Read the book: «Изумрудное Искушение»

Пролог

Чьи это были сапоги, никто так и не выяснил. Пятая кружка ударилась о стол, пиво потекло под скамью, и Рейнар Арден решил, что лучшего вечера Альдерн ему уже не предложит. Рыцари наперебой хвастались шрамами, паладины спорили о подвигах, а ему досталось самое жаркое место у очага.

Рядом с огнем хорошо смотрелись и светлые кудри, и новая зеленая перевязь. Рейнар немного повернул плечо. Да, нарочно: пряжке полагалось сверкать. Она и сверкнула, зато под левой ключицей кольнуло так, что пришлось стиснуть зубы. Красивую перевязь носили поверх свежего шрама и камня, о котором почти никто в зале не знал.

Он поднял кружку и провозгласил:

— За нового командира! Пусть его приказы будут редкими, победы — частыми, а сегодняшний счет останется последним, который оплачиваю я!

Люди за длинным столом взревели. Оловянные кружки столкнулись, и на доски снова полилось пиво. Кто-то потребовал сперва выпить за редкие приказы, потому что в частые победы поверить легче. Молодой копейщик вскочил на скамью и заявил, что щедрость Ардена Вернувшегося обязана распространяться на кухню, погреб и двух девушек у окна.

— Хлеб и мясо я еще оплачу, — великодушно разрешил Рейнар. — Вино — если хозяин перестанет разбавлять его водой. Девушки же наверняка предпочтут мужчину, который не торгуется за их общество перед всем трактиром.

Девушки захлопали громче рыцарей. Копейщик поклонился им, потерял равновесие и сел прямо в блюдо с тушеной капустой.

Во главе стола Лионар Валькорт чуть склонил кружку в сторону Рейнара.

— Разумное ограничение, Арден.

— Дорожу вашим одобрением, командир.

— Берегите его. Второго сегодня не будет.

Рейнар рассмеялся вместе со всеми. Перевязь сдвинулась и задела чувствительный край шрама. Он поправил ее прежде, чем боль успела исказить лицо.

Лионар, разумеется, заметил. Он сидел прямо и спокойно, не реагируя ни на грохот, ни на хмельное хвастовство вокруг. Темные волосы были убраны с лица. Серая дорожная куртка безупречно облегала широкие плечи, а потертая пряжка на зеленой перевязи блестела сильнее новых. Дорогая вещь, которой много пользовались и за которой тщательно ухаживали.

Рейнар любил такие вещи. Он и сам хотел однажды стать похожим на клинок с затертой рукоятью: красивым, опасным и слишком нужным, чтобы его оставляли в ножнах.

Впрочем, сегодня его устраивало быть красивым молодым рыцарем с полным кошелем и новым командиром за собственным столом.

Вокруг сидели люди, о которых следовало слагать песни. Один паладин повесил золотую перевязь на спинку стула, чтобы не залить ее пивом, закатал рукава льняной рубахи и показывал старый ожог на предплечье всем, кто соглашался слушать. По его словам, весенним разливом он по грудь в воде вынес роженицу из затопленного дома, отбился от двух мародеров, поймал сорванную течением лодку и принял младенца прямо на крыше.

— А конь? — спросил кто-то.

Паладин помрачнел и ответил:

— Утонул.

— После мародеров и младенца?

— До. Поэтому в песню его не взяли.

Собравшиеся застонали от хохота. Сам паладин выдержал достойную паузу, потом тоже расхохотался и потребовал налить ему за коня.

Рейнар обвел взглядом жаркое, шумное великолепие: оружие у стены, сапоги, выставленные к огню, лужи пива под столом. Пахло хмелем, жареным луком, мокрой шерстью и мужским потом. В детстве он представлял рыцарские застолья иначе — с серебряными кубками, музыкой и торжественными речами. Действительность оказалась громче, грязнее и гораздо прекраснее.

— А вот в Пепельном дозоре, — перекрыл шум мужчина с другого конца стола, — Арден, говорят, вообще не пил!

Голоса стихли не сразу. Несколько человек повернули головы. Потом еще несколько. Через мгновение все за столом смотрели на Рейнара.

Он узнал рассказчика в лицо. Тот служил у городских ворот, уже дважды пил за Ардена Вернувшегося и всякий раз смотрел на Рейнара с таким восторгом, будто ожидал, что герой сейчас снова войдет в огонь — хотя бы ради развлечения собравшихся.

— Совсем не пил? — переспросил копейщик. — Даже воду?

— Три дня они держались среди пламени! — возвестил рассказчик, не обращая внимания на насмешку. — Крыша падала, стены трещали, враги рвались через ворота, а Арден один стоял перед ними с обнаженным мечом!

Рейнар сделал глоток темного, густого, горького пива — именно такого, какое любил.

В Пепельном дозоре шел холодный дождь. Вода стекала за воротник, под ногами хлюпала черная жижа. Когда загорелась крыша, дым прибило к земле, и дышать приходилось через мокрый рукав. Рейнар не стоял у ворот. Он бежал под трескавшиеся балки, потому что Аллард остался внутри.

— Один? — спросил паладин, не глядя на него.

— Один! Вернулся за умирающим рыцарем, взвалил его на руки и вынес из самого огня. А тот перед смертью назвал Ардена лучшим из молодых и отдал ему свое бремя!

Кто-то благоговейно выругался. Под столом Рейнар провел большим пальцем по внутренней стороне правого запястья. Кольцевой рубец от веревки был гладким и твердым. Гарвен тогда обмотал конец вокруг собственной руки. Бранн и Мартен держали линию. Вчетвером они вытаскивали Рейнара, а Рейнар тащил Алларда на щите. Каждый из них удержал остальных от смерти.

Имен Гарвена, Бранна и Мартена в красивой истории не осталось.

Зато осталось имя Ардена Вернувшегося, и с каждым пересказом его произносили все громче. Приглашение к испытаниям Рейнар получил по рекомендации Алларда, зеленую перевязь заслужил на отборе, а легенда принесла другое: аплодисменты и лица, обращенные к нему в ожидании нового подвига.

Ложь Рейнар ненавидел, но аплодисменты любил.

— Не на руках, — произнес он.

Тишина стала такой полной, что потрескивание полена прозвучало громче прежнего грохота.

Рейнар улыбнулся рассказчику и пояснил:

— На щите. Представьте меня со взрослым мужчиной на руках. Песню пришлось бы сократить из жалости к слушателям.

По столу прокатился смех. Напряжение лопнуло. Мужчина у дальнего края покраснел, но тоже улыбнулся.

— Но вы вернулись за ним?

Вот здесь Рейнар мог остановить рассказ. Назвать Гарвена. Назвать Бранна и Мартена. Объяснить, что он не спас Алларда, а лишь не позволил ему умереть в одиночестве под горящей крышей.

Он встретился взглядом с Лионаром.

Серые глаза командира оставались спокойными. Лионар читал донесение. Знал имена, видел показания, слышал последние слова Алларда без песенного звона.

Рейнар убрал палец со шрама.

— Вернулся, — подтвердил он. — Все так.

Люди за столом шумно выдохнули, будто он только что вернулся на их глазах. Кружки снова поднялись. Кто-то объявил, что щит ничуть не хуже рук, если не упоминать людей, которые тянули веревку. Рассказчик благодарно заговорил громче прежнего: теперь Рейнар выбивал запертую дверь плечом, хотя никакой запертой двери в дозоре не было.

Рейнар перестал слушать продолжение. Отломил корку горячего хлеба, размазал по ней соленое масло и улыбнулся девушке у окна, когда та подняла за него кружку.

Это была хорошая жизнь. Он хотел ее сам: славу, красивую перевязь, место за столом, лица, обращенные к нему в ожидании нового подвига.

Лионар допил пиво, поставил кружку на стол и негромко позвал:

— Арден.

Рейнар поднялся прежде, чем успел решить, насколько неторопливо должен вставать герой Пепельного дозора.

— Командир.

— Пройдемте.

Лионар вывел его через узкий проход в закрытый хозяйственный двор. Конюх, увидев командира, подхватил пустое ведро и исчез в стойлах. Дверь закрылась, отрезав жар и хохот. За мутными стеклами дрожал огонь, но голоса сделались глухими.

Недавний дождь оставил двор черным и блестящим. С края крыши вода бежала в желоб. От стойл тянуло мокрой землей, сеном и навозом.

Рейнар прислонился плечом к стене и тут же выпрямился: под ключицей кольнуло.

Лионар встал рядом, не слишком близко.

— Болит?

— Только когда двигаюсь.

— Полагаю, большую часть времени.

— Быстро же вы меня изучили.

Командир повернул голову. У него был красивый рот — строгий, четко очерченный, будто улыбка ему полагалась, но он расходовал ее лишь по особым случаям.

— Я разузнал о вас.

Веселье за дверью вдруг показалось Рейнару слишком громким.

Он разгладил край манжеты. Один раз. Потом заставил пальцы остановиться.

— Надеюсь, не за ужином.

— Нет. За ужином я предпочитаю есть, а не говорить.

Лионар не спросил, почему Рейнар не назвал остальных. Не произнес имени Алларда. Не сказал, что выгодное молчание остается молчанием, даже если все произнесенные слова правдивы.

Вместо этого он сообщил, словно речь шла о самом обычном поручении:

— Место суженой еще пустует. Если Собору удастся представить девицу к завтрашнему полудню, следующим утром я назначу вас ответственным за нее.

Рейнар сперва решил, что ослышался.

— Меня?

— Вас.

— На первое полное поручение?

— Вы готовы.

Под рубахой снова кольнуло. Боль под ключицей быстро остудила поспешную гордость.

— Да, сэр!

— Не спешите радоваться. Вы будете отвечать головой за безопасность девушки. Маршрут и окончательные решения остаются за мной. Суженая должна прибыть к Весеннему двору живой и исполнить свой долг.

Весенний двор из песен внезапно стал настоящей дорогой, которую придется измерять водой, овсом, караулами и чужими жизнями.

Рейнар оглянулся на дверь. За ней его самого уже превращали в песню. Там все было легко: кто-то входит в огонь, кто-то возвращается, достойному достается место в припеве.

— Собор может не отыскать подходящую девушку в срок, — заметил он.

— Может.

— Тогда поручение не состоится?

— Возможно. Но людей и припасы вы подготовите так, будто она уже ждет у ворот.

Лионар протянул ему сложенный лист с печатью Ордена.

Рейнар взял приказ правой рукой: левой шевелить было неприятно. Бумага отсырела по краям от воздуха во дворе. Печать легла точно в ладонь.

Командир уже взялся за дверь, но задержался.

— И еще, Арден.

— Да, сэр?

— Допейте пиво. Вы за него заплатили.

Лионар вернулся в тепло, а Рейнар остался под мутным светом окон. За дверью снова выкрикнули его имя, и зал ответил дружным ревом. Он развернул приказ, сжал пальцами отсыревший край листа и прочел маршрут еще раз. Под ключицей тяжело ныл изумруд, а рот уже растягивался в улыбке, которую в пустом дворе никто не мог увидеть.

Глава 1 Свадьба сорвалась

Храм Завета сиял золотом и белым камнем; свадьбу купеческой дочери обставили так пышно, будто в Альдерне не ожидалось события важнее.

Под сводами гремели серебряные колокольчики. Служки в белых одеждах раскачивали чаши с благовониями, и сладкий дым щипал глаза. На первых скамьях состоятельные горожанки уже плакали от умиления, а за ними торговцы, подмастерья, соседки и праздные зеваки тянули шеи, чтобы получше рассмотреть счастливую невесту.

