Read the book: «В нашем СНТ убийца»

Глава 1. Горячий пар и холодный председатель

Горячий пар и холодный председатель

Суббота, 15 августа

Председателя я нашла в десять минут восьмого утра, в натопленной бане, с пробитой головой, и первая моя мысль была совершенно недостойная: ведомость он мне так и не подписал.

Стыдно, да. Но я сорок лет проработала в школе, из них двадцать два завучем, и знаю, что человеческий мозг в беде хватается за самое мелкое и бумажное. Это у него вроде поручня.

Через полчаса меня уже будут подозревать в ограблении сейфа. К обеду моя внучка выложит в интернет мою фотографию в панамке с вишнями. А к вечеру выяснится, что в нашем СНТ кто-то три года воровал воду. Буквально: воду, которой нет. Но давайте по порядку, иначе получится педсовет, а педсовет никому не нужен.

Я встала в половине седьмого. Это не подвиг, это возраст. Организм после шестидесяти четырёх выдаёт будильник сам, и звонит он тем громче, чем позже ты легла. Легла я после полуночи, потому что в пятницу вечером у меня случился разговор, о котором я собиралась подумать, и думала я до тех пор, пока не заныла шея. Ничего не придумала. Решила, что утро вечера мудренее, а утром всё равно пойдёт дождь, и мудрость отложится.

Дождя не было. Было одиннадцать градусов, роса по колено и такой воздух, какой бывает только в августе в Тверской области, когда лето уже собирает вещи, но ещё делает вид, что просто вышло в магазин. Я надела вязаную кофту, налила в термос мятного чаю, водрузила панамку с вишнями (внучка называет её «головным убором с принтом», я называю её панамкой) и взяла папку с ведомостью по взносам. На скважину сдавали все. Ну, почти все. Не сдали четыре участка, и я хотела, чтобы Громов наконец поставил в ведомости подпись и разрешил мне позвонить должникам с чистой совестью и казённым голосом.

- Клякса, - сказала я собаке. - Пойдёшь со мной?

Клякса подняла голову из корзины. Она вся чёрная, кроме одного белого уха, и смотрит так, будто именно это ухо делает её умнее остальных. Потом встала, потянулась и пошла к двери. Моя дворняга ходит за мной на любое дело, где можно что-нибудь найти в траве и съесть. Я эту её философию уважаю.

Алиса, моя внучка, спала на мансарде. Я слышала через потолок её дыхание, ровное, как у человека, которому пятнадцать и которому совершенно нечего бояться. Приехала она вчера, на «практику», как это называется у школы. Практика заключалась в том, что ребёнок два месяца должен был жить на воздухе и получить от меня навыки садоводства. Навыки садоводства она получила вчера вечером: поливала грядку, на которой у меня ничего не растёт. Но об этом потом.

Мышкины вообще люди записочные. Муж мой, покойный Николай, оставлял мне записки, даже когда сидел в соседней комнате: «Зина, чаю». Я отвечала запиской: «Сам встань». Брак держался на бумаге двадцать восемь лет и ни разу не дал течь.

Я оставила на холодильнике записку: «Ушла к Громову, вернусь к завтраку. Яйца в миске, масло там, где всегда, сковорода там, где ты её вчера оставила». Подумала и приписала: «Не снимай меня на видео». Это на всякий случай.

Наше СНТ называется «Васильки». Восемьдесят шесть участков, одна центральная улица Широкая, на которую выходят четыре линии: Первая, Вторая, Третья и Четвёртая. Названия, как видите, придумывал человек, не склонный к поэзии. Сторож Фёдор Ильич с утра пишет в тетрадку номер каждой машины, а потом утверждает, что ничего не слышал, потому что слух у него остался в армии, вместе с половиной зубов. Сто сорок километров от Москвы, пруд-карьер, который мы называем Лужей, будка правления у въезда, шлагбаум и сторож Фёдор Ильич, который этот шлагбаум охраняет от всех, кроме тех, кто громко кричит.

Мой участок двадцать третий, участок Громова семнадцатый. Идти недалеко, по Широкой мимо четырёх заборов, но идти надо с достоинством, потому что на Широкой в субботу утром уже все на ногах. Вот у Гришиных на Первой линии вывесили на забор шифер, который собирались менять с мая. Вот у Лидии с девятнадцатого поливают из шланга помидоры, на которых чёрные пятна фитофторы видны с дороги. Вот в сорок втором включили радио, и диктор бодро объявил, что температура в Твери составляет четырнадцать градусов. Мы все подождали, пока он закончит, потому что в СНТ радио слушают как камертон: если сказали, значит, так и есть.

Я шла и думала про пятницу.

В пятницу вечером, около половины девятого, я заходила к Громову домой. Сидели на веранде. Он был не такой, как всегда. Громов, Виктор Анатольевич, пятьдесят восемь лет, тяжёлый, громкий, с лицом человека, который родился уже председателем и потом долго ждал, пока ему выдадут печать. Анекдоты он рассказывал так, что смеялись даже те, кто их слышал в девяносто пятом. Командовал всеми, включая погоду. И вот этот человек сидел на веранде, смотрел в чашку и не рассказывал анекдот.

Он сказал мне: «Зинаида, я такое наделал, что только в петлю». Я тогда ответила что-то вроде «Виктор Анатольевич, не говорите глупостей, у вас давление». Он сказал: «Давление, да. На собрании двадцать третьего всё скажу. Всё. И фамилию назову». Какую фамилию, он не сказал. Я пошла домой, спросила себя, не приснилось ли мне это, и ответила себе, что приснилось бы, если б я спала. Но я не спала.

Об этом я решила никому не рассказывать, пока не пойму, о чём речь. Это тоже педагогическая привычка. Скажешь родителям половину, и они додумают вторую так, что в школу придётся вызывать участкового.

На ведомость он тогда махнул рукой: «Приходи завтра к семи, подпишу, пока жары нет. Я баню протоплю, с утра попаримся». Это было странно: с утра он никогда не парился, парился он по вечерам и обязательно с шумом, с вениками, с песнями. Но я решила, что председатель нервничает и ищет себе процедуры.

- Зинаида Аркадьевна, - окликнули меня с Первой линии, - вы чего такая быстрая? Горит чего?

Это была Тамара Быкова, участок девять. Она стояла у своей калитки в халате в цветочек, поверх которого на всякий случай была надета олимпийка, и с телефоном в руке. Телефон у Тамары как у другого человека рука: она с ним и ест, и спит, и, по слухам, моется.

- Взносы, Тамара. Громов обещал подписать ведомость.

- А, Громов. - Она оживилась так, как оживляются люди, которым дали повод. - Он вчера вечером с Эдиком Глушко орал, слыхали? Мне прямо в чат хотелось писать, да я сдержалась. Триста тысяч какие-то, Эдик говорит, отдам, а Виктор Анатольевич говорит, отдашь, когда рак на горе свистнет. И Серёжа его приезжал, на сером таком, как его... на «Приусе». И Лис свой мёд носил. В общем, весь день не посёлок, а Бразилия.

- Тамара, у вас там чайник кипит.

- Нет у меня чайника!

- Значит, скоро закипит, - сказала я и пошла дальше. Тамара, к слову, в тот момент не сказала мне ничего лишнего. Я проверила это потом, по блокноту. Всё, что она сказала, было правдой, кроме времени и, по-моему, марки машины.

Участок семнадцать. Забор из профнастила цвета кофе с молоком, ворота из того же материала, калитка не заперта. В нашем СНТ вообще мало что заперто, и дело не в доверии, а в том, что воровать у нас нечего. Ну, как выяснилось, не совсем.

- Виктор Анатольевич! - крикнула я с дорожки. - Доброе утро! Я за ведомостью!

Тишина. В кустах жимолости что-то зашуршало, и Клякса стремительно туда нырнула. Дом стоял с закрытыми ставнями, на крыльце лежали две пары домашних тапок и жёлтая лейка. Я постучала. Никто не вышел. Лидия Павловна, жена Громова, на даче бывала редко и в пятницу уехала к сестре в Тверь, это я знала от Тамары, а Тамара знает всё, вопрос только в том, что именно из этого правда.

Я обошла дом.

Баня стоит у Громова в дальнем углу участка, за беседкой. Сруб из лиственницы, который он ставил сам и которым гордился больше, чем сыном. Предбанник, парилка, в предбаннике окно размером с форточку, в парилке окна нет, зато есть печь-каменка, дверца которой выходит в парилку. Всё это я знала, потому что бывала в этой бане: однажды зимой ремонтировали у неё крышу, и я принимала работы, как казначей, глядя на смету с лицом человека, который готов заплатить, но хочет увидеть, за что.

Из-под двери тянуло теплом. Я это отметила сразу, потому что утро было свежее, а у порога, где обычно сыро, было сухо и тепло. Выходит, баню топили. Топили поздно, раз за ночь не остыла.

- Виктор Анатольевич, это Зинаида! Вы там?

Я дёрнула дверь. Она открывается наружу, на себя. Дверь подалась на сантиметр и встала. Я заглянула в щель. С той стороны блестел крючок. Обычный, дверной, на петле, продетый в кольцо. Закрыто изнутри. Значит, хозяин там, а не ушёл. И не отвечает.

Тут мне надо сказать две вещи. Первая: я человек не паникующий. Я пережила выпускные экзамены, две проверки из РОНО и ремонт школьной крыши в 2009 году, после которого наш директор лечился в санатории. Вторая: мне было страшно, и страх этот был не театральный, а хозяйственный, как перед сметой, в которой не сходятся цифры. Просто страх у меня работает так, что сначала я начинаю действовать, а потом, когда всё закончится, мне разрешено бояться.

Клякса подошла к двери, понюхала порог и села. Села прямо, ровно, как сидит собака, которая получила команду и не будет её нарушать. Она не скулила. Она просто смотрела на дверь и не хотела идти дальше. Вот это меня и насторожило больше всего.

Я посмотрела по сторонам. Порог чистый, перед ним ведро с ковшом, у стены аккуратно сложены дрова. Больше ничего. Чистая дорожка, влажная трава. И приоткрытое оконце предбанника, на уровне моей груди.

Я подошла и толкнула раму. Она открылась внутрь, свободно, на одной петле. Оконце с книжку шириной, сантиметров сорок на пятьдесят. Я заглянула.

В предбаннике было полутемно. Скамейка, вешалка с банными халатами, венички под потолком, в углу сложенный стул. Внутренняя дверь в парилку стояла нараспашку. И в проёме, на полу, лежали ноги. Босые, большие, белые, с опухшими венами на щиколотках. Лежали они неподвижно и так неправильно, что я перестала дышать, а потом вспомнила, что надо дышать.

- Виктор Анатольевич, - сказала я тихо, но уже понимала, что тихо не надо.

Дальше я сделала то, за что мне потом попало от одного молодого человека, но о чём не жалею. Я подтащила от стены чурбак, на котором Громов колол щепу, поставила его под окно, взобралась, подтянулась и пролезла внутрь. Не смейтесь. Я худая, мне шестьдесят четыре, я полвека ходила по лестницам школы, а летом лазаю по смородине. Окно с книжку шириной, но у меня размер сорок шестой, а не пятидесятый. Панамка упала внутрь раньше меня.

Внутри было жарко и пахло дровяным дымом, берёзовым веником и ещё чем-то сладким и густым. Мёд, сообразила я. И какая-то трава. Мята? Нет, не мята, мята у меня в термосе. Что-то другое, душистое, летнее. Я стояла на скамье, держась за стену, и пахло так, будто здесь только что заварили чай и забыли выпить.

Я слезла на пол. Подняла панамку. Прошла к двери в парилку.

Громов лежал на боку, лицом к печи, в простыне, которая сбилась и обнажила одно плечо. Волосы у него были мокрые. Рядом на досках расплылось тёмное пятно, не такое большое, как показывают в кино, но достаточное. Затылок был неправильной формы. Не буду описывать. Скажу только, что я давно не видела ничего, что бы так резко превращало человека в предмет.

Я присела на корточки, дотронулась до его запястья двумя пальцами. Он был тёплым. Вот это, пожалуй, самое страшное во всём утре: тёплый, как пирог, который вынули из духовки, но уже не живой. Баня натоплена, доски горячие, тело горячее, и разобраться, остыл он или нет, мог бы только врач. Я не врач. Я завуч.

Пульса не было. Я подержала пальцы ещё немного, глупо, но по-другому не получалось, и убрала руку.

Тут я огляделась. Это тоже привычка: когда в классе что-то случилось, сначала смотришь, кто где сидит, а потом уже разбираешься, кто виноват.

Парилка небольшая, два на два с половиной. Полки в два яруса, у стены лавка. Справа печь с распахнутой на ладонь чугунной дверцей, в топке тлели угли, красные, ленивые, подёрнутые серым. В полутьме они отдавали жаром мне прямо в лицо. На верхней полке стояла чашка.

Простая, толстая, белая, с синим ободком и отколотой ручкой. Я её узнала, у Громова таких было три, он любил пить в бане чай. На дне чашки засахарилась густая тёмная масса, в которой плавали какие-то мелкие листочки. Рядом лежала ложка. Мёд. Мёд и трава. Вот откуда запах.

Чая в чашке не было. Не было и молока, которое Громов, говорят, добавлял во всё, включая борщ. Только мёд с травкой, ложкой, как лекарство. Я подумала: странно, зачем есть мёд ложкой в бане? А потом подумала: это не моё дело, и сама себе не поверила.

На полу, у правой руки Громова, лежала кочерга.

Чугунная, чёрная, метровая, с кованым кольцом на конце. Таких теперь не делают, такие достаются от дедов и стоят у печи, как икона. Конец у неё был испачкан. Я не стала смотреть, чем. Я наклонилась, чтобы разглядеть ручку, и в нос мне ударила пыльца.

Я не знаю, как объяснить человеку, у которого нет аллергии, что это такое. У меня аллергия на пыльцу полыни и, как выяснилось с годами, на много всякого другого. Чихаю я не по-дамски, не в платочек, а так, что дребезжат стёкла. Я чихнула первый раз, и на кочергу брызнуло мелкое. Чихнула второй раз и стукнулась носом о колено. На третий раз я зажала нос рукавом и отшатнулась, потому что поняла: я сейчас чихаю на место преступления. Я, бывший завуч, которая сорок лет объясняла детям, что на месте происшествия ничего нельзя трогать.

Ладно. Спокойно. Это от веников, решила я. Над головой, в предбаннике, висело штук двадцать веников, и половина из них, насколько я помню, были полынными: Громов считал, что полынь отгоняет мух и недоброжелателей. Пыльца оттуда, понятно. Просто у кочерги она почему-то сильнее. Это всё, что мне пришло в голову, и я приняла эту мысль, как принимают таблетку: не потому что вкусно, а потому что надо.

Я встала. Колени хрустнули. И тут я заметила ещё одну вещь, которая тогда ничего для меня не значила, но которую я, конечно, записала в голове аккуратным почерком: простыня, в которую был завёрнут Громов, была сухой. Волосы мокрые, а простыня сухая. Человек, который лёг париться с утра, обычно мокрый весь. А тут как будто он вышел из парилки, вытерся, потом вернулся. Или его кто-то перетащил. Или я придумываю.

Я не стала придумывать. Я вылезла обратно тем же путём, только хуже: на этот раз зацепилась кофтой за гвоздь. Приземлилась на чурбак, чурбак поехал, и я села на траву в позе, которую не оценил бы ни один фотограф. Клякса подошла, понюхала мою щёку и вздохнула с таким видом, будто я ей снова испортила утро.

- Знаю, - сказала я. - Сама знаю.

Руки тряслись. Я вытащила из кармана кнопочный телефон, потому что смартфон мне подарили на юбилей, а я им так и не овладела. Номер участкового у меня был на быстром наборе, под цифрой три. Под единицей сын, который в Новосибирске, под двойкой аптека.

Костя взял трубку на шестом гудке.

- Мм, - сказал он. - Да.

- Костя, это Зинаида Аркадьевна Мышкина.

- А, Зинаида Аркадьевна. Доброе утро. Мм. А что, уже... полвосьмого?

- Десять минут восьмого. Костя, у нас труп.

Пауза. Слышно было, как он садится на кровати и как что-то падает, кажется, будильник.

- Какой труп?

- Громов.

- Он... умер?

- Костя, он не решил полежать. Он умер. У него голова пробита, и лежит рядом кочерга. Я проверила пульс. Нет пульса.

- Вы... вы проверили? Вы что, туда заходили?

- Через окно.

- Зинаида Аркадьевна! - Костя сказал это таким голосом, будто я призналась, что съела вещественное доказательство. - Я же всегда... нельзя же... ничего не трогайте!

- Я уже потрогала, Костя. Запястье. И чашку, нет, чашку не трогала. Кочергу не трогала. Я чихала.

- Вы чихали?

- У меня аллергия.

Он издал звук, который у молодого человека двадцати девяти лет означает глубокое страдание.

- Я сейчас. Мне минут двадцать, у меня «Рено» не заводится, я на Любином мопеде. Звоню в район. Вы на участке? Никого не пускайте. Закройте калитку, стойте у бани. Никого. Слышите?

- Слышу, Костя.

- И Зинаида Аркадьевна. Ничего больше не трогайте.

- Я не трогаю, Костя. Я стою. Я вообще очень статичный человек.

Он что-то ещё сказал, но связь у нас в СНТ работает как настроение, и его слова ушли в шипение. Я положила трубку.

Калитку я закрыла. Клякса осталась у бани, села на прежнее место и стала смотреть на дверь. Я вернулась и осмотрела дверь снаружи, ещё раз, внимательно. Порог чистый, мокрая трава у ступеньки примята только моим следом и собачьим. Рядом с дверью, справа, стопка поленьев, ровная, берёзовая, аккуратная, как корешки подписки на «Роман-газету». Слева ведро. Больше ничего. Дверь висела на петлях, и между ней и косяком светилась щель, в которой поблёскивал металл крючка.

Это я запомнила. Я потом много раз возвращалась к этой щели.

Мне стало плохо. Не от вида, нет. От тишины. Вокруг пели птицы, где-то в соседнем саду гремел ведром Витька с Третьей линии, и среди всего этого утра у меня в голове стоял один вопрос: кто? Потому что Громов был громкий, тяжёлый, неудобный, но чтобы кочергой, чтобы так...

Ноги подгибались. Я решила дойти до дома, до крана, который у Громова стоит с задней стороны, под навесом. Попить воды. Просто попить воды и посидеть на ступеньке, пока не придёт Костя. Баня никуда не денется, дверь закрыта, окно закрыто мной, я успела захлопнуть раму.

Я пошла через беседку. Вышла к задней стороне дома, нашла кран под навесом, умылась, напилась прямо из ладоней, потому что чашка была бы уже лишней в моей жизни. Села на ступеньку. Достала из кармана платок, вытерла лицо, высморкалась. Над забором, в соседнем саду, мелькнула шапка из синей ткани. Тамара, подумала я. Ну конечно. Тамара Ивановна Быкова, участок девять, ведёт чат «Васильки Онлайн» и спит, как мне кажется, с телефоном под подушкой на случай, если в посёлке что-то случится без неё.

Я посидела минуты три, может, четыре. Достала термос, налила в крышку мятный чай и выпила. Он был горячий, пахнул мятой, и от запаха мяты меня наконец отпустило настолько, что я смогла встать.

Вернулась тем же путём. Вышла из-за беседки, повернула к бане.

И остановилась.

Клякса стояла у двери, шерсть на загривке торчала дыбом. А с наружной стороны двери, прислонённое под углом к косяку, подпирая её намертво, лежало полено. Толстое, берёзовое, метровое, прямо в упор, как будто так и было задумано.

Минут пять назад его там не было. Я смотрела на эту дверь так долго, что могла бы нарисовать её по памяти. Ровная дорожка, ведро слева, поленница справа. Никакого полена.

Я стояла и слушала, как далеко-далеко, за Лужей, заводится мопед.

Глава 2. Полено, которого не было

Полено, которого не было

Суббота, 15 августа

Мопед у Любиного племянника называется «Альфа», и слышно его раньше, чем видно. Он трещит, как будто в нём заперли швейную машинку и швейную машинку обидели.

Но первым к калитке подошёл не Костя.

Я всё ещё стояла и смотрела на полено. Знаете, как смотришь на ученика, который клянётся, что тетрадь была, а потом кошка съела? Вот так я смотрела. Полено было невинное, берёзовое, с кусочком белой бересты на боку. Оно упиралось одним концом в нижнюю доску двери, другим в землю, под углом градусов в сорок пять. Классическая подпорка. Так в деревнях запирают сарай, когда уходят надолго.

- Зиночка! - раздалось от калитки. - Господи, что тут? Я Тамару встретил, она бежит и кричит, что у Вити беда!

Я обернулась.

Георгий Семёнович Лис стоял на дорожке, чуть пригнувшись, как всегда, когда торопится, и держал в руках картуз. Невысокий, плотный, седой, с розовой лысинкой и добрыми глазами навыкате, будто он всю жизнь удивляется, что люди такие хорошие. Участок тридцать первый, двенадцать ульев, лучший мёд в районе и самая спокойная совесть во всём нашем СНТ. Он состоит в ревизионной комиссии. Он единственный, кто приходит на собрания вовремя. Он, когда я в позапрошлом году сломала руку на льду, три недели привозил мне банки с супом и не принимал денег.

- Георгий Семёнович, не подходите, пожалуйста, - сказала я. - Я позвонила Косте. Нельзя.

- Да что случилось-то, Зиночка?

Я посмотрела на него и поняла, что не могу произнести это вслух. Не потому что боялась. Потому что он дружил с Громовым сорок лет. Они вместе покупали участки, вместе ставили первые теплицы, вместе пили и вместе ругались так, что слышал весь посёлок и никто не вмешивался, потому что через час они мирились. Лис был единственным человеком, который мог при всех сказать Громову «Витя, ты неправ», и Громов на это только вздыхал.

- Он в бане, - сказала я. - Георгий Семёнович. Виктор Анатольевич в бане. Он... мне очень жаль.

Лис не вскрикнул. Он как-то сразу осел, взялся рукой за сердце, потом, видимо, вспомнил, что сердце по жалобам Надежды Петровны болит у неё, а не у него, и схватился за калитку.

- Как... как жаль?

- Он умер.

- Нет. - Лис покачал головой. - Нет, нет. Я ему вчера мёд носил. Мы же... мы с ним вчера... - Он замолчал, посмотрел на дверь бани, на полено, на меня и тихо спросил: - А чем?

- Не знаю, - сказала я. Это была почти правда. - Костя сейчас приедет.

Он стоял, держась за калитку, и было видно, что стоять ему трудно. Я подставила ему табуретку, которую вынесла из беседки, потому что на моих глазах человека, которому за шестьдесят, уговаривать стоять на ногах бессмысленно. Он сел. Картуз мял в руках, руки у него были чистые, ухоженные, пчеловод, с мелкими следами от старых укусов на пальцах. От него пахло дымарём и чем-то сладким.

- Зиночка, а ты... ты была у него?

- В пятницу вечером заходила. По делам.

Тут я чуть прикусила язык, потому что сказала это зря. Но Лис только кивнул.

- Ну да. Ну да. Ты же казначей.

Он не спросил, о чём мы говорили. Это я тоже запомнила.

Через ограду с противоположной стороны, из зарослей малины, высунулась голова в синей косынке.

- Зинаида Аркадьевна! Георгий Семёнович! - Тамара Быкова не просто нависла над забором, она вознеслась над ним. Видимо, стояла на какой-то подставке: ведре, ящике или чужом достоинстве. В руке у неё был телефон. - Я всё поняла, не надо ничего говорить. Это правда, что его убили?

- Тамара, слезьте с ящика.

- Правда, что кочергой?

Я открыла рот. Закрыла.

- Откуда вы знаете про кочергу?

- Ниоткуда, я просто так спросила, - быстро сказала Тамара. - У меня муж был, царствие небесное, он кочергой пугал, но не убивал. Значит, не кочергой?

- Тамара, пишите в чат, что произошло несчастье, и всё. Больше ничего.

- Я пишу.

- Я вижу.

- Видео снимаю для истории, - уточнила она с достоинством. - Для истории посёлка. Чтоб потом не врали.

Над ней, за забором, кто-то ещё зашуршал. Через пять минут участок Громова наполнился так, как наполняется школьный двор, когда на уроке упала стенка. Первой пришла Маргарита Сергеевна Вольская с участка сорок, в соломенной шляпе размером с колесо от телеги, с лентой и гроздью искусственных вишен. Мы с ней в тот день были в похожих головных уборах, и я это отметила с неудовольствием: у неё вишни были красивее. Лицо у неё было заспанное и очень красивое, как у женщины, которая решила нравиться даже в чрезвычайной ситуации. Москвичка, пятьдесят два года, приезжает на выходные и, по слухам, на большее. Она остановилась у калитки, вцепилась в шляпу и сказала:

- Мне Тамара написала. Это неправда?

- Маргарита Сергеевна, пока не знаю, что можно сказать.

- Витя... - сказала она и осеклась. Я заметила, что на «Витю» она сорвалась сразу, без отчества. Остальные тоже заметили, потому что рядом с её шляпой образовалась такая тишина, что слышно было, как у соседей ворчит холодильник. Тамара, кажется, даже на секунду опустила телефон и тут же подняла.

Потом пришёл Эдуард Глушко, участок пятьдесят два. Сорок пять лет, ширина плеч как у шкафа, лицо красное, на футболке известковые разводы. Строитель. Громов ему одолжил триста тысяч на какую-то очередную стройку и носил эту цифру перед ним, как гирю на цепочке. Эдик ввалился в калитку, не заметив ни Лиса, ни Маргариту, и рявкнул так, что Клякса на секунду спряталась мне за ноги:

- Где этот?

- Эдуард, - сказала я.

- Мне сказали, что его... Вчера я ему сказал, чтобы он сдох, ясно? Так и сказал. Но не так же, не так же, Зинаида Аркадьевна! Я не в этом смысле!

- Эдик, прекрати, - тихо сказал Лис.

- Я не... - Эдик замолчал, увидел полено, увидел дверь, увидел телефон Тамары и побелел под красным. Постоял и пошёл к дальнему краю участка, к забору и, по-моему, пытался взять себя в руки. Нашёл руки, держал их в карманах, но они всё равно ходили.

Тамара снимала всё. Я отметила про себя, что для человека, который «просто так спросила», она очень точно выбрала ракурс.

Над забором появился ещё один зритель: рыжий соседский кот Барсик. Он прошёл по верхней перекладине, как по канату, сел и с видом заслуженного артиста стал смотреть на двор. Барсик принадлежит Степановым с соседнего участка, но живёт, как мне кажется, везде, где происходит что-нибудь интересное.

- Барсик, брысь, - тихо сказала Маргарита Сергеевна, не поворачивая головы.

- Он вам не мешает, - сказала Тамара.

- Он мне нервы мешает.

- А у вас они есть? - вежливо спросила Тамара, не отрываясь от экрана.

Маргарита Сергеевна медленно повернула шляпу в её сторону. Лента на шляпе дрогнула, как флаг перед боем.

- Тамара Ивановна, милая, не надо меня снимать.

- Я снимаю баню.

- Вы снимаете меня в бане, вернее, рядом с баней. Опустите телефон.

- Народу положено знать.

- Народ вчера вечером съел ваш кабачковый рулет и до сих пор лечится, - сказала Маргарита Сергеевна. - Вы бы не про народ.

Я тогда подумала: хорошо, что я не пью, потому что захлебнулась бы. Но Маргарита Сергеевна, надо отдать ей должное, дрожащими руками поправила шляпу и ещё долго стояла прямо, как балерина, которой сказали, что спектакль отменили, но не сказали почему.

Лис за это время ни разу не взглянул на баню. Я заметила это, но объяснила себе просто: человеку тяжело смотреть на дверь, за которой лежит друг. Я бы на его месте тоже смотрела на траву, на небо, на собаку. Клякса, кстати, подошла к нему, понюхала сапог, чихнула (в этом мы с ней похожи) и ушла к Маргарите Сергеевне, чья шляпа, видимо, пахла интереснее.

Мопед затрещал совсем рядом. Через минуту в калитку вошёл Костя.

Константин Баранов, участковый уполномоченный, двадцать девять лет, веснушки по всему лицу, как будто он кормил кур пшеном и они ответили взаимностью. Форма на нём сидела прилично, но пуговица на кармане пришита чужой ниткой, значит, дома им занимается либо мать, либо любовь. На голове у него был мотоциклетный шлем, который он забыл снять, и в этом шлеме он был похож на очень сосредоточенную картошку.

- Всем отойти от бани, - сказал он голосом, который хотел быть строгим. Потом увидел, сколько нас, и поправился: - Пожалуйста, отойти.

- Костя, шлем, - сказала я.

- А? А, да. - Он стянул шлем, и волосы под ним стояли дыбом. Потом шлем пришлось положить на траву, потому что девать его было некуда. Клякса тут же подошла и обнюхала.

Костя подошёл ко мне и тихо, но так, чтобы все слышали, спросил:

- Где?

- Здесь. За дверью. Закрыта изнутри на крючок.

- Вы мне по телефону сказали.

- Сказала. А ещё я должна тебе сказать, что полено...

Он уже шёл. Подошёл к двери, посмотрел на полено, на щель, на скобу, присел на корточки, достал из кармана перочинный ножик с красной ручкой и примерился им к щели, как я объяснила. Я смотрела, как он работает. Руки у него хорошие, не суетливые. Хороший мальчик. Если бы не торопился, был бы вообще замечательный следователь.

- Полено, - сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. - Дверь подпёрта снаружи. А крючок изнутри. Это как?

- Это никак, Костя, - сказала я. - Потому что когда я пришла, полена здесь не было.

Он повернул голову.

- Как не было?

- Я приходила в семь десять. Дёргала дверь. Она подавалась на сантиметр, я видела крючок в щель. Если бы полено стояло, она не подавалась бы вообще. Потом я пошла к крану, а когда вернулась, полено уже стояло.

- Подождите. Вы уходили?

- На пять минут. Мне стало дурно.

- Зинаида Аркадьевна, это важно. Вы уверены?

- Я бывший завуч, Костя. Я двадцать два года наблюдала, кто в какой момент вышел из класса.

Тут от забора со стороны малины раздался голос Тамары. Она слезла с ящика и подошла ближе.

- Это неправда. Полено было.

- Тамара, вас здесь не было.

- Я с окна видела. Я с семи двадцати снимаю. Вот у меня на видео время. Семь тридцать один. И полено стоит. Я могу показать.

Она протянула телефон Косте. Костя посмотрел. Я подошла сбоку и тоже посмотрела. На экране чуть дрожала серая баня, над ней небо, внизу трава, и, действительно, в углу кадра, у косяка, виднелось полено. Только на видео не было ни меня, ни Кляксы. Видео снимали с другого конца участка, из-за забора, и дверь была видна плохо. Цифры в углу показывали 07:31. Время можно было и поменять. Но я не стала говорить этого вслух. Тамара обиделась бы, а мне ещё жить рядом.

- Тамара Ивановна, а на котором участке вы стояли? - спросил Костя.

- На своём, на девятом. Только я на ящик залезла.

- С девятого участка до бани сто двадцать метров, - сказала я. - Через две теплицы и сарай Лидии. Вы видели полено? Вы видели его с такого расстояния?

- Мне телефон показал!

- Телефон не человек, Тамара. Он снимает то, что вы ему показали.

Тамара заморгала. Ссориться со мной ей не хотелось, а уступать не хотелось ещё больше.

- Я же не говорю, что вы врёте, Зинаида Аркадьевна, - сказала она с тем выражением, с каким говорят именно это.

- Зиночка. - Лис поднялся с табуретки, подошёл и положил мне руку на плечо. Рука была тёплая, твёрдая, надёжная. - Ты пережила ужасное. Ты же первая нашла. Тебе могло показаться, что полена не было, это не стыдно. Любой бы запутался. Ты не подумай, я не говорю, что ты ошибаешься, просто в такую минуту память шутит.

Он сказал это мягко, очень по-доброму. И от этого мне вдруг стало не по себе. Не потому что он был неправ. А потому что его слова было так приятно слушать, и мне на секунду захотелось согласиться.

- Георгий Семёнович, я не путаю, - сказала я. - Я проверила дверь. Я знаю, как она двигалась.

- Хорошо, Зиночка. Хорошо. - Он убрал руку. - Конечно.

Костя смотрел то на меня, то на Тамару, то на полено, и вид у него был как у человека, которому сказали, что в задаче два правильных ответа.

- Так, - сказал он. - Записываю: полено. Фиксирую оба показания. Потом разберёмся. Я сейчас открою. Всех прошу отойти за беседку.

Люди отошли. Не все: Тамара осталась, держа телефон так, что он не опускался ни на секунду. Костя убрал полено, положил его на траву, осторожно, в перчатках, которые достал из кармана. Поддел крючок ножом. Крючок звякнул. Дверь распахнулась, и из бани дохнуло жаром, мёдом и железом.

Костя вошёл в предбанник. Я стояла сзади и видела его спину, видела, как он на секунду замер, как у него дёрнулось плечо. Он в этой жизни, похоже, видел только пьяные драки.

- Господи, - сказал он тихо. - Господи боже мой.

Потом выскочил, прислонился к стене бани и сказал, не поднимая глаз:

- Нужна опергруппа. Ждём из района. Никому не входить.

- А чем? - спросил Лис, стоя за беседкой. - Чем его, Костя?

- Тупым предметом, Георгий Семёнович. Больше я ничего пока не скажу.

- Витя, Витя. - Лис покачал головой. - Из печи ведь, поди, выдернули и по голове... Железо это. Вот горе-то, горе.

Он сказал это себе под нос, но рядом с ним оказался Фёдор Ильич, наш сторож, который прибежал от шлагбаума, пыхтя и держа в руках свою знаменитую тетрадку в клеёнчатой обложке. Фёдор глуховат, поэтому Лис повторил погромче, почти прокричав ему в ухо:

- Говорю, из печи, из печи его! Кочергой!

- Кого?! - закричал Фёдор.

- Витю! Громова!

- Что Громова?!

- Мёртвый он, Фёдор Ильич!

Фёдор перекрестился тетрадкой. Я тоже вздрогнула, и не потому, что услышала про смерть. Про кочергу я Косте по телефону сказала, а вот про печь не говорила никому: кочерга лежала на полу, и откуда её взяли, я не знала сама. Костя про печь тоже не говорил ни слова. Но Тамара наверняка рассказывала всем у забора про то, что подсмотрела в окошко. Я тогда подумала именно так: у Тамары глаза как бинокль, а ушей хватит на два посёлка. И записала это в уме. В блокнот записала позже, вместе со всем остальным: «7:52, Г. С. Л. упомянул кочергу и печь. Откуда?» Вопросительный знак поставила карандашом, так, чтобы стереть при необходимости. Стирать не пришлось.

Фёдор Ильич, правда, успел сказать Косте кое-что до того, как мы с ним расстались, и теперь я передаю это с его слов. Костя спросил, не проезжал ли ночью кто чужой. Фёдор приложил ладонь к уху:

- Чего?!

- Машины ночью! Какие были?!

- Записано! У меня всё записано! Каждую!

- Покажите!

- Не покажу!

- Почему?!

- Потому что ты, Костя, молодой, а тетрадь казённая! Сначала бумагу от начальства! А то я, как собака на сене, всю жизнь сторожу, а мне потом говорят, что выдал!

Костя посмотрел на меня жалобно. Я только развела руками. Фёдор Ильич охраняет шлагбаум тридцать один год, и за это время ни один начальник не добрался до его тетрадки. Эту тетрадку он получил от нас на Новый год в 2019-м, когда мы всем СНТ скинулись на канцелярию. Больше ничего ему не нужно: ни премии, ни благодарности. Только бы никто не брал его тетрадь без бумаги от начальства.

Костя повернулся ко мне.

- Зинаида Аркадьевна, мне нужны ваши показания. Подробные. Но не здесь. Давайте... - он огляделся. - Куда можно?

- В будку правления, - сказала я. - Там чайник. И стулья.

- Хорошо. Пока вы идёте, я тут...

- Костя, а ты окно проверил? - спросила я. - Предбанника?

Он повёл плечами.

- Какое окно?

- Маленькое, в предбаннике. Я им воспользовалась. Закрыла рамой, но не на щеколду. Если убийца выходил, то только им. Крючок-то изнутри, значит, дверью никто не выходил.

Костя закрыл глаза.

- Вы лазили в окно, - сказал он. - В баню, где лежит убитый. Вы лазили в окно.

- Два раза. Туда и обратно.

- Зинаида Аркадьевна, я вас очень уважаю. Но если вы мне ещё хоть раз скажете, что вы потрогали или полезли...

- Я тебе варенье привезу, - сказала я.

- Смородиновое?

- С яблоком.

- Ладно, - сказал Костя, и лицо у него смягчилось ровно настолько, насколько дозволяют служебные инструкции. - Идите. Я подойду. Эдуард Николаевич, вы остаётесь здесь. Остальные могут быть свободны, но из посёлка до особого распоряжения не выезжать.

- Это что, мы теперь все под домашним арестом? - громко поинтересовалась Тамара.

- Это просьба, Тамара Ивановна.

- Сформулируйте иначе, а то я напишу, что приказ.

- Не пишите.

Я пошла к воротам. Лис пошёл рядом со мной, чуть сутулясь, и всю дорогу молчал. Только у калитки, когда я собиралась свернуть налево, к Широкой, он остановил меня.

- Зина. Я бы хотел тебе кое-что сказать.

- Слушаю.

- Витя... он последнее время сам не свой был. Ты, наверное, тоже заметила? Я его спрашивал, но он отмахивался. Я теперь думаю, что надо было настоять. Мы же с ним сорок лет, я бы мог.

- Георгий Семёнович, - сказала я. - Никто не мог.

Он кивнул. Глаза у него были мокрые. Он погладил меня по руке, как гладит человек, у которого полностью в порядке совесть. Мне и в голову не пришло подумать другое.

Я пошла по Широкой. Солнце уже поднялось над соснами, роса высохла, и от земли шёл тёплый запах пыли и укропа. В окнах стояли лица. На каждой калитке висел кто-то в халате, и все они тихо смотрели мне вслед. Сегодня утром мы все узнали, что в нашем СНТ есть тёмная сторона, а у кого-то из нас она, по всей видимости, очень сильно болит.

Шла я, надо признать, быстрее, чем позволяют суставы. В голове у меня вертелись три вещи. Первая: полено. Вторая: Лис, который сказал про печь. Третья: что в сейфе правления лежали четыреста десять тысяч наличными, и я, как казначей, получалась человеком, которому первому придётся объяснять, куда они делись, если они делись.

Метров за сто до будки правления меня догнал крик.

- Зинаида Аркадьевна! Зинаида Аркадьевна! Вы ключи не теряли?!

Фёдор Ильич бежал за мной по обочине, держа тетрадку над головой, как флаг. Он остановился, упёрся руками в колени и, не отдышавшись, прокричал на всю улицу, так что Клякса залаяла в ответ:

- Там дверь! Правления! Настежь! И сейф... сейф открытый стоит, пустой!

Глава 3. Четыреста десять тысяч и один честный сейф

Четыреста десять тысяч и один честный сейф

Суббота, 15 августа

Правление нашего СНТ помещается в будке два на три метра, которую в девяносто четвёртом году привезли из ближайшего колхоза «Заря» вместе со сторожем, и сторож, говорят, до сих пор считает, что она ему должна.

Стоит будка у самого въезда, слева от шлагбаума. Крыша зелёная, шиферная, стены обшиты вагонкой, которую красили три раза и каждый раз в другой зелёный. На двери висит табличка «Правление» и ниже, фломастером, добавлено «Стучать». Это было моё предложение, ещё при прошлом председателе, и оно до сих пор не работает: стучат только дети, а взрослые заходят так.

Дверь была открыта. Не распахнута настежь, как кричал Фёдор Ильич, а приоткрыта на ладонь, как оставляют, когда вышли на минуту. Замок целый, ни царапин, ни вывернутых петель. Я остановилась на пороге и не стала входить. Три года я говорила себе, что если когда-нибудь у нас что-нибудь случится, я буду вести себя разумно: ничего не трогать, не топтать, не лапать. Утром я нарушила это правило дважды, влезая в окно, и решила хотя бы теперь исправиться.

Фёдор Ильич стоял сзади, дышал, как кузнечные меха, и тетрадку прижимал к груди.

- Фёдор Ильич, вы заходили?

- Чего?

- Заходили, говорю?

- Нет! - Он замотал головой. - Я только дверь увидел. Вышел на крыльцо, а она открыта. Я не входил. Я Громова любил, но нельзя же трогать!

- Хорошо. Постойте тут.

Я заглянула внутрь.

Сначала в глаза бросается стенд. На одной стене у нас висит фанерный щит с объявлениями, и на нём всё: «Взносы до 1 июля», «Собаки на цепи, а не на людях», «Нашему СНТ 39 лет!» с воздушным шариком, нарисованным детской рукой, и график откачки септиков, составленный Тамарой, хотя септики к её компетенции отношения не имеют. Под стендом стол, на столе электрический чайник и две кружки, на подоконнике засохший алоэ, на стене календарь за 2019 год с тремя котятами. Календарь Громов не снимал из принципа: «Год хороший был, не трогай».

А в углу, справа от двери, стоял сейф.

Знаете, есть вещи, которые видишь каждый день и перестаёшь замечать. Сейф у нас зелёный, высотой по пояс, тяжеленный, с кодовым замком и ручкой, как у холодильника. Достался от бывшего завхоза колхоза «Заря», и, по-моему, его просто не сумели вынести, поэтому оставили. Я помнила его закрытым. Он всегда был закрыт.

Сейчас дверца была приоткрыта, чуть-чуть, как рот у человека, который собирался что-то сказать и передумал.

Внутри было три полки. На верхней обычно лежали печать и штампы. Печать на месте. На средней должны были лежать деньги в серой полотняной сумке, которую шила Надежда Петровна Лис на заказ, с двумя ручками и пуговицей. Сумки не было. На нижней стояла плотная картонная папка с завязками, синяя, подписанная Громовым от руки: «Скважина». Папки тоже не было. На её месте остался только чистый прямоугольник на пыльном дне.

Я постояла. Потом вынула из кармана платок, оттянула им рукав, чтобы не прикасаться кожей, и сделала то, что делала всегда, когда что-то происходило в школе: посчитала.

Четыреста десять тысяч рублей. Я могла бы назвать их с закрытыми глазами и с температурой тридцать девять. Мы сдавали на скважину три года по шесть тысяч с участка в год. Но это были деньги, которые уходили подрядчику по актам, платил их Громов как председатель, я только записывала в кассовую книгу. А в этом году, весной, на собрании в мае он сказал: нужен добор, пять тысяч с участка, на обвязку, на насос, на пуск. Сдали восемьдесят два участка из восьмидесяти шести. Восемьдесят два на пять. Четыреста десять. Эти деньги принимала я, выписывала квитанции с копией и клала в серую сумку, а сумку несла в сейф и записывала в журнал. Потому что Громов сказал: «Положишь в сейф, а я потом сам в банк снесу после собрания, там всё официально оформим». Банк сказал бы то же самое, но Громов любил слово «официально», как другие любят слово «шашлык».

- Деньги не мои, - сказала я вслух. Не для Фёдора и не для себя. Для мира.

- Чего?! - откликнулся Фёдор.

- Говорю, ничего, Фёдор Ильич. Стойте, пожалуйста, на месте.

Я отошла от сейфа и села на стул у входа, на тот, на котором сидят приходящие с жалобами. Стул шатается. Я это знаю, потому что семнадцать лет назад сама просила Громова его починить.

Прошло минут двадцать. Фёдор рассказал мне, не дожидаясь вопроса, что вчера вечером у шлагбаума стояла «белая "Лада"», потом «мусоровоз», потом «какая-то серая иностранная»; и ещё что у него вчера сильно болел зуб, и он принял на ночь настойку, поэтому ничего не может утверждать. Я записала это в блокнот, потому что записываю всё. Блокнот у меня клетчатый, на обложке надпись «Для протокола», купленный весной в «Канцтоварах» на Первомайской и ещё почти не исписанный: я им пользуюсь только для особых случаев. Это был особый случай.

Костя пришёл в десять минут десятого. Один, без шлема, с планшетом и красным лицом. Сказал, что из района выехала опергруппа, будет через сорок минут; труп пока охраняют двое из добровольной дружины («Дмитрич и этот, Серёжа»), и он успеет опросить свидетелей до их приезда. Увидел сейф. Остановился. Закрыл глаза, открыл.

- Ничего не трогали?

- Только стул. Я на нём сижу.

- Хорошо. - Он осторожно подошёл к сейфу, посветил телефоном внутрь, ничего не сказал. Записал что-то в планшет. Потом вышел, попросил Фёдора Ильича постоять у шлагбаума и никого не пускать («Никого, понимаете? Даже если с хлебом!»), и вернулся.

- Присядьте, пожалуйста, - сказал Костя.

- Я сижу.

- Тогда сидите.

Он поставил второй стул напротив. Сел. Достал листы бумаги, потом передумал и достал обычную школьную тетрадь с котёнком на обложке (подарок племянницы, пояснил он, заметив мой взгляд). Взял ручку. Перевернул ручку. Взял другую.

- Костя, - сказала я, - ты волнуешься.

- Я не волнуюсь.

- У тебя ручка не той стороной.

- Я вообще-то... - он посмотрел на ручку, на меня и тихо вздохнул. - Это мой первый убитый. Я в институте проходил, но там были фотографии. Простите.

- Здесь не за что извиняться. У меня тоже первый.

- Но вы ведь... вы же казначей. Вы должны...

- Я должна подсчитывать. Убитых я не подсчитываю.

Он улыбнулся. На секунду. Потом лицо снова стало служебным.

- Зинаида Аркадьевна. Мне надо задать вам ряд вопросов. Протокол. Вы давно знаете Виктора Анатольевича?

- Шесть лет как казначей, девятнадцать лет как соседка. Он ввёл меня в правление в двадцатом году, когда прежний казначей уехал в Краснодар вместе с кассой.

- С кассой?

- С нашей кассой, Костя. У нас это принято. Не волнуйся, при мне ни рубля не пропало. До сегодняшнего дня.

- Когда вы видели Виктора Анатольевича последний раз?

Вот. Этот вопрос я ждала с самого утра, и, кажется, ждала зря: я надеялась, что смогу сказать правду. Но правда состояла в том, что в пятницу вечером я сидела на веранде у Громова, пила чай, слушала странные слова, и ни Костя, ни кто другой этих слов от меня пока не услышит. Не потому что я хочу что-то скрыть. Потому что я не знаю, что они значат. А что значит слово, надо знать, прежде чем отдавать его полиции. Сорок лет в школе выучили меня: сказал половину родителям, а они досочиняли остальное, и ты потом разбираешься с последствиями.

- В пятницу, около шести, - сказала я. - Здесь. В будке. Он забирал папку с квитанциями, а я сдавала последние взносы.

Это была правда, кроме слова «последний». Последний раз был в половине девятого, на веранде. Но про шесть вечера я не соврала, мы с Громовым правда заходили в будку. Так что мой педагогический принцип сработал: не надо лгать, достаточно не договорить. Мне не по себе стало ровно настолько, насколько становится не по себе, когда не отвечаешь на вопрос, которого не задавали.

- В шесть. - Костя записал. - Как он выглядел?

- Как всегда. Громко.

- Вы ссорились?

- Мы с Виктором Анатольевичем не ссорились. Мы спорили о запятых в протоколах. Это в нашем СНТ считается нежной дружбой.

Костя снова записал и снова чуть улыбнулся. Потом поднял глаза.

- А сейф. Когда вы его закрыли в последний раз?

- В среду. Я сложила в сумку последние взносы, сорок тысяч, это были опоздавшие. Положила в сейф, закрыла. Код набирала я.

- Кто знает код?

- Я и Громов.

- Больше никто?

- Больше никто.

Тут Костя опустил глаза в тетрадь. Мне не понравилось, как он это сделал. Это было то выражение, с каким хороший ученик собирается сказать учителю неприятное.

- А код какой?

Я вздохнула.

- Двенадцать, ноль пять, восемьдесят семь. Дата первого собрания СНТ. Громов считал, что это романтично. И, Костя, это висит на стенде. «Нашему СНТ 39 лет, основано двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят седьмого». Вон, под шариком. Любой, кто умеет читать и хоть раз заходил в будку, мог догадаться.

- То есть код знали все?

- Не все знали, что это код. Но все могли догадаться, если им в голову приходило.

- А ключ от будки?

- У меня и у Громова. Запасной висит на гвозде у окна, под жестяной банкой из-под леденцов «Взлётные». Это знают, по-моему, все, включая кота Барсика.

Костя посмотрел на окно. На гвозде под банкой висел ключ.

- Висит, - сказал он.

- Значит, вор им не пользовался. Или повесил обратно.

- Или у него был свой, - сказал Костя. - Или дверь была не заперта.

- Дверь была заперта. Я лично запирала её в пятницу вечером, когда уходила от Громова. Нет, - поправилась я. - Громов запирал. Я просто стояла рядом и смотрела.

Так. Я только что сказала «когда уходила от Громова», и это было проколом, которого Костя мог и не заметить. Он не заметил. Он писал.

- Хорошо. Зинаида Аркадьевна, скажите, сколько денег было в сейфе?

- Четыреста десять тысяч рублей.

- Откуда вы знаете точно?

Я достала из сумки папку. Обычную, прозрачную, с резинкой. Вынула оттуда лист ведомости. Тот самый. Тот, который мне надо было подписать у Громова.

- Вот. Здесь по участкам. Восемьдесят два сдали по пять тысяч. Четыре не сдали: тридцать седьмой, пятьдесят первый, шестьдесят пятый и семьдесят девятый. Итого четыреста десять тысяч. Все квитанции выписаны с копией, копии у меня дома в коробке из-под обуви. Он собирался подписать ведомость и принять деньги по акту до собрания. Двадцать третьего августа общее собрание.

- Он хотел принять... но в сейфе-то они лежали? У вас?

- У нас. В сейфе правления. Деньги при мне были бы нехорошо, он сам настоял.

Костя поднял бровь.

- То есть Виктор Анатольевич настоял, чтобы деньги хранились не у казначея, а в сейфе, к которому знают код двое: он и вы?

Я посмотрела на него. Вот он, подумала я, момент, когда мальчик перестал быть мальчиком.

- Костя, ты меня подозреваешь?

- Нет. - Он покраснел и стал похож на помидор с веснушками. - То есть я обязан... Зинаида Аркадьевна, я правда не думаю. Но мне же потом объяснять. Я должен спросить.

- Спроси. - Я откинулась на спинку стула, и стул скрипнул. - Могу рассказать, что у меня в школе за двадцать два года пропало три микроскопа и я нашла все три, и что если бы я собиралась украсть четыреста десять тысяч, то не пошла бы к трупу первой, не звонила бы тебе из-за забора, и уж точно не принесла бы ведомость с точной суммой.

- Вы правы.

- Я всегда права, это моя профессиональная болезнь.

Тут у Кости зазвонил телефон. На экране горело: «Майор Рябов». Он поморщился, приложил палец к губам, я кивнула, и Костя включил громкую связь. Рябова я знала по голосу: он выступал на нашем собрании пять лет назад по вопросу квадроциклов, и это были лучшие сорок минут в жизни собрания, потому что он ни разу не сказал ничего по делу.

- Баранов, - сказал голос. Говорил майор так, будто жевал. - Доложи обстановку.

- Товарищ майор, убийство, баня, председатель СНТ Громов, голова пробита кочергой, найден в 7:10 гражданкой Мышкиной, дверь...

- Глушко.

- Что, товарищ майор?

- Глушко Эдуард. Мне уже Быкова написала. Ругались вчера. Должен он ему был. Бери его.

- Товарищ майор, ещё не выяснено, ещё нужно...

- Баранов, что тебе выяснять? Глушко дрался с ним в пятницу, у меня три свидетеля, Быкова мне в мессенджер даже видео выслала. Приезжай, я тебе завтра пришлю следователя, а сегодня вези этого Глушко в район. Сам не справишься, возьми Дмитрича.

- Это ещё не...

- Баранов, Дмитрич надёжный мужик.

- Товарищ майор, пропали деньги из сейфа. И документы.

Пауза.

- Сколько?

- Четыреста десять тысяч.

- Тем более, - сказал Рябов. - У Глушко долг. Он за деньгами и пришёл. Дело ясное. Всё, отбой. Я пообедаю и подъеду.

Костя положил телефон на стол. Стало слышно, как в чайнике остывает вода и как за стеной, у шлагбаума, Фёдор Ильич кричит кому-то: «Нельзя! Закрыто! Даже с хлебом нельзя!»

- Тамара ему видео прислала, - сказал Костя. - Быстрая.

- Тамара всегда быстрая. Вопрос в том, чему она служит.

- Зинаида Аркадьевна, вы думаете, это Глушко?

- Я думаю, что Эдик вчера сказал Громову, что желает ему смерти, а сегодня стоял у бани белый как простыня. Люди, которые убивают, не стоят у бани белыми. Они приходят румяными и говорят, что жара.

Костя помолчал.

- Это ненаучно.

- Это двадцать два года в завучах. Дети, которые разбили окно, приходят красными и громко возмущаются. Те, которые не разбили, бледнеют. Хотя нет, наоборот, бывает по-разному. Забудь. Я не специалист.

Костя убрал телефон в карман и несколько секунд молчал. Потом сказал тихо, глядя на пол:

- Мне сегодня с утра ничего не лезет в горло. А вы чай пили?

- Мятный. Хочешь? - Я достала из сумки термос и вторую крышку, которую всегда ношу с собой, потому что никогда не знаешь, кому понадобится утешение. - С мёдом не предлагаю, мёд у нас сегодня не в почёте.

- А варенье?

- Яблочного в сумке нет. Только сушки.

- Давайте сушки.

Кстати, о Рябове. Я не люблю судить по голосу, но по голосу майор был похож на человека, который всю жизнь ждёт обеда и очень боится опоздать. Говорят, раскрываемость у него отличная: он закрывает дела по первому подходящему кандидату, а подходящий кандидат у него всегда ближайший. Это называется оптимизацией.

Костя пил чай, держа крышку двумя руками, как ребёнок, и мне было его жалко. Хорошая работа участковым в таком посёлке, как наш: два пьяных, одна кража лопаты, один спор про забор. А потом вдруг убийство, майор Рябов и Зинаида Аркадьевна с блокнотом.

- Костя, - сказала я. - Можно, я скажу тебе то, что думаю? Не как свидетель.

- Говорите.

- Ты не должен делать то, что тебе велит Рябов, пока сам не убедишься. Если ты увезёшь Эдика сегодня, а убил не он, настоящий убийца будет тебе очень благодарен. Он выспится.

- Вы так говорите, будто я могу ему возразить.

- Можешь. Один раз. Один раз всем можно.

Костя усмехнулся и откусил сушку. Звук получился такой, будто сломался маленький стул.

Он потёр лоб.

- Мне надо знать про папку. Что в ней было?

И вот тут я поняла, что говорить придётся много, а знаю я очень мало.

- Папка «Скважина», - сказала я. - Договор с фирмой «АкваПрофи», акты выполненных работ, паспорт скважины, технические условия, смета. Всё, что касается бурения. Громов хранил её в сейфе и никому не показывал, ссылался на то, что документы дорогие, надо беречь. Я видела её дважды, оба раза издалека.

- Издалека?

- Он мне её не давал. Говорил, не обременяй себя бумагами, Зинаида, тебе деньги считать. Я принимала взносы и вела книгу прихода. А что куда уходило, платил он как председатель, по актам. Акты подписывала ревизионная комиссия, а потом они отправлялись в папку.

- Кто в комиссии?

- Громов туда не входил, он председатель. Лис, Георгий Семёнович. Ещё Нина Васильевна Горохова, которая уехала в позапрошлом году к дочери в Ярославль. Теперь Лис один.

- Лис, пчеловод?

- Он самый. Добрейший человек.

Костя записал. Потом положил ручку, сложил руки на столе, как делают, когда решаются спросить главное.

- Зинаида Аркадьевна. Скажите честно. Был у Громова какой-нибудь разговор с вами, предчувствие, жалоба, что-нибудь странное в последние дни?

Я посмотрела на его веснушки. На котёнка на обложке тетради. На его ручку, которой он, кажется, ни разу не написал ничего неправильного.

- Он хотел отчитаться по скважине на собрании двадцать третьего, - сказала я. - Сказал, что будет серьёзный разговор. Больше ничего.

Это была не вся правда. Но уж точно не ложь.

- Отчитаться о чём?

- Не знаю. Скважину мы бурили три года. Он собирался подвести итог.

- То есть вода уже идёт?

И вот на этом вопросе я остановилась. Просто остановилась, как останавливаются в дверях, когда забыли, зачем зашли.

Скважина у нас, по официальной версии, была пробурена в июне прошлого года. Громов тогда торжественно сообщил на собрании, что «работы завершены, осталась обвязка и пуск». Мы похлопали. Он показал фотографию: серая бетонная крышка среди сосен, рядом люди в оранжевых жилетах, один из них показывал большой палец. С тех пор мы платили на обвязку, на насос, на пуск, на пуск ещё раз. Каждое лето по поводу воды мы вели себя как верующие по поводу дождя.

Три года я записывала в кассовую книгу строчку «скважина». Три года вносила сумму. Три года Громов говорил: «Вот-вот, Зинаида, ещё чуть-чуть».

Я вдруг поняла, что ни разу в жизни не видела воды из этой скважины. Ни стакана. Ни капли. Ни даже мокрой тряпки.

- Зинаида Аркадьевна? - окликнул Костя.

- Я не знаю, Костя, - сказала я медленно. - Если честно, я не знаю, есть ли у нас вообще скважина.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом взял ручку, перевернул её правильной стороной и очень аккуратно написал в тетради слово «скважина». И подчеркнул два раза.

Глава 4. Подписчик номер триста двенадцать

Подписчик номер триста двенадцать

Суббота, 15 августа

У моей внучки есть телеграм-канал, и до субботы подписчиков у него было сорок семь. Четырнадцать из них одноклассники, девять боты, один её отец, который подписывается на всё, что она заводит, чтобы знать, где она, а остальные неизвестны науке.

Домой я вернулась в половине двенадцатого. Костя отпустил меня, пообещав вызвать ещё раз, а Эдик Глушко сидел на лавке у своего забора и смотрел в землю, и по Широкой шёл такой гул, будто всему посёлку одновременно позвонили из налоговой.

Я открыла калитку и сразу поняла, что что-то не так. Потому что на веранде горела настольная лампа. Днём. На солнце. А под лампой, поджав под себя ноги, на моём плетёном кресле сидела Алиса.

Алиса у меня рыжая. Не цвета апельсина и не цвета меди, как пишут в романах, а цвета старой ржавой лейки, которую тронули солнцем: насыщенный, с желтоватым отливом. Волосы всегда в хвосте, из которого выбиваются пряди. Худая, длиннорукая, в чёрном худи с капюшоном даже в тридцать градусов. На носу веснушки, в ушах три серьги, две с одной стороны. Телефон у неё в чехле, и экран треснул в двух местах ещё в мае, о чём она говорит спокойно: «Он прошёл со мной огонь и воду, баб, а что, ты хочешь, чтобы я его бросила?»

Сейчас этим телефоном она целилась в меня.

- Не снимай, - сказала я.

- Я не снимаю. Я проверяю фокус.

- На мне?

- На закате. Просто ты зашла в кадр.

- Закат в полдень?

- Для меня всегда закат, если речь о тебе. - Она опустила телефон, и я увидела её лицо. Бледное, сосредоточенное, глаза огромные. - Баб. Ты нашла труп?

Я поставила на стол сумку. Налила воды. Выпила. Налила ещё. Клякса легла у моих ног и вздохнула в тысячный раз за день.

- Откуда ты знаешь?

- Тамара Ивановна в чат «Васильки Онлайн» написала в восемь ноль три: «Страшное несчастье у Громова, держитесь, дорогие мои». Потом в восемь пятнадцать выложила видео. Потом в девять десять написала: «Версия: кочерга». Потом в девять тридцать: «Версия: Глушко». Потом: «Не версия, а информация». Потом удалила, потом написала ещё. Я с тех пор читаю как сериал.

- Ты в этом чате?

- Баб, я там с первого дня. Я там подписана на все девяносто три участника. Нас там девяносто три, из них реальных, по моим подсчётам, восемьдесят шесть, остальные коты.

- Какие коты?

- Ну, аккаунты на котов. Ты не следишь.

Я села. Села так, как садятся после смены, медленно, пока позвоночник не пожалуется.

- Алиса. Это не сериал.

- Знаю. - Она посмотрела на меня серьёзно. - Мне правда жаль. Ты его знала. Просто я... баб, понимаешь, у меня первый настоящий случай. Я пятый год слежу за такими делами. «Дело Шнайдера» в Подмосковье, «Тайна четвёртой квартиры», у меня даже блокнот есть. А тут настоящий, у меня под носом, на соседней улице. У меня руки трясутся.

Руки у неё и правда тряслись. Мелко, как трясутся у человека, который держит ложку с горячим супом и боится пролить. Я поняла, что она не хвастается и не радуется. Она боится так же, как я, только по-своему: ей надо было эту жуть куда-то сложить, оформить, назвать. Я сама в таких случаях вела протокол.

- Что ты хочешь сделать? - спросила я.

- Пост. В «Васильковых тайнах». Короткий. Что случилось, факты, без догадок. Потому что если я не напишу, напишет Тамара Ивановна, и там будет столько догадок, что на следующий день баню сожгут.

- Алиса.

- Баб, я серьёзно. Я знаю правила. Не называть фамилии подозреваемых, не выкладывать фото тела, не писать того, чего не знаешь. Мы же с тобой читали у Шнайдера, как нельзя.

- «Шнайдера» читала ты.

- А ты слушала, кивая. Я заметила.

Я вздохнула. У меня в голове боролись два человека: педагог и бабушка. Педагог знал, что любая информация о происшествии должна проходить через взрослого, лучше всего через завуча. Бабушка знала, что ребёнок, которому запретили, сделает всё равно, только без нужных запятых.

- Хорошо, - сказала я. - Пишем вместе. Я редактор.

- Баб, ты не читаешь телеграм.

- Я читаю протоколы. Это то же самое, только скучнее. Показывай.

Алиса засияла. Но попыталась скрыть это, и вышла ухмылка человека, который только что выиграл спор с судьёй. Она подвинулась, освободила мне место, и мы сели рядом: она с телефоном, я с блокнотом, Клякса под ногами, Барсик на перилах веранды. Барсик у нас ходит как на службу.

Первую версию Алиса набрала за пять минут. Я прочитала. Там было четыре предложения и четыре ошибки.

- «Ужас в наших Васильках», - прочитала я вслух. - Первое: «ужас» не нужен. Второе: «Васильках» без кавычек, это название СНТ, пишется с заглавной и в кавычках. Третье: «в баню проникло неизвестное лицо», ты не знаешь, проникло ли оно. Четвёртое: «кочерга», я не подтверждала.

- Но ты же сама...

- Я сама. А ты ссылаешься на меня, значит, ты нарушила бы мою позицию. Нельзя.

- Но я хочу, чтобы это было правдой.

- Правдой оно будет, если ты напишешь только то, что знаешь. Что ты знаешь?

Алиса задумалась. Это, надо сказать, её лучшее качество: когда ей задают прямой вопрос, она не отвечает сразу, а замолкает на три секунды и тогда уже отвечает по существу.

- Знаю, что в субботу утром в бане на участке семнадцать найден мёртвым председатель СНТ. Знаю, что его нашла ты. Знаю, что приехал участковый. Знаю, что у него голова пробита. Это уже было в чате.

- Нет, про голову в чате было неточно. «Голова пробита» точно знают двое: я и участковый. Остальное слухи. Не пиши про голову.

- Но это же самое...

- Алиса.

- Ладно. «Найден мёртвым». Всё.

Мы сочиняли минут двадцать. Я вычеркнула слово «трагедия», потому что в трагедиях бывают герои. Я вычеркнула слово «тайна», потому что тайна не в баню, а в пост. Алиса возмутилась, потом согласилась, потом вставила слово «тайна» обратно, но уже в название канала. Получилось вот что. Я записала в блокнот, как оно вышло, потому что потом мы много раз возвращались к этому первому выпуску.

«Васильковые тайны. Выпуск 1.

Сегодня в 7:10 в СНТ "Васильки" на участке 17 найден мёртвым председатель Виктор Анатольевич Громов. Его нашла моя бабушка, Зинаида Аркадьевна Мышкина. Полиция работает на месте. Следственная группа ожидается из района.

Я не знаю, что случилось. Вы тоже не знаете. Поэтому, пожалуйста, не пишите версий в комментариях и не выкладывайте чужие фотографии. Если вы что-то видели в пятницу ночью или в субботу утром, пишите мне в личные сообщения. Я не буду называть ваше имя, если вы не попросите.

Дальше будет только то, что подтверждено. Остальное пусть сочиняет кто-нибудь другой.

P.S. Подписывайтесь. Нам тут всем нужна вода».

- Что за «вода»? - спросила я.

- Ну, у нас же скважина. Ты не знаешь? Это в чате постоянно шутят. «Нам тут всем нужна вода».

- Шутят?

- Баб, ты правда не в курсе? Уже года полтора. «Когда пустят воду, тогда и посмотрим». «Скважина, скважина, ты дашь нам воды?» Мемы есть.

Я посмотрела на неё. На рыжую голову. На дерзкое лицо пятнадцатилетнего человека, который, оказывается, жил в моём посёлке всё лето и знал о нём больше, чем я, казначей, отвечающая за деньги.

- Алиса, - сказала я осторожно. - Расскажи мне про эти мемы.

- Что рассказывать? Все знают, что скважины нет. Ну, не все. Но те, кто в чате, подозревают. Там Эдик Глушко ещё года два назад писал: «Где вода, Виктор Анатольевич?» Громов ему отвечал: «Отстань, пока не пробурили». Эдик говорил: «А когда пробурили?» А Громов: «Скоро». Они вечно так.

- А я почему не знала?

- А ты читаешь чат?

- Нет.

- Вот.

Я замолчала. Не знаю, как это объяснить человеку, у которого есть телефон и привычка читать. Всю жизнь я считала, что информацию надо получать от первоисточника, на собраниях, в протоколах, в разговорах с глазу на глаз. И пока я это делала, вся правда про нашу воду жила в чате с мемами про котов, и все её знали, и никто не пришёл ко мне. Хотя я казначей. Хотя я каждую субботу стою в будке и принимаю взносы.

- Хорошо, - сказала я. - Публикуй.

Алиса нажала кнопку.

На экране появилась маленькая галочка, потом цифры: просмотры, реакции. Цифры сначала стояли на нуле, как ученики перед контрольной. Потом пошли.

- Семь, - сказала Алиса. - Одиннадцать. Баб, смотри. Девятнадцать!

- Это, наверное, твои.

- Мои знают. Мои уже видели в чате. Это новые. Тридцать два!

Я встала и пошла готовить обед. Потому что ребёнка надо кормить, а себя, как показывает опыт, лучше занимать руками, когда голова не справляется. Щавелевые щи с яйцом: щавель у меня растёт в углу за сараем, яйца я брала у Любы в Ольховке, сметана от соседки. Пока крошила, слушала, как Алиса на веранде каждые две минуты вскрикивает:

- Пятьдесят восемь! Баб, девяносто! Баб, в меня кто-то вписался в личку!

- Кто?

- Какой-то «Василёк_2013». Пишет: «Громов был скотина, но не заслужил». Баб, это же показание?

- Не смей публиковать. Сначала проверь. Кто это?

- Не знаю, у него аватарка с картошкой.

- Спроси, откуда он знает.

- А если он убийца?

- Тем более спроси.

Пока щи томились, Алиса показала мне то, что называла «штабом». На мансарде у неё над кроватью, на скошенной стене, уже висело то, чего вчера не было: лист ватмана, пять стикеров разных цветов и красная нитка, привязанная к кнопке. Нитка шла от слова «Громов» к слову «баня» и обрывалась в воздухе, потому что дальше было пока некуда.

- Вот тут я пишу вопросы, - объяснила Алиса. - Жёлтые: «Кто?». Зелёные: «Почему?». Розовые: «Как?». Голубые: «Что пропало?». Красный один, самый главный, пока пустой.

- Какой красный?

- «Кому выгодно». Баб, это самый сложный. Там обычно сначала все врут.

- Не обычно, а всегда, - сказала я. - Ты же видела наше собрание.

- Вот-вот.

Я прочитала стикеры. «Кто пришёл в баню первым?» Это про меня. «Кто знал код сейфа?» Это про меня и Громова. «Откуда Тамара узнала про кочергу?» Тут я остановилась.

- Ты и про кочергу знаешь?

- Тамара написала в 9:10, «версия: кочерга». Баб, она откуда-то знала. Это не версия, это либо подсмотрела, либо ей сказали. Я её спрашивала в личке. Она сказала: «Интуиция».

- У Тамары интуиция работает на девяносто процентов процессора, - согласилась я. - Но не на кочергу. Кочергу она не видела, у неё окна на другую сторону.

- Тогда кто ей сказал?

Я пожала плечами и спустилась варить щи. В моём блокноте уже стояла строка про «печь», сказанную в 7:52 на участке Громова, но я решила, что Тамара получила её через третьи руки, как получает всё, и показывать ребёнку недописанные мысли не стала. Недописанная мысль, как и недоваренный суп, годится только для хозяйки.

Мы пообедали вместе. Щи Алиса ела, не отрываясь от экрана, и вытирала ложку о худи. Я два раза сказала «будь добра, положи телефон» и два раза услышала «сейчас, баб, секунду». К концу обеда в канале было сто сорок подписчиков.

- Мне кажется, - сказала Алиса, - что я знаю, что делать дальше.

- Что?

- Выпуск два. «Закрытая комната». Баб, ты понимаешь, что это классика? Дверь закрыта изнутри на крючок, а человек убит. Ну, то есть запертая комната. Только в твоём случае дверь ещё подпёрта поленом снаружи. Это даже круче.

- Круче чего?

- Круче «Убийства в Восточном экспрессе». Баб, почему ты не рада?

Я положила ложку.

- Алиса. Полено.

- Что полено?

- Когда я пришла в семь десять, полена не было. Я дёргала дверь, она подалась на сантиметр. Я пошла к крану, вернулась через несколько минут, а полено стояло. И все говорят, что оно было всё время. Даже Тамара, у которой видео.

Алиса медленно положила телефон на стол. Экран остался гореть, и на нём росла цифра. Но она на него не смотрела.

- То есть, - сказала она, - кто-то поставил полено между семью десятью и семью тридцатью одной. Пока ты была у крана.

- Вот именно.

- Баб. - Алиса понизила голос, хотя на веранде никого, кроме нас, не было. - Если он выходил через окно, то зачем ему потом подпирать дверь поленом? Это же нелогично.

- Он не выходил через окно, - сказала я.

- А кто?

- Через окно выходил убийца. Это раз. Полено поставил другой человек. Это два. Или тот же, но позже. Я не знаю. Я знаю только, что полено поставили после меня.

- Это значит, что убийца вернулся на место преступления?

- Или что кому-то нужно было показать: смотрите, его убили снаружи. Я не знаю, Алиса. Но я записала это в блокнот и поставила звёздочку.

Алиса молчала секунд десять. Потом очень тихо сказала:

- Тогда эту версию я тоже никому не скажу.

- Правильно.

- Но мы же будем её проверять?

Я посмотрела на неё, на эти огромные серые глаза с рыжими ресницами, и вспомнила собственную молодость, когда я хотела быть следователем, а мне сказали, что девочке лучше в педучилище. Я ответила на этот вопрос так, как отвечала лучшим ученикам, у которых вопросы были умнее моих ответов.

- Давай сначала помоем посуду.

Алиса за это время успела три раза поменять фон канала, дважды расплакаться в туалете (я слышала сквозь стенку, но сделала вид, что не слышала) и один раз спросить, можно ли ей съесть последний кусок хлеба, если «ситуация нервная». Можно. Ситуация нервная.

К четырём часам подписчиков стало двести двенадцать. Алиса сняла для канала короткое видео: рука на фоне забора с калиткой, голос за кадром, ровный, без ужасов: «Привет, это Васильковые тайны. Мы не знаем, что случилось, но мы выясним». Я стояла в стороне и слушала, как внучка говорит «мы». Мне было приятно и тревожно, как бывает, когда маленькая девочка впервые идёт в школу сама, без вас, а вы смотрите вслед из окна.

Потом Костя написал мне эсэмэску, одну из тех, что пишутся людьми, которые не умеют писать эсэмэски: «Здравствуйте. Приехал следователь из района, будет поздно. Вы не уезжайте. Спасибо за сушки». Приехала опергруппа, подумала я, а настоящий следователь, как обещал Рябов, будет завтра. Значит, до завтра из нас выжмут всё, что можно, а потом приедет человек и скажет, что мы всё делали не так.

В пять часов на веранде стало душно. Я поставила чайник, достала из шкафа банку смородинового варенья, нарезала хлеб. Алиса к тому времени ходила по веранде, как капитан по мостику, и объявляла результаты:

- Двести семьдесят! Баб, меня репостнули в «Тверские дачи», это сто тысяч человек! Подписалась какая-то Маргарита с вишнями на аватарке, ты знаешь Маргариту?

- Знаю.

- Подписался Костя Баранов!

- Костя?

- Участковый, баб! Он подписался на мой канал! Причём не с рабочего аккаунта, а с личного, там у него фотка с рыбой.

- Я тебе говорила: он хороший мальчик.

- Подписался Фёдор Ильич...

- Фёдор не пользуется телефоном.

- Значит, кто-то подписался от его имени. Баб, триста!

В половине седьмого она замолчала, потому что на экране сменились цифры: триста двенадцать. Она посмотрела на число и сказала тихо, почти с испугом:

- Это больше, чем вся наша школьная параллель.

- Привыкнешь, - сказала я.

- Не хочу привыкать. Я хочу, чтобы это было не зря.

- Что не зря?

- Ну... - Она пожала плечами. - Всё это. Что человек умер, а мы тут сидим со щами. Что хоть кто-то узнает.

Это было так по-взрослому, что я не нашлась с ответом и просто налила ей чаю. Мы сидели на веранде, смотрели, как солнце опускается за смородину, как Клякса гоняется за осой, как Барсик методично сталкивает со стола салфетку. Было тихо. Тишина продержалась минут десять.

Потом у Алисы пискнул телефон.

Она посмотрела на экран и нахмурилась. Прочитала. Перечитала. Подняла на меня глаза.

- Баб, это в чате. «Васильки Онлайн». Тамара Ивановна.

- Читай.

Она читала медленно, как читают то, чему не хотят верить.

- «Дорогие соседи, считаю своим долгом сообщить. Я, Тамара Быкова, участок девять, лично видела, как в пятницу, двадцать минут девятого вечера, к Громову на веранду зашла наш казначей З. А. Мышкина. Вышла она в 20:50, одна, без панамки и, на мой взгляд, в слезах. После этого у Громова с Эдиком Глушко был скандал, а ночью Громова убили. Не делаю выводов. Просто интересно, о чём они говорили про четыреста десять тысяч».

Алиса замолчала. В тишине было слышно, как во дворе у Кузьмича включили насос, и труба хрипло закашлялась.

Я сидела с чашкой в руках и обдумывала два факта. Первый: панамка, между прочим, на мне была, я в тот вечер снимала её только дома. Второй: про четыреста десять тысяч Тамара знать не могла. Об этой сумме знали Громов, я, Рябов и теперь Костя. Ну, и тот, кто открывал сейф.

- Баб, - сказала Алиса. Голос у неё был совсем тонкий, детский. - Ты же сказала Косте, что в последний раз видела его в шесть. Ты вчера пришла домой в девять и сказала, что была у Громова. Я ещё спросила, чего у тебя глаза красные, а ты сказала, что от мяты. Ты была у него вечером?

Я поставила чашку на блюдце. Чашка звякнула.

Мы в этом семействе умеем выдерживать паузы. Алиса, например, умеет делать паузу ровно такой длины, чтобы взрослому стало стыдно. Я делаю паузу длиннее, но с другим выражением лица.

- Баб.

- Подожди.

- Я просто хочу знать, ты ему что-то сказала? Или он тебе?

- Он мне.

- Что?

- Алиса, это я пока не готова повторять. Но обещаю: когда пойму, расскажу тебе первой, раньше Кости, раньше Тамары, раньше подписчиков.

- А если Тамара расскажет раньше?

- Тамара не знает, о чём мы говорили. Она знает только время, а время ничего не значит.

- Время значит всё, баб, - сказала внучка серьёзно. - В детективах всегда всё про время.

- Тогда у нас с тобой есть одна проблема, - сказала я. - Мы в детективе, а я только что соврала участковому.

И добавила, потому что врать детям я не умею, а недоговаривать им не разрешаю:

- Принеси мой блокнот, пожалуйста. И никому не звони. Мне надо вспомнить, что именно я сказала Косте, потому что завтра он спросит снова.

Глава 5. Протокол для себя

Протокол для себя

Суббота, 15 августа, вечер

К шести часам полицейская машина, она же серый «Рено» Кости с мигалкой на приборной панели, уехала, оставив на калитке участка 17 красно-белую ленту. Лента была та самая, которой на соседней стройке огораживали яму под фундамент, и Костя, насколько я знаю, взял её у Глушко в долг. Об этом я подумала уже на веранде и сама себе сказала: Зинаида Аркадьевна, вы слишком много замечаете для человека, который с утра видел труп. Но замечать я не перестала. Привычка, въевшаяся за сорок лет школы: сидишь на педсовете, слушаешь про успеваемость, а сам считаешь, у кого из коллег на кофте не хватает пуговицы.

Посёлок за день переменился. Обычно в субботу вечером у нас пахнет шашлыком, скошенной травой и чьей-нибудь жжёной ботвой, и все три запаха спорят между собой. Сегодня никто не жёг и не жарил. Люди ходили по Широкой по двое, по трое, говорили вполголоса, и каждый раз, когда кто-то проходил мимо моего забора, он замедлял шаг и смотрел на мою веранду так, будто я была главной достопримечательностью. Я понимала почему. Это я нашла Громова. В нашем посёлке такое звание хуже, чем «та, которая не сдала взносы». Его носят до самой смерти.

Я сидела за столом, поставила перед собой термос с мятным чаем, чашку с отбитой ручкой, которую берегу как раз для таких вечеров, и положила блокнот в клетку. На обложке у него написано «Для протокола». Эту надпись я сделала фломастером шесть лет назад, когда меня выбрали казначеем, и с тех пор блокнотов у меня было девять. Этот десятый. Первые три страницы в нём были про шифер для общей будки и про то, что Любовь Ивановна с участка 61 опять сдала взносы мелочью в пакете. Четвёртую страницу я перелистнула и написала сверху: «Протокол № 1. Для себя».

Клякса лежала под столом и вздыхала. Она вообще день провела сложно: на неё наступили три раза, ей дали колбасу четыре раза, и она, кажется, решила, что убийство это такой праздник, который надо повторять каждую субботу. Барсик, кот Степановых с соседнего участка, сидел на перилах моей веранды, хотя не мой, и смотрел сверху на собаку тем взглядом, каким смотрят завучи на второгодников.

- Ты что пишешь? - спросила Алиса.

Она качалась на старых качелях в углу двора, поджав ноги, и в очередной раз что-то жала в телефоне. Рыжие волосы она собрала в хвост, чёрный худи натянула до колен, а трещина на экране телефона за этот день, по-моему, разрослась ещё на одну ветку. Я ей говорила: Алиса, купи чехол. Она мне отвечала: бабушка, это эстетика.

- Протокол, - сказала я.

- Чего?

- Список. Кто мог.

Алиса спрыгнула с качелей так, что они ещё минуту ходили ходуном, и через три секунды уже стояла у меня за плечом, дыша мятной жвачкой.

- Бабушка. Это же профайл подозреваемых. Это нужно в канал.

- Это не нужно ни в какой канал.

- Триста сорок два подписчика. Минуту назад было триста двадцать восемь. Они хотят продолжения.

- Они хотят крови, Алиса. А продолжением у нас будет протокол. И в протоколе, между прочим, фамилии. А за фамилии в интернете бывает статья. Ты юрист?

- Мне пятнадцать.

- Вот и я о том же. Сядь, не дыши мне в ухо, и если хочешь быть полезной, достань из холодильника сметану. Там остался вчерашний блинный завтрак, надо доесть, пока не испортился.

Она посмотрела на меня с видом человека, которого оскорбили в лучших чувствах, но пошла. Вернулась со сметаной и ложкой и села напротив, где обычно сидит Костя, когда приходит за вареньем. Я заметила, что в этой семье мы вообще все по привычке занимаем места. Даже убийство не сдвинуло.

Я начала со шапки. Дата, время обнаружения, кто обнаружил. Потом черту. Потом написала: «Что известно».

Известно было вот что. Громов Виктор Анатольевич, пятьдесят восемь лет, председатель. Найден в бане на своём участке в субботу в семь десять утра. Голова. Кочерга. Дверь закрыта изнутри на крючок, снаружи подпёрта поленом. Окошко предбанника, маленькое, шириной с хорошую буханку и чуть больше, было приоткрыто. На полке пустая чашка с мёдом и чабрецом. В сейфе в будке правления нет папки «Скважина» и нет денег, четырёхсот десяти тысяч.

Дальше я записала то, что мне днём шепнул судмедэксперт, когда я, пользуясь общей суматохой, подошла к нему якобы за тем, чтобы показать, где стоит ведро с водой. Время смерти, по его первым прикидкам, между половиной двенадцатого и половиной первого ночи. «Не цитируйте меня», - сказал он. Я ответила, что цитирую только классиков и протоколы собраний.

- Погоди, - сказала Алиса. - А как ты узнала про тот сейф, что ключи были только у двоих?

- Пока не узнала.

- Ты сказала «ключи».

- Я пока думаю вслух. Ешь сметану.

- Бабуль. Ты же знаешь, что ты думаешь вслух хуже, чем пишешь?

Я не нашлась, что ответить, и перешла к следующей графе.

«Кто мог».

Тут надо объяснить, как я устроена. Я была завучем. Завуч по учебной работе, а потом и по воспитательной, это человек, который знает, кто с кем дружит, кто у кого списывает и чья мама приходит в школу в шубе, чтобы на неё обратили внимание. За сорок лет у меня выработалась привычка составлять списки в виде таблицы: фамилия, мотив, возможность, что сказали, что скрыли. Я начертила пять граф, линейкой из пенала Алисы, потому что мою я два года назад отдала Любови Ивановне мерить грядки и не получила обратно.

Первой я написала фамилию, которую шептал весь посёлок с самого утра.

«Глушко Эдуард, 45 лет, участок 52».

- Ну, это очевидно, - сказала Алиса с набитым ртом. - Он же орал в пятницу.

- Орал, - согласилась я. - В девять вечера. У Громова под калиткой. Слышали Тамара, Любовь Ивановна и я, потому что мой участок через два от них. Орал так, что Клякса залаяла.

- Клякса лает на всё.

- Клякса лает на то, что стоит лаять. Вчера Клякса лаяла на воробья, который залез в её миску. А на Эдуарда она не лаяла. Это интересный факт. Запиши.

- Я не пишу, это твой протокол.

- Тогда запомни.

Я вывела в графе «мотив»: «долг 300 000 р. (со слов Тамары), ссора в 21.00». В графе «возможность»: «не знаю». В графе «что скрыл» поставила вопросительный знак. Эдуард Глушко: человек, которого в нашем посёлке боятся все и не любит никто, кроме собак. Это я знаю точно, потому что видела однажды, как он в шесть утра выносил на Четвёртую линию пакет с костями и ставил его в траву у канавы. Стоял и смотрел, как собаки едят. Я никому не сказала. Мне показалось, что это та ситуация, в которой лучше быть завучем, чем сплетницей.

Вторая фамилия.

«Быкова Тамара Ивановна, 66 лет, участок 9».

- Баба Тома? - Алиса даже отложила ложку. - Ты что, она же просто...

- Она просто вела чат «Васильки Онлайн» шесть лет и знает про каждого жителя такое, о чём они сами не догадываются. И она, Алиса, снимала на телефон, когда Громова ещё не вынесли. Человек, который так торопится запечатлеть, часто торопится не зря.

- Это логика бабушек.

- Это логика завуча. Мотив у Тамары такой: Громов каким-то образом давно её чем-то обидел, и она ему это припоминала. Она сама мне полтора года назад хвасталась, что у неё «на Витеньку есть бумажка». Что за бумажка, не сказала. Я записала: «бумажка».

Я написала это слово в графе «мотив» и обвела. Ничего умнее в тот вечер у меня не получилось.

Третья.

«Вольская Маргарита Сергеевна, 52 года, участок 40».

Алиса присвистнула.

- Та, которая в шляпах?

- Та, которая в шляпах. Москвичка, приезжает на выходные, на лето живёт почти постоянно. Одинокая. Громов, как мне давно известно, а известно мне это не от Тамары, а от моих собственных глаз, ходил к ней не за солью.

- Бабушка, ты это знала и молчала?

- Я казначей, а не секретарь парткома. Мне положено знать, но не положено говорить. В графе «мотив» пишу: «роман, хотела развода». Последнее, правда, я знаю от Тамары, значит, делить надо на три.

- На три чего?

- Достоверности. У Тамары каждое слово надо делить на три и ещё вычесть время суток.

Остальные фамилии я записала ниже, уже без линейки. «Громов Сергей, сын, 31 год, Москва, был в пятницу, ругался из-за наследства». «Громова Лидия Павловна, вдова, 55 лет, у сестры в Твери, алиби слабое». Ещё ниже, мелко, как на полях тетради: «Остальные 80 с лишним участков. Не исключать. Пока не рассматривать».

- Как это не рассматривать? - возмутилась Алиса. - В каждом убийстве убийца это самый неожиданный.

- Это в твоих подкастах. В жизни убийца чаще всего тот, кто стоит ближе всех. А ближе всех к Громову стоял, как ты понимаешь, весь посёлок. Громов был человек, который умел быть рядом со всеми сразу. Это тоже запиши.

- Опять мне записывать!

- Запоминать.

Мы помолчали. На Широкой кто-то прошёл с ведром, и ведро звякнуло. Над Лужей висела розовая полоса заката, а вокруг неё мошкара, такая густая, что даже отсюда было видно. Я допила чай, налила ещё, и в это время мой собственный блокнот сказал мне то, о чём я думала весь день, но не решалась записать.

Я написала внизу страницы мелко, чтобы Алиса не прочитала: «Лис Георгий Семёнович. Сторож? Нет. Утром держал Тамару за локоть, чтобы она не лезла в окошко. Хорошо держал. Крепко». И тут же зачеркнула одной линией, потому что по сути это была не мысль, а дружеское наблюдение. Георгий Семёнович, лучший друг Громова, совесть нашего посёлка, пчеловод, человек, который по первому звонку несёт банку мёда любому, у кого горло болит, он утром, когда мы стояли у бани и всё стало ясно, сам побледнел, как простыня, и сказал только: «Витя». Один раз. Тихо. Я это слышала. И записывать такое в список подозреваемых было так же неловко, как внести в протокол педсовета, что у директора плохое настроение.

Зачеркнула и забыла. Я тогда правда забыла. Об этом дальше будет много.

К восьми пришёл Костя.

Он вошёл в калитку, как всегда, согнувшись, будто боялся задеть кусты, хотя кусты у меня подрезаны. Костя Баранов, наш участковый, парень двадцати девяти лет, высокий, худой, с веснушками такими крупными, что их, кажется, можно считать как горох в банке. Форменная фуражка у него всегда сидела чуть набок, и это придавало ему вид человека, который опаздывает даже тогда, когда сидит на месте.

- Зинаида Аркадьевна, - сказал он с порога. - Вы не против, я на минутку. Я без протокола, я так, по-человечески.

- Против, - сказала я. - У меня уже два протокола на столе. Но варенье в холодильнике. Клубничное или смородиновое?

- Любое. Если есть вишнёвое с косточками, то вишнёвое.

Вишнёвого с косточками у меня была последняя банка с прошлого года, и я отдала её без сожаления: человека, который весь день ходит по участку с мёртвым, надо кормить.

Он ел варенье ложкой прямо из банки, сидя на лавке, и говорил, не глядя на меня, а глядя на Кляксу, которая положила ему морду на колено.

- Значит, так. Я вам скажу по секрету, а вы никому. Тамаре Ивановне не говорите, она в чате выложит через десять минут.

- Костя, ты меня за кого принимаешь?

- За Зинаиду Аркадьевну. Поэтому и говорю. Под оконцем предбанника нашли отпечаток сапога. Один, чёткий. Размер сорок три, резиновый, рифлёная подошва. Эксперт сказал, что след свежий, ему не больше суток.

- Сорок третий, - повторила я. - Записала.

- И сейф в будке правления не взломан.

Я замерла с чайником в руке.

- То есть как не взломан?

- Замок целый. Его открыли ключом, понимаете? Или знали код, там же ещё и цифровой. Ключа от сейфа, по документам, два. Один у председателя, второй у казначея.

Он поднял на меня глаза, и я поняла, что он давно хотел это сказать и мучился, потому что по характеру Костя из тех, кто готов извиниться за факт.

- У меня, - сказала я.

- У вас.

- Мой ключ лежит в банке из-под пуговиц в сарае. Рядом с катушкой серой нитки номер сорок. Никто о нём не знает.

- Вы уверены?

- Костя, я шесть лет казначей. Если бы мне понадобилось спрятать ключ, чтобы его никто не нашёл, я бы положила его туда, куда никто в здравом уме не полезет: к пуговицам.

- А вы проверяли сегодня, что он на месте?

Это была хорошая мысль. Я бы поставила ему за неё пятёрку. Но из его тона я поняла, что он не хочет проверять, а хочет, чтобы я проверила сама и не обиделась. Алиса за моей спиной сказала шёпотом: «Ого, бабушка в списке подозреваемых». Я не обернулась.

- Пойду посмотрю, - сказала я и пошла в сарай.

Сарай у меня стоит в глубине участка. В нём банки, много банок, больше, чем людей в посёлке. Огурцы, помидоры, лечо, три ряда варенья, на верхней полке стоят «стратегические запасы», два года назад я решила, что мало ли что. Банка из-под пуговиц стояла на нижней полке между бутылью с вишнёвой наливкой и мешком картошки. Я вынула её, вытряхнула на ладонь пуговицы, перебрала. Нитка сорокового номера, три пуговицы от шинели, одна медная от пиджака покойного мужа. И ключ.

Я постояла в сарае минуту дольше, чем нужно. Не оттого, что боялась. Оттого, что вдруг стало понятно: в списке, который я составила, одной графы не хватает. Графы «у кого есть доступ к сейфу». И в этой графе я пока что стояла первой.

Когда я вышла, Костя уже доел варенье.

- Ключ на месте, - сказала я. - Можете занести в протокол: казначей Мышкина З. А. сейф не открывала, ключом не пользовалась, находилась в ночь с пятницы на субботу дома, в обществе собаки Кляксы, свидетель надёжный, но немой.

- Зинаида Аркадьевна, я вас не подозреваю.

- Зато майор Рябов, наверное, подозревает. Игорь Семёнович человек простой. Ему надо, чтобы виновный был один, чтоб далеко ходить не пришлось, и чтобы в понедельник можно было уже ехать домой, к огороду. Я ведь права?

Костя замялся. Он вообще, когда ему задают вопрос в лоб, замирает, как кролик на дороге, и только веснушки у него становятся ярче.

- Он хочет говорить с Глушко. Уже в понедельник с утра. В воскресенье майор отдыхает, у него, ну, у него внуки.

- Понятно. А что Эдуард?

- Эдуард сказал в трубку, что если к нему придут, он нарежет всех на кубики. Это в телефонном разговоре, который я записал. Фигурально, конечно. Но майор услышал.

- Он нарежет на кубики? Это строитель, у него профессиональные термины.

- Вот и я так думаю. Но майору этого не объяснишь.

Он встал, взял фуражку, посмотрел на меня.

- Зинаида Аркадьевна. Я вас прошу. Не лезьте.

- Я не лезу, Костя. Я сижу на своей веранде, пью чай и веду протокол.

- Вы поняли, о чём я.

- Поняла. Иди домой. Ты с шести утра на ногах.

Он ушёл, а я осталась с ощущением, которое у меня бывало в школе перед сложной контрольной: сердце бьётся, ладони холодные, но голова ясная, как посуда после мытья. Я не лезу. Я сижу и веду протокол. Если по ходу протокола оказывается, что кому-то надо кое-что сказать, это не «лезу», это доведение дела до сведения.

Алиса за это время успела ухватить мой блокнот. Я увидела это, только когда она вернула его на стол и сделала лицо невинного человека. Ничего страшного. У неё вообще память как фотоаппарат. Я заметила за ней это ещё в июне.

- Ну, - сказала она. - И что дальше?

- Дальше спать. А завтра утром я пойду к Глушко.

- Одна?

- С Кляксой. Клякса его знает.

- Она с ним знакома?

- Думаю, да. Предположим, что она знакома. Тебе нет нужды знать подробности.

- Баб. Я пойду с тобой.

- Ты пойдёшь, Алиса, и займёшься тем, чем умеешь. Узнай, где в чате «Васильки Онлайн» Тамара выложила сегодня утром свои фотографии. Пока они ещё есть. И сохрани всё, что можно. Только не перепощивай, ты поняла? Сохранить это одно, а выложить совсем другое.

- Хорошо, - сказала Алиса, и в этом «хорошо» было ровно столько послушания, сколько в «хорошо» подростка, который уже решил сделать по-своему.

Она ушла в дом. Я осталась. Стемнело. В мансарде щёлкнул выключатель, на потолке веранды зашевелилась тень от лампочки, обросшей мотыльками. Я допила чай, налила из термоса остатки и подумала, что сегодня, впервые за много лет, не проверила график по рассаде на следующую неделю. Раньше такого не случалось.

Телефон на столе пискнул. Это был не мой телефон, а Алисин, который она, уходя, забыла: он лежал экраном вверх рядом с сахарницей, и на экране появилось уведомление. Я не люблю читать чужие сообщения. Но это было уведомление от канала «Васильковые тайны», и я решила, что это моя ответственность как автора разрешения на ведение канала. Я нажала.

Под первым постом о происшествии, который Алиса написала днём, а я одобрила в три тяжёлых захода («без фамилий, без фотографий, без слова "убийство", пиши "трагедия"»), появился комментарий. Аккаунт без фотографии. Имя: «Сосед». Текст я переписала в блокнот, потому что мне показалось, что его нельзя оставлять только в телефоне.

«Спросите у Глушко, где он был в полночь. Он вам не скажет».

Я перечитала дважды. Потом встала, прошла к калитке и посмотрела на улицу. На Широкой горели три фонаря из пяти, мимо проехал на велосипеде сторож Фёдор Ильич, поправляя кепку, и я помахала ему, хотя он не мог увидеть: он глуховат и ещё не слишком зорок. Больше никого не было.

Анонимность, подумала я, это прибежище трусов и садоводов-любителей. Но если кто-то так хочет, чтобы я пошла к Глушко, значит, ему важно, что я там увижу. А человеку, которому важно, что я увижу, я всегда хочу показать что-нибудь другое.

Я уже собиралась уходить от калитки, когда увидела свет.

Участок 17 стоит через два двора от меня, наискосок, и баню Громова с моей калитки видно хорошо, особенно ту её стену, где маленькое окошко предбанника. Окошко было тёмное. Потом в нём что-то дрогнуло: жёлтое, неяркое, дрожащее пятнышко, как от свечи, которую несут в ладонях. Я моргнула. Пятнышко проплыло слева направо и погасло.

Электричество в той бане отключили днём, Костя при мне опустил рубильник. Лента на калитке висела целая. Клякса, которая вышла за мной и стояла у ноги, не тявкнула, а тихо, коротко заскулила, как скулит, когда ей надо в дом.

Я простояла у забора ещё десять минут. Больше ничего не мелькнуло. Но я точно знала, что мне не померещилось, потому что у меня, слава богу, давление сто двадцать на восемьдесят и очки на носу.

Если кто-то ходит по месту преступления ночью со свечкой, значит, там осталось что-то, чего он не нашёл днём. Или что-то, что он не успел забрать.

Я вернулась на веранду, взяла ручку и дописала в блокноте под тремя фамилиями:

«Завтра. Участок 52. Взять Кляксу, термос и банку смородины. Не верить комментариям. Верить сапогам».

Подумала и добавила ещё две строчки, уже совсем мелко:

«23.10. Свет в окошке предбанника. Кто?»

«Размер сорок три. У кого?»

Ответа я не знала. Но, как известно любому завучу, хороший вопрос на доске дороже плохого ответа в тетради.

Глава 6. Строитель с пипеткой

Строитель с пипеткой

Воскресенье, 16 августа, утро

В воскресенье я встала в шесть, хотя собиралась в семь. Организм у меня работает по школьному звонку, и никакое убийство его не переучит. Первым делом я проверила, на месте ли внучка. Алиса спала в мансарде, раскинувшись так, будто её уронили с высоты, одна рука свисала с кровати, в другой был зажат телефон. На экране горела цифра: триста девяносто один. Я посмотрела на неё с тем же чувством, с каким смотрят на температуру у ребёнка. Растёт, и непонятно, хорошо это или плохо.

Я взяла термос, налила мятного чая, положила в пакет банку смородинового варенья (дипломатический подарок, действует безотказно на всех, кроме меня самой, потому что я его терпеть не могу, но варю по традиции), надела панамку с вишнями и вышла. Клякса уже ждала у калитки. Она вообще всегда знает, когда я собираюсь делать что-нибудь, чего не одобрит Костя.

Утро стояло ясное, холодноватое, с росой на каждом листе смородины. На Широкой было пусто. Только у шлагбаума маячил Фёдор Ильич в своей синей куртке и записывал что-то в тетрадку: заметил меня, приподнял кепку и крикнул на всю улицу:

- Зинаида Аркадьевна! Вы уже на ногах! А я думал, вы после вчерашнего отлёживаетесь!

- А я после вчерашнего, Фёдор Ильич, только начала, - ответила я, не сбавляя шага.

- Чего?

- Доброго утра, говорю!

Он кивнул, довольный. С Фёдором Ильичом лучше всего разговаривать так: говорить одно, а он услышит другое, и разговор будет приятный обоим.

Участок 52 находится в самом конце Третьей линии, там, где она упирается в канаву, а за канавой уже начинается чужое поле. Раньше он принадлежал семье Ивановых, потом Иванов умер, потом наследники продали участок Эдуарду, и тот за два года превратил милый домик с грядкой в нечто неописуемое. Теперь на участке стоит двухэтажная коробка из серых газобетонных блоков, без крыши, с дырами на месте окон и с пластиковой плёнкой, натянутой на второй этаж. Вокруг горы песка, штабеля поддонов, ржавая бетономешалка и вагончик-бытовка, обклеенный объявлениями. На заборе, прямо над калиткой, красуется табличка, написанная от руки красной краской: «Стройка. Не влезай. Убьёт. Э.Г.». Подписано, чтобы никто не сомневался, кто именно убьёт.

Клякса к табличке отнеслась с уважением и вошла первой.

Эдуард Глушко стоял посреди двора спиной ко мне. Мужчина он такой, что спиной его узнаёшь раньше, чем лицом: ростом метр девяносто, плечи как дверь, на голове бейсболка, надетая козырьком назад, безрукавка в цементе, штаны с накладными карманами. Он орал на бетономешалку.

- Ну давай, давай, зараза, крутись, я тебя вчера смазал, ты что, спать вздумала?! Я тебе покажу «не завожусь»! Я тебе такой «не завожусь» покажу, на запчасти пойдёшь!

Бетономешалка вздохнула, дёрнулась и промолчала. Я кашлянула.

Он обернулся. Лицо у него красное, широкое, нос свёрнут набок после какой-то давней драки, глаза маленькие и внимательные. Увидев меня, он не стал здороваться, а набрал в грудь воздуху и грянул:

- Если вы по взносам, Зинаида Аркадьевна, то у меня денег нет! Вообще нет! Я не прячусь, я, наоборот, весь на виду, я перед вами как на ладони! Денег нет, будут в октябре, и не просите!

- Доброе утро, Эдуард, - сказала я. - Я не по взносам.

- А по чему?

- По-соседски.

Он замолчал. Было видно, как он перебирает в голове варианты и ни один ему не нравится.

- Это про Громова, - сказал он наконец.

- Это про Громова.

- Я его не убивал.

- Я и не спрашивала.

- Но подумали.

- Подумала и записала. Но в протоколе пока вопросительный знак.

Он постоял, глядя на меня, потом перевёл взгляд на Кляксу. А Клякса, которая за это время успела обойти двор, обнюхать поддоны, вежливо лизнуть мешок с цементом, подошла вдруг прямо к нему и села. У ноги. Спокойно, как у знакомого. Как садится только на человека, у которого в кармане есть то, чего ей хочется.

- Ага, - сказала я. - Значит, правда знакомы.

- Что «знакомы»?

- Эдуард. Я в школе сорок лет работала. Когда ребёнок смотрит в пол и краснеет, это значит, что он что-то спрятал. Когда собака сидит у ноги и не лает, это значит то же самое.

Тут у него что-то зашевелилось под безрукавкой. Я решила, что мне показалось. Но шевеление повторилось, и безрукавка тихонько пискнула.

- Эдуард, - сказала я очень спокойно. - У вас под жилетом кто-то разговаривает.

Лицо у него сделалось таким, какое бывает у шестиклассника, у которого из портфеля выпала запрещённая тетрадь с любовными стихами. Он молча расстегнул три верхние пуговицы и вынул оттуда за шкирку маленький пищащий комок серого с белым. Потом ещё один, рыжий. Потом третий, тоже рыжий, и четвёртый, чёрный, с белым пятном на носу.

- Только не говорите никому, - выдохнул он. - Только прошу вас. Меня после этого в посёлке перестанут бояться.

Я не рассмеялась. Я об этом потом много думала: какая сила воли была нужна, чтобы стоять перед этим двухметровым человеком с четырьмя котятами в огромных ладонях и не рассмеяться. Но я же завуч. Мы смеёмся только тогда, когда это педагогически оправдано.

- Откуда? - спросила я.

- Кошка была. На стройке жила, под поддонами. Позавчера её на Ольховском повороте сбили. Я нашёл их сегодня на рассвете, они уже дрожали, четыре штуки, а мамки нет. Куда мне их? Я же не могу. Я мужик.

- И что вы делаете?

- Кормлю. Из пипетки. - Он кивнул на вагончик. В открытой двери на столе я увидела стеклянную пипетку, детскую бутылочку без соски, пачку козьего молока и коробку из-под строительного степлера, в которой на подстилке из старой майки белела горка ваты и стояла грелка, замотанная в носок.

- Как зовут?

- Кого?

- Эдуард. У каждого кота должно быть имя. Так принято.

Он перекатывал котят в руках и мялся, как мальчик у доски.

- Ну. Рыжих зову Бетон и Арматура. А вот этого, - он осторожно пригладил чёрного пальцем размером со столовую ложку, - этого пока Шпаклёвка.

- Шпаклёвка. Почему?

- А он тихий. Затыкает все щели.

Вот тут я рассмеялась. Не выдержала. Не зло, а так, как смеются, когда в человеке вдруг видно ребёнка. Эдуард насупился, но не обиделся, а просто сунул котят обратно за пазуху, где им, видно, было тепло, и сказал совсем другим, нормальным голосом:

- Чаю хотите? У меня в вагончике чайник есть.

- У меня свой, - сказала я и показала термос. - Мятный.

- А почему прячетесь? - спросила я. - Доброе дело, не воровство.

- Потому что у меня репутация, Зинаида Аркадьевна. Мне на неё три года работать. Вот я приезжаю на чей-нибудь участок смотреть фундамент, и хозяин у меня при виде меня уже дрожит. И цену не торгует. Понимаете? Я вчера одному дачнику с Первой линии сказал, что его плиту надо переливать, он побелел и сразу согласился на мою цену. А если он узнает, что я котят пипеткой кормлю? Он скажет: Эдик, пожалей, сделай по-человечески, скинь тридцать процентов. И всё. Разорюсь.

- Логично, - сказала я совершенно серьёзно. - Бизнес на страхе.

- Не на страхе. На уважении.

- На страхе, Эдуард. Но я вас не выдам. Один вопрос: пакеты с костями у канавы на Четвёртой линии по утрам это тоже вы?

Он покраснел так, что цемент на лбу стал белым пятном на красном.

- Вы видели.

- Я всё вижу, у меня окна на две стороны. Не бойтесь. Я шесть лет на посту казначея и ни разу не раскрыла ни одного секрета, кроме тех, где меня просили.

Мы сели на два поддона. Клякса легла между нами. Из вагончика, как по сигналу, выбрались ещё четыре собаки, непонятной породы, худые, но не запуганные, и тоже устроились вокруг, как на педсовете. Эдуард махнул на них рукой и пробурчал: «Это не мои». Я промолчала. Одна из собак положила ему голову на кроссовок. Явно не чужая.

- Значит, так, - начала я. - Мне нужно знать, что вы кричали друг другу и почему.

- Мы не кричали. Я кричал.

- Хорошо. Что вы кричали, и почему он молчал?

Эдуард вытер лоб ладонью, оставив на лбу полосу цемента.

- Три года назад, нет, почти два, я взял у него триста тысяч. Не из кассы, из его кармана. Сам предложил, сам привёз деньги в конверте. Говорит: «Эдик, строй, ты человек работящий, потом отдашь». Я взял. На блоки, на плиты. Потом заказчик меня кинул, я встрял, и всё, пошёл по кругу. Он не напоминал. Месяцами не напоминал. А в июле вдруг начал. Заходил, смотрел на стройку, молчал. Потом в среду говорит: «Эдик, к сентябрю верни». Я говорю: откуда? Он говорит: «Тогда участок в залог оформим». Я говорю: ты что, Виктор, у меня тут вся жизнь. Он говорит: «А у меня у самого, Эдик, не жизнь, а долги. Мне самому надо».

- «Самому надо», - повторила я.

- Ну да.

- Это он так сказал? Прямо этими словами?

- Этими. Я тогда ещё удивился: у Громова всегда всё было, он же начальник. А в пятницу я пошёл к нему вечером просить отсрочки до зимы. Он сидел на крыльце, у себя, в майке, и что-то писал на коленке. Увидел меня и сразу: «Опять ты». И я, как последний дурак, завёлся. Начал кричать. Про то, что он мне руки связал, что я без этих денег ноль, что он меня под монастырь. Кричал, наверное, минут десять. Матом, не буду врать. А он сидит и смотрит на меня и не отвечает. Вообще. Я привык, что Громов отвечает, у него на всё анекдот. А тут молчит, лицо серое, под глазами мешки. Я уже начал думать: может, заболел. И тут он говорит тихо: «Эдик, ты потерпи до воскресенья. Через неделю всё станет по-другому. Или лучше, или хуже, но по-другому».

Он замолчал. Я не торопила. С годами научилась: если человек остановился на самом интересном, лучше сидеть, смотреть в сторону и пить чай. Это как рыбалка. Мой покойный муж на неё ходил, и я знаю, что клюёт обычно тогда, когда перестаёшь на поплавок таращиться.

- «Или лучше, или хуже», - сказал Эдуард. - Я тогда решил, что он пьяный. Хотя он не пил. Пил-то он редко и только на людях. Плюнул и ушёл. Вот и всё.

- В котором часу?

- Около половины десятого. Может, чуть раньше.

- И куда?

- На Лужу. Хотел остыть. Знаете, у меня есть место, где лодка опрокинутая лежит, на другом берегу, у ольхи. Я там иногда сижу. Курил, смотрел на воду. Потом лёг на лодку, пошёл дождь, нет, не дождь, просто сырость поднялась. Потом пошёл домой. Часа в два. Может, позже.

- То есть с девяти тридцати до двух ночи вы находились на берегу пруда?

- Ну, не весь вечер. Но в основном.

- Один?

- Один. Если не считать жабу.

- Жабу?

- Большая такая. Сидела у лодки. Мы с ней минут сорок смотрели друг на друга.

Я записала: «Алиби: жаба». И обвела. Эдуард заметил и впервые за утро улыбнулся криво, не злобно.

- Смешно вам.

- Нет, Эдуард, мне не смешно. Мне это очень не нравится. Потому что Игорь Семёнович Рябов тоже не станет смеяться, а напишет в протоколе слово «жаба» с вопросительным знаком и будет смотреть на вас с интересом. Вы это понимаете?

Он посмотрел на меня. Потом на котят. Потом снова на меня, и плечи у него обмякли.

- Понимаю.

- Ещё одно. Вчера вы сказали участковому по телефону, что нарежете всех на кубики.

- Это я про газоблоки!

- Костя записал разговор, Эдуард.

- Господи. - Он закрыл лицо ладонью с котёнком, и котёнок возмущённо пискнул. - Он звонил вечером. Я не спал вторые сутки. Я думал, это клиент опять про смету. Я ему орал про блоки: мол, их надо резать на кубики по восемьдесят, а не по шестьдесят. Он спрашивает, вы кто? Я говорю, Эдуард! Он говорит, это участковый Баранов! А я уже в запале, уже остановиться не могу.

- И сказали «нарежу всех».

- Ну сказал. Это мой оборот речи.

- У Рябова на ваш оборот речи другое мнение, - сказала я и закрыла блокнот. Но потом снова открыла и дописала: «Оборот речи. Не забыть объяснить Косте».

- Хорошо. Теперь скажите мне ещё одну вещь. Просто так, для общей картины. Какой у вас размер обуви?

Он удивился так, что чуть не выронил Бетона.

- Это зачем?

- Для общей картины.

- Сорок шестой. - Он выставил вперёд ногу в резиновом сапоге, и я оценила: она напоминала не ногу, а ялик. - У меня лапа такая, мне в магазинах и пары не находят, заказываю через интернет. А что?

- Под окошком в бане нашли след сапога. Сорок третьего размера.

- Ну, значит, не мой.

- Значит, не ваш. Но Рябов скажет, что вы могли надеть чужие.

- Зачем мне чужие?

- Чтобы запутать следствие.

- Какое следствие? - возмутился он. - У нас тут деревня, а не «Место встречи изменить нельзя»!

- Эдуард, - сказала я мягко. - Вы смотрите кино, я это вижу. Но у нас тут и вправду убили человека, и у вас долг, и вы кричали при свидетелях. Для майора этого достаточно. Он ждёт понедельника. Приедет с утра. Вам нужно подумать, что вы будете говорить. И нужно найти хоть одного человека, который видел вас на Луже в ту ночь.

- Нет там никого по ночам.

- А кого-нибудь вы видели? Вы же на другом берегу сидели. Пруд маленький, всё как на ладони.

Он нахмурился. Приоткрыл рот, закрыл. Почесал нос.

- Знаете, что было странно... Я тогда ещё удивился. Часов в одиннадцать, может, чуть позже, я смотрел на ваши участки, ну, на ту сторону, на Широкую. И в окошке у Громова, в бане, у предбанника, там такое маленькое, вы знаете... Вот там горел свет. Не электрический. Жёлтый такой, дёрганый, будто кто-то свечку держит.

Я перестала писать.

- Свечка.

- Или фонарик с севшей батарейкой. Не знаю. Я решил, что Виктор парится. Он ведь любил париться ночью, говорил, что ночью веник злее. Ну и всё. Больше на это внимания не обращал.

- Во сколько вы это видели?

- До полуночи. Точно не после. Потому что потом я лёг на лодку и в воду смотрел, а потом уже было темно.

- Хорошо, - сказала я. - Теперь последнее. Вернее, не последнее, но очень важное. Вчера ночью, около одиннадцати, я сама видела свет в том же окошке. Вы там были?

Эдуард разинул рот.

- Я? Нет. Что вы! Вчера я до одиннадцати сидел здесь, потом как раз пошёл котят проверять. Они пищали. А вы что, правда видели?

- Правда.

- Значит, кто-то туда возвращается, - сказал он тихо. И впервые за разговор в голосе у него не было крика.

- Эдуард, - сказала я. - Вчера вечером, под первым постом нашего посёлка в телеграме, один аноним написал, чтобы у вас спросили, где вы были в полночь. И что вы не скажете.

- Какой ещё аноним?

- Подписался «Сосед». Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Он думал долго и честно, шевеля губами, как человек, перебирающий в уме список всех, кого он обижал.

- Тамара, - выдал он наконец. - Больше некому. Я ей прошлым летом сказал, что её забор кривой. Она до сих пор мне руки не подаёт.

- Тамара не пишет «Сосед». Тамара пишет «Ваша Тамара Ивановна» и три смайлика.

- Тогда не знаю. Может, Любовь Ивановна. Или этот, с Первой линии, который меня за плиту ненавидит.

- Нет, - сказала я. - Это человек, который знает, что вы были на берегу, и знает, что вам никто не поверит. То есть он видел вас. Или уверен, что не видел никто другой. А такое знание у нас в посёлке есть не больше чем у троих.

- Вы меня пугаете.

- Я вас готовлю.

Мы помолчали. Чай в термосе остыл, но я всё равно допила. Мятный остывший даже лучше: вяжет язык и не мешает думать.

- Эдуард, а у вас были деньги от Громова только в долг? Больше никаких общих дел? Может, он вам что-то подряжал? Может, вы что-то для него строили?

- Нет. Баню он сам ставил, лет пятнадцать назад, я тогда ещё в Твери жил.

- А скважина?

- Что скважина?

- Ну, наша скважина. Вы строитель, должны были что-то слышать. Три года собирали, бурили, устанавливали... Кто бурил, как, когда?

Он поднялся. Не резко, но так, что Клякса встала тоже. Котята под безрукавкой пискнули. Он стоял, глядя поверх моей головы, на коробку своего недостроенного дома, и лицо у него закрылось, как закрывается ставня.

- Я про скважину ничего не знаю.

- Эдуард, я только спросила...

- Я ничего не знаю, Зинаида Аркадьевна. Идите, пожалуйста. И Кляксу заберите, она тут у меня только мешается. И не ходите по ночам к Громовским, слышите? Не ходите. Там что-то неспокойно.

Он повернулся и пошёл к бетономешалке. Я встала, подобрала термос и пакет с вареньем, которое так и не вручила. Хотела окликнуть. Передумала. Дошла до калитки. Позади меня опять послышалось: «Ну, давай, зараза, крутись», и бетономешалка, видно, от страха, послушно загудела.

Я шла по Третьей линии и думала. У меня есть правило: после любого разговора записывай не то, что человек сказал, а то, что он сказал сверх того, о чём его спросили. Эдуард сказал про кошку, про котят, про имена. Сказал про долг, про крик, про жабу. Про свечку в окошке сказал тоже сам. А про скважину я его спросила только что, одной фразой, на самом конце, и сразу после этого он выставил меня за калитку.

Но было в этом разговоре ещё одно место, которое я поняла уже на углу Второй линии, когда остановилась поправить панамку. Я-то спросила: «А скважина?» Спросила как человек, который пытается узнать, не слышал ли строитель чего-нибудь о ней. Я не спрашивала, знает ли он о ней что-то плохое. Не спрашивала, при чём тут он. Не говорила даже слова «деньги».

А Эдуард ответил так, будто его обвинили.

Я достала блокнот прямо на дороге, под взглядом чьей-то любопытной бабушки в окне, и записала: «Глушко. Сапог 46. Алиби: жаба. Видел свет в бане до полуночи (подтверждает моё). Про скважину знает. Боится. Кого?»

Последнее слово я подчеркнула дважды, потому что оно было самым важным. Он боялся не меня и не Рябова. Он боялся не того, что его арестуют. Он боялся что-то сказать. А когда человек, привыкший кричать на всё живое и неживое, вдруг умолкает на полуслове, это страшнее любого крика.

Клякса ткнулась мне в колено. Мы пошли дальше, а у меня в кармане завибрировал телефон. Сообщение от Алисы: «Бабуль, ты где?? Тамара выложила в чат ВТОРОЕ фото. Там видно то, чего вчера не было видно. Срочно!!!»

Я прибавила шагу. Варенье в пакете глухо стукнуло о термос, как будто тоже хотело знать, что там за фото.