся со стороны светлого дома, пока рука женщины резко не развернула меня лицом к себе:

– Артур, ты меня не слышишь? Пошли со мной, к тебе мама приехала.

Радостные причитания какой-то женщины, назвавшейся моей мамой, и её крепкие ежеминутные объятия и поцелуи. Потом короткий полет на самолёте; витиеватые, как плавающие перины, облака в иллюминаторе, остававшиеся внизу под нами; мой внутренний страх, что можем разбиться с такой высоты. И завершающая картинка: я сижу на коленках у новообретённой мамы, её нежные поцелуи в затылок, рядом водитель за баранкой цементовоза, жующий папиросу в зубах и перекидывающий её языком слева направо и обратно, и дымок, улетающий в приоткрытое окно. Эта картинка потому и запомнилась, что я внимательно наблюдал, как облако выпущенного дыма быстро превращалось в тонкую струю: вот оно есть, а через мгновение его уже нет.

Не так ли проходит и наша жизнь

Дальше картины теряются, словно в обволакивающем тумане исчезают призрачные корпусы уходящих в море кораблей.

Но хорошо помню себя с детсадовского возраста. Тяжёлые выходы из сна, когда покидать тёплую постель нет никакой охоты, одеваться с закрытыми глазами, ещё ловя ускользающие причудливые картины, что нам насылает ночь, и идти в морозную стынь к какому-то двухэтажному розовому дому (почему-то названному «детским садом»), рядом с заводским клубом – всё это стои́т перед глазами до сих пор. Хотя свой небольшой садик этот детский дневной приют имел. Росли там несколько разносортных яблонь, высокая груша, даже слива и вишня. Был маленький огородик с грядками щавеля, укропа, морковки, стручкового лука, шикарный куст ревеня с толстыми стеблями, и отдельно многоярусная композиция с разными цветами, любовно обставленная известковыми камнями.

Уже в таком младенческом возрасте я воспринимал воспитательниц интуитивно, разделяя их про себя на «хороших» и «плохих». Как давалась эта оценка, сейчас сказать не могу. Наверное, человеку при рождении даётся открытый портал, через который он, как губка, вбирает все звуки, запахи и картины быта с психической энергией от соприкасавшихся с ним людей, безошибочно определяя структуру визави. Но проходит какое-то время, и у человечка, набравшегося достаточно «знаний о мире», портал закрывается. Дальше он сам плывёт по волнам жизни, и сам должен преодолевать бури и шторма́, ветра́ и дожди, палящее солнце и морозное безмолвие.

«Хорошими» воспитателями были почти все, и в основном старшего возраста. Но с одной молодой, крашенными в иссиня-чёрный цвет волосами под каре, отношения не заладились. Чем-то я провинился, но что была за вина – не осталось в памяти, – то ли моя непоседливость, то ли непослушание на замечания воспитателя. Но в итоге я должен был попросить прощения. Такого понятия «просить прощения» в моей голове тогда не было. Не могу сказать, что был упрямым, здесь было что-то другое – скорее, демонстрация несогласия с наказанием. Я молчал, как глубоководная рыба. На что воспитательница при всех детях указала мне на угол:

– Иди, Артур, постой в углу, пока не надумаешь попросить прощения!

Я стоял упорно полдня, уже девочки подходили к воспитательнице и просили за меня. Она оборачивалась ко мне:

– Артур, ты готов разговаривать? – в ответ я только кивал «нет».

– Ну тогда стой дальше.

Девочка Сирье, с которой я дружил, со слезой на глазах умоляла меня:

– Артур, поговори с тётей воспитательницей, пусть она тебе разрешит играть.

– Не буду.

Так из угла меня и забрала домой мама. Почему-то воспитательница не переговорила с мамой о моем поведении и наказании. Возможно, что хотела своими силами, без посторонней помощи, сломить меня. На следующий день, как только переступил порог в игровую комнату, воспитательница поставила перед фактом:

– Если ты не попросишь прощения за вчерашнее, встанешь опять в угол и будешь стоять, пока не созреешь.

Я даже ничего не ответил ей, просто молча направился в угол. С перерывами на завтрак, на обед и тихий час я простоял в углу целый день. Когда ноги уставали, я садился на пол. Мальчики и девочки поочерёдно подходили ко мне, садились рядом, играли игрушками перед моими глазами, чтоб я не скучал. Я смотрел на них, желая включиться в игру, но каждый раз воспитательница отгоняла их:

– Артур наказан, поэтому с ним играть нельзя. Уходите от него! А ты, – обращалась она уже ко мне, – встань! В углу положено стоять, а не сидеть.

Вечером дома я заявил маме, что больше в детский сад не пойду. На вопрос мамы – почему, ответил, что это – не дом для детей, а дом для наказаний. Слово за слово и мама выудила из меня, что произошло. На второй день она обратилась к заведующей с просьбой разобраться с ситуацией – ребёнок полтора дня простаивает в углу – и это считается воспитанием? Та вызвала воспитательницу. Какой там случился разговор мы с мамой не слышали, так как нас попросили выйти из кабинета. Но в итоге из этой группы меня перевели в уже другую.

Может, у молодой воспитательницы опыта работы с детьми было мало, хотя и я сам, наверное, был не подарок, но сейчас, с житейских высот анализируя тот случай, прихожу к банальному выводу: у неё не хватало чувства терпимости и любви к детям.

С воспитательницей Анной всё было наоборот. Высокая худощавая женщина с неизменной улыбкой на лице осталась в моей памяти весёлой и очень доброй. Она всегда отвечала на наши бесконечные «почему», затевала с нами подвижные игры, водила в походы в заводской парк, помогала собирать упавшие разноцветные листья и нанизывать их в огромную гирлянду, которую после повесили в зале, где проходили детские утренники. А зимой вместе с ней слепили огромную снежную бабу. Она даже не поленилась с кухни припастись длинной и толстой морковкой, которую воткнули носом нашему снежному произведению. Но особо запомнились сеансы с показом диафильмов. Занавешивались окна, в темноте вспыхивал фильмоскоп и лучом направленного света на белой стене возникали картинки с текстами. Тётя Анна рассказывала содержание, прокручивая ленту диафильма, а я завороженно впитывал каждое её слово.

Не с тех ли времён сидит во мне всеядный киноман, не пропускающий сеансы с новинками кинематографа...

Ее смеющиеся глаза всегда лучились добротой и любовью. Но праздник не может продолжаться вечно: через год тётя Анна переехала с семьёй в другой город. После её отъезда у меня впервые на душе образовалась некая пустота. От неё нельзя было никак избавиться, почему-то чувствовал себя покинутым. Наверное, так разрываются душевные узы. И только мамины руки, перед сном гладившие меня, восстанавливали душевное равновесие.

В этом «нежном» возрасте появились первые друзья. Маргус – холеный белоручка, не желавший пачкать пальцы в песочнице, всегда тянул меня в игры в домике и на лазалках. Сирье – пухляшка с широким лицом, неустанно следовала за мной, приглашая общаться подальше от ребят, играть в папу и маму, что мне в скором времени надоедало.

Уже тогда подсознание делало свой правильный выбор, основываясь на схожести душ или характеров – тут и не поймёшь, почему одних мы отвергаем, а к другим тянемся с неистовой силой. Так меня тянуло к Урве – худенькой девочке с глубокими волнующими глазами, ничего от меня не требовавшей. Ее лучистые глаза с длинными ресницами завораживали и манили мой взгляд. Так случалось, что на дневной сон, в тихий послеобеденный час, наши койки несколько раз оказывались рядом. И помню, засыпали мы, глядя друг на друга и держась под одеялом за руки...

3.

Район, где мы жили, раскинулся, начиная от моста, если встать спиной к морю, справа вверх по реке Кунда. В обиходе он имел своё название – Нижний город. Наверное, потому что географически он был построен в низине, в отличие от Верхнего города, который выстроили на возвышенности. Даже улицу, которая расположилась на краю Верхнего города, так и назвали: Mäe («Горная» – с эстонского). Наша улица называлась Бо́рудина, но местные ребята между собой из-за созвучия слова с названием деревни, где рядом произошла знаменитая битва армий Кутузова и Наполеона, прозвали улицу Бородино́. Словами невозможно объяснить, но была какая-то внутренняя гордость от сопричастности к чему-то великому, когда на вопрос: «ребята, вы откуда?» – отвечали: «мы – из Бородино́».

Улица состояла всего из двух длинных бараков, расположенных друг против друга. В её начале рос огромный раскидистый дуб, через несколько квартир – высокий клён, а ещё одним клёном замыкался конец улицы. На одну из высоких веток дуба привесили канат. Он был неплохим тренажёром по лазанию для мальчишек, в отличие от девочек, которые только качались на нем. За торцом бараков были сараи и огороды. Некоторые хозяйственные жители держали в сараях свиней, овец, кур и даже коров. Уже спозаранок мы слышали пение петухов. Коровы с пастухом уходили на пастбище за мост на гору, где паслись весь день.

Иногда вечерами мы играли в такую игру: услышав звон бубенчиков и протяжное мычание возвращавшихся коров, выбегали на дорогу их встречать. Пучком травы рисовали зелёную линию на асфальте и следили, переступит ли корова линию или наступит на неё. Если наступала, мы дружно обзывали корову «дурой». Удивляло, что коровы шли домой сами – никто их не сопровождал. Для нас всегда было загадкой, как они находили свой хлев?

Как-то раз случилось, что со стадом шёл старый грузный человек, которого все называли Мульк. Он жил за Бородино, на Второй линии. Линиями назывались следующие четыре улицы в нашем микрорайоне: Первая линия, Вторая линия и так далее. Мульк был одутловатым человеком с надвинутыми на глаза мохнатыми бровями, с вечно приоткрытым ртом на постоянно небритом лице и кепочкой на коротко стриженной голове. Он шёл тяжёлым шагом, опираясь рукой на посох. Когда мы закричали на корову: «Дура-дура!», Мульк погрозил нам посохом, что-то промычал и двинулся в нашу сторону. Вся ватага в страхе разбежалась врассыпную, и мы на долгое время не отваживались встречать стадо.

Мульк ещё сыграет свою плачевную роль в моей жизни, но это случится потом...

Вправо от моста, если стоять спиной к детскому саду, был первый городской кинотеатр (со временем здание переделали в продовольственный магазин). Но я помню тот день, когда пришёл с мамой на дневной сеанс. В первый раз я видел столько людей в одном помещении. Огромное полотно экрана завораживало белизной – я не понимал как на нём будут изображаться действия. Медленное потухание света и погружение в темноту напугали меня, я инстинктивно стал искать мамину руку. Мама погладила меня – «не бойся» прозвучало в её ласке. И вдруг луч яркого света откуда-то сверху, из-за спины, воткнулся в белый экран, и он ожил чёрно-белыми картинками. Весь фильм я не отрываясь смотрел историю любви паромщицы и танкиста, и полтора часа пролетели одним мигом. Просмотр картины оставил в душе неизгладимый след, и поэтому даже смерть паромщицы была мной воспринята как личное горе. Я заметил, что и мама не раз прикладывала носовой платок к глазам...

Влево от моста находилась разрушенная первая цементная фабрика, построенная ещё в далеком девятнадцатом веке. Потом, немного в стороне, теперь вправо от моста, появятся вторая и третья – уже со статусом цементного завода, – но и они будут разрушены; тогда же, в начале шестидесятых двадцатого века, построят новый, четвёртый, завод. От первой фабрики остались на виду три огромные трубы: одна, круглая по диаметру, сразу у моста, другие две – квадратные, чуть в стороне. Ещё высились многоэтажные корпуса, изящно выложенные известковым камнем, но без этажных перекрытий и без крыши, так как со временем деревянные балки со стропилами сгнили и рухнули внутрь здания, где по истечении времени превратились в труху. Там же, перед разрушенными корпусами фабрики, под спуском от моста, в низине, ютились несколько жилых домов. Сам мост был оборудован механическими затворами для регулирования потока воды – наподобие некой дамбы или плотины. Спокойное течение реки перед мостом превращалось за мостом в грохочущий водопад. Шум низвергающейся воды был слышен далеко окрест, и мы удивлялись, как могут в таком грохоте жить люди. Понимание, что человек ко всему привыкает, пришло намного-намного позже.

Рассказывали, что перед мостом кажущаяся неподвижность воды на глубине таит множество водоворотов, способных засосать человека. В стародавние времена здесь произошла трагедия, когда утонул молодой и сильный пловец, согласившийся на спор нырнуть в тихую заводь. Тело смогли вытащить только через несколько дней. Для этого вызвали водолаза и приоткрыли затвор, чтобы уменьшить уровень воды в реке. Насколько правдива была эта история – судить не могу, возможно, её рассказали во избежание наших попыток купаться в этом опасном месте...

Напротив квадратных труб находилась деревянная конюшня, сразу за ней – жилые дома с огородами и садами, а также раскинувшийся на большой территории ухоженный парк с заводским клубом и объёмными беседками. На моей памяти беседок в парке было три: одна – напротив детского сада, вторая – в глубине парка (со временем вследствие обветшалости их уничтожили), а третью – у клуба – отреставрировали.

От конюшни парк доходил до здания бывшего заводского управления, где теперь расположился заводской музей. В моё время в нём, кроме музея, на первом этаже размещалась и городская библиотека, а на втором – коммунальная контора городского хозяйства. Здание из известкового плитняка венчала деревянная башня с большими часами, стрелки которых с давних пор показывали одно и то же время – 13:20. Когда я смотрел на эти остановившиеся часы, мне часто припоминались слова мастера-часовщика из радиопьесы «Кремлёвские куранты»: «Люди их сделали, люди их поломали, люди их должны заставить ходить». Возможно, когда-нибудь часы на башне музея и будут починены, только неизвестно, сколько времени должно ещё пройти, чтобы нашёлся такой умелый часовщик.

От музея парк простирался в сторону моря вдоль улицы, где в тени высоких деревьев расположилась католическая церковь, над главными дверями которой высилось скульптурное изображение распятого на кресте Христа. Когда я впервые увидел распятого человека (пусть даже в виде символа), моя душа испытала эмоциональный шок: как могли люди применить такую зверскую пытку к своему же себе подобному существу? Это долго не укладывалось в моей головеНа здании церкви висел колокол, звон которого далеко разносился по Нижнему городу, его слышали даже на нашей улице. Примечательно, что в этой небольшой церкви был смонтирован орган.

Как-то раз с ребятами мы шли на море мимо церкви. Из распахнутых дверей храма доносилась музыка. Звуки органа были волшебны и воздушны, их возвышенный накал доходил до самой глубины души. Невольно поражённые, мы робко зашли в храм. Шла какая-то служба, в которой мы ничего не понимали, но музыка – она овладела моим сердцем без остатка. Не помню, воздействовала ли она на ребят так же, как на меня, но для себя я сделал открытие: музыка способна вызвать слёзы. Я даже не заметил, как они навернулись на глаза, пока один из друзей не толкнул меня: пора на выход...

Но парк – это был не наш район. Мы забредали иногда на конюшню, и то с опаской – посмотреть на работяг-лошадей, приписанных к коммунальной конторе. Какую именно работу по городу они выполняли, нам было неизвестно, мы видели их только на очистке отхожих мест нашей улицы. Лошадь тащила большую крытую повозку, к боку которой был прикреплён длинный шест с черпаком. От заполненной нечистотами повозки разило неприятными запахами, но это не мешало нам каждый раз провожать до невидимой границы нашей территории и усталую лошадь, и возницу. В конюшне над каждым стойлом висела табличка с кличкой животного. Когда савраску выпрягали из повозки, она сама покорно шла в стойло, обозначенное именно её именем. Конюх только посмеивался на наши удивлённые вопросы:

– Лошадь – животное умное, умеет читать, поэтому и своё место находит.

Конюх – беззубый, с впалым ртом, вечной щетиной и мятым лицом, словно выжатый китайский лимон, – был добрым дядей. Он всегда разрешал летом садиться на телегу, а зимой прицеплять санки за крючки, установленные сзади на санях, если ехал по нашему микрорайону. Вёз до моста и здесь просил спрыгнуть:

– Всё, покатал – и будет. Идите домой, а то попадёт ещё от родителей, что так далеко заехали.

4.

Насколько себя помню, мир вокруг меня расширялся постепенно. Вначале он замыкался двориком перед крыльцом, покидать который без разрешения отца было запрещено. Уже тогда в мои обязанности входило присматривать за сестрой Ирмой. Чуть позже разрешили играть в салочки и догонялки вдоль всего барака на двадцать девять квартир. Но шло время, и скоро мы с пацанами стали уходить на задворки улицы – за сараи, где вдоль реки густо росли лиственные деревья и кустарники. Пробираться сквозь них было жутко интересно, словно находишься в джунглях необитаемого острова.

В полутора-двух километрах от дома река делала плавный поворот, образуя очень уютное место, которое в нашем районе прозвали Аасу. Вдоль реки за несколько десятков лет рыбаками была протоптана довольно приметная тропинка, шедшая от моста до самого Аасу. Здесь, на обширной поляне, заводское управление часто проводило праздник накануне Янова дня (Jaanipäev) с огромным костром, буфетом на колёсах и бутафорскими соревнованиями. На длинном бревне закрепляли бочку с отверстиями и поджигали в ней дрова, имитируя огромный факел. Были выстроены большие качели, где в полный рост одновременно могли раскачиваться восемь человек. Один раз я был свидетелем захватывающего события: шестеро взрослых парней привязали ремнями свои ступни к перекладине качелей и, раскачавшись, пару раз крутанулись на все триста шестьдесят градусов. Нам, в то время – малышне, делать это не то чтобы не разрешалось, мы и сами так раскачать качели не могли, да и боялись лихачить в таком духе.

Рядом с качелями, ближе к берегу, росла высокая сосна, на нижней крупной ветке которой висела тарзанка. Она была почти как у нас во дворе, но канат здесь был длиннее и толще. Разбежавшись, можно было по дуге пролететь до четверти ширины реки. В Аасу всё лето действовал неофициальный пляж, куда приходили купаться семьями, но в основном из Нижнего города. Река вдоль Аасу имела разную глубину: от мелководья, где её можно было перейти вброд – здесь возилась детвора, до глубины «с ручками», где плавали ребята постарше, умеющие хорошо держаться на воде.

5.

Образ отца я помню смутно: чёрные кучерявые волосы и внимательный взгляд из-под нахмуренных бровей, когда он столярничал в сарае – это, пожалуй, и всё, что запечатлела моя детская память. Сохранилась фотография, на ней – цветущая мама с богатыми густыми волосами в модном платье с широкими полосами, отец в строгом чёрном костюме с испуганной Ирмой на руках, а я стою рядом с мамой с улыбкой до ушей. Китайская роза в изготовленной отцом большой деревянной кадке, всегда стоявшая на полу перед окном, обозначена на этой фотографии лишь краями листьев. В сарае у отца были нехитрые инструменты, которые он хранил в плотницком ящике: ножовка, ручной длинный фуганок, стамески и напильники разной ширины, тиски, молотки и малярные кисточки. Нашу кухонную мебель – буфет, мойку, а также шкаф для книг в форме русской печи – он изготовил сам. Были с отцом и походы за молоком на хутор возле Башкирского леса, за мостом (эту местность ранее называли Sillaküla). Отец шёл по цветочному лугу и называл нам с сестрой имена многих цветов. Мне запомнился kanavarba lill (первоцвет весенний): отец собирал их в небольшой букетик, а дома на кухне вешал весёлый жёлтый пучок на заслонку печи. Потом до самой зимы мы пили душистый чай, заваренный из засушенных цветов. Мне очень нравился его цвет – он был насыщенно-жёлтым, в отличие от купленного в магазине чая, который своей блёклостью никаких эмоций не рождал. Оно и понятно: тусклость глаз не радует.

Отец работал сцепщиком на паровозе. Когда мне было шесть лет, он как-то раз взял меня на работу в старое депо, которое находилось напротив музея. Помню закопчённые стены, дышащий паром локомотив, горящую топку и чёрные угли, которые лопатой подбрасывал в огонь помощник машиниста. Одну лопату угля позволили и мне кинуть в раскалённое жерло. Всю смену я просидел в кабине паровоза на табурете и откровенно скучал по дому и двору, так как новизна впечатлений быстро сменилась тоскливым бездействием. Но зато расширился кругозор: благодаря работе маневр́ового паровоза я увидел изнутри весь организм цементного завода, прошитый вдоль и поперёк железнодорожными путями, а зрительная память сохранила месторасположение дорог и зданий.

Помню ещё, что отец держал кроликов, выстроив для них в торце сарая несколько клеток. Кролики были прожорливыми, и я ненавидел их всей душой, когда в самом разгаре игры с ребятами отец окликал меня и заставлял набрать полный картофельный мешок зелёной травы. Приходилось всех бросать, покорно брать этот мешок, идти в поле и руками рвать высокие стебли разнотравья – часто до кровавых мозолей. В какой-то год на ноябрьские праздники отец зарезал всех кроликов и сам их разделал, предварительно наказав мне не появляться у сарая в это время. Мама наварила тушёнки и приготовила жаркое из крольчатины, но мне ни один кусок не лез в горло. Я так и не смог победить в себе чувство то ли жалости к животным, то ли брезгливости к их окровавленным тушкам, которые я всё-таки увидел на изношенной разделочной доске.

Как-то в студёную зиму отец пошёл за зарплатой и взял меня с собой. Контора находилась на втором этаже здания у перрона, а первый этаж был отдан под продуктовый магазин с тремя отделами. Магазин в народе так и называли – Jaama pood (магазин при станции). С этого перрона раз в неделю ходили пассажирские поезда с двумя или тремя вагонами до районного города Раквере. В остальное время вагоны стояли за зданием станции на запасных путях. Со стороны депо перрон был ограждён металлическим забором с калиткой, которую периодически закрывали на задвижку и вешали амбарный замок. Отец оставил меня ждать на улице, пока он получал зарплату, и строго наказал ни с кем в разговоры не ввязываться. Кроме меня на перроне крутились ещё несколько мальчишек, и я всё же разговорился с ними. Надо сказать, что одет я был в чёрную шубку из заячьих шкурок и такую же заячью шапку. Они стали надо мной подтрунивать: мол, такой большой заяц, а без ушей. Я им что-то смело ответил, и в итоге старший среди них спросил:

– Если ты такой храбрый, можешь лизнуть задвижку на калитке, чтобы она мягче ходила?

Не видя подвоха и всегда готовый прийти на помощь, я вытянул язык и приставил его к заиндевевшей железке. Мой язык тут же намертво прилип к металлу. Я попытался отпрянуть, но рот пронзила острая боль. Мальчишки зашлись дружным хохотом и стали наперебой хвастаться своей выдумкой. Их радостные крики услышал только что вышедший из конторы мужчина. Увидев моё плачевное положение, он не на шутку испугался – тем более что от моих отчаянных движений основание языка разорвалось до крови, и она крупными каплями стекала по подбородку. Мужчина наорал на веселившихся пацанов, погрозив рассказать их родителям, что они натворили. Крикнув, чтобы я не дёргался, иначе оторву язык, он бросился в магазин. Назад он прибежал с кружкой тёплого чая и стал медленно поливать мой окровавленный рот. С горем пополам я отклеился от калитки. Рот наполнялся кровью, и я больше всего боялся поведать об этой истории отцу, когда тот с полученными деньгами вышел из конторы. Мне было стыдно и страшно, что я не послушал его предупреждения.

Теперь, осмысливая случившееся, я прихожу к банальному выводу: за ослушанием, как и за любым другим проступком, даже самым мелким, неотвратимо следует наказание Пусть даже и не от отца.

Но случился день, который отложился в памяти долгой радостью. Отец с соседом, дядей Витей из тринадцатой квартиры, на его машине «Виллис» с тентованной крышей привезли большой картонный ящик. Дядя Витя мне очень нравился: он был добрым, с неизменной улыбкой на лице. Один раз, сняв с машины тент, он покатал на этом «Виллисе» по всему двору всех ребят, кто был в то время на улице. Мы уселись друг на друга на заднем сиденье и кричали от восторга каждый раз, когда колесо попадало в колдобину и нас капитально трясло.

Как оказалось, родители купили в рассрочку телевизор «Рекорд-6». До этого пару раз дядя Антон с тётей Раей из пятой квартиры приглашали в праздники нашу семью на просмотр какого-то художественного фильма. Для меня это было погружением в волшебное действо: ящик показывал картинки, как когда-то в кинотеатре. Просмотр всегда сопровождался выпивкой и закусками. Со стола из еды и нам с сестрой кое-что перепадало. Но близко к телевизору нас не подпускали: мы с их сыном Стасиком должны были есть и прозябать на кухне, а мне так хотелось хоть одним глазком взглянуть на военные фильмы.

Где-то на заводе отец раздобыл длинную металлическую трубу (сам изготовил антенну по каким-то схемам на мятой бумажке) и установил её за окном со стороны реки, прикрепив к краю крыши заранее приготовленными хомутами. При настройке антенны я сидел перед телевизором, а отец крутил трубу, ловя нужный сигнал. Странно, что ни мама, ни отец толково не смогли объяснить мне работу телевизора: зачем нужна антенна и почему её надо крутить. Но подсознательно эти действия отложились в памяти короткими понятиями: радиоволны, антенна, телевизор.

Теперь наша семья как бы поднялась на следующий уровень – не нужно было больше проситься к соседям на фильмы или концерты в наступающие праздники.

Запоминающимся событием был в знойный летний день семейный поход на морской пляж. При виде моря меня будто охватило дежавю: в сознании всплыл каменистый берег, бьющиеся в белой пене волны и далёкий корабль на кромке горизонта. Где-то я уже это видел и пережил, но уцепиться и следовать дальше за памятью никак не удавалось. Как не удавалось и в частых попытках вспомнить, почему я там оказался – без мамы и отца, в окружении таких же по возрасту детей...

Но так как поход был новым впечатлением, он вскоре заслонил все «старые» картинки.

Шли по тропинке через парк, которая вывела к братской могиле с большой красной звездой сверху. Здесь были похоронены воины обеих войн: Гражданской 1918–1922 годов и Второй мировой. Потом крутая дорога шла вниз (это место получило название Кукерпалли мяги); и опять тропинка в лес, которая привела к разломанному деревянному мосту. Кое-как лежали незакреплённые доски, и было страшно смотреть на бежавшие потоки бурлившей реки. Но отец – сестру на руках, меня на спине, а маму за руку – перевёл всех через старый мост. Со временем его починят, а позже и вовсе заменят на новый, металлический.

Отец любил прикладываться к бутылке, часто устраивал посиделки у нас в доме с друзьями или у соседей, нередко заканчивавшиеся дебошами и драками. На праздники он варил из мальтозы пиво и ставил его бродить в металлической канистре с манометром на крышке и краником внизу. Нам с сестрой иногда втайне нравилось наливать это пиво из краника в большую отцовскую кружку. Оно лилось густой белой пеной, но, отстоявшись, превращалось в тёмную горькую жидкость. Это действо, когда из полного стакана слоёной пузырчатой массы на самом дне образовывалось пиво всего на два-три глотка, всегда завораживало нас своей химией.

На работе в депо тоже не обходилось без выпивки, даже во время смены. Трезвым он постоянно что-то мастерил для дома, копался в огороде и, хоть нами с сестрой особо не занимался, по крайней мере не трогал и не задевал. Но стоило ему выпить – он делался злым, придирчивым и совершенно не выносил, если его приказания не выполнялись.

Запомнился случай, когда сильно пьяный отец заставлял нас с сестрой пообедать. Он налил в тарелку холодный молочный суп с макаронами, нарезал солёную селёдку и бросил её туда же. Эту бурду я есть не мог, хоть и никогда не был привередливым в еде. Но под тяжёлым отцовским взглядом, превозмогая тошноту и отвращение, кое-как всё съел. Потом весь день у меня сильно болел живот, из-за чего я постоянно сидел в туалете.

От его строгого воспитания в душе надолго остался страх. Как-то допоздна заигрался с ребятами на улице и, вернувшись домой, обнаружил входную дверь запертой, чего никогда на моей памяти не бывало. Долго стучался, наконец услышал шум – сняли дверной крючок, – и в тёмном проёме предстал отец с ремнём в руках. Ремень был от рабочей одежды – узкий, с прицепленными металлическими бляхами и крупным замком. Ни слова не говоря, отец ударил меня по оголённым ногам. Я закричал изо всех сил, стараясь, чтобы крик дошёл до мамы и она меня спасла. Отец был выпившим – это ощущалось в его прищуренном злом взгляде и тяжёлом запахе перегара. Мои крики ещё больше его распалили.

– Кричать у меня тут вздумал! А ты где до ночи болтался?

Он ногой придерживал вторую коридорную дверь, которую отчаянно пыталась открыть мать, перехватил ремень поудобнее и бил уже металлическим замком.

– Убьёшь ребёнка, Роланд! – матери наконец удалось открыть дверь, она вцепилась руками в ремень и не давала отцу замахиваться. Он плюнул на пол и отпустил меня. Я никогда не видел отца в такой ярости. Какая-то злая, тёмная энергия исходила из него, и вся она вылилась на меня. Я забился в маминых руках и горько плакал от обиды за это избиение. Неужели обычное опоздание стоило такой жестокой порки?

Свет зажигать не стали. Мама в темноте привела меня на кухню, налила ковшиком в тазик воды и сама умыла мне лицо. Уснуть долго не удавалось: слёзы текли и текли на подушку, по телу била нервная дрожь. Уже утром я осмотрел ноги – они были в глубоких ссадинах, а вся простыня оказалась в кровавых пятнах. От перенесённого ночью нервного стресса во сне я описался. Я слышал, как на кухне мать ругалась с отцом из-за его методов воспитания, но боялся встать с мокрой постели и сушил её собственным телом. После этого случая, обернувшегося тяжёлой психологической травмой, я ещё долгое время писался в кровать...

Этот страх избиения долго жил во мне. С того раза любое увиденное насилие приводило к душевному дискомфорту и внутреннему протесту. Но протест всегда сопровождался молчанием: не было ни эмоционального взрыва, ни требований прекратить зрелищные экзекуции – я просто внутренне уходил в свою ракушку, закрывая глаза на происходящее. С того злосчастного вечера я стал панически бояться отца. Этот страх словно сковывал меня изнутри, превращая в дрожащий осиновый лист. Стоило только вспомнить кровавые вздувшиеся ссадины от ремня, как изнутри, из-под самой диафрагмы, поднимался тошнотворный комок – он перехватывал дыхание и вызывал слёзы. В общем, в глазах отца я был плаксой из плакс.

– Что ты за мужик? – как-то сказал он мне. – Чуть что – глаза на мокром месте. Ты должен запомнить: как бы тошно ни было, мужчины не плачут.

Тогда я не придал значения его словам. Это замечание всплыло в памяти намного позже, когда отца уже не было с нами...

Моим последующим воспитанием отец не занимался, да и времени как такового у него на это не было: после смены на паровозе он уходил в лес с двумя напарниками подрабатывать рубкой деревьев. Валили лес топорами, потому что бензопила стоила дорого – даже скинувшись на троих, такую покупку было не осилить. Пару раз отец брал и меня с собой. Помню беспорядочно заваленные прямые сосны и ветвистые ели, поляну с мягким мхом и большим кострищем посередине; чай, заваренный в котелке на костре, и вкусный обед с бутербродами из чёрного хлеба с пряной солоноватой килькой. Двое мужиков рубили деревья, а отец с упавших стволов срубал ветки: большие складывал в кучу, малые – кидал в костёр. Чёрный дым от ветра стелился по земле вдоль поляны, а потом клубами уносился вверх.

Из той поездки домой привезли полную машину сосновых жердей. Их вывалили прямо перед сараем. От нечего делать я составил из нескольких жердей каркас чума (видел в каком-то журнале), а потом больше половины привезённых дров уложил сверху.

– Это что за вигвам ты здесь построил? – услышал я строгий голос отца. – Да ещё прямо на дороге!

И в самом деле, моё строение стояло на проезжей части двора, полностью перекрывая проезд для машин.

– Сейчас же всё разбери, если не хочешь получить ремня! – отец развернулся и ушёл в дом. Я со сжатым от страха сердцем начал раскидывать жерди обратно, уничтожая только что построенное жилище.

6.

Мама занималась мною гораздо больше отца. Она всегда выслушивала все мои выдуманные и невыдуманные истории – не перебивая и не переспрашивая, но поощряя протяжным удивлением: «Да-а-а? Надо же?! И что же дальше?», отчего поток моих слов получал новую волну вдохновения. По субботам она купала меня и сестру в жестяной оцинкованной ванне, согревая воду в ведре на газовой плите. Мне нравилось делать мыльные пузыри: соединив большой и указательный пальцы в кольцо, я дул в намыленное пространство, а потом не давал летающим шарикам упасть. Мама упругими пальцами мыла мне голову, мочалкой тёрла всё тело и споласкивала тёплой водой, наливая её из ковшика. Это был своего рода субботний ритуал, который запомнился ласковыми материнскими руками, когда в довершение мытья она оглаживала моё тело, стряхивая с него оставшиеся капли воды.

Но ещё раньше мама брала меня с собой в баню, которая находилась недалеко от нашего барака в старом двухэтажном здании, построенном в год начала Первой мировой войны. Этот год запомнился мне благодаря высеченным на фасаде цифрам – 1914.

В то время я не понимал, что там имеются два отделения – мужское и женское. Надо было идти мыться – и всё. Естественно, мылись мы в женском зале. Я даже не придавал значения тому, что мужчины здесь отсутствовали. В память врезались длинные каменные скамейки, оцинкованные тазики, пар, который со свистом вырывался из трубы под потолком парилки, набросанные на нижней полке использованные веники и, в завершение, вкус сладкого лимонада «Келлуке» вприкуску с марципановой шоколадкой, когда мама оставляла меня сидеть около шкафчика в раздевалке и ждать, пока она помоет сестру Ирму.

Народу всегда было много: старые женщины с отвислыми животами и сухими грудями, малые девочки с упругими ягодицами, толстые мамаши с крикливыми голосами и худые, застенчивые девушки, которые старались быстрее юркнуть из раздевалки в моечное отделение. Какой-то магнетизм тянул мой взгляд к обнажённым телам, и в душе возникали непонятные волны. Я не мог в то время дать им объяснения, но они приносили странное чувство внутренней радости и полёта. В один из последних наших походов туда я услышал, как соседка из второй квартиры, тётя Таня, сказала маме:

– Наташ, ты пацана в баню больше не бери. Смотри, у него стручок уже начинает подыматься.

Что это означало, мне тогда было невдомёк, но мама с тех пор перестала брать меня с собой и мыла уже дома, в ванне.

Мама всегда была для меня непререкаемым авторитетом, а её слова – истиной в последней инстанции. Возможно, оттого, что я рано лишился отца и всю заботу о нас с сестрой маме пришлось взять на свои плечи.

Уход отца из семьи обозначился после его последней ночной выпивки с последующей жестокой дракой. Мы с сестрой уже спали, когда громкие крики снаружи волнами стали доходить до моего сознания. Открылась входная дверь, и тишина в доме словно взорвалась гулкими воплями чужих мужчин, куда иногда вклинивался слабый мамин голос. Как я понял, выходя из сонного состояния, собутыльники приволокли домой сильно избитого отца, а он отчаянно сопротивлялся. Возня продолжалась в коридоре, потом на кухне. Мама заскочила в комнату и приказала нам не высовываться из кровати, постараться заснуть. Но какой сон, когда через некоторое время послышался звук сирены скорой помощи и до нас донёсся топот множества ног.

Любопытство взяло верх – я выскользнул из-под одеяла и подкрался к двери, выходящей в коридор. Дверь была со стеклом и со стороны комнаты занавешена тюлем. Чуть отодвинув ткань, я увидел всю картину, творившуюся снаружи И тут же возле моего уха раздался нечеловеческий, истошный крик сестры – она увидела то же, что и я: стены были забрызганы кровью. На крик Ирмы прибежала мама.

– Что случилось? – спросила она в панике.

Ирма с ошарашенными глазами вся дрожала и в ответ только мычала, показывая пальцем на стены коридора. Мама долго не могла её успокоить, и с того момента сестра перестала говорить. Она не будет разговаривать несколько лет – здесь окажутся бессильны и врачи, и мамины слёзы, когда она будет отчаянно пытаться Ирму разговорить.

Как выяснилось позже, отец устроил в заводском клубе драку с каким-то вышестоящим начальником, в ходе которой они разбили стекло в дверях. Крупными осколками ему сильно порезало руку. Всего окровавленного его притащили домой то ли собутыльники, то ли знакомые, хорошо его знавшие. Выпитое спиртное сильно ударило Роланду в голову, отчего он находился в совершенно невменяемом состоянии и постоянно порывался вернуться назад, чтобы разобраться с обидчиком. В своём стремлении вырваться от державших его людей отец ещё больше сатанел, пока одному из доброхотов это не надоело – тот сильно ударил его прямо по открытой ране. От резкой боли отец стал хаотично размахивать руками, пытаясь уйти от новых ударов, и кровяные брызги отпечатались веером на стене. Прибывшая скорая помощь забрала его в районную больницу.

Через несколько дней мы с мамой поехали его навестить. Отец лежал на кровати – прямой и осунувшийся. На небритых щеках явно проступали острые скулы, а перевязанная от плеча до кисти рука выглядела пристёгнутой, словно у сломанной куклы. При виде нас он попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

Драка не обошлась без последствий: обидчик, занимавший высокую должность в партии, передал заявление в органы внутренних дел, и отца арестовали. Хулиганской пьяной выходке Роланда придали политическую окраску. В скором времени состоялся суд, на котором ему присудили три года тюремного заключения. Эта весть меня не особо огорчила, даже – наоборот – в какой-то мере обрадовала. Внутренний страх перед отцом стал испаряться, уступая место совсем другим чувствам. Возникло ощущение, словно я вылез из ночной липкой трясины и теперь солнечным днём иду посуху, по твёрдой земле, и дышу полной грудью.

О том, что в мире нет ничего постоянного, а наша жизнь – это чёрно-белое кино с вечно меняющимися кадрами, я в то время даже подумать не мог. Я не знал, что эйфория радости никогда не бывает долгой, что каждый новый день привносит неожиданное и непредсказуемое, а мой внутренний мир вскоре наполнится совершенно другими страхами.

Одно событие меня одновременно порадовало и огорчило: в нулевой класс отец определил меня в эстонскую школу, которая находилась в Верхнем городе. Добираться до неё от нашего дома было довольно-таки далеко, но я добросовестно один ходил на уроки за несколько километров. Там я познакомился со многими сверстниками. Особенно запомнился школьный День театра, когда старшеклассники показывали сценки из разных сказок в актовом зале.

Но когда отца посадили, мама объявила мне:

– Я не смогу на первых порах помогать тебе с уроками. Для этого надо быть носителем эстонского языка, а у меня родной – русский. Так что, Артур, придётся перевести тебя в русскую школу.

Это меня порадовало: русская школа находилась в Нижнем городе, недалеко от почтамта, и путь до неё был в два раза короче. Но огорчил неминуемый разрыв с ребятами, многие из которых жили в Верхнем городе. Я рассказал маме об этих противоречивых чувствах, на что она с лёгкостью парировала:

– Одно другому не мешает. Если ты подружился с эстонскими мальчишками, то и в новой школе обязательно найдёшь верных друзей.

С мамиными выводами я никогда не спорил.

После ухода отца на меня были возложены некоторые домашние обязанности, одна из которых – топить печь. Вдвоём с мамой мы распиливали двуручной пилой брёвна, потом она уходила домой готовить еду, а я оставался раскалывать суковатые чурбаны. Не всегда удавалось быстро справиться: часто топор застревал в дереве настолько прочно, что я никак не мог вытащить его оттуда. Для таких случаев у отца в сарае были припасены два металлических клина. С их помощью и небольшой кувалды, найденной среди отцовских инструментов, мне всё же удавалось раскалывать неподатливые чурбаки, скрученные проросшими сучками.

Как-то раз, принеся домой охапку нарубленных дров, я увидел маму за столом за интересным занятием: она на чайной ложке разогревала над свечой какой-то чёрный раствор.

– Мам, а что ты делаешь?

– Крашу брови и ресницы.

Косметической щёточкой, смотрясь в маленькое зеркальце, она наносила на брови чёрную краску. Я ещё подумал тогда, зачем мама это делает, ведь она и так очень красивая, но ничего ей не сказал и начал растапливать печь. Когда я принёс вторую охапку дров, мама попросила проводить её ближе к огню: ресницы тоже были уже накрашены, и она прикрыла глаза, пока они высохнут. Эту временно «ослепшую» маму я взял за руки и привёл к печке, подставив квадратную табуретку, сделанную отцом в виде тумбочки с боковым отверстием. Мама хранила внутри неё шерстяные белые нитки, бережно смотанные в клубки. Внутри печи весело полыхали дрова, и жар потихоньку наполнял кухню теплом. И тут я услышал песню – мама вполголоса запела:

Плещут холодные волны,

Бьются о берег морской

Чайки несутся над морем,

Крики их полны тоской...

Что-то завораживающее было в этой грустной мелодии, в словах песни о стойкости моряков, не уронивших чести в неравном бою, о чайках, нёсших печальную весть на родину. Мама тихо пела, а перед моими глазами вставала суровая панорама далёкого Жёлтого моря со взорванным «Корейцем» и потопленным «Варягом». В моём сознании всё смешалось в невообразимый калейдоскоп: шальной солёный ветер, глухие выстрелы корабельной артиллерии, раненые и убитые моряки, пенистое море, поглощавшее крейсер, и тоскливые крики чаек...

Картинки исчезли, когда мама закончила петь.

– Мам, спой ещё! – стал я просить её, но мама вздохнула:

– А-а, так ты слушал. Но это очень грустная песня. Лучше я тебе спою другую, – и она тут же завела:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой..

Вот тогда, у печки, я почувствовал, как прошивают мою душу нити мужества моряков и любви неизвестной Катюши, как они переплелись в моём сознании в понятия о добре и чести. И не было более такой минуты высокой пронзительности и откровения душ между мной и мамой.

7.

В то время, когда в нашем бараке делали капитальный ремонт, всех жильцов расселили по городу в свободные квартиры. Память не запечатлела ребят, с кем я играл во дворе до этого. Когда же после ремонта, приблизительно через год-полтора, мы вернулись в обновлённое жильё, моим закадычным другом стал Калью Кунингас из дома напротив – наши окна смотрели друг на друга через проём между сараем и уличным туалетом.

Калью был вихрастым, с лёгкой рыжеватостью блондином, с небольшим количеством веснушек на курносом носу и щеках. Он жил без отца, с матерью, но тот иногда навещал его, всегда с неизменной скрипкой в руке. Мама Калью на общественных началах пела в заводском хоре, где все исполнители были одеты в длинные до пят национальные костюмы. Родители и из сына хотели сделать музыканта. Мать даже купила и держала в однокомнатной квартире подержанный чёрный рояль, который занимал добрую четверть комнаты. Возможно, и отец внёс свою лепту в это грандиозное по тем меркам приобретение. Только Калью их надежд не оправдывал: всё больше старался отлынивать от нудных занятий музыкой.

Все мы в детстве отмахиваемся от советов старших, увиливаем от уроков и зачастую не оправдываем чаяний родителей.

Познакомились мы с ним, как и положено мальчишкам, на улице – в песочнице.

Глава 2 Калью

Калью

8.

Грубо сделанная из дерева машинка еле тащила на тонкой верёвочке нагруженную песком щепку, имитировавшую при-цеп, когда чья-то тень заслонила меня от солнца. От вспых-нувшего страха я быстро обернулся и увидел незнакомого мальчишку.

– Это у тебя что за машина? – со смехом спросил он.

– Это – КрАЗ, он возит песок на завод. Видишь, у него при-цеп? – мой страх сразу спрятался обратно в улиточный домик.

– Разве у КрАЗов бывают прицепы? – с наигранным удивле-нием снова спросил незнакомец.

Моё знание о грузовиках базировалось только на собствен-ном опыте – на том, что сам успел увидеть и услышать. На КрАЗе работал отец Стасика из пятой квартиры. Пару раз он приезжал во двор на этой махине, он же и привёз полкузова песка для песочницы, где мы с удовольствием играли всем двором.

– Не знаю, но пусть будет, – в моём ответе прозвучала не-уверенная нотка.

– Ладно, – легко согласился мальчик, и это мне понравилось.

Потом я узнал, что его зовут Калью. И что у него есть насто-ящая машина, купленная в игрушечном отделе универмага, а не сделанная на скорую руку из завалявшейся деревяшки. Но этим он совершенно не зазнавался. Калью даже дал мне ею поиграть – чего никогда не делал Стасик.

Дружба с Калью крепла с каждым днём. Он частенько захо-дил за мной домой, приглашая играть на улицу, и мне всегда было с ним интересно. Может, оттого, что он был всё же на полгода старше меня, или от его раскованности – я никогда не замечал за ним тех страхов, которые жили во мне. Он мог по канату на дубе залезть до самой ветки и легко перелезть на неё. Я же добирался только до верха, а дальше становилось страшно: от высоты душа уходила в пятки, и в животе аука-лось вибрирующей пустотой. Он мог беспардонно зайти в чужой огород и поесть спелой клубники или сорвать самых красивых яблок с чужого дерева. Мне же было страшно это делать, хотя и клубники хотелось, и от вида яблок слюнки тек-ли.

Но Калью расположил меня к себе тем, что всегда придержи-вался правила: чем поживился – тем и поделился. Он не за-ставлял меня идти вместе с ним, как он говорил, õunaraksu (с эстонского – налёт за яблоками), а оставлял терпеливо ожи-дать на стрёме и посматривать по сторонам. И нам всегда вез-ло: я объедался яблоками и клубникой, как никогда ранее, от гороха и ревеня порой пучило живот, а от кислых вишен и слив я набивал во рту оскомину.

Вдвоём с Калью мы облазили берег реки рядом с домом – начиная от моста и до фонтанирующей огромной трубы, ко-торая шла под землёй с нового завода. Здесь был выброс вод, использовавшихся для охлаждения агрегатов, поэтому вода из трубы оставалась очень тёплой даже в холодное время года. С Калью мы осмотрели все сараи за нашим бараком, где рачи-тельные хозяева содержали скот и прочую живность: свиней, коров, овец, коз и домашнюю птицу.

С ним же мы обследовали развалины старой насосной стан-ции, выстроенной из известкового плитняка на косогоре. Она стояла прямо под нашим домом, рядом с новым, уже кирпич-ным зданием. В заброшенной насосной с покатой крышей ок-на и дверь были заколочены досками, но те настолько прогни-ли, что нам без труда удалось выломать их с одного окна и забраться внутрь. Сломанные, разобранные и насквозь про-ржавевшие насосы стояли на бетонных подушках, а в стене напротив виднелся тёмный лаз.

– Интересно, куда он ведёт? – Калью часто озадачивал меня своим любопытством, так случилось и в этот раз. – Пойдём проверим! – это прозвучало уже как приказ. Но заметив мой страх, друг улыбнулся:

– Как знать, может, это подземный ход к сокровищам?

– К каким сокровищам? – не понял я.

– Я тебе потом как-нибудь расскажу, – пообещал Калью.

Мы вошли в лаз. Он был довольно низким, и идти пришлось согнувшись почти вдвое. Стало очень душно, дышать сдела-лось трудно. Мы прошли немного – метров десять, – а дальше стояла сплошная темнота. Свет от входа не мог пробить эту мглу, где, как мне чудилось, прятались фантастические чудо-вища.

– Дальше не видно дороги, – взмолился я, хотя и не хотел больше показывать свой страх перед Калью.

– Дорога одна, никуда не сворачивает, но ты прав – темно. Надо сходить домой за фонариком.

Я очень обрадовался этим словам. Тем более что дома, в укромном месте среди немногочисленных игрушек, лежал старый квадратный фонарик отца. Правда, горел он тускло – срок действия батарейки уже подходил к концу. Мы быстро сбегали по домам и вернулись в старую насосную с прибора-ми. Теперь, когда мы забирались в лаз во второй раз, страх немного притупился. Лучи света поползли по выложенным аркой стенам, обшаривая темноту. Меня удивило обилие ко-маров по всему обводу свода: их были тысячи, но они не сле-тали со своих мест и не нападали на нас, даже когда мы неча-янно задевали стенку.

Долго идти не пришлось. Метров через тридцать ход начал сужаться, и ещё пару метров мы преодолели на корточках. Посветив вперёд, мы увидели тупик – глухую кирпичную кладку. Я ещё подумал тогда: надо же, не поленились ведь взрослые дяди заделать лаз, пробираясь сюда чуть ли не полз-ком! Это ведь и кирпичи нужно было приволочь, и ведро с раствором…

Когда мы выбрались наружу, я вспомнил про его обещание рассказать о каких-то сокровищах.

В моём воображении сокровища неизменно ассоциировались с сундуком, обитым железными полосами и наполненным зо-лотыми монетами. Это был отпечаток в памяти – яркая кар-тинка из какой-то книги, которую мама читала нам на ночь. Там царь Кощей, худой и костлявый, с большими алчными глазами и загребущими руками, был изображён над открытым сундуком, полным золота. Мама часто читала перед сном нам с сестрой сказки. Так я узнал все произведения Пушкина: и про царя Салтана, и полную поисков своей любимой поэму о богатыре Руслане, и про Золотого петушка, и про Золотую рыбку.

«Вот бы нам найти сокровища, – подумал я тогда. – Мы бы выбрались из нужды, и мама купила бы мне велосипед». Иметь собственный велосипед – это была заветная мальчишечья меч-та, которая так никогда и не осуществилась…

– Что ты говорил там про сокровища? – спросил я Калью.

– Папа мне рассказывал, что разбойники часто прятали награбленное в потаённых местах или под землёй, – деловито ответил Калью. – Они делали зарубки и отмечали на картах место, чтобы потом клад можно было легко найти.

– У тебя что – карта есть про эти развалины? – меня очень удивил его ответ.

– Жаль, что нет, – он вздохнул, но тут же воскликнул: – Но кто его знает, место-то подходящее для тайника! А вдруг ка-кой-нибудь грабитель взял да и спрятал здесь добычу? Пред-ставь, мы бы тогда точно её нашли!

9.

Потом Калью рассказал услышанную от отца историю про за́мок Тоолсе. Много-много лет назад его построили рыцари какого-то ордена на самом берегу моря. (Я так и не понял, что за орден и как можно в нём состоять, ведь ордена вешаются на грудь, но вопроса задавать не стал, чтобы Калью не поднял меня на смех). За́мок охранял дорогу к крепости Раквере. Яко-бы между ними даже прорыли подземный ход – на случай осады. Владелец замка приказывал зажигать ночью ложные маяки, и корабли, шедшие на эти огни, непременно садились на мель. Рыцари замка брали суда на абордаж, грабили их, а людей либо захватывали в плен ради выкупа, либо продавали в рабство, либо вообще убивали.

Награбленных сокровищ скопилось в замке несметное коли-чество. И вот случилась война, которую потом назвали Ли-вонской. Замок Тоолсе осадили русские войска царя Ивана Грозного. Чтобы сохранить сокровища, осаждённые спрятали большую часть богатств в этом подземном переходе, а вход взорвали, чтобы никто не смог догадаться о его существова-нии.

Я с открытым ртом слушал рассказ Калью. Он не был хоро-шим рассказчиком, но моё воспалённое воображение всё до-рисовало само. Я представлял в уме картины далёкого про-шлого: рыцари в железных доспехах с расшитыми красными крестами на белых плащах; боевые кони, закованные в броню, с громким ржанием встающие на дыбы; обоюдоострые дву-ручные мечи и арбалеты с натянутыми тетивами; длинные копья и неприступная твердыня Тоолсе с развевающимися флагами и вымпелами на сторожевой башне; трактир на бере-гу моря, где вербовали пьяных моряков на корабли, и костры вдоль побережья, имитирующие ложные маяки; бурное море и тревожные сигналы с тонущего судна; стремительный абор-даж и пронзительные крики атакующих; захват заложников и полные сундуки с драгоценностями, спрятанные после глубо-ко под землёй и ждущие своего часа, когда их наконец найдут и вскроют…

– Значит, сокровища так и не были найдены? – спросил я Калью после его рассказа.

– Этого не знает никто. Папа говорил, что про находку дра-гоценностей история умалчивает. Возможно, после взрыва входа в подземный туннель это место со временем затерялось, ведь и владельцу замка пришлось все карты уничтожить, что-бы враги не смогли ничего найти.

– Тогда откуда твой папа узнал про сокровища? – удивился я, но тут же был осмеян Калью.

– Ха, да ты, оказывается, Фома неверующий! У меня нет причин не доверять своему папе, запомни это!

Посрамлённому, мне оставалось в ответ только смолчать. Конечно, мой отец не играл на скрипке и таких захватываю-щих историй мне не рассказывал. Он в это время находился в местах отдалённых, где-то в Коми, и валил лес. А маме присы-лал в месяц то три, то пять рублей, чему она каждый раз горь-ко удивлялась: «Он совесть в тюрьме окончательно потерял». Мы жили бедно, на одну мамину зарплату стрелочника. По-этому найти сокровища стало для меня идеей фикс. Одно огорчало – их местонахождение не было подкреплено картой.

10.

В поисках сокровищ мы с Калью решили в ближайшее время обследовать все развалины: и первой цементной фабрики, и второго цементного завода. Начали с завода, так как он нахо-дился прямо за нашим домом, за высоким бетонным забором. Через него можно было легко перелезть, забравшись на рос-ший рядом дуб, а спуститься на другую сторону – по грубо сколоченной кем-то деревянной лестнице. Тут же начинались железнодорожные пути: здесь был тупик с приёмным бунке-ром, куда пригоняли вагоны с солью.

… Соль – она и в Африке соль. Как-то раз мы набрали её полные карманы, унесли в свой тайный штаб и хранили в ста-рой жестяной коробочке из-под печенья. Позже мы использо-вали эту добычу, присыпая жаренную на углях дымящую кар-тошку, и с удовольствием её ели.

По другую сторону тупиковой железнодорожной ветки стоя-ло здание приёма песка, облицованное волнообразным шифе-ром. Сразу за ним, через бетонную дорогу, по которой КрАЗы вечно возили песок и глину, красовались внушительные кор-пуса старого завода. Их стены были на совесть выложены из-вестковым плитняком и почти не пострадали от времени, вот только крыш у зданий не было.

Мы с Калью облазили все здания вокруг. Если можно было пробраться внутрь, то залезали или через окна, или через пло-хо заколоченные двери, и тщательно обшаривали каждое по-мещение. В некоторых комнатах ещё стояла старая контор-ская мебель: ободранные деревянные столы со сломанными стульями, комоды с вынутыми и разбросанными по полу ящи-ками, этажерки со скомканными бумагами. Всё это было по-крыто толстым слоем серой пыли и въевшегося цемента. Фильтры на заводских мельницах в те годы толком не работа-ли, и микроскопическая цементная пыль обволакивала не толь-ко примыкающие здания, но и накрывала плотным ковром весь ландшафт окрестностей.

– Здесь мы ничего не найдём, – подытожил наши поиски Ка-лью.

– Ты так думаешь? – возразил я.

– Тут и думать нечего: никто не будет прятать сокровища в комнатах, куда можно легко попасть. Надо искать входы, ко-торые ведут под землю.

Естественно, я с ним полностью согласился.

11.

Перепачканные пылью и цементом, мы вышли на улицу. У торца одного глухого здания, не имевшего на стенах ни окон, ни дверей, мы обнаружили лестницу, ведущую вниз, к двери ниже уровня земли. Проход был захламлён строительным му-сором – досками, кирпичами, огрызками шиферных плит, ка-кими-то трубами разных размеров. Лестница создавала полное впечатление непроходимости. Но нас с Калью было так про-сто не провести: сокровища манили своей неприступностью, и мы дружно принялись освобождать проход к заветной двери. Не обращая внимания на мелкие порезы на руках и стоявшую столбом пыль, через некоторое время мы всё же добрались до цели. Но здесь нас ждало разочарование: на двери висел большой амбарный замок.

– Какого чёрта! – воскликнул я. – Только зря всю работу проделали!

– Зря ничего не бывает, запомни! – назидательно произнёс Калью. – Ведь до двери мы добрались. Осталось только её открыть.

– А нас не поругают, если сломаем её?

– А кто будет ругать? Ты кого-то здесь видишь? Или сам кому-то скажешь? – он засмеялся, и мне опять стало неловко, что я попал впросак со своим вопросом.

Замо́к был старым, полностью заржавевшим, с удлинённой дужкой – таких я ещё никогда не видел, а сама дверь была обита металлическим листом. Что и как тут ломать – можно было просто свихнуться, но Калью долго не раздумывал. Он нашёл среди вынесенного нами мусора довольно длинную толстостенную трубу, просунул её в дужку замка и стал тя-нуть что есть силы. Но какие силы у десятилетнего мальчиш-ки!

– А ну-ка подсоби! – сквозь пыхтение проговорил Калью.

Я ухватился за трубу как мог, и мы вместе навалились на неё всем весом. Что-то звякнуло внутри – видно, от наших отча-янных усилий не выдержал внутренний язычок. Он хрустнул с сухим треском, и мы дружно повалились в толстый слой це-ментной грязи. Полностью испачкавшиеся, но безумно до-вольные своим успехом, мы отворили потаённую, как мне то-гда казалось, дверь.

Помещение встретило нас букетом зловонных запахов под-вальной сырости и бархатной плесени на стенах. На стене напротив виднелся второй дверной проём, но уже без двери – она лежала тут же на полу, сорванная с петель то ли человече-ской рукой, то ли временем. А дальше мы разглядели какую-то внушительную конструкцию, но её очертания едва угадыва-лись в слабом, едва проникающем свете. Поэтому мы решили перенести обследование подземелья на следующий день, ко-гда снова возьмём с собой из дома фонарики.

12.

На следующий день во всеоружии, которое заключалось в принесённом Калью фонарике и моей свече (так как батарейки моего фонарика окончательно сдохли, а новые мама и не ду-мала покупать), мы храбро нырнули в затхлое помещение подвала.

– А где фонарик? – удивился Калью, увидев вытащенный из моего кармана огарок.

– У него лампочка сломалась, а новую ещё не купили, – со-врал я, потому что говорить о бедности маминого кошелька было стыдно.

Калью-то пришёл в другой, чистой одежде, а на мне были всё те же единственные спортивные штаны с вытянутыми колен-ками. Зачем ему было знать о затеянной мною ночью стирке перепачканных вчера вещей? Я сделал это только для того, чтобы не огорчать маму и получить возможность снова прий-ти на поиски так необходимых нам сокровищ.

– Лампочки не ломаются, – назидательно поправил меня Ка-лью, – они перегорают. А спички взял?

– Конечно! Как без них! – обрадованно вскричал я, радуясь, что хоть что-то оказалось в мою пользу.

Я зажёг свечку, Калью включил фонарик, и мы двинулись навстречу кромешной темноте. Луч света выхватил из мрака покрытый цементной пылью длинный ленточный конвейер, уходивший далеко вперёд по подземному туннелю. Пешеход-ный проход оставался только справа. Причудливые тени от пламени свечи дрожали на осклизлых стенах, отчего душа невольно вздрагивала. Чем дальше мы уходили от входа, тем глубже страх заползал в сердце. Но я упрямо шёл за Калью, прикрывая ладонью дрожащий язычок огня, чтобы его слу-чайно не задуло сквозняком. Не знаю, много ли было пользы от этого света – дальше своего носа я всё равно ничего не видел, – но пламя свечи придавало мне сил. Огонёк словно согревал и охранял меня в этой подземной пасти.

Калью тыкался фонариком во все укромные места под кон-вейером. От его света пользы было больше: в жёлтый круг бегающего луча попадали сгнившие обломки досок, металли-ческие болванки, колотые кирпичи и небольшие кучки клин-керных шариков – видимо, они осыпались с ленты, которая до сих пор была завалена ими. Шарики мне очень понравились своей правильной круглой формой, и я запихал в карманы штанов целую горсть. Калью, глядя на меня, усмехнулся:

– И нужны они тебе?

– Пусть будут, пригодятся.

Мы медленно пошли дальше. Через семьдесят-восемьдесят метров пол туннеля плавно ушёл уклоном вниз. Выход позади нас маячил крохотной точкой, которая вот-вот готова была исчезнуть. Темнота давила нависшим потолком, затянутым многочисленной паутиной. Я уже не замечал боли от капаю-щего на пальцы горячего воска. Страх, что мы можем оказать-ся в полной темноте (перегорит свеча, сядет батарейка), ста-новился в душе навязчивым господином, перехватывая дыха-ние. Я задышал глубоко и часто, ни на шаг не отставая от друга. Луч его фонарика казался волшебной палочкой, кото-рая вела нас за собой.

Через некоторое время, тянувшееся как в замедленной съём-ке, мы почти дошли до конца туннеля – путь дальше преграж-дала вода, натёкшая, вероятно, из грунтовых источников. Там, где заканчивалось это подземное озеро, луч фонарика осветил глухую стену, в центре которой виднелся лаз, намертво зало-женный кирпичом.

– Я так и думал, что здесь мы ничего не найдём, – сказал Ка-лью. – Какой дурак будет прятать сокровища на старом заво-де?

– А там, за кирпичами? – многозначительно спросил я, ука-зывая на кладку.

Мне уж очень хотелось казаться сообразительным, как Ка-лью, но мои робкие предположения были тут же высмеяны:

– Ха! Только представь: спрятать там богатство, потом где-то надыбать кирпичей и раствора… Это сколько же раз нужно бегать туда-сюда! Место приличное, но ненадёжное. Раз мы сюда так легко попали, то и другим это будет нетрудно со-вершить.

Он резко развернулся, ненароком задев меня плечом. Тлею-щий огарок свечи, которую я и так с трудом удерживал оне-мевшими пальцами, выскользнул, упал в грязь и потух. От мо-ей храбрости, висевшей на тонкой ниточке воли, не осталось и следа. Меня затрясло, словно я подцепил африканскую ли-хорадку. Самовнушением я пытался убедить себя, что дрожу от подземного холода, но горькая правда заключалась в том, что мне до смерти хотелось бежать из этого подвала на волю – на свет, к тёплому солнцу. Самое нехорошее было в том, что, как мне показалось, Калью заметил мой страх.

– Ты что затрясся? Боишься темноты? – спросил он меня.

В ответ я не смог проронить ни слова, только утвердительно закивал.

– Это можно исправить. Знаешь, как учат плавать? Кидают человека в воду, и он начинает барахтаться, пока не поплывёт, – с этими словами Калью выключил фонарик.

Пугающая тьма мгновенно обволокла нас своими объятиями, даже далёкое светлое пятно выхода куда-то пропало. Для меня это было равносильно могиле. А могил и мертвецов я боялся больше всего на свете.

Я едва не завыл истошным криком, но, слава богу, вовремя удержался – Калью снова включил фонарик и весело засмеял-ся.

– Как видишь, не произошло ничего страшного. Есть свет – нет света, – и он принялся попеременно то выключать, то включать фонарик.

Мои страхи медленно стали уползать обратно в свой улиточ-ный домик, но я продолжал глубоко и прерывисто дышать.

– Ладно, – сказал Калью, видя моё незавидное состояние, – пойдём отсюда. Только не хнычь, ведь мужчины не плачут. Ты ведь хочешь быть мужчиной?

Он ждал ответа, а у меня в сознании всплыло воспоминание об отце – его нахмуренный взгляд, устремлённый на мои мок-рые глаза во время строгого разговора, и те же самые слова: мужчины не плачут… С колоссальным усилием я проглотил подкатывающий к горлу комок и опять утвердительно кивнул.

– Что? Уже и говорить не можешь?

– М-могу, – наконец выдавил я из себя. – Только немножко испугался неожиданной темноты.

Хоть страхи пока и притаились за жиденькой дверью, они могли в любой момент выскочить из ракушки. Мне пришлось что было сил держать эту дверь закрытой, и моя внутренняя оборона увенчалась успехом.

Когда мы вышли на улицу и повесили на дверь сломанный замок, Калью дружески похлопал меня по плечу:

– Сокровища подождут, они как лежали спрятанными, так и лежат. А вот из тебя мы будем изгонять ненужные страхи. Чтоб ты больше никакой темноты не боялся. Согласен?

– А как ты будешь их изгонять? – не понял я.

– Что-нибудь придумаем, – и он загадочно подмигнул.

13.

Калью свои обещания в долгий ящик не откладывал…

Пока он занимался обязательными музыкальными уроками по требованию матери, я носился с другими ребятами по нашему двору, играя в войнушку. Валдур и Валве – брат и сестра из шестой квартиры – вместе со Стасиком были немцами, а я с Сашкой и Валеркой, братьями с Первой линии, – русскими партизанами. Братья всегда приходили играть на нашу улицу. Возможно, потому, что у нас было где разгуляться: широкая улица, большая песочница, дуб с тарзанкой. У всех имелись самодельные деревянные пистолеты. Только у Стасика был автомат, который из сосновой доски выстругал ему отец. Ста-сик им очень дорожил и никому не давал. Мы своими пистоле-тами часто обменивались – это считалось залогом вступления в игру, а он никогда этого не делал. Но в команду мы его всё равно принимали – чтобы народу было больше.

Партизаны прятались, а немцам нужно было их найти и обез-вредить. Мы убегали за сараи, скрываясь за штакетниками дров, или хоронились в высоких лопухах, пока зондеркоманда шла по следу. Убитыми считались те, в кого попадали шари-ком репейника. Каждый раз игра заканчивалась одинаково: Стасик начинал спорить, что в него не попали или что именно он первым застрелил противника. Не желая признавать себя побеждённым, он уходил на своё крыльцо и сидел там как нахохлившийся индюк.

Однажды, когда игра была в самом разгаре, возле мусорного бачка мы нашли несколько больших картонных коробок. Саш-ка – по росту самый маленький среди нас – догадался одну из них надеть на себя. Пробежав несколько метров, он опустился на коленки и полностью скрылся внутри. Идея мне понрави-лась, и я тоже схватил коробку. Но если Сашке с его неболь-шим ростом ничего не стоило спрятаться под картоном, то мне пришлось сжаться, словно сдутому воздушному шарику, чтобы в ней уместиться. Через плотную перегородку было слышно, как мимо пробежали наши противники, переговари-ваясь друг с другом громким шёпотом.

Их голоса затихали по мере отдаления, и я уже хотел было сбросить с себя ненавистную картонку, как вдруг кто-то на неё сел. Поначалу я подумал, что враги всё-таки обнаружили меня и сейчас возьмут в плен. Но этот кто-то и не думал сле-зать. Я затрепыхался, пытаясь приподняться и выбраться из неволи, но вес сидящего не позволил этого сделать. Я почув-ствовал себя покойником, лежащим в гробу с прихлопнутой крышкой, или килькой, запечатанной в консервную банку, – это сравнение почему-то казалось отраднее, чем мысли о мертвеце. Страх замкнутого пространства пронизал все фиб-ры сжавшейся от испуга души, и меня с отчаяния бросило в пот. Колокольчик, висевший в дверях моего улиточного доми-ка, пронзительно зазвенел в ушах.

– Ладно, ваша взяла – сдаюсь! – почти задыхаясь, прокричал я.

Но в ответ услышал идиотский смех Калью:

– Посиди ещё в коробке, чтобы побороть свои страхи!

– Калью! Выпусти меня отсюда! – взмолился я и стал ещё сильнее дёргаться.

Но мой друг оставался непреклонен, как выпущенная стрела охотника, летящая к своей цели. Тёмная волна отчаяния властным победителем полностью овладела моей душой. Хоть глаза и так ничего не видели в темноте, мне показалось, что стало намного темнее, словно мир проваливался в какую-то бездну, откуда шансы на возвращение были ничтожно малы. Я дрыгался из последних сил, как бьётся в припадке безумия больной эпилепсией. Колокольчик страха звенел и звенел в ушах, пока мои истошные крики не превратились в жалобный всхлип.

То ли картонная коробка была изготовлена на совесть, то ли не хватало моих мальчишечьих сил, чтобы распрямить ноги и пробить бумажную стенку, но мне никак не удавалось вы-рваться из проклятого плена, в который сам себя добровольно загнал. Липкий пот – этот верный спутник страха – уже пол-ностью покрыл моё тело осклизлостью, отчего заточение ста-ло невыносимо неприятным и мучительным. Мои конвульсии слабели, хотя попыток освободиться я не прекращал. Силы были почти на исходе, когда сквозь удушающую пелену за-мкнутости донеслись слова Калью:

– Пора успокоиться и не придумывать себе страшилки. Ты в коробке и должен понимать, что в ней не останешься, что обязательно оттуда скоро вылезешь…

Он ещё чего-то говорил, стараясь продлить эту экзекуцию по преодолению страха, но слова отскакивали от меня как от стенки горох. Я не улавливал ни смысла, ни того, чего он до-бивается, держа меня взаперти. Наконец, полностью обесси-лев, я затих и перестал дёргаться. Мутная волна необъяснимо-го ужаса несла моё воображение по тёмным коридорам неиз-вестности, словно я проваливался в какую-то подземную глубь. В этой черноте далеко впереди маячил тусклый свет. Он приближался медленно, точно мутный молочный туман. Сильно зажмурив глаза, чтобы не видеть, что за ним скрыва-ется, я всё же почувствовал, как этот свет неумолимо меня настиг.

Чем я зрел – непонятно, но сквозь эту пелену перед зажму-ренными глазами вырисовался висевший в воздухе чёрный ящик, в котором я с ужасом распознал гроб. Крышка его мед-ленно открывалась, и вся эта картина разворачивалась в мою сторону огромным зевом, желавшим меня проглотить. Зажатая в темницу душа такой участи не желала…

Откуда взялись силы, я и сам не понял: ноги пробили картон-ную коробку, словно пушинку, и я выпрямился во весь рост. Голова и ноги теперь торчали из неё, как палочки в квадрат-ном мякише хлеба. Страх улетучился сам по себе, как будто его и в помине не было. Когда я открыл глаза, яркое солнце ослепило меня, но краешком глаза я всё же успел заметить удивлённый взгляд Калью.

Подошли мои партизаны – Сашка с Валеркой, держа на изго-товку деревянные пистолеты. Игра в войнушку показалась мне теперь далёким событием, словно она проходила не сейчас, а неделю назад.

– Артур, ты чего тут разлёгся? – голос Валеры дошёл до ме-ня, будто протяжное мычание коровы. – Война-то ещё про-должается!

– Видишь, всё проходит и ничего страшного нет, – это уже был голос Калью с его неизменной усмешкой превосходства. – В коробке ты, сто процентов, не остался бы – так зачем запус-кать в себя страх?

– Да пошёл ты к чёрту! – я был зол дальше некуда, пережи-тый ужас заточения буквально стёр меня в порошок.

Я до сих пор думаю, что эксперимент Калью не был удачным – он лишь заронил в мою душу страх замкнутого простран-ства.

– Да ладно тебе, успокойся, – Калью попытался по-дружески обнять меня за шею, но я с ненавистью сбросил его руку со своего плеча.

– Ты мне больше не друг! – выкрикнул я от глубокой обиды, и на глаза непроизвольно стали наворачиваться слёзы.

Всеми силами я старался их сдержать, чтобы не показать свою слабость перед Калью, и даже отвернулся. Но он всё же успел заметить моё перекошенное лицо и опять усмехнулся. Вот эту его ухмылку я стерпеть уже не мог. Со всех ног я бро-сился прочь – от него, от своих партизан, от этой проклятой игры в войнушку.

Прибежав домой, я забился лицом в подушку на диване и дал волю слезам. Обида и злость терзали меня: как мог он, кого я искренне считал лучшим другом, так издеваться надо мной? Я же мог потерять сознание, в конце концов – просто задох-нуться в этой ужасной картонной коробке! А у него на уме были лишь одни насмешки. Неприятие поступка Калью, обер-нувшегося потерей единственного друга, привело мою душу в полное отчаяние…

Глава 3 Валдур

14.

Прошло какое-то время. С Калью я не общался, хотя часто видел его на улице. Злость на него прошла сама собой – я даже не заметил, как постепенно стал наблюдать за окнами его квартиры, чтобы увидеть бывшего друга. Почему так случилось, я и сам не мог себе объяснить. Скорее всего, с ним было гораздо интереснее, чем с другими ребятами нашего двора. Они, кроме как играть в песочнице или гоняться в горелки, ничего не признавали. Так сказать, «законопослушные» детки, по требованию родителей никогда не покидавшие дворик перед крыльцом.

А мы с Калью были вольными птицами: у обоих не было отцов, а матерям, загруженным основной и домашней работой, зачастую некогда было углядывать за нашими играми и перемещениями. Строгость, конечно, была, но выявлялась она только словами и наставлениями: то нельзя, это нельзя, и обязательно быть дома к девяти часам вечера.

Мы были предоставлены улице, и она корректировала наши поступки, составляя характер из мелких крупинок умозаключений в сложных ситуациях. Что правильно, а что неправильно – взвешивалось на «внутренних весах», и решения принимались интуитивно. Восторг и уважение вызывали те действия, которые ты сам никогда не смог бы выполнить.

15.

Как-то на нашу улицу, чтобы подправить дорогу в колдобинах, привезли машину крупного щебня и раскатали его трактором «Беларусь». Ходить босиком по обновлённой дороге было мучительно больно. Как древний дед, охая и ахая, я босым добирался от лестницы дома до двери сарая, пригибаясь каждый раз, когда наступал на острый камень. Мои телодвижения увидел Валдур и громко рассмеялся, указывая на меня пальцем своей сестре Валве.

– Артур, ты чего спотыкаешься?

– Так больно же! – я мгновенно вспыхнул от его усмешки. – Сам попробуй пройди по щебёнке.

– Я могу здесь даже пробежаться, – засмеялся он в ответ, чем поверг меня в изумление.

– Пробежаться? Босиком по камням? – Валдур меня задел, и я специально стал его подзадоривать:

– Чё ты сказки рассказываешь!

– Не веришь? А давай на спор! – к моему удивлению, он легко принял вызов.

– На что спорим? – уже с сомнением в голосе спросил я.

– На твой чёрный пистолет.

Пистолетов у меня было два. Один я сделал сам из обрезка доски, забив гвоздик вместо курка, и выстрелы приходилось имитировать звуком «дфф». Второй – металлический, с двигающимся затвором – мама купила в универмаге. Если этот затвор оттянуть назад, открывалось место для закладки ленты с пистонами. Когда нажимали на курок, раздавался громкий хлопок, даже с дымком! А без пистонов выстрелы не так впечатляли: они оборачивались глухими щелчками, и на расстоянии противник мог их просто не расслышать. Поэтому мне опять приходилось выкрикивать при выстреле верное «дфф», чтобы наверняка поразить врага.

Этот пистолет я выклянчил у мамы мольбами и слезами. Она долго не хотела его покупать – денег и так катастрофически не хватало, а тут ещё я со своим каждодневным нытьём: купи да купи. Мама поначалу оставалась тверда как кремень: нет, и не проси. Но что-то в небесной канцелярии пошло не так – вняли не её твёрдости, а моим слезам: я всё-таки получил пистолет в подарок на день рождения, да ещё с двумя коробками пистонов. Радости моей не было границ! Первое время на ночь я даже клал его под подушку, нежно поглаживая холодную сталь, пока не получил от мамы взбучку:

– Ты же не на войне и не злобный маньяк, чтобы спать с пистолетом! Ну-ка, клади его к игрушкам!

Кто такой маньяк, я не понимал, но думал, что это, наверное, кто-то плохой – на уровне фашиста, раз мама упоминает его в связи с войной. На мои робкие возражения я получил категорический ответ:

– Не уберёшь пистолет из-под подушки – выкину его в мусорку!

И мне волей-неволей пришлось выполнить мамино требование…

Меня ещё удивило, почему Валдур сам не мог сделать себе пистолет, ведь папа его был мастер на все руки. В их семье был автомобиль «Москвич 401» серого цвета. Я сам случайно увидел, идя на речку мимо гаражей, что находились в конце барака, как его отец в одном из боксов красил пульверизатором корпус москвича со снятыми дверями, окнами и сидениями, а мотор, весь разобранный, отдельными деталями аккуратно был уложен вдоль стены... Но возможно, не все навыки работать руками передаются от отца сыну, или же Валдуру самому неохота было заниматься изготовлением пистолета.

Я любил эту изящную игрушку, очень дорожил ею. Поэтому поставить на кон в споре с Валдуром покупной пистолет для меня было немыслимо. Я сглотнул слюну, чтобы как-то прийти в себя, и нарочно безразличным тоном произнёс:

– Нет, за чёрный пистолет мама будет ругаться – это она его купила.

– А ты скажи, что потерял, – Валдур оставался настойчив как дятел.

– Она не поверит – знает, как я его берегу.

– Ну и что, что не поверит? Ты всё равно скажи – потерял.

– Ты специально требуешь такой дорогой залог, зная, что я откажусь, – и тогда тебе не придётся бежать по щебню! – высказал я удачно пришедшую в голову мысль.

Но Валдур не обиделся, он лишь весело засмеялся, и это меня совершенно обескуражило.

– А без спора пробежать слабо? – всё же нажал я.

– Без спора неинтересно. Ладно, давай спорить на твой деревянный пистолет.

Его упрямство меня пугало. Значит, он точно пробежит по острым камням, и я со стопроцентной вероятностью лишусь вещи, сделанной собственными руками. Но с другой стороны, новый пистолет всегда можно выстругать, навык уже есть. А вот купить металлический – это точно из области фантастики, о таком маме даже заикаться не стоит.

– Хорошо, – согласился я. – Ставлю свой лучший, любимый, обожаемый пистолет против того, что ты не пробежишь по щебню.

Я специально набивал цену обычной выпиленной деревяшке и вытянул руку ладонью вверх. Валдур не пожал её, а по-пацански, как заправский спорщик, слегка ударил сверху своей ладонью.

Дорога, засыпанная щебнем, начиналась от пятой квартиры и тянулась до одиннадцатой – именно этот участок был размыт дождями до глубоких колдобин. Мы с Валве сели на моё крыльцо у девятой квартиры, чтобы видеть весь путь Валдура.

Валве была младше нас – крепко сбитая девочка, по малолетству ещё с кругленькими ножками-колёсиками и пухлыми, как пончики, щеками. Я называл её Муна, что по-эстонски означает «яйцо». Как-то её мама, тётя Люся, услышала эту кличку и принялась меня ругать:

– Какая она тебе Муна! Её имя – Валве!

Как будто я сам не знал! Но Муна мне нравилось гораздо больше, да и девочка не возражала – всегда охотно откликалась на это имя…

– Что думаешь, Муна, пробежится твой братец босиком по камням? – сидя рядом, я приобнял её за плечи.

– Валдур ничего не боится, – она застенчиво поёжилась, немного отстраняясь. Маленькая ещё, а свою девичью суть уже показала.

Я всё же надеялся, что Валдур просто бравировал и не побежит. У меня мурашки бежали по телу, стоило только представить, как боль от острых камней неумолимо пронизывает ступни. Валдур встал за пять метров до начала щебёнки, расстегнул рубашку и вытащил её из спортивных штанов с отвислыми коленками. Он посмотрел на небо, сделал глубокий вдох и с места рванул в нашу сторону.

Я видел его сжатые губы, выкаченные от напряжения глаза, развевающиеся на ветру полы рубашки и стремительный, яростный бег. Он летел как птица! Словно парил над щебнем, и казалось, его ступни вообще не касаются острых граней. Это было удивительное, невероятное зрелище, которое не укладывалось в голове, потому что бежать босиком по таким камням казалось невозможным.

То ли Валдур действительно не чувствовал боли, то ли каким-то образом отключал сознание, не придавая ей никакого значения, – для меня это до сих пор остаётся загадкой. За один только восторг от увиденного мне не жалко было отдать даже покупной металлический пистолет. Но уговор есть уговор – и я честно отдал ему деревянный.

16.

Вот так и надейся на своё ощущение! Психолог из меня тогда был никакой. Остановился бы вовремя, глядишь, не потерял бы пистолет. Произошедшее должно было чему-то меня научить, но через некоторое время я опять наступил на те же грабли. И снова с Валдуром – он был ещё тот спорщик.

У Валеры с Сашкой в огороде росла шикарная яблоня, заслонявшая ветвями почти половину участка. Плоды на ней были самыми сладкими в нашем районе. За то время, что мы стали жить без отца, я успел попробовать яблоки почти изо всех здешних садов. Только с тех огородов, где территорию охраняли собаки, достать лакомство не удавалось – соваться туда было небезопасно.

В один из августовских дней мы играли в прятки около Валериного дома. Крупные, с красными прожилками яблоки манили наш взгляд своей спелостью.

– Ты можешь нас яблоками угостить? – не мудрствуя лукаво, спросил Валдур.У них в огороде тоже росла яблоня, но плоды на ней были кислыми.

– Мама не разрешает рвать, – вздохнул Валера.

Для меня этот вздох означал, что сам он вовсе не против.

– Мы и не будем рвать, соберём только упавшие с дерева, – предложил я.

Набрать полные пазухи нам не удалось: Валерина мама выскочила из дома и принялась нас ругать. Мы дружно убежали к своему бараку, то и дело оглядываясь, не пойдёт ли она следом. Но ей хватило и того, что она просто выставила нас из огорода.

Многие плоды оказались червивыми, но это не мешало нам наслаждаться их медовым вкусом. Я ел, аккуратно откусывая и обходя порченые места, а огрызки выкидывал. Сок переспелых яблок аж тёк по губам. А Валдур ел своё яблоко целиком.

– Там же черви! – воскликнул я, видя, как он снова смачно откусывает яблоко.

– Ну и что? – его беспечность меня озадачила.

– Как что! Червей-то можно и не есть.

– С яблоком их совсем не чувствуешь, – пожал он плечами.

– Может, вкусом их и не чувствуешь, но глаза-то видят этого жирного белого червя! – я никак не мог успокоиться.

Стоило только представить извивающуюся кольчатую плоть у себя во рту, как у меня изнутри начала подниматься диафрагма и перехватило дыхание.

– Артур, ты что, такой брезгливый? – засмеялся Валдур. – Я видел по телевизору, что в Азии едят и насекомых, и змей, и никто от этого не умер. А во Франции вообще едят лягушек – это ещё и деликатесом считается.

– Но не живых же они лягушек едят! – вскричал я. – Ты и дождевого червяка можешь заесть яблоком?

– Конечно, – невозмутимо ответил Валдур, – никакой разницы нет, червяк он и есть червяк.

– Это только слова!

– А спорим, что съем? – предложил он.

Мне бы, дураку, отказаться, но авторитет старшего (а я был старше Валдура года на два, и в детском возрасте это ощутимая разница) не должен был развеяться. Мой отказ в пацанском понимании приравнивался бы к трусости. Я замялся, решая, спорить или нет, и тут Валдур меня добил:

– Струсил, что ли?

–Почему? Не-ет, – нарочито протяжно ответил я, скрывая раздражение от того, что меня силком втягивают в это пари. – На что спорим?

И тут меня словно накрыло дежавю.

– На твой чёрный пистолет.

Эффект разорвавшейся бомбы! Всё повторялось один в один, как в прошлом споре с его триумфальным бегом по щебёнке. Даже подсознание включилось, предупреждая: «Тогда ты проиграл, не спорь – ведь и сейчас останешься ни с чем!» Но мы редко умеем слушать свой внутренний голос.

– Я тебе уже говорил: пистолет купила мама, и на него спорить не буду, – отрезал я.

– Но если не на что спорить, тогда это не спор, – резонно возразил Валдур и тут же нашёлся: – Давай так: если я съем червяка с яблоком, то ты повторишь – тоже съешь. Идёт?

Пасовать было стыдно, и я, скрепя сердце, согласился, хотя подсознательно уже знал, что Валдур выиграет это пари. Откуда во мне взялась эта уверенность – не объяснить. Оставалось лишь психологически настроить себя на пренеприятнейшую процедуру.

Так оно и случилось. Валдур, долго не раздумывая, отковырнул придорожный булыжник и выудил из сырой земли двух небольших дождевых червей. Одного он сразу зажал в кулаке, а второго положил на яблоко и откусил как можно более огромный кусок. От одного вида того, как он жуёт, во мне стала подниматься тошнота. Я едва сдерживал рвотные позывы, но вида не подавал – только всё чаще сглатывал слюну.

Улыбаясь, Валдур протянул мне фрукт и демонстративно положил на него извивающегося червяка.

«Если смог Валдур, то смогу и я», – промелькнуло в голове, и эта мысль ободрила меня, придала сил. Но я всё равно тянул последние секунды перед экзекуцией.

– Что будет, если я откажусь? – спросил я, надеясь на чудо.

Валдур весело засмеялся:

– Значит, ты трус – боишься какого-то червячка. Но спор есть спор. Раз проспорил, значит, должен выполнить уговор.

– Говоришь, должен? – Я крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть эту гадость. – Тогда смотри!

И я откусил почти половину яблока вместе с извивавшимся на нём червём. Но из-за слишком большого куска жевать оказалось неудобно: он намертво застрял между зубами. Я самим нёбом чувствовал шевеление червяка и как мог пытался поскорее разжевать эту массу, чтобы немедленно проглотить. Корчась от брезгливости, я всё-таки справился с задачей, чем несказанно позабавил своего оппонента.

С тех пор в спор с Валдуром я больше никогда не вступал. Да и не только с ним – ни с кем и никогда.