— Какая красавица!

— Вот повезло старому Вессену!

— Богатый дом, сытая жизнь! Да она должна землю отцу целовать!

Ровена слышала каждое слово, стоя перед алтарной площадкой в платье цвета невинности — так назвала его храмовая портниха. Тяжелый шелк облегал грудь, перехватывал талию и расходился пышной юбкой, будто девушку уже завернули в дорогую подарочную ткань. В свои восемнадцать Ровена еще ни с кем не целовалась и не знала мужской ласки; сейчас у нее были только проклятое платье, чужие глаза и рука Лотара на ее руке.

Рука была мясистой, влажной и удивительно сильной. Большой палец медленно гладил нежную кожу между ее пальцами, хотя обряд этого не требовал.

— Не дрожи, голубка, — шепнул Лотар, придвигаясь ближе.

Его дыхание пахло сладким вином и больными зубами.

— Сегодня ночью я научу тебя, для чего женщине дано тело.

Его взгляд опустился к вырезу платья. Толстый розовый язык скользнул по нижней губе.

Ровену затошнило, но хуже всего было другое: она и сама в последние месяцы все чаще думала о том, для чего женщине дано тело.

Иногда она просыпалась среди ночи с горящими щеками, тяжелой грудью и неясным, сладко-мучительным жаром между бедер. Ей мерещились сильные руки — не лицо, не имя, лишь руки, которые не брали бы без спроса. Теплые губы у ее шеи. Мужской голос, от которого по коже бежали бы мурашки не от страха, а от желания податься навстречу.

Потом она зажимала ладонями пылающее лицо и обещала себе больше не позволять таких мыслей. Обещание не помогало: желания возвращались, пугали ее и одновременно будили любопытство, от которого слабели колени.

Но сейчас тело не путалось и не сомневалось. Под ладонью Лотара кожа стыла, живот сводило, а каждый волосок на руках вставал дыбом. Прочь. Только прочь.

Служитель обмотал сплетенный из белой, золотой и зеленой нитей шнур вокруг левого запястья Ровены и правого запястья Лотара. Заметив, куда смотрит жених, он сально усмехнулся.

— Терпение, господин Вессен. Все получите после благословения.

По залу прокатился довольный смешок.

Лотар стиснул пальцы Ровены и повторил ей на ухо:

— Слышала, голубка? Все.

В первом ряду сидел ее отец.

Эдмар Ферран не смеялся. Он смотрел на дочь так, как смотрел на провинившегося работника перед поркой. Утром, затягивая шнуровку ее платья, он наклонился к самому уху и прошептал:

«Если опозоришь меня, я запру тебя в подвале. Будешь сидеть в темноте, пока не научишься благодарить за мою доброту. А если понадобится — выбью благодарность ремнем».

Ровена знала: он не шутит.

На ее спине еще не до конца сошли следы от последней попытки возразить ему. Тяжелый шелк тер кожу, и от каждого движения старые полосы начинали ныть. Вина впивалась глубже боли. Отец кормил ее, одевал, учил вести счета, иногда даже хвалил, а она собиралась разрушить его сделку перед всем городом.

Она ненавидела отца и боялась его, однако какая-то маленькая, все еще послушная часть сердца умоляла не причинять ему вреда. За эту мольбу Ровена презирала себя почти так же сильно, как его.

— Дети Завета! — возгласил толстый служитель у алтарной площадки, вскинув унизанные кольцами руки. — Сегодня два достойных дома сольются в один, а чистая дева отдаст свою красоту, молодость и послушание супругу!

Толпа захлопала. Лотар расплылся в улыбке, блеснув потемневшими зубами. Он снова провел большим пальцем по руке Ровены и остановился на пульсе, словно уже проверял, как быстро бьется пойманное сердце.

— Лотар Вессен! — провозгласил служитель. — Принимаете ли вы Ровену Ферран в жены и даете ли перед Заветом свободное согласие связать с ней жизнь?

— О да, — протянул Лотар, не сводя с нее глаз. — Всю без остатка.

Толпа взорвалась одобрительным ревом, и кто-то крикнул:

— Поцелуй ее заранее!

Лотар рванул Ровену к себе. Шнур натянулся, его живот вдавился в ее бок, мокрые губы потянулись к щеке.

Она отвернулась. Поцелуй пришелся в висок — липкий, шумный.

— Скоро перестанешь вертеться, — прошептал он. — Я люблю строптивых. Они громче просят пощады.

Ровена вдруг перестала горбиться внутри тесного платья. Она выпрямилась так резко, что шнур дернул Лотара за руку.

Служитель повернул к ней расплывшееся, довольное лицо.

— Ровена Ферран! Принимаете ли вы Лотара Вессена в мужья и даете ли перед Заветом свободное согласие связать с ним жизнь?

Настал миг, ради которого она пришла. О пустом месте суженой Ровена знала еще до свадьбы; ради этой строки она не сбежала ночью, не полезла через садовую стену и позволила отцу привести себя к алтарной площадке.

Перед ней оставались три пути: сказать Лотару «да», броситься на улицу или добраться до галереи прошений. Ровена чувствовала боль под платьем, пот между лопаток, липкую ладонь Лотара и взгляд отца. Слышала радостное дыхание сотен людей, уверенных, что сейчас она покорно отдаст жизнь старому похотливому вдовцу и еще поблагодарит.

Сердце дважды ударило о ребра так сильно, что сделалось больно. Ровена считала себя виноватой и неблагодарной дочерью, которая погубит отца и навлечет позор на дом, однако все равно подняла голову и сказала:

— Нет!

Колокольчики умолкли. Последний звон еще дрожал под сводом, когда служитель переспросил:

— Что?

Ровена подняла голову. Голос дрогнул, но она заставила его окрепнуть.

— Я сказала: нет! Я не принимаю Лотара Вессена. Я не войду в его дом, не лягу в его постель и не отдам ему ни тело, ни душу!

Тишины хватило на один вдох, а затем под сводами взорвались крики.

— Проклятая!

— Неблагодарная дрянь!

— Опозорила отца!

— Да кто ее теперь возьмет?!

Горожанки, еще минуту назад плакавшие от умиления, вскочили со скамей. Одна потрясала кулаком. Другая плюнула на подол свадебного платья. Служки загоготали. Младший из них показал Ровене непристойный жест, а старший прижал к груди серебряную застежку Завета и отшатнулся, словно одна ее дерзость могла оказаться заразной.

Эдмар оказался рядом раньше, чем она успела вдохнуть.

Эдмар ударил ее так, что Ровена упала на одно колено.

Во рту стало солоно. Каменные плиты качнулись перед глазами. Толпа одобрительно загудела.

— Встань, — прорычал отец. — Скажи, что сошла с ума. Проси прощения. Ползи к жениху, если понадобится!

Вина обожгла сильнее удара. На одно страшное мгновение Ровена захотела послушаться, вернуть миру прежний порядок, стереть ужас с лица отца и снова стать хорошей дочерью.

Лотар схватил ее за подбородок и поднял лицо.

— Ничего, Эдмар. Я возьму ее и такой. Свяжем покрепче, а к утру она станет покладистой.

Его большой палец мазнул по крови на ее губе. Он посмотрел на алую влагу с жадным любопытством.

Желудок Ровены перевернулся. После его пальца на разбитой губе ей больше не хотелось просить прощения: только вырваться и ударить.

Свободной правой ладонью она ударила Лотара по лицу, и ахнула даже толпа.

Лотар отшатнулся. На его щеке проступил красный след, а в глазах вспыхнуло нечто голодное и злое.

— Ты пожалеешь об этом, девчонка.

— Возможно, — выдохнула Ровена, поднимаясь. Колени дрожали. — Но не в вашей постели.

Она рванула связанную левую руку к себе. Лотар дернул правую к груди, пытаясь удержать ее. Трехцветный шнур лопнул. Белая нить повисла на запястье Ровены, золотая и зеленая упали к ногам служителя. Тот завизжал:

— Она порвала шнур Завета!

— Он был плохо сплетен, — бросила Ровена.

Даже сейчас, в ужасе, она заметила дурную работу.

Отец потянулся к ней, но Ровена подхватила юбку и бросилась к боковому проходу. Белые одежды служителей мелькали вокруг. Кто-то попытался схватить ее за рукав; шелк затрещал. Она вырвалась, пронеслась мимо чаши с пожертвованиями и едва не столкнула пузатого храмового сборщика.

— Держите ее! — ревел Эдмар.

— Верните мою жену! — вопил Лотар.

— Я не ваша жена! — крикнула Ровена через плечо.

Она вылетела в галерею прошений, а за ней хлынула вся свадьба.

Те же люди, которые пришли умиляться ее покорности, теперь спешили насладиться ее падением. Зеваки окружили Ровену полукругом, браня так громко, будто каждый лично кормил ее с младенчества.

— Позорница!

— Развратница!

— Под замок ее!

— В колодки!

Храмовый писец за дальним столом поднял бледное, похожее на тесто лицо. Рядом висела доска объявлений. В строке для имени суженой Весеннего двора по-прежнему зияла пустота.

Ровене не требовалась ни дверь, ни улица, ни свобода, которой в Альдерне для нее все равно не существовало. Достаточно было другой клетки, пока ее дверца оставалась открытой.

Она протолкнулась к столу. Отец уже настигал ее. Лотар шел следом, красный от ярости и разгоряченный погоней. Служители подбирали полы одежд и торопились за ними, чтобы не пропустить скандал.

— Запишите мое имя! — потребовала Ровена.

Писец моргнул и переспросил:

— В книгу нарушителей?

— В перечень суженых. Я добровольно предлагаю себя Весеннему двору!

Крик еще не успел стихнуть, а толпа уже переменилась.

Сначала кто-то ахнул. Женщина, плюнувшая на платье Ровены, прижала ладони к груди и завопила:

— Она жертвует собой ради Завета!

— Избранница! — поддержал ее старый торговец, минуту назад требовавший колодок.

— Достойная дева!

— Суженая Весеннего двора!

— Я всегда говорил, что в ней есть величие!

Люди опускались на колени прямо на мокрые плиты. Горожанки снова рыдали, теперь от благоговения. Младший служка, только что показывавший непристойность, попытался поцеловать край ее юбки. Ровена отдернула ткань.

Старший служитель вскинул руки:

— Завет изгнал непокорность из ее сердца и заменил ее смирением!

— Я все еще непокорна, — сказала Ровена.

Но никто ее не услышал.

— Моя дочь обезумела! — проревел Эдмар.

Толпа повернулась к нему с негодованием.

— Не мешай избраннице!

— Бесчестный отец!

— Он хочет лишить Завет суженой!

Еще недавно они требовали, чтобы Ровена ползла к ногам отца. Теперь были готовы растерзать его ради возможности поклониться ей.

Писец торопливо пригладил редкие волосы и откашлялся.

— Для представления требуется участие семьи. И срочная пошлина. Двойная.

— Разумеется, двойная, — пробормотал Эдмар.

Ровена увидела, как Эдмар перестал щуриться и перевел взгляд с нее на толпу. Ярость отступила: отец снова подсчитывал выгоду.

Лотар схватил его за рукав.

— Ты не посмеешь отдать ее Двору! Мы договорились!

— Моя троюродная сестра все равно войдет в ваш дом, — добавил он, захлебываясь яростью. — Ровена мне, она вам — таков был уговор!

— Она ударила вас перед всем городом, — холодно ответил Эдмар. — Цена товара изменилась.

