Read the book: «СТАРАЛСЯ ПИСАТЬ ТОЛЬКО ИЗ СЕРДЦА. Писательская книга, или Загадка художественного мышления», page 2

Оборотная сторона логического мышления

Все мы со школьной скамьи помним, что существуют два вида мышления – образное и логическое, хотя порою смутно представляем, что за этим стоит. И если спросить любого прохожего, он, скорее всего, скажет, что логическое мышление характерно для людей науки, тогда как художники мыслят образами. И на этом его познания, вероятно, и закончатся.

Ну а вот эта глава – это что: пример логического или образного мышления? На первый взгляд как будто логического, потому что она базируется на данных научных исследований. Однако если бы она была написана чисто логическими средствами, вы бы едва ли дочитали ее до конца. А чтобы овладеть материалом школьного или институтского учебника, написанного добросовестно, но без выдумки, нужно приложить волевое усилие, и порою немалое. А вот «Золотой теленок» читается почему-то сам собой, без всяких усилий. Так в чем причина?

Можно подобрать целый ряд эпитетов: плоский, линейный, однозначный – для характеристики текста, служащего чисто информационным целям – инструкции по эксплуатации бытовых приборов, лекарственной аннотации и т. п. Зачастую этим эпитетам придается чуть-чуть уничижительный оттенок, что не всегда справедливо. Ведь логическое, или, по-другому, вербальное, дискретное, аналитическое, мышление возникло как инструмент общения людей и благодаря общепонятным словам и выражениям делает доступными окружающим наши мысли и намерения. А потому важнейшая из его задач – сделать так, чтобы люди могли понимать друг друга, без чего их сосуществование не продлилось бы и дня. И однозначность высказывания является непременным условием такого понимания. В самом деле, хороши бы мы были, если б давали повод произвольно трактовать наши слова – в магазине при покупке товара, на работе в процессе общения с подчиненными и уж тем более в армии при отдаче приказов.

Но, с другой стороны, оно же, это мышление, обедняет наше мировосприятие, поскольку по природе своей альтернативно и, как в компьютере, знает лишь два варианта ответа: да – нет, черное или белое, то есть представляет собой упрощенную модель действительности.

Да, модель эта во многих отношениях весьма удобна, поскольку вносит элемент упорядоченности в картину окружающего нас «прекрасного и яростного мира». Она позволяет выявлять и фиксировать присущие ему закономерности и связи, чем, собственно, и занимается наука. Но отразить по-настоящему его противоречивую многосложность логическое мышление не в состоянии.

И вот тут самое время вспомнить нашего «однополушарного» человека, о котором упоминалось в начале настоящей главы. Обычно под этим понимаются люди, слегка «припадающие» на левое полушарие, то есть пребывающие в плену жестких логических схем, которые заслоняют от них не вписывающуюся в это прокрустово ложе текучую живую действительность. «Делай мое плохое, а не свое хорошее», – говорит своим подчиненным герой романа Александра Бека «Новое назначение» солдат партии, как он себя называет, министр Онисимов. И неслучайно, раз приняв какую-то систему взглядов, такие люди от нее уже не отступятся, куда бы ни вывела их жизненная кривая. И, может быть, поэтому они так восприимчивы к навязываемым им сверху догмам, а в социальном плане легко управляемы.

Напротив, «бессловесное» правое полушарие не знает четкой границы между «да» и «нет» – оба они сосуществуют, не отменяя друг друга, иллюстрацией чему может служить почти вся художественная литература. Но особенно наглядно специфику правополушарного мышления демонстрируют наши сны. Вообще-то в сновидениях участвуют оба мозговых полушария, однако роль их бывает различной. Так, Сергей Довлатов уверял, что почти не видит снов, а если что-то и снится, то совершенно незначительное. Например, что у него не хватает денег расплатиться в ресторане. И если это не писательский вымысел, то налицо пример сновидения, где ведущая роль принадлежит левому полушарию, в силу чего оно так легко облекается в словесные одежды.

Однако бывают сны, которые затрагивают самые глубины нашего Я, когда мы переживаем минуты пьянящего счастья или тоску по чему-то несбывшемуся, видим дорогих нам умерших близких, терзаемся угрызениями совести и т. д. Но если наутро мы захотим поделиться пережитым с окружающими, то выясняется, что пересказать такое сновидение практически невозможно, и все наши попытки выразить все это обычными словами разбиваются как о неодолимую преграду.

Функциональная асимметрия мозговых полушарий в интерпретации нейропсихолога

Но было бы ошибкой представлять дело так, будто на место условного «однополушарного» человека мы предлагаем подставить «двухполушарного» – обладателя двух независимых типов мышления. Подобный «кентавр» существует только в головах ученых, которым он необходим как модель, позволяющая лучше разобраться в том, как работает целостный мозг, да еще в эксперименте. На самом же деле левое и правое полушария функционируют совместно, гармонично дополняя друг друга. А кроме того, как выяснилось, стремлению четко разграничить вербальное и невербальное (образное) мышление противоречит целый ряд факторов.

Так, правое полушарие, будучи неспособно к продуцированию речи, сохраняет возможность ее понимания, хотя и в ограниченных пределах – например, при представлении наименованных объектов или простых действий. Вместе с тем его ставят в тупик сложные предложения и омонимы, смысл которых может быть понят только из контекста. То есть воспринимает словесную информацию так же, как и левое, но сама эта информация должна быть простой и однозначной, не требующей дополнительного осмысления. С другой стороны, не удалось выявить различий между уровнем активации полушарий при прослушивании музыки, относящейся к невербальной информации.

И еще одно интересное наблюдение. Известно, что повреждение правого полушария (инсульт, травма, опухоль мозга) влечет за собой утрату творческих способностей не только у художников и музыкантов, что объяснимо, но также у поэтов, чей материал – слово, и даже у математиков. При этом последние, успешно справляясь с задачами с четким алгоритмом решения, пасуют там, где требуются какие-то нестандартные подходы.

Получается таким образом, что не любое оперирование словами относится к компетенции левого полушария, так же как оперирование образами не является монополией правого полушария. Но если слова и образы не привязаны жестко к конкретному полушарию, то что же тогда лежит в основе их функциональной асимметрии? Вот как подошел к решению этой проблемы российско-израильский нейропсихолог профессор Вадим Ротенберг.

Начнем с речи. Если заглянуть в толковый словарь, нетрудно заметить, сколько разнообразных значений имеет почти каждое употребляемое нами слово. Возьмем для примера словарь Ожегова и не мудрствуя выберем первое, что попадется на глаза. Скажем, слово «капитан». Вот какие толкования предлагает словарь для этого понятия. Командир судна; офицерское звание, а также лицо, носящее это звание; глава спортивной команды. И как, скажите, вне контекста разобраться, о каком именно капитане идет речь в каждом конкретном случае?

А между тем, дабы не растекаться мыслью по древу, человеку требуется так выстроить ту или иную фразу, чтобы его поняли другие. А это значит создать такую вербальную структуру, где каждое слово отвечало бы максимально узкому вкладываемому в него смыслу. «Такая аккуратно подстриженная под машинку логического мышления картина мира, – пишет Ротенберг, – является уже не картиной в полном смысле этого слова, а моделью, удобной в обращении»⁴.

И совершенно по-другому обстоит дело в случае образного мышления. Оно не стремится к конкретизации смысла воспринимаемых или воображаемых нами объектов, а представляет их как они есть, во всей их многосложности и многозначности. Таковы рожденные творческой фантазией образы художественной литературы, театра или живописи. Они могут быть необычайно сложны и многосмысленны, но эта не та многосмысленность, которую предлагает словарь Ожегова. Потому что все эти смыслы присутствуют одновременно как реализованные и нереализованные потенции, и каждый из них (если речь идет о высоких образцах) практически неисчерпаем. Так, например, уже четыреста лет существует в мировом культурном пространстве образ принца Гамлета, и тем не менее весь последний век режиссеры и актеры не устают к нему возвращаться, всякий раз открывая в нем для себя что-то новое. Не потому ли, что все эти смыслы были уже заложены в нем при его создании?..

Итак, если левое полушарие пропускает окружающую действительность через логический фильтр, подгоняя ее под жесткие схемы и шаблоны, то в правом она представлена во всем своем богатстве и живой противоречивости. Но эти противоречия не исключают друг друга, как в логической схеме «или – или», а сосуществуют, как это и бывает в реальности. Поэтому с тем клубком одномоментно устанавливаемых разнообразных связей, с которыми работает правое полушарие, левому, в сущности, делать нечего – ведь никакой логический расклад здесь невозможен.

И вот в этом – в способе обработки информации — и кроется, по Ротенбергу, источник функциональной асимметрии мозговых полушарий, каждое из которых отвечает своей стратегии мышления, хотя обе они равно необходимы гармонично развитому человеку. И здесь с неизбежностью встает вопрос: как могло возникнуть подобное «разделение труда»? Ведь ни у кого из высших животных ничего подобного нет, несмотря на кое-какие зачатки логического мышления у человекообразных обезьян, собак, дельфинов и некоторых пернатых.

Современная наука связывает это прежде всего с речью, а также с ведущей ролью правой руки, управляемой левым полушарием. Как полагает канадский психолог Дорин Кимура, именно развитие правой руки как органа языка жестов и ее манипулятивных способностей привело к формированию особых функций левого полушария⁵. И поскольку вербальное мышление оказалось закрепленным за структурами левого полушария, то перед высвобожденным от этих функций правым мозгом открылись возможности для его глубокой функциональной перестройки. Так возникли присущие только человеку творческая интуиция и художественное мышление, что позволило ему подняться на более высокую ступень эволюции. Но о природе художественного мышления мы поговорим в следующей главе.

Глава 2
Художественное мышление в зеркале литературы

Незримая рука

Если в рамках антитезы «аналитический подход к действительности – образное восприятие мира» мы до сих пор обходились без понятия художественного мышления, то это лишь потому, что его «представительствовало» мышление образное. Ведь они не только неотделимы, но порой и неотличимы друг от друга, одно есть продолжение другого. При этом художественное мышление может рассматриваться как своего рода психическая надстройка над образным, сформировавшаяся за века культурного развития человечества. Но вступая в мир художественной литературы, мы все-таки попытаемся отличить неотличимое, поскольку «отличимое» имеет свою особую специфику, связанную прежде всего с нашей способностью к символическому мышлению, но не только. И если в предыдущей главе мы оперировали данными, заимствованными в основном из практики или эксперимента, то теперь нам предстоит иметь дело с более зыбкими понятиями и представлениями, такими как наши субъективные переживания, а иногда и их внешнее как бы отсутствие.

Так, например, эстетические эмоции – и это одна из загадок искусства – при всей их подчас высокой интенсивности переживаются нами как-то по-особому и зачастую без всяких внешних проявлений, в силу чего их можно назвать «тихими» эмоциями. «Искусство, – пишет Лев Выготский, – как будто пробуждает в нас чрезвычайно сильные чувства, но чувства эти вместе с тем ни в чем не выражаются. <…> Таким образом, именно задержка наружного проявления является отличительным признаком художественной эмоции при сохранении ее необычайной силы»⁶.

Вместе с тем нельзя не обратить внимания и на другой характерный момент художественного восприятия, который можно определить как нейтрализацию читательской или зрительской воли. Вспомним в этой связи, как трудно бывает нам оторваться от увлекательной книги или с какой неохотой встаем мы от телевизора после взволновавшего нас фильма, тогда как хотелось бы, чтоб он длился и длился. А чтобы переключиться на другой род деятельности, нам нужно приложить некоторое усилие. Причем справедливость этих слов простирается не только на создания настоящих мастеров, но и на весьма заурядные, добросовестно слепленные по законам жанра.

«Вера Иосифовна читала о том, как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника. Читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, покойно, и в голову шли все такие хорошие, покойные мысли. Не хотелось вставать».

Этот отрывок чеховского «Ионыча» может служить своеобразной иллюстрацией к только что сказанному. Что же говорить о творениях истинных художников, чья уверенная рука ведет за собой читателя, заставляя на время забыть себя и мощно вовлекая его в русло авторской воли.

 
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы,
Уж за рекой, дымясь, пылал
Костер рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом,
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
 

Прежде всего, хотелось бы отметить, как ритмически совершенно выстроена эта строфа из седьмой главы «Евгения Онегина» и как постепенно ширятся вводимые в нее слова. Сначала короткие, одно- и двусложные (вечер, небо, воды), целиком построенные на сочетании звучных согласных – б, в, д. Затем трехсложные, где доминантой становятся уже протяжные, словно перетекающие друг в друга открытые гласные – и, у, а: «Стру-и-лись т-и-хо. Жук жужж-ал». И наконец, два четырехсложных, с ударением на предпоследнем слоге, привольно раскинувшихся почти на всю строку: «Уж расход-и-лись хо-ро-в-о-ды». И как параллельно ширятся сменяющие одна другую фразы. Так, если два первых двусловных предложения целиком помещаются на пространстве одной строки, то третье захватывает уже и следующую, а шестое, не вмещаясь и в четверостишие, распространяется на полстрочки следующего, которое седьмым предложением заполняется почти целиком.

А в результате у нас возникает ощущение, будто сама стихотворная строка неудержимо ширится и несет нас на своей просторной волне, самим темпоритмом погружая читателя в атмосферу прозрачного летнего вечера, и мы, не поспевая за ней дыханием, постигаем ее содержательную сторону – задумчивость и печаль героини – именно через это завораживающее нас движение.

Но это поэзия. А что же проза? Далее я постараюсь показать, что и здесь не обходится без незримой «руки», которая ведет нас через все сюжетные перипетии к неведомой и невидимой нам цели.

Есть такое выражение – «художественный плен», подразумевающее ту почти гипнотическую власть, которую обретают над нами произведения искусства, включая и искусство слова, вовлекая читателя в свою магическую орбиту. Нам легко и приятно следить за разматываемым у нас на глазах клубком событий, и мы послушно следуем этой чужой, но согласной с нашим сердцем воле, будучи уверены, что она искусно развяжет самые тугие узлы и найдет выход из любого затруднительного положения. И даже если на секунду промелькнет мысль: «А как же, интересно, выберется герой из этой тупиковой ситуации или как автор распутает эту узлом затянувшуюся интригу?» – но о том, чтобы додумать ее самостоятельно, не может быть и речи. И мы продолжаем глотать кусок за куском, лишь успевая отмечать про себя: «А ведь только так и мог, пожалуй, распутаться этот сюжетный узел, и что никак по-иному не могла закончиться дуэль Базарова и Павла Петровича Кирсанова, не повредив художественной конструкции тургеневского романа».

Впрочем, сильно ли отличаются наши ощущения, когда мы заново перечитываем какой-нибудь рассказ или повесть или смотрим уже знакомый нам фильм, то есть когда заранее знаем, что будет «потом»? Нет, настоящее художественное произведение не утрачивает своей свежести и при повторном прочтении, тогда как какую-нибудь историю, рассказанную «без затей», мы едва ли будем перечитывать с прежним интересом. Очевидно, заложенный в нем эстетический потенциал не исчерпывается при первом ознакомлении и сохраняет силу своего воздействия и при повторных к нему обращениях. Но насколько сцеплена эта специфика с его «гипнотической составляющей»?

Обратимся еще раз к рассказу Чехова «Ионыч», только на этот раз к его вводному абзацу:

«Когда в губернском городе С. приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни, то местные жители, как бы оправдываясь, говорили, что, напротив, в С. есть библиотека, театр, клуб, бывают балы, что, наконец, есть умные, интересные, приятные семьи, с которыми можно завести знакомство. И указывали на семью Туркиных как на самую образованную и талантливую».

Если отбросить художественную сторону этого непритязательного, на первый взгляд, вступления, то всю содержащуюся в нем информацию можно свести к двум позициям. Это, во-первых, культурный патриотизм городских жителей, покоящийся не вовсе на пустом месте: в городе С. действительно имеются кое-какие культурные учреждения и устраиваются мероприятия вроде балов. А во-вторых, наличие в С. некоторого числа образованных семей, представителем которых может служить семья Туркиных.

Но что нам, читателям, до всех этих давным-давно канувших в небытие реалий дореволюционного губернского города? И едва ли подобная информация способна взволновать сегодня кого бы то ни было. А вот чеховское вступление волнует и задевает за живое. Так может, все дело в том, как оно выстроено?