Read the book: «Версия для близких»

Андрей. Записка

Я выдернул из стиральной машины рукав Вериной блузки, застрявший между дверцей и резинкой, и только тогда увидел записку. Она была приклеена к коробке с порошком. Сначала я прочёл последнюю строчку: «Белое отдельно, там новая наволочка».

Остальное не помещалось в утро.

«Я уехала в Зареченск. Со мной всё в порядке. Мне предложили работу, я согласилась. В десять позвоню из поезда. Письмо тебе в верхнем ящике. Пожалуйста, пока не звони Лиде и Паше, я напишу сама».

Я посмотрел на часы. Шесть двадцать. В это время Вера обычно ставила чайник, а я притворялся спящим ещё семь минут. Семь, потому что на восьмой минуте она приходила и сообщала, что чайник уже прожил целую жизнь.

На столе лежала половина хлеба. Нож был вымыт. В прихожей не осталось её ботинок на толстой подошве; домашние тапки стояли носами к стене. Всё это я заметил сразу и зачем-то проверил балкон. Как будто женщина могла уехать на работу в другой город и остаться развешивать бельё.

Верхний ящик не открывался. Вера набила его каталогами фурнитуры, и один из них поднялся, упершись в столешницу. Я тянул за ручку, потом перестал. У меня дрожали пальцы. Человек, который оставляет письмо, мог бы убедиться, что его удастся достать.

Я набрал её номер. На втором гудке сбросил. Отправил: «Ты действительно в поезде?»

Ответ пришёл сразу: «Да. Прости. Я позвоню в десять».

Я написал: «Работа на сколько?»

Три точки появлялись и исчезали. Наконец: «Договор на девять месяцев».

В пятницу мы собирались снова ехать к дому. Хозяин обещал включить отопление, чтобы мы увидели, как оно работает. Я помнил, как Вера стояла в его будущей кухне, засунув руки в карманы, и говорила, что здесь поместится большой стол. Вечером я нарисовал на бумаге два варианта. В одном стол мешал проходу, в другом нужно было перенести дверь. Мы смеялись, что ради стола легче перенести сам дом.

Я открыл наш разговор за прошлый вечер. «Купишь молока?» — «Да». «Безлактозное закончилось, взял обычное». — «Подойдёт». Ни одной фразы, с которой можно было начать сегодняшнее утро.

Работу ей предложили в театре. Про Зареченск я уже слышал: там после ремонта открывали старую сцену, собирали новую постановочную часть. Три недели назад Вера показала мне объявление, где требовался человек, умеющий вести костюмерную и работать с одеждой. Я сказал, что она подходит. Она спросила, как мы будем жить, если она подастся туда.

— Давай сначала узнаем условия, — ответил я.

На следующий день она рассказывала про заказ на школьные накидки. Я решил, что условия её не устроили. Это было вполне разумное объяснение, пока я не стоял босиком перед стиральной машиной.

Позвонить Лиде я всё-таки собирался. У неё была мастерская, в которой Вера проводила почти все вечера. Когда я приходил за ней, Лида обычно говорила: «Ещё десять минут», и ставила передо мной чай, словно заключала договор. Иногда я успевал выпить три чашки. Вера шила, не поднимая головы. На предложение уйти отвечала, что там совсем немного.

В прошлый вторник я принёс в мастерскую суп. Вера ела стоя, из контейнера. На щеке у неё отпечаталась дужка очков: она задремала прямо над тканью. Лида в соседней комнате разговаривала с заказчицей и обещала что-то к утру.

— Нельзя же так, — сказал я.

Вера подняла ложку.

— Можно хуже. Можно без супа.

Она улыбнулась, и я тоже. Теперь мне казалось, что улыбка была последней попыткой что-то объяснить. Я уже готов был назначить Лиду виноватой, когда заметил на холодильнике листок с нашим планом выходных. Дом. Строительный магазин. Забрать мои брюки. Между магазином и брюками Вериным почерком было вписано: «Поспать».

Я пошёл в душ, оделся, проверил, что машинка выключена. На работу позвонил и попросил освободить этот день. Причину назвал семейной. Мне было неприятно, что правильное слово подходит к ситуации, о которой я ничего не понимаю.

Потом нашёл длинную линейку, прижал ею поднявшийся каталог и открыл ящик.

Письмо лежало в конверте. На конверте было моё имя. Рядом — квитанция за обмер дома, который мы уже оплатили, и две пуговицы от моего пальто.

Я положил письмо на кухонный стол. До десяти оставалось три часа.

Лида. Четырнадцать

На столе лежали двадцать две синие накидки. Я пересчитала их трижды, хотя после первого раза всё было ясно. Остальные четырнадцать лежали на соседнем столе в виде аккуратных, бесполезных пока полукружий.

Вера всегда хорошо кроила. Даже сердиться на её работу было не за что: края совпадали, детали лежали по размерам, на каждой стопке — листок. Маленькие. Средние. Четыре больших. Я поправила листок на больших и только потом прочла сообщение.

«Лида, я уехала. В Зареченск, в театр. Всё, что успела, на столе. Журнал под машиной. Нина не сможет прийти. Я заплачу за помощь, сколько потребуется. Понимаю, что подвела. Позвоню после десяти».

Нина не сможет прийти.

Вот это я произнесла вслух. Про Зареченск можно было пока не произносить. А Нина была портнихой, которая приходила к нам на большие заказы. В среду Вера сказала, что договорится с ней. Я спросила: «Точно успеваем?» Вера ответила: «Успеваем».

В субботу в десять накидки должны были висеть в школьном зале. Дети собирались изображать реку. Я убеждала учительницу отказаться от длинных завязок: когда тридцать шесть человек изображают реку, они обязательно наступают друг на друга. Накидки придумала Вера — короткие, с широкими застёжками у плеча. По низу каждой шли три серебряные волны. Эти длинные узкие полосы отнимали больше времени, чем всё остальное: чуть потянешь ткань — и край начинал морщить. Учительница сначала огорчилась, что мало торжественности, потом увидела образец и обрадовалась.

Мы с Верой тоже обрадовались. Впервые за долгое время заказ был похож на нашу настоящую работу, а не на бесконечное укорачивание чужих брюк.

Я позвонила Нине. Она ответила из автобуса. Ничего нового: ещё вчера сказала Вере, что уезжает к внучке. Я пожелала им хорошо провести время, положила телефон и достала из-под машины зелёный журнал.

На первой странице было записано, сколько ткани куплено и сколько осталось. Дальше размеры, фамилии, расчёты. На последнем заполненном развороте — «Нина нет», обведённое дважды. Ниже: «Сказать Лиде до обеда». Под этой строчкой Вера нарисовала маленькую ножку стула. Она всегда рисовала мебель, пока ждала ответа по телефону.

Я села на свой настоящий стул. От него хотелось чего-то большего, чем просто не упасть.

В нашей мастерской было два помещения. Первое смотрело на улицу, второе — во двор, прямо на глухую кирпичную стену. Я принимала клиентов у окна, Вера работала во втором. Она сама выбрала заднюю комнату: там её не дёргали. Андрей говорил, что я посадила её в кладовку. Он вообще не любил нашу мастерскую. Считал, что женщина с таким умением должна зарабатывать больше и уходить домой вовремя. Тут он был прав. Но говорил так, будто я прятала её большую зарплату в коробке из-под пуговиц.

Я знала, почему она уехала.

В августе мы ездили смотреть их будущий дом. Андрей возил нас, как хозяин, хотя дом ещё продавался и хозяин ходил следом в шлёпанцах. Он показывал, куда выведет воду, где поставит рабочий стол. Вера молчала. Когда мужчины полезли на чердак, мы остались в кухне.

— Ну? — спросила я.

— Из города сюда два автобуса.

— Андрей же на машине.

Она подняла с пола пустую катушку, неизвестно как туда попавшую.

— А я?

Это были всего два слова. Я хорошо их запомнила.

Позже мы сидели на крыльце и ели яблоки. Андрей смешно изображал риелтора, который продавал бы лужу перед домом: собственный водоём, видовой участок, рыба по договорённости. Вера хохотала, опустив голову. Они умели быть счастливыми у всех на глазах; это всегда немного сбивало меня с толку. Я-то слышала, как она говорила про два автобуса.

После поездки я сказала ей:

— Ты ему прямо объясни. Что не хочешь.

— А если я вчера хотела?

Я ответила, что вчера не считается. Очень удобный совет, особенно когда даёшь его другому.

В половине девятого дверь открылась и вошёл Андрей. Он принёс пакет из булочной и выглядел человеком, который ещё не решил, куда его поставить.

— Она тебе написала?

— Написала.

— Ты знала?

Я отодвинула синий полукруг.

— А ты?

Он поставил пакет на ткань. Я сняла пакет. Мы некоторое время делали это молча: он двигал, я убирала. Потом Андрей посмотрел на накидки.

— Вот из-за этого она и уехала.

Я прижала ладонь к столу, чтобы не показать, как мне хочется вытолкнуть его за дверь вместе с булками.

— Думаешь, — сказала я, — только у тебя дома ей было хорошо?