Лотар выпустил рукав, но отступать не собирался. Эдмар наклонился к нему и проговорил тише:

— Ваша сестра останется обещана мне. А родство с домом, который отдал Завету суженую, завтра будет стоить дороже, чем сегодня. Вы получите свою выгоду. Я — свою.

Ровена вздрогнула. Даже сейчас он говорил о ней как о рулоне шелка.

Отец приблизился, стиснул ее плечо и склонился так, чтобы слышала только она.

— Думаешь, победила? Если Двор вернет тебя, я сам обрею тебе голову, выжгу на лбу клеймо шлюхи и отдам первому нищему, который согласится взять. Ты поняла меня?

Ровена не сразу смогла вдохнуть; под ребрами свело от холода. Она взглянула на оборванную белую нить у себя на запястье, потом на пустую строку.

— Тогда надейтесь, что Двор меня не вернет.

У Эдмара дернулась щека, но, когда он развернулся к толпе, его лицо уже выражало благородную скорбь. Голос задрожал от отеческой любви, которой Ровена никогда не слышала дома.

— Если моя единственная, драгоценная дочь избрала высший долг, кто я такой, чтобы удерживать ее? — воскликнул он. — Дом Ферранов отдает Завету лучшее, что имеет!

Толпа зарыдала и закричала:

— Достойный отец!

— Честный дом!

— Вот истинная верность Завету!

Эдмар положил ладонь Ровене на голову, словно одобрял ее решение, и впился пальцами в волосы так, что у нее заслезились глаза.

— Я сам представлю ее викарию, — объявил он. — И пожертвую храму… разумную сумму.

Писец сразу улыбнулся:

— Завет видит вашу щедрость.

Лотар побагровел и выпалил:

— А как же я?

Толпа, мгновение назад восхвалявшая его счастливый брак, посмотрела с презрением.

— Не стой на пути избранницы!

— Старый похотливый козел!

— Ей предназначен сам Весенний двор, а не твоя вонючая постель!

Лотар затрясся. Он наклонился к Ровене, и с его губ сорвался тихий, ядовитый шепот:

— Думаешь, там тебя будут спрашивать? Фейри красивы только в песнях. Они разделят тебя между собой и выбросят пустой оболочкой.

От нарисованной им картины внутренности свело холодом. Ровена представила чужие руки, которым ее отказ будет безразличен, и едва не отшатнулась.

И все же слово «красивы» отозвалось отдельно от угрозы. Ровена на миг представила мужчину, к которому сама захочет подойти, — и тут же устыдилась. Лотар к этому не имел отношения: когда он потянулся к ее талии, она отпрянула раньше, чем успела подумать.

— Даже чудовища из песен внушают мне меньшее отвращение, чем вы, — сказала она.

Писец отпер внутреннюю дверь в конце галереи. В приемную пропустили Ровену, Эдмара и Лотара; вслед за ними протиснулись два служителя. Остальных оттеснили за створки, но толпа продолжала выкрикивать имя суженой так громко, что дверь дрожала в петлях.

В приемной викария пахло старой бумагой, прелыми яблоками и жирным мясом.

Сам викарий сидел за огромным столом. Его белая накидка была расшита золотом, толстые пальцы унизаны перстнями, а у горла поблескивала серебряная застежка Завета. Он оторвал ножку от жареной птицы, обглодал ее и только потом посмотрел на Ровену.

— Так это и есть наша внезапная избранница? — спросил он.

Рядом хихикнули два служителя. Ровене стула не предложили. Эдмар сел. Лотар тоже уселся, хотя его никто не приглашал. Он не желал уходить и смотрел на нее так, будто надеялся увидеть, как страшный Двор откажется от испорченного товара.

Викарий поманил Ровену жирным пальцем.

— Подойди, дитя. Ближе. Я стар и плохо вижу, за что Завет сегодня получает двойную пошлину.

Ровена подошла. Викарий взял ее за подбородок, повернул лицо к свету, заглянул в глаза, осмотрел зубы. Потом скользнул взглядом по груди и бедрам, оценивая не хуже Лотара.

— Восемнадцать?

— Да.

— Девственница?

Жар бросился Ровене в лицо.

— Да.

— Здорова? Способна вынести долг, какой бы формы он ни потребовал?

— Она крепкая, — вмешался Эдмар. — Работает с рассвета, редко болеет и воспитана в послушании.

Ровена чуть не рассмеялась, и викарий тоже усмехнулся:

— В послушании, значит.

— Она оступилась, — поспешил возразить отец.

— Неважно. Весенний двор любит юных, красивых и живых. А храм любит семьи, которые платят без задержек.

Он вытер пальцы о край белой накидки и раскрыл книгу.

— Ровена Ферран, ты понимаешь, что просишь не убежища? За воротами тебя примет сопровождение. Оно доставит тебя ко Двору, даже если ты будешь плакать, молить и цепляться за городские камни. Когда придет срок исполнить долг суженой, Завет не станет интересоваться, проснулось ли в тебе желание. Нам важно лишь данное сейчас согласие. Ты все еще хочешь поставить имя?

По спине Ровены прошел холод, желудок сжался. В обещании, что ее плач никого не остановит, не было ничего волнующего — только страх перед новой клеткой. Викарий выложил цену так же ясно, как Лотар объявил свои намерения у алтарной площадки.

Ровена могла отступить, вернуться домой и позволить Эдмару исполнить угрозу. Рано или поздно Лотар купил бы ее еще дешевле. Второй путь вел в неизвестность, где, возможно, ее ждало чудовище.

Она вспомнила не слова викария, а собственные ночные фантазии: руки, которые остановятся по ее просьбе; губы, к которым она сама подастся; голос, которому захочет ответить. Только от этих образов между бедер снова собралось тепло, и Ровена упрямо напомнила себе, что ее тело еще принадлежит ей.

Ровена хотела однажды сама выбрать мужчину, сама сказать ему «да» и знать, что ее «нет» тоже будет услышано. Существовал ли такой мужчина, она не знала, но Лотар им точно не был.

Ровена выпрямилась и ответила:

— Да. Я хочу поставить имя.

— Громче, дитя. Стены Завета любят уверенность.

— Да! — крикнула она. — Я согласна стать суженой Весеннего двора!

За дверями взревела толпа:

— Ровена, избранница Завета!

— Суженая Весеннего двора!

— Прекраснейшая из дев!

Викарий поморщился от шума:

— Господин Ферран, представьте дочь перед Заветом, пока они не сорвали с дверей петли на память.

Эдмар поднялся. Он назвал свое имя, имя ее покойной матери, дом Ферранов и купеческую гильдию. Объявил, что его дочь юна, чиста, прекрасна, здорова и добровольно отдана во славу Завета.

На слове «добровольно» пальцы Ровены сжались в кулаки.

Писец заскрипел пером, викарий поставил тяжелую печать и объявил:

— Ровена Ферран, твое имя принято. Завтра на рассвете ты явишься к западным воротам. Если опоздаешь, храмовые стражи доставят тебя силой. Если сбежишь, отец заплатит штраф. Если вернешься… — Он лениво пожал плечами. — Значит, Двор не нашел тебе применения.

Лотар хрипло рассмеялся. Ровена подписала лист. Чернила дрогнули на первой букве, но дальше рука пошла ровно.

Когда дверь приемной распахнулась, оставшаяся в галерее толпа встретила Ровену ревом.

Люди тянули к ней руки. Целовали воздух. Бросали под ноги ленты и цветы, еще недавно украшавшие свадьбу. Женщина, плюнувшая ей на платье, попыталась вытереть пятно собственным рукавом.

— Простите меня, избранница!

— Коснитесь моего ребенка!

— Пожелайте добра моему дому!

Младший служка снова полез к подолу, теперь уже с благоговейным стоном.

— Отойди, — велела Ровена.

Он отпрянул, сияя, и закричал:

— Она заговорила со мной!

Служители распахнули перед ней двери храма, потому что за ее спиной Эдмар уже отсчитывал двойную пошлину, и звон монет звучал для них слаще колокольчиков.

На ступенях Лотар в последний раз преградил ей путь.

— Ты еще приползешь ко мне, — прошипел он. — Когда Двор насытится, я куплю тебя за медяк.

Ровена посмотрела на его влажные губы, на красный след от своей ладони, на мясистые пальцы, которыми он собирался учить ее женской покорности.

Ровена все еще боялась, чувствовала вину и тот неясный, запретный голод по близости, о которой ничего не знала. Но ни одна частица этого голода не принадлежала Лотару.

— Тогда вам придется умереть очень богатым, — сказала она. — Я скорее выйду за ворота одна, чем войду в вашу спальню.

Лотар отступил не сразу. Ровена обошла его боком, чтобы он не задел ее снова, и начала спускаться.

Толпа загудела. Несколько человек потребовали дать дорогу суженой; другие обсуждали, как хороша она оказалась вблизи. Эдмар шел на полшага сзади, кивал знакомым и принимал похвалы с угрюмым достоинством, словно с самого утра готовил эту сцену.

На верхней ступени его ладонь легла Ровене между лопаток, прямо поверх следов ремня.

— Спину держи, — процедил он с улыбкой для окружающих.

Пальцы надавили. Боль прошла по спине до самого пояса, но Ровена не сбилась с шага.

Белая нить все еще висела на запястье и щекотала кожу. Ровена стянула ее, зажала в ладони и подумала о вечере. Отец задвинет засов. Зато утром у западных ворот будут ждать писец, служители и половина сегодняшних зевак. Эдмар сам созвал свидетелей своей щедрости; при них ему придется выпустить дочь вовремя и, возможно, даже поцеловать на прощание.

На нижней ступени Ровена сунула нить за пояс. Та была тонкой и скверно сплетенной. Когда в городе начнут уверять, что брачные узы разорвал сам Завет, будет приятно знать правду.

Глава 2 Рыцарь для чужой невесты

К западным воротам Рейнар приехал раньше Лионара и на добрых полчаса позже Гарвена.

Такой расчет позволял одновременно сохранить достоинство перед командиром и не вставать затемно ради мешка овса. Овес уже лежал в повозке под промасленной тканью. Рядом помещались запасные подпруги, котел, провизия и деревянный ящик, который явно не желал покидать Альдерн.

Гарвен прижимал крышку коленом. Ремень натянулся, пряжка скрипнула.

— Не войдет, — объявил Рейнар, спешиваясь.

— Войдет.

— Я восхищаюсь твоей верой.

— Это не вера. Вы велели взять фонари, сухой трут, масло и два плаща. Если ящик не закроется, один плащ понесете вы.

Гарвен ослабил ремень, сдвинул ящик на два пальца и снова навалился на крышку. Медно-рыжая прядь торчала у него на темени, хотя перед рассветом оруженосец наверняка пытался пригладить ее водой. Крышка закрылась.

— Победа человеческой воли над пространством, — признал Рейнар.

— Победа над вашим списком, сэр.

— Не умаляй подвига.

Гарвен обошел повозку и проверил каждый узел. Он не спросил, почему Рейнар придержал левую сторону куртки, когда спрыгнул с седла. Конечно, заметил. Гарвен замечал плохо начищенную пряжку через весь двор и чужую боль через три слоя одежды, но из редкой милости умел молчать.

Шрам под ключицей за ночь успокоился. Теперь он отзывался только на прямое давление, резкое движение и на всякую минуту, когда Рейнар особенно хотел выглядеть неуязвимым.

Он поправил зеленую перевязь. Пряжка не давила на рану — он проверил это в комнате, потом во дворе и еще раз по дороге к воротам. Четвертая проверка выглядела бы суеверием, однако Рейнар все равно проверил.

— Что с дорожной кобылой? — спросил он.

— Камень застрял под левой передней подковой. Я вычистил. Если начнет беречь ногу, остановимся.

Кобыла стояла у колодца: невысокая, смирная, без белка в глазах. Для неопытной всадницы она подходила куда лучше великолепного жеребца, которого выбрал бы человек, мечтающий поразить встречающих и угробить пассажира на первой же миле. Рейнар поднял копыто, провел пальцами по краю подковы и отпустил.

— Хорошо. Охрана?

— Трое у караулки, двое меняют ремни. Вы хотели проверить сами.

— И проверю.

— Тогда еще успеете сделать вид, будто приехали первым.

Рейнар выпрямился. Роста хватало, чтобы смотреть на оруженосца сверху и одновременно представлять собой живое предостережение против дерзости.

— Гарвен.

— Сэр?

— Ты становишься невыносимым.

— Я пять лет старался, чтобы вы заметили.

У западных ворот уже было шумно. Сквозь поднятую решетку тянулись телеги, железные ободы били по камню, возчики ругались с досмотрщиками. У колодца плескалась вода, из караулки пахло кашей и старым дымом. Над башней сияло вымытое после ночной сырости небо, а флаг Альдерна лениво разворачивался на ветру.

Рейнар любил утро перед дорогой. Повозка еще не ломалась, дождь еще не начинался, никто не терял коня, приказ или голову. Мир лежал впереди в редком состоянии, когда все можно было исполнить безупречно.

Он обошел людей, проверил оружие, велел заменить треснувший ремешок на наруче и заставил самого молодого служивого переложить флягу туда, откуда ее можно достать в седле. К прибытию Лионара отряд выглядел так, будто провел у ворот всю ночь в ожидании одного лишь одобрительного взгляда командира.

Лионар спешился, передал повод Гарвену и осмотрел повозку, лошадей, людей, затем Рейнара.

— Слушаю.

Рейнар доложил. Коротко и без единого украшения — особая жертва, доступная не каждому.

Лионар спросил о запасных подковах и воде до первой остановки. Услышав ответы, кивнул.

— Вы отвечаете за девушку, Арден. Маршрут и окончательные решения остаются за мной.

— Да, сэр.

Рейнар невольно расправил плечи. Перевязь нажала на шрам, и он поморщился.

— Не переусердствуйте с осанкой, — посоветовал Лионар.

— Я всегда так стою.

— Это меня и беспокоит.

Гарвен повернулся к лошадям. Веснушки на его щеках подозрительно сдвинулись.

Рейнар собирался ответить, когда у ворот поднялся шум.

По улице приближалась небольшая повозка, а за ней — едва ли не половина вчерашней свадьбы. Торговки бросали под колеса лепестки, мальчишки бежали вдоль домов, старухи тянули руки. Толстый храмовый писец размахивал свитком, стараясь не отстать. Впереди шагал Эдмар Ферран в темном дорогом кафтане. Он принимал поздравления с таким величием, будто лично вырастил Весенний двор и теперь отдавал ему дочь в знак особого расположения.

За повозкой торопилась невысокая темноволосая девушка с узлом. Но Рейнар сначала увидел не толпу, не писца и не отца.

Он увидел Ровену. Она шла рядом с повозкой в дорожном платье, и утреннее солнце выбирало для нее лучшие места: скользило по каштановым волосам под простым платком, ложилось на прямые темные брови, зажигало золотые искры в глазах. Девушка была невысокой, стройной и одновременно мягкой там, где платье облегало грудь и бедра. Рейнар успел заметить это раньше, чем смог сделать вид, будто ничего подобного не заметил.

Тело отозвалось быстрым жаром, слишком живым для прохладного утра.

Он велел себе смотреть ей в лицо.

Лицо оказалось еще опаснее. Ровена не улыбалась восхищенным зевакам, не опускала глаза и не изображала счастливую избранницу. Сначала посмотрела на поднятую решетку, затем на охрану, повозку, лошадей и крепления. Только после этого — на людей, которые должны были ее встретить. В ее лице держались усталость и гордость, а серьезный рот словно заранее не верил ни одному обещанию.

Ветер вытащил из-под платка прядь и прижал к щеке. Ровена не поправила ее.

Она рассматривала сопровождение как дорогой товар сомнительного качества.

Рейнару мучительно захотелось узнать, какую цену она назначит ему.

— Ровена Ферран, — негромко сказал Лионар.

Имя прозвучало мягче, чем ожидалось от девушки, способной одним взглядом проверить пять подпруг и человеческую совесть.

Эдмар выступил вперед и протянул документы.

— Эдмар Ферран. Отец суженой. Дом Ферранов приносит Завету великую жертву.

За его спиной одна из женщин зарыдала. Ровена не шелохнулась.

Лионар принял свиток и представился:

— Я Лионар Валькорт, командир сопровождения. Рейнар Арден будет отвечать за вашу дочь.

Эдмар всмотрелся в Рейнара и расплылся в улыбке.

— Арден? Тот самый?

Большой палец Рейнара сам нашел светлый рубец на правом запястье.

— Если вы ждали другого, менять поздно.

— Напротив! Прославленный герой при моей дочери — это честь для всего дома.

Ровена перевела глаза с отца на Рейнара. Слово «герой» она явно положила рядом с другими товарами для проверки.

Рейнар поклонился:

— Госпожа Ферран.

— Здравствуйте, господин Арден.

Ее голос оказался низким и ровным. Ни жеманного звона, ни робкого шепота. Сдерживаемая сила прошла по Рейнару теплой дрожью и задержалась где-то под ребрами.

Он улыбнулся. Улыбка умела открывать двери, примирять трактирщиков с разбитыми кружками и заставлять сердитых женщин забывать половину подготовленной брани.

— Надеюсь, дорога не наскучила вам еще до ворот.

Ровена посмотрела прямо на него.

— Меня сопровождала целая процессия. Отец опасался, что город пропустит хоть одну минуту его славы.

Лионар кашлянул в кулак. Рейнар почувствовал, как его улыбка перестает быть приемом.

— Тогда постараемся не уронить заданный уровень зрелищ.

— Для начала скажите, господин Арден: вы отвечаете только за меня или за всех, кто поедет со мной?

Ровена кивнула на темноволосую девушку. Та остановилась возле повозки, тяжело дыша. Красная лента на конце толстой косы сбилась, стеклянные бусины зацепились за платок. Руки покраснели и потрескались от щелока.

— За всех, кто едет с вами.

Эдмар просиял:

— Превосходно! Тогда Мадина поедет при Ровене до Фарна. Ее мать стирает для моего дома.

Мадина уронила узел. Внутри что-то звякнуло и разбилось.

— Куда я поеду?

— Со своей госпожой.

— Вы велели принести вещи к воротам!

— Ты их принесла.

— Вы не сказали, что это мои вещи!

Эдмар наконец повернулся. Добродушие исчезло с его лица так быстро, будто его стерли тряпкой.

— Твоей матери прощен долг за зимние дрова. За это ты будешь служить моей дочери до Фарна и поблагодаришь за доверие. Если сбежишь, она вернет все до последней монеты.

Мадина побледнела. Зеваки загудели, но ни один не возмутился. Вчера они с одинаковым пылом бранили Ровену и целовали воздух у ее юбки; сегодня чужая судьба развлекала их не хуже.

Ровена подошла к Мадине, подняла узел и протянула ей.

— У нее есть плащ? — спросила она отца.

— В узле достаточно.

— Обувь для дороги?

— Она служанка, Ровена. Ее ноги не драгоценнее твоих.

Пальцы Ровены сжались на пыльной ткани. Рейнар увидел это и неожиданно ясно представил, что те же пальцы могли бы сомкнуться на его руке. Жар вернулся, но следом поднялось раздражение — не на девушку, на мужчину, который говорил о человеческих ногах, долгах и дочерях одним купеческим голосом.

На правом башмаке Мадины кожа разошлась у шва.

— Гарвен.

— Сэр?

— Проверь узел. Добавь плащ. Башмак почини, а если не получится — подбери другой.

Гарвен подошел к Мадине.

— Покажете?

— Нет.

— Тогда промокнете.

— А тебе что?

— Мне придется слушать, как вы жалуетесь.

— Я не жалуюсь.

— Значит, мы быстро договоримся.

Он не взял узел, пока Мадина сама его не отдала.

Рейнар снова посмотрел на Ровену. Она следила не за отцом, а за тем, как Гарвен развязывает узел, отделяет нужное от бесполезного, проверяет шов и достает из повозки запасной плащ. Потом оценила фляги, состояние ремней, оседланную для нее кобылу.

— Я позабочусь о вашей спутнице, — сказал Рейнар. — И о вас.

На этот раз он не улыбался и не старался повернуться к свету удачной стороной.

Ровена слегка наклонила голову.

— Благодарю, сэр.

Два слова. Рейнар вдруг захотел услышать ее голос другим: сонным, веселым, сердитым; услышать, как она произнесет его имя без титула. Желание было нелепым, слишком ранним и оттого особенно сильным.

Он отвел взгляд к документам.

— Кроме сундука и дорожной сумы есть вещи?

— Нет.

— Верхом ездили?

Пауза длилась один удар сердца.

— Немного.

— На первом переходе пойдем спокойно. Если седло давит, скажете сразу, не после того, как сотрете кожу.

— Хорошо.

— И будете выполнять мои указания.

Золотые крапинки в зеленых глазах вспыхнули.

— Если они относятся к дороге.

За спиной Рейнара Лионар очень тихо выдохнул.

— Если я начну распоряжаться тем, что дороги не касается, напомните мне.

— Непременно.

Она произнесла это с такой серьезностью, будто уже выбирала первую подходящую минуту.

Эдмар шагнул между ними:

— Дома Ровена привыкла много болтать. Мы старались не поощрять этот недостаток.

Пальцы девушки прижались к складке юбки. Только пальцы — лицо осталось спокойным.

Рейнар увидел, как она заставила руку разжаться.

— В пути разговор экономит силы лошадей, — сказал он. — Люди реже пытаются обогнать собственную скуку.

— Вам, разумеется, виднее.

— Именно так.

Лионар посмотрел на обоих. Рейнар выпрямился. Эдмар поджал губы.

— Пора выступать, — решил командир.

Эдмар положил ладонь дочери между лопаток. Ровена едва заметно вздрогнула.

— Веди себя достойно. Если Двор вернет тебя, лучше останься за воротами.

Рейнар перестал улыбаться. Ровена подняла к отцу лицо.

— Вы вчера объяснили это яснее.

На скулах Эдмара выступили красные пятна. Он хотел ответить, но вокруг теснились свидетели. Тогда он развернулся, объявил, что доверяет дочь Завету и рыцарям сопровождения, и под общий одобрительный гул ушел в город.

Ровена смотрела ему вслед, пока толпа не закрыла темный кафтан. Ветер снова вынул прядь из-под платка. Она заправила ее за ухо, и рука дрогнула лишь однажды.

Рейнар занялся отъездом. Закрепил сундук, распределил людей, проверил поводья. Гарвен прошил Мадинин башмак вощеной нитью и втер в кожу седельный воск. Мадина заявила, что сделала бы то же самое сама, но обувь надела осторожно.

Ровена поправляла крепление дорожной сумы. Руки у нее были не изнеженными: на среднем пальце темнело чернильное пятно, на левом указательном белел тонкий старый шрам. С ремнем она справилась со второй попытки, затем проверила натяжение.

Не жертва из баллады и не испуганная девица, которую передали ему вместе с печатью. Она приняла трудное решение еще до того, как появилась у ворот, и расплачивалась за него каждой сдержанной дрожью.

Рейнар хотел узнать это решение до последнего слова. Хотел, чтобы однажды она рассказала сама.

— В седло! — приказал Лионар.

За воротами блестела после ночной сырости дорога. Поля начинались сразу за последними домами; дальше путь уходил между зелеными холмами и растворялся в утреннем мареве.

Ровена подошла к кобыле. Положила ладонь на переднюю луку, оценила высоту и вставила носок в стремя. Юбка зацепилась за колено.

Рейнар шагнул к ней. Он уже представил, как легко подхватит женщину за талию и поднимет, но остановился и протянул открытую ладонь.

— Позвольте помочь.

Ровена посмотрела сначала на руку, потом ему в лицо.

На короткое мгновение Рейнар представил ее пальцы в своих. От одного воображаемого прикосновения ладонь стала слишком чувствительной.

— Благодарю. Я попробую сама.

Он отступил прежде, чем разочарование успело отразиться на лице.

Ровена освободила ткань, глубже продвинула ногу в стремя и со второй попытки поднялась в седло. Только когда она устроилась, Рейнар взял повод за свободный конец и передал ей, не задев пальцев.

— Не терпите. Устанете или захотите размяться — скажите.

— Скажу.

Лионар поднял руку, и отряд замер перед дорогой.

Рейнар занял свое место. Впереди ждали Весенний двор, неведомый жених и поручение, в котором следовало думать только о безопасности суженой.

До первого поворота он думал о ее голосе.

Глава 3 Слишком красив

Под сводом западных ворот копыта гремели так, будто Альдерн покидало целое войско, а не одна суженая, девять вооруженных мужчин, недовольная служанка и повозка с упрямым ящиком.

Ровена старалась сидеть прямо, не поднимать плечи и не наматывать повод на ладонь. Следовало держать носки ровно и не стискивать колени. За одно утро ей сообщили больше правил, чем требовалось при покупке дорогого сукна. Только сукно не двигалось под ней, не било хвостом по юбке и не вздыхало всякий раз, когда хозяйка неверно переносила вес.

Зеваки бежали рядом с отрядом до самой решетки.

— Счастливого пути, суженая!

— Поклонись за нас Двору!

— Какая красавица!

Та же женщина, что вчера плюнула на белый шелк, сегодня бросила под копыта Ровениной кобылы ленту. Кобыла шарахнулась от яркой полосы. Ровена дернула повод, сама качнулась в седле и едва не лишилась остатков достоинства еще до городских ворот.

— Не держите колени так крепко, — раздался слева голос Рейнара. — Кобыла решит, что вы все время требуете от нее идти быстрее.

— Если я перестану держаться, она решит ехать без меня.

— Нет. Она слишком воспитанная. Только начнет вас презирать.

Ровена повернула голову.

Рейнар ехал на темно-гнедом мерине, легко подстраиваясь под короткий шаг ее кобылы. У ворот он казался высоким. В седле стал еще выше: длинные ноги уверенно обнимали конские бока, спина двигалась в одном ритме с животным. Зеленая перевязь пересекала широкую грудь, на светлых волосах вспыхивало утреннее солнце.

Ни один из мужчин, которые появлялись в ее ночных фантазиях, не имел лица. Теперь Ровена против воли наделяла тень светлыми волосами и голубыми глазами.

Ровена отвернулась к дороге, разозлившись на себя. Вчера Лотар прижал к ней жирное тело и пообещал научить послушанию. Отец ударил ее перед толпой. На спине еще горели следы ремня, а впереди ждал неизвестный фейри, которому храм уже обещал ее долг.

Именно поэтому, решила она, ей совершенно не следовало замечать, как ладно сидит на Рейнаре куртка.

Однако ни совесть, ни здравый смысл не мешали Ровене замечать, как ладно сидит на нем куртка.

— А вы сразу нашли общий язык с лошадьми? — спросила Ровена, лишь бы не молчать рядом с ним.

— Ох, нет. Но вы не поверите, какие чудеса творит одна маленькая морковка.

— Поищу на привале. Если сама не съем.

Рейнар рассмеялся — это была не та ослепительная улыбка, которую он подарил ей у ворот, заранее зная, как она действует на людей. Смех вырвался яркий, молодой, совсем не героический. Мерин повел ухом, и Рейнар машинально провел ладонью по его шее.

Рука была без перчатки: широкая, загоревшая, с сильными пальцами и светлым рубцом, охватившим правое запястье. Такой рукой удобно держать повод, меч или женщину, которая сама потянулась ближе.

Ровена посмотрела на пальцы слишком долго. Внизу живота шевельнулось предательское тепло.

Она поспешно перевела взгляд на башню.

У решетки кто-то выкрикнул:

— Арден Вернувшийся!

Рейнар поднял руку. Улыбка вспыхнула прежде, чем он обернулся к людям: безупречная, щедрая, предназначенная всем сразу. Мальчишки завизжали, торговки замахали платками. Даже храмовый писец раздулся от гордости, словно сам подарил городу прославленного рыцаря.

Ровена отметила разницу между смехом, который вырвался, и улыбкой, которую Рейнар надел.

Лионар ехал впереди. Повозка громыхала сзади, на ухабах звякал котел. Мадина сидела среди свертков, обняв узел и всем видом показывая, что ее похитили разбойники. Гарвен то держался возле нее, то обгонял повозку, проверяя вьючных животных. Служивые растянулись по обе стороны дороги.

У последних домов за отрядом все еще бежали двое мальчишек. Один знал имя Рейнара, второй просто кричал от восторга. Рейнар отсалютовал им двумя пальцами. Они отстали, задыхаясь и смеясь.

Ровена оглянулась.

Мокрая стена Альдерна поднималась над крышами. В просвете ворот теснились телеги и люди. Где-то там отец, вероятно, уже рассказывал, как возвысился дом Ферранов благодаря его верности Завету. Лотар наверняка считал убытки и обещал отомстить, а храмовый писец, должно быть, сушил чернила на строке с ее именем.

Она могла закричать, развернуть кобылу и вернуться.

Дом встретил бы ее задвинутым засовом. Отец — ремнем. Лотар — той самой улыбкой, с которой говорил о веревках.

Ровена не вернулась бы, однако слишком долго смотрела назад. Кобыла почувствовала ослабевший повод и потянулась к обочине. Под копытом хрустнул камень. Ровена дернула сильнее, чем следовало.

— Не тяните, — спокойно подсказал Рейнар. — Сомкните пальцы. Вот так. Теперь покажите ей коленом, куда хотите.

Он не приблизился. Не схватил за локоть, не накрыл ладонью ее руку, хотя мог бы исправить посадку одним движением. Оставался на расстоянии, с которого хорошо слышно голос и невозможно коснуться случайно.

У ворот Ровена отказалась от его помощи. Рейнар не стал доказывать, что она глупа, не наказал холодностью и не напомнил об отказе.

Один раз сказать «нет» и не расплачиваться болью — какая невозможная роскошь.

От этой простой мысли глаза обожгло. Ровена моргнула и крепче взялась за повод.

Кобыла вернулась на середину дороги.

— Так?

— Именно. У вас получается.

Похвала прозвучала без снисхождения. Ровена почувствовала, как опустились плечи.

За последними огородами по обе стороны пути легли поля. Зеленые холмы еще хранили ночную влагу; в колеях темнела грязь, а средняя полоса уже подсыхала. Городские звуки убывали один за другим. Сначала стихли крики, потом железный грохот ворот, затем звон колокольчиков. Остались скрип оси, перестук копыт, лошадиное дыхание и голос Рейнара, когда он отдавал короткие приказы.

Ровена попробовала сидеть мягче. Кобыла перестала бросать головой.

— Когда остановимся? — спросила она.

Рейнар посмотрел внимательнее.

— Большой привал — к вечеру. Но если вам нужно раньше, скажите.

— Я справлюсь.

— Хорошо.

Он принял ответ. Не переспросил с понимающим видом, не принялся уговаривать ее признать слабость.

Ровена сразу пожалела, что солгала.

Седло уже давило там, о существовании чего приличная дочь купца предпочитала не говорить вслух. Внутренние стороны бедер горели, поясницу тянуло, платье сбилось под коленом. Каждым шагом кобыла напоминала, что человеческое тело плохо приспособлено для героических отъездов.

Ровена незаметно подвинулась. Лошадь недовольно переступила.

Рейнар поднял руку.

— Проверим седло у первого ручья! — крикнул он Лионару.

Командир оглянулся на кобылу, затем на Ровену и кивнул. Отряд сбавил ход. Гарвен сразу догнал их с другой стороны.

— Бережет ногу?

— Нет. Подпруга и посадка седла.

Гарвен посмотрел на Ровену и так старательно не опустил глаза к ее коленям, что она едва не улыбнулась.

— Проверю, сэр.

— Сначала копыто.

— Помню.

Рейнар натянул перчатку. Пальцы один за другим исчезли под мягкой темной кожей. Он разгладил манжету, застегнул ремешок у запястья и снова взял повод.

Даже такое движение он совершал красиво.

Наверное, он репетировал перед зеркалом и прекрасно знал, что женщины смотрят. Именно поэтому Ровена не могла отвести глаз.

Дорога пошла вверх. Повозка заскрипела громче, лошади вытянули шеи. Рейнар отъехал назад, перестроил служивых и велел не теснить повозку на подъеме. Голос у него был чистый, молодой и неожиданно сильный. Он не кричал, но каждое слово долетало до конца отряда.

Раньше у Ровены не было причины сравнивать мужские голоса по красоте. Теперь других претендентов на первое место не осталось.

Она устыдилась этой мысли так сильно, что щеки запылали.

Но стоило Рейнару снова заговорить, как по спине проходила дрожь, совсем не похожая на страх. Ровена вспоминала собственную ночную мечту о голосе, которому захочется ответить, и злилась еще больше.

На вершине холма она опять оглянулась.

Стена Альдерна уже скрылась. Над зеленью еще виднелась башня, но знамя исчезло. Дорога повернула, и каменная вершина пропала следом.

Ровена ждала пустоты. Ждала, что сердце сожмется от ужаса, потому что весь знакомый мир остался позади, а впереди ее могли отдать тому, чьего лица она не знала.

Ей стало страшно; холод сжал живот, когда город окончательно исчез. И все же вместе со страхом Ровена испытывала почти постыдное предвкушение. Впервые отец не знал, где она проведет ночь. Впервые Лотар не мог дотянуться. Впервые впереди оставалась минута, которую ни один человек еще не успел распорядить за нее.

Слева раздался голос:

— Госпожа Ферран, чуть отпустите повод. Кобыла успокоилась.

Ровена разжала пальцы. Лошадь вытянула шею и пошла ровнее. На несколько шагов девушка поймала ее ритм, и боль перестала отзываться при каждом движении.

— Вот так, — одобрил Рейнар.

Она посмотрела на его руки, на улыбку, которую он на этот раз не показывал никому, кроме нее, и снова почувствовала сладкое тепло под животом.

Впереди ждал неизвестный жених, а Ровена ехала навстречу ему рядом с первым мужчиной, которого захотела рассматривать. На Альдерн она больше не оглядывалась.

Глава 4 Коснуться и сразу отпустить

Рейнар решил, что рассмешит Ровену до привала.

Задача казалась почти оскорбительно легкой. Он смешил людей, которые пришли на похороны, получили дурные известия или собирались вызвать его на поединок. Здесь имелись ясный день, добрая дорога и девушка, уже дважды позволившая уголку рта подняться.

Требовалось только найти верный способ.

За первый час Рейнар испробовал три.

Он рассказал, как Гарвен однажды заменил порванный ремешок на его перчатке шнурком от чужих штанов.

— Ничего подобного не было, — возмутился оруженосец, догоняя их со стороны повозки.

— Было.

— Штаны были ваши.

Ровена посмотрела на Рейнара:

— Это многое объясняет.

— Благодарю, госпожа Ферран, — с чувством произнес Гарвен.

— Теперь я понимаю, почему сэр Арден так внимательно проверяет застежки.

Гарвен фыркнул. Рейнар тоже. Но смеха Ровены не услышал — только заметил, как смягчились губы и в зеленых глазах вспыхнули золотые крапинки.

До победы не хватало совсем немного. Второй попыткой стала история о паладине, который всю ночь охранял дверь в спальню герцогини, а утром обнаружил, что стерег чулан с метлами. Ровена спросила, где находился сам Рейнар.

— На другом конце коридора.

— Возле спальни герцогини?

— Возле другого чулана.

Губы дрогнули сильнее, но девушка удержалась.

Третьей попыткой Рейнар объявил Гарвена человеком, способным найти неправильно затянутую пряжку на лошади, всаднике и незнакомой женщине через две улицы.

— На незнакомой женщине я ничего проверять не стану, — отрезал Гарвен.

— Видите? — сказал Рейнар. — Настоящему мастерству всегда сопутствует скромность.

Ровена тихо рассмеялась. Звук оказался низким, коротким и теплым. Она тут же прижала губы, словно смех вырвался без разрешения.

Рейнар ощутил нелепое торжество, достойное победы над дюжиной разбойников. Ему захотелось услышать этот смех еще раз, потом еще, а лучше — узнать, каким он становится, когда Ровена забывает себя сдерживать.

Он чуть повернулся в седле, подставляя свету удачную сторону лица.

Привычка была старой и разумной. Люди охотнее доверяли человеку, который выглядел так, будто знает дорогу, умеет владеть мечом и никогда не просыпается с подушкой, отпечатавшейся на щеке. Сегодня волосы лежали хуже, чем утром, зато куртка хорошо сидела на плечах, Грант шел ровно, а зеленая перевязь ярко выделялась на темной ткани.

Ровена скользнула взглядом по его лицу, плечам и рукам.

Жар прошел по телу, собрался ниже живота и заставил сильнее сжать колени на конских боках.

Грант недовольно дернул ухом.

— Вы все время поворачиваетесь ко мне правой стороной, — заметила Ровена.

Рейнар едва не оглянулся, проверяя, не возникла ли справа опасность.

— Не все время.

— Когда спрашиваете о седле — нет. Когда хотите, чтобы я засмеялась, — да.

Он выпрямился. Под ключицей тут же кольнуло.

— Возможно, правый бок у меня смешнее.

— Нет. Вы считаете его красивее.

Ровена сказала это без жеманства, словно называла ширину ткани или неровный шов.

Рейнар умел принимать похвалу. Склони голову, отшутись, ответь комплиментом — и обе стороны довольны. Но Ровена не хвалила. Она разобрала прием и положила перед ним, как плохо сшитую перчатку.

К счастью, Гарвен уже отстал к повозке.

— А который лучше, по-вашему? — спросил Рейнар.

— Не знаю. Второй вы почти не показывали.

— Это легко исправить.

Он пересел и повернулся к ней левой стороной. Подкладка сдвинулась по свежему шраму. Пришлось удержать улыбку, чтобы не поморщиться.

Ровена заметила.

Взгляд опустился к перевязи, затем вернулся к его лицу.

— Вам больно.

— Мне совершенно удобно.

— Какой красивый ответ.

— Я старался, чтобы он вам понравился.

— Ответ — нет. Старание было впечатляющим.

Она улыбнулась, и один верхний зуб чуть выступил вперед. Эта крохотная неровность ударила Рейнара сильнее любой безупречной красоты. В ней не было ничего заготовленного для толпы. Только ее рот, ее сдерживаемое веселье и его собственное горячее желание смотреть.

Он провел большим пальцем по краю перчатки.

На себя вдруг стало досадно. Не за желание понравиться — в нем Рейнар не видел ничего постыдного или слабого. Досадно, что он воспользовался приемом, пригодным для любой женщины, а ждал ответа именно от этой.

Ровена заслуживала хотя бы нового приема, а лучше — правды.

Впереди дорога спускалась к мелкому ручью. Вода бежала между мокрыми камнями, а рядом колеса и копыта выбили сухую площадку. Лионар поднял руку.

— Привал! Напоить животных, проверить груз. Полчаса!

Отряд ожил. Повозку отвели на сухое место, вьючных лошадей поставили следом. Гарвен спрыгнул еще до полной остановки и направился к дорожной кобыле.

Рейнар оказался рядом первым.

Он подошел слева и протянул открытую ладонь.

— Левая нога из стремени, затем правая. Не спешите: после долгой езды земля любит делать вид, что качается.

Ровена посмотрела на его руку.

Вчерашний отказ вспыхнул в памяти. Рейнар заставил себя стоять неподвижно, не поднимать ладонь выше и не убеждать. Она либо примет помощь, либо нет.

Ровена освободила ногу, перенесла вес и положила пальцы ему на ладонь.

Прикосновение оказалось кратким и совершенно невинным.

Однако тело Рейнара откликнулось так, будто ничего невинного в нем не было. Ее рука оказалась теплой, маленькой и сильнее, чем казалась. Пальцы сжались на его ладони, когда Ровена соскользнула из седла, и горячая волна добралась до плеча. Ступни коснулись земли; колени девушки дрогнули, и она ухватилась второй рукой за переднюю луку.

Талия оказалась совсем рядом. Рейнару привиделось, как ладонь ложится над ее бедром, а мягкое тело на миг прижимается к нему. Большой палец дернулся — и Рейнар прижал его к собственной ладони. Она не просила о второй руке.

Ровена выпрямилась. Он тут же разжал пальцы и отпустил ее.

— Голова закружилась, — призналась она.

— Резко не двигайтесь. Хотите опереться на меня?

— Благодарю, но я справлюсь.

— Хорошо.

Он отступил. Ровена еще миг смотрела на него с явным недоверием. Рейнар не уговаривал. Тогда ее плечи опустились, а уголки губ дрогнули.

Эта улыбка задела его сильнее, чем недавнее прикосновение.

Справа заорал служивый. Он не удержал вьючную лошадь: животное потянулось к воде, волоча повод, а левый тюк опасно съехал.

Рейнар развернулся.

— Не тяните за удила! Перехватите ниже. Гарвен, левый тюк!

Он поймал повод прежде, чем лошадь ступила на мокрый камень. Гарвен подскочил сбоку, подхватил ремень и отвел поклажу от бока. Служивый побледнел.

— Простите, сэр.

— Короче повод. Вот так. Теперь закрепите пряжку и проверьте вторую.

Рейнар дождался, пока животное успокоится, передал повод и обошел остальных. Он проверял мокрые копыта и разгоряченные спины, натяжение ремней и вес тюков, а заодно поглядывал на свободную дорогу с обеих сторон.

Когда он вернулся, Ровена стояла у ручья и разминала пальцы. Гарвен ослабил подпругу ее кобылы и проверял копыто. Мадина мыла руки и громко жаловалась, что в повозке трясет сильнее, чем в мучной телеге.

Ровена посмотрела на Рейнара.

— Сейчас вы не думали, какой стороной повернуться ко мне.

Он остановился.

— Вы все еще об этом?

— Мне понравилось.

— Лошадь едва не намочила груз.

— Я не о лошади. Вы перестали стараться выглядеть героем и стали им.

Слова попали точно под зеленую перевязь — туда, где под кожей еще ныл камень и где Рейнар обычно прятал все, что не предназначалось для зрителей.

Он не нашел привычной шутки.

Ровена опустилась на плоский камень. Подол запылился, на щеке остался след от выбившейся пряди. Она устала, бедра наверняка болели. И все же сидела прямо, внимательно следила за людьми и будто сама не понимала, как легко только что лишила его дара речи.

— Госпожа Ферран, — произнес Рейнар, — вам говорили, что у вас необычный цвет глаз?

Краска залила ее лицо до самой линии волос.

— Я вас смутил?

— Как вы увидели? Вы же изо всех сил старались не смотреть на меня слишком долго.

Теперь жар поднялся к лицу Рейнара.

За спиной Гарвен громко уронил копытный крючок. Рейнар не обернулся.

— Получилось? — спросил он.

Ровена подняла на него золотисто-зеленые глаза.

— Нет.

Лионар скомандовал собираться.

Рейнар протянул Ровене руку к седлу и остановился прежде, чем приблизиться.

— Помочь?

Она посмотрела на его ладонь, затем отрицательно качнула головой.

— Теперь сама.

— Как скажете.

Он отступил и позволил ей подняться без свидетелей в лице собственной гордости. Ровена справилась со второй попытки. Когда отряд снова вышел на дорогу, Рейнар занял место рядом, не касаясь ее.

Ладонь еще помнила тепло ее пальцев.

Глава 5 Ах ты, дерзкая девица!

К вечеру Ровена поняла, что у человеческого тела возмутительно много мест, способных болеть одновременно.

На последних холмах она уже не сидела в седле, а вела с ним переговоры: пятьдесят шагов держалась прямо, еще пятьдесят позволяла себе перенести вес и притвориться, будто именно так ездят опытные всадницы. Колени приходилось не стискивать, а лицо сохранять спокойным, когда рядом оказывался Рейнар.

Последнее требовало больше сил, чем все остальное.

После привала он перестал развлекать ее и занялся дорогой. Перестраивал людей на узких участках, уходил вперед к Лионару, возвращался к повозке и спрашивал Гарвена о грузе. Когда у одного из служивых разболталась пряжка, Рейнар заметил это по изменившемуся звону сбруи, даже не оглянувшись.

В работе с него сходило все нарядное. Улыбка исчезала. Голос становился тверже. Он меньше походил на героя из песни и больше — на мужчину, которому люди без спора доверяли лошадей, дорогу и собственные спины.

Ровена старалась смотреть на холмы, но они оказались безнадежно скучны.

Рейнар ехал впереди, и ветер прижимал темную куртку к его плечам. Стоило ему поднять руку, как из-под манжеты показывалась полоска загорелого запястья. Та самая ладонь сегодня держала ее руку. Касание длилось несколько мгновений, но кожа Ровены помнила его лучше, чем несколько часов в седле.

Она могла бы винить усталость.

Усталость не объясняла, почему от одного взгляда на его пальцы внутри снова становилось горячо.

За поворотом показалась сухая возвышенность над тем же ручьем. Трава была вытоптана, в круге старых камней чернела зола. Дорога лежала достаточно близко, чтобы видеть путников, и достаточно далеко, чтобы кони не пугались каждой телеги. Лионар проверил воду, склон и подходы.

— Здесь! До темноты час. Сначала животные и караул.

Люди спешились. Повозку развернули дышлом к дороге. Один служивый повел лошадей к ручью, другой принялся собирать сухие ветви. Гарвен уже распускал ремни на вьючных тюках. Караульный занял место на краю возвышенности.

Ровена освободила левую ногу из стремени, перенесла вес и спустилась сама. Когда подошвы коснулись земли, колени дрогнули, но она удержалась за луку. Рейнар стоял в трех шагах, смотрел на нее и не подходил.

— Жива, — сообщила Ровена.

— Я не сомневался.

— Лжете.

— Очень убедительно.

Улыбка предназначалась не отряду и не воображаемой толпе. Только ей. Тепло в животе вспыхнуло снова — быстрое, невозможное, почти обидное.

— Сэр Арден! — позвал Гарвен. — Левый задний ремень на повозке растянулся.

Рейнар сразу обернулся:

— Замени. Старый оставь на растопку, если кожа пересохла.

— Не пересохла. Пойдет на короткую стяжку.

— Тогда не сжигай.

Ровена сделала несколько осторожных шагов. Бедра отзывались тупой болью, но движение помогало. Она поискала взглядом работу, за которой можно спрятать собственное лицо.

Мадина спустилась с повозки и рухнула на ближайший сверток.

— Я больше никогда не встану.

— Встанешь, — отозвался Гарвен. — Ты села на котел.

Мадина подскочила при первом металлическом звоне.

— Почему не сказал раньше?

— Хотел проверить, узнаешь ли по звуку.

— Я тебе не госпожа, чтобы меня проверять.

— Поэтому котел особенно жалко.

Мадина замахнулась концом косы. Гарвен увернулся, подхватил сверток и унес к повозке.

— Ровена, скажи ему!

— Он прав. Котел нам понадобится.

— Я вам, значит, не нужна, а котел нужен.

Ровена едва не ответила резко, но прикусила язык. Еще утром Мадина думала, что несет госпоже вещи к воротам; теперь из-за материнского долга ее трясло в повозке по дороге к Фарну. Было за что злиться, даже если рядом с ней хотелось пересчитать ложки.

— Возьми два бурдюка, — сказала Ровена. — Я понесу третий.

— Почему ты один, а я два?

— Потому что я едва хожу.

Мадина уставилась на нее, затем расхохоталась.

— А я думала, суженые страдают молча и красиво.

— Я страдаю красиво. Просто распределяю вес.

— Ничего красивого. Ты идешь как утка.

— Тогда поторопись, пока утка не клюнула.

Мадина снова засмеялась, но бурдюки взяла.

Ручей обжег пальцы холодом. Ровена присела, стараясь не сгибать ноги сильнее необходимого, и погрузила горлышко между камней. После нагретой дороги влажный холод пробрался под рукава; кожа покрылась мурашками.

Мадина наполнила один бурдюк, второй бросила на траву.

— Хватит. Мужчины есть.

— Они заняты лошадьми, костром и караулом.

— А я занята тем, что у меня все болит.

— У меня тоже.

— Тебе положено. Ты едешь к мужу.

Ровена подняла голову. Мадина ухмыльнулась; из-за выступающего клыка улыбка казалась насмешливее, чем была.

— Говорят, фейри прекрасные. Высокие, богатые и не стареют. Я бы на твоем месте радовалась.

— Ты не на моем месте.

— Слава Завету.

Она подхватила полный бурдюк и пошла к лагерю, оставив второй пустым. Ровена наполнила его сама.

Когда она поднялась на возвышенность, костер уже разгорался. Лошадей расседлали, напоили и привязали на длинных поводах. Служивые натягивали полотнище с подветренной стороны. Лионар расставлял караул.

Рейнар стоял у повозки без куртки. Светлая льняная рубаха прилипла между лопаток, рукава были закатаны до локтей. Когда он тянул ремень вместе с Гарвеном, на предплечьях выступали жилы, а ткань натягивалась на спине. Светлые волосы растрепались окончательно. Рейнар отбросил со лба завиток тыльной стороной запястья и рассмеялся чему-то, что сказал оруженосец.

Ровена остановилась с бурдюками в руках.

В ночных мечтах мужчина всегда оставался тенью. Она чувствовала ладони, дыхание у шеи, силу чужого тела — и просыпалась прежде, чем видела лицо.

Теперь тень обрела широкие плечи, светлые волосы и рубец на правом запястье.

От этой мысли низ живота сжался. Боль от седла на миг смешалась с другим, сладким напряжением. Ровена прижала язык к небу, будто так можно было остановить собственное тело.

Мадина ничего останавливать не собиралась.

— Сэр Арден! — окликнула она и прошла мимо Ровены, не предложив взять воду. — У вас все рыцари такие красивые или мне сегодня особенно повезло?

Гарвен замер с пряжкой в руке. Рейнар посмотрел на Мадину.

— В отряде достаточно мужчин. Неужели вы уже осмотрели всех?

— Я умею выбирать лучшее.

— Не говорите Лионару, что выбрали меня.

Мадина засмеялась, запрокинув голову. Толстая коса соскользнула на грудь, красная лента вспыхнула в вечернем свете.

Ровена застыла. Рейнар ответил привычно, как отвечал торговкам и возчикам. Не приблизился, не понизил голос. И все же между ним и Мадиной открылось пространство, куда можно было шагнуть, и Мадина шагнула.

— Почему не говорить? Может, я хочу увидеть, умеет ли ваш командир завидовать.

— Не умеет, — сухо сообщил Гарвен.

— Тебя никто не спрашивал, мальчик.

Уши оруженосца вспыхнули. Рейнар отпустил ремень и приказал:

— Гарвен, проверь овес.

— Но я...

— Овес.

— Да, сэр.

Гарвен ушел к лошадям, глядя себе под ноги.

Мадина приблизилась еще на шаг. Ровена видела, как ее взгляд опустился к закатанным рукавам Рейнара, задержался на руках, затем поднялся к лицу.

— Я видела у вас гребень, — сказала Мадина. — Если дадите, вечером расчешу волосы. Хотите посмотреть, какие они, когда не в косе?

Ей можно было говорить так — громко, перед мужчинами, не боясь, что от одного желания изменится вся ее жизнь. Она могла выбрать, предложить, получить согласие или отказ и на следующий день выбрать снова. Даже дурная слава принадлежала бы ей самой.

Ровена стояла с двумя тяжелыми бурдюками и делала вид, будто чужая свобода не жжет сильнее, чем ремни на ладонях.

Рейнар больше не улыбался:

— Нет, Мадина.

— Вы даже не видели.

— И не стану. Не заигрывайте со мной.

Голос оставался спокойным, но разговор перестал быть игрой.

Мадина моргнула:

— Я просто пошутила.

— Значит, шутка закончилась.

Он не коснулся ее. Не пригрозил. Не назвал бесстыдной и не выставил перед людьми виноватой в том, что сам сначала ответил улыбкой. Просто отказал — прямо и окончательно.

У Ровены свело пальцы на ремнях бурдюков, а по груди разлилось такое острое облегчение, что стало стыдно. Она не имела ни малейшего права радоваться. Ровена ехала к другому мужчине, Рейнар ничего ей не обещал, и одно короткое прикосновение у ручья не давало ей власти над его глазами, ртом или желаниями.

Но он не выбрал Мадину.

Эта мысль была сладкой, низкой и совершенно непристойной.

Мадина поджала губы:

— Больно надо.

Она повернулась и увидела Ровену. Большие карие глаза сузились: Мадина заметила и подслушанный разговор, и слишком явное облегчение.

— Тяжело? — спросила она с медовой любезностью. — Давайте помогу, госпожа.

Она взяла один бурдюк. Ровена позволила.

— Благодарю.

— Мы же женщины. Должны помогать друг другу.

Последние слова ударили точнее пощечины. Ровена промолчала. Мадина была унижена, а она радовалась этому отказу. К горлу подступила вина.

У котла Ровена поставила воду на землю. Рейнар снова затягивал ремень, но двигался резче. На нее он не смотрел.

До ужина все нашли работу. В котле закипела вода, запахло крупой, дымом и нагретой кожей. Лионар ел стоя, слушая караульного. Гарвен сидел у повозки и шил с таким усердием, будто стежками восстанавливал честь. Мадина устроилась ближе к огню, распустила конец косы и демонстративно расчесывала пальцами.

Рейнар вернулся от лошадей уже в куртке. Поставил миску перед Ровеной, не касаясь ее руки.

— Завтра остановимся раньше, если седло продолжит давить.

— Гарвен поправил подкладку.

— Я спрашиваю не о Гарвене.

Ровена подняла взгляд. Без улыбки лицо Рейнара стало строже. В сумерках голубые глаза потемнели. На левой стороне куртки возле перевязи легла небольшая складка, и Ровена заметила, что он снова бережет это место.

— Если будет нужно, я скажу, — пообещала она.

— Хорошо.

Он принял ответ и ушел к Лионару.

Ровена обхватила теплую миску. Сегодня Рейнар отказал Мадине. До этого держал Ровену за руку и смотрел дольше, чем требовала дорога. Возможно, она нравилась ему. Возможно, ей просто отчаянно хотелось так думать.

У костра Мадина громко смеялась над чем-то, что сказал служивый. Она уже пережила отказ и выбирала, кому улыбнуться дальше.

Ровена завидовала ей до боли.

Сама она ехала к неизвестному жениху и не могла попросить Рейнара ждать. Не могла предложить ему ни дома, ни имени, ни даже следующей недели. Если завтра он улыбнется другой женщине, Ровена не посмеет назвать это изменой. Когда дорога закончится, ей придется спешиться, отдать повод и уйти от мужчины, прикосновение которого до сих пор горело на ладони.

Она сжала миску крепче и заставила себя проглотить первую ложку.

Глава 6 Его сердце под ладонью

Утром Мадина заплела косу кое-как, зато красная лента сияла на прежнем месте. Припухшие губы то и дело растягивались в самодовольной улыбке. Служивый с рассеченной бровью нарочито смотрел куда угодно, только не на нее.

Ровена же почти не спала. Стоило закрыть глаза, и перед ней как на ладони появлялись непристойные картинки, где темные волосы мужлана светлели, хриплый голос становился чистым, а сильные пальцы останавливались на теле Ровены, жадно ее оглаживая.

Еще. Это слово горело у нее на языке так, будто Ровена действительно произнесла его вслух.

Рейнар подошел проверить, готовы ли они ехать, и она спрятала руки в складках плаща.

Он был уже в темной куртке. Зеленая перевязь пересекала грудь, светлые волосы после умывания потемнели у висков. Ровена смотрела ему в лицо и больше всего на свете жаждала запустить пальцы в его волосы, увидеть, как он улыбается ей от удовольствия.

— Вы не спали, — сказал он ровным голосом.

— Спала.

— Надеюсь, вам удалось хорошо отдохнуть. Впереди самая тяжелая часть пути.

Мадина прыснула в кулачок, а когда Ровена медленно повернула к ней голову, та подняла ладони: молчу, молчу.

— Мне мешал шум.

Улыбка Рейнара дрогнула. Он покосился на Мадину; та немедленно принялась разглядывать небо с видом невинной мученицы. Служивый с рассеченной бровью отвернулся и закашлялся. Когда Рейнар снова посмотрел на Ровену, на его лице уже не было улыбки.

— Если сегодня станет тяжело, скажите мне заранее.

— Я не упаду.

— Хорошо. Сначала скажете, потом можете не падать.

Он мог спросить, что за шум не давал ей спать. Мог посмотреть на Мадину так, что та сама выложила бы всю историю. Ровена спрятала руки глубже в плащ. От его деликатности они горели сильнее, чем ночью от одного воспоминания.

Мадина наклонилась к ней.

— Сердится, — прошептала Мадина.

— А знаешь на кого? На тебя!

— Зато все его мысли обо мне.

— Ты уже выбрала герцога.

— Получу кого захочу. Мы оба люди свободные, можем всякое. Это ты суженая лесного чудища.

Она сказала это достаточно громко. Рейнар, стоявший впереди, не обернулся. Только плечи под темной курткой на миг напряглись.

Мадина довольно усмехнулась, а Ровена отвернулась к дороге, слегка дрогнув в душе. Лесное чудище, надо же! Про фейри говорили, что они хороши собой. Но точно никто не знает, разве что Лионар, но с ним разговоры бесполезны. Он только и умеет что зыркать и отдавать односложные приказания. И никогда не улыбается, в отличии от другого рыцаря...

Мысли снова перешли на недалекое будущее. Там, в глубине леса, ждал будущий муж. Ради встречи с ним открыли тайный путь и отправили ее в лес; Ровена сама назвала себя суженой и села в эту повозку. Рейнар должен был довезти ее до другого мужчины. От этой простой мысли пальцы снова вспомнили его руки, и Ровена сердито сцепила их под плащом.

До полудня она успела повторить себе все это столько раз, что слова потеряли смысл.

Потом из канавы выпрыгнуло чудовище.

Оно двигалось на четырех конечностях, хотя передние были руками: непомерно длинными, с четырехпалыми когтистыми кистями. Тяжелые плечи уходили вперед, короткие ноги пружинили под пятнистой шкурой. Широкая пасть рассекала морду почти от уха до уха, а неровные зубы росли друг на друга, будто даже во рту тварь не терпела никакого порядка. Про таких Ровена слышала только в досужих побасенках. Гоблин!

Чудовище ударило ближайшего служивого сбоку, казалось, легким ударом, но тот вылетел из седла. Гоблин прыгнул следом, раскрыл пасть над его лицом — и в тот же миг голос Лионара обрушился на дорогу:

— Строй! Голову ко мне, хвост к Ардену! Повозку закрыть! Норвелл, внутрь!

Люди подчинились прежде, чем Ровена успела понять приказ. Где-то сбоку с повозки завизжала Мадина, да так, что уши заложило.

Двое развернулись к переднему склону. Еще двое сомкнулись у повозки. Лионар уже был между упавшим служивым и монстром. Темный плащ взметнулся, меч вышел из ножен одним серебряным движением.

Тварь бросилась на него.

Лионар шагнул навстречу.

Клинок вошел гоблину под челюсть и вышел у костяного нароста на затылке. Лионар выдернул меч, даже не посмотрев, как чудовище рухнуло. Серые глаза уже считали живых.

— Арден!

Сзади ответил нечеловеческий визг.

Их было больше.

Они вылетали из кустов сразу с двух сторон — низкие, перекошенные, гротескные. Один тащил ржавый тесак, другой размахивал обломком копья. Третий прыгнул на круп лошади и вцепился когтями в ремни. Животное взвилось.

Мадина продолжала вопить как резаная.

Кобыла Ровены шарахнулась в сторону. Дорога накренилась, небо ударило в глаза. Ровена отпустила один повод, ухватилась за гриву и удержалась, но чудовище уже бежало к ней.

Оно не было похоже на человека даже издали. Плечи качались выше головы, длинные руки касались земли, пасть блестела слюной. На костяных наростах застряли клочья старой шерсти. Гоблин увидел ужас на ее лице и ускорился.

— Ровена!

Рейнар врезался между ними.

Грант ударил чудовище грудью. Гоблин отлетел, перекувырнулся и мгновенно вскочил. Рейнар спрыгнул с коня. В одной руке блеснул меч, на другой раскрылся щит.

Он не схватил Ровену. Не стащил ее вниз. Не решил за нее.

Рейнар протянул к ней предплечье.

— Ко мне! Сейчас!

Ровена выбрала.

Она соскользнула на землю, шагнула под щит и обеими руками обхватила предложенную руку. Рейнар втянул ее в защищенное пространство у своего бока, сразу отпустил и развернулся к гоблину.

— Держитесь за меня. Не за щит!

Ровена вцепилась в его куртку сзади.

Под ладонями напряглись мышцы. От его тела шло живое тепло. Она прижалась щекой между лопаток, чувствуя каждый вдох, каждый перенос веса, каждое движение мужчины, который стоял между ней и распахнутой пастью.

Гоблин прыгнул, и Рейнар принял на щит всю тяжесть его тела. Ровену тряхнуло вместе с ним. Она вцепилась крепче, почти повисла у него на спине, пока он сбрасывал чудовище и рубил по толстой шее.

Черная кровь брызнула Рейнару на волосы. Гоблин взвыл, ухватился когтями за край щита и потянул его на себя. Рейнар развернулся так резко, что Ровену понесло следом; локоть мужчины скользнул по ее груди, спина напряглась под щекой. Второй удар отсек чудовищу голову.

Она покатилась по дороге и замерла зубами вверх.

Ровена не сумела отвести глаз от Рейнара. У костра его красота дразнила улыбкой; сейчас в ней не осталось ничего мягкого. Светлые волосы были забрызганы кровью, лицо застыло, голубой взгляд выискивал следующего врага. Таким его не изобразили бы в храме. Слишком живой. Слишком беспощадный. И весь этот страшный мужчина закрывал собой ее.

Еще один гоблин кинулся сбоку, туда, где щит уже не прикрывал Ровену.

— Ниже! — приказал он.

Она пригнулась. Меч свистнул над ее головой и распорол пятнистое брюхо. Тварь рухнула на колени, все еще скребя воздух перед ее лицом, и Рейнар добил ее ударом в костяной висок.

Слева раздался визг Мадины.

Ровена повернула голову.

Мадина прижалась к колесу. Перед ней служивый с рассеченной бровью отбивался от гоблина, а второй подбирался сзади, низко, почти касаясь животом земли. Никто его не видел.

— Мадина! — крикнула Ровена. — Сюда!

Та замотала головой.

— Я не могу!

Гоблин прыгнул.

Ровена разжала одну руку и протянула ее Мадине.

— Можешь! Беги ко мне!

Мадина сорвалась с места. Когти полоснули по ее плащу и вырвали длинный лоскут. Она споткнулась, упала на колено. Ровена бросилась вперед настолько, насколько позволяла вторая рука, все еще сжимавшая куртку Рейнара, схватила Мадину за запястье и рванула к себе.

Рейнар увидел гоблина.

Он шагнул через обеих девушек.

Чудовище налетело на щит. Клыки щелкнули у самого лица Рейнара. Он ударил снизу; клинок вошел под ребра. Гоблин повис на нем, скребя когтями по щиту, и Рейнар с ревом отбросил тяжелое тело.

— Встать! — крикнул он девушкам. — Обе ко мне!

Ровена подняла Мадину. Та дрожала, а на щеке у нее темнела чужая кровь. Вчера эта девчонка хохотала над герцогами, разбойниками без штанов и лесными чудовищами; теперь она таращилась на Ровену огромными глазами и никак не могла вдохнуть.

— Я не хочу, — прошептала она.

— Никто не хочет! — Ровена обхватила ее за талию. — Держись за меня.

Мадина повисла у нее на боку. Ровена дотянулась до Рейнара и снова стиснула его куртку.

Он повел их к повозке. Каждый удар гоблинов отдавался в его спине под ее ладонью; горячие мышцы напрягались, отпускали, снова каменели. Рейнар тяжело дышал, но не оглядывался и не торопил ее. Он просто оставался там, куда она сама поставила его своим прикосновением: впереди.

Ровена задыхалась от страха. И все же ей хотелось прижать ладонь еще крепче. Защита, к которой ее принуждали прежде, всегда требовала покорности. Этот мужчина ничего не требовал. Даже сейчас, заслонив ее от клыков собственным телом, он оставлял ей право отпустить его.

Она не отпустила.

У повозки Гарвен отбивался ножом от когтистой руки, пролезшей между колесом и бортом. Лицо его побелело, но рука не дрогнула.

— Норвелл, внутрь означает внутрь! — прогремел Лионар.

— Она сама внутрь лезет, сэр!

Лионар возник рядом, схватил гоблина за костяной нарост и откинул от повозки. Чудовище развернулось к нему, разевая пасть. Командир ударил один раз.

Пасть закрылась навсегда.

— Двое к хвосту! — приказал Лионар. — Не преследовать! Арден, держать правую сторону! Остальным стоять, пока я не прикажу умереть!

Даже Мадина издала короткий истерический смешок.

Служивые сомкнулись. Гоблины рвались к ним, отскакивали, снова бросались вперед. Они не жалели себя. Один, пронзенный копьем, пополз по древку к человеку, пока второй служивый не отсек ему руку. Другой вцепился зубами в край щита и повис, дергая короткими ногами.

Лионар удерживал людей одним голосом.

— Шаг вперед!

Строй шагнул.

— Стоять!

Строй остановился.

— Теперь!

Клинки опустились разом.

Гоблины отхлынули.

На склоне раздался резкий тройной стук — металл о металл. Чудовища замерли, будто одна судорога прошла через всю стаю. Затем начали пятиться. Не бежали в панике, не хватали павших, не тащили то, что лежало на дороге. Просто исчезали в кустах один за другим, все еще скаля зубы.

Последний гоблин пятился перед Рейнаром, хрипя сквозь рассеченную пасть. Рядом лежал раненый человек, чуть дальше валялся меч, но единственный целый глаз твари следил за Лионаром. Ровена видела, как этот глаз перебегает с командира на служивых, с них на повозку. Гоблин будто хотел унести с собой каждого, кого увидел.

Склон снова ответил тройным металлическим стуком. Тварь дернулась и пропала в кустах.

— Не гнаться! — повторил Лионар.

Служивые остались в строю. Один еще замахивался мечом вслед исчезнувшим гоблинам и теперь медленно опустил руку. По дороге растекалась черная кровь. Раненому перетягивали рассеченное предплечье, люди кашляли и ловили ртом воздух. Мадина плакала беззвучно, уткнувшись Ровене в плечо.

Рейнар все еще стоял перед Ровеной.

— Они ушли, — сказал он. Потом, уже тише, добавил: — Ровена, вы можете меня отпустить.

Ровена опустила взгляд. Пальцы намертво вцепились в его куртку, костяшки побелели, ткань собралась под ладонью. Второй рукой она все еще обнимала Мадину.

Едва она разжала пальцы, Рейнар отступил. Его взгляд быстро прошел по ее лицу, плечам, рукам; ладони остались опущенными.

— Госпожа, вы ранены?

Ровена покачала головой.

— Нигде?

— Нет.

Он повернулся к Мадине.

— А ты?

Мадина судорожно вдохнула.

— Они хотели меня сожрать!

— Хотели.

— Вы могли бы солгать!

— Ну прости.

Мадина разрыдалась громко и яростно. Ровена прижала ее к себе. Та не поблагодарила, не попросила прощения и не перестала дрожать. Просто вцепилась в Ровену так, как несколько мгновений назад обе они цеплялись за Рейнара.

Лионар обошел строй. Выслушал каждого, проверил раненых, посмотрел на мертвых чудовищ и на брошенный возле них человеческий меч.

— Погляди, тут оружие. Могли же забрать с собой, — сказал Рейнар.

— Могли.

— Но оставили его здесь.

Серые глаза Лионара поднялись к склону.

— Значит, им было нужно другое.

— Что?

— Пока не знаю.

Он сказал это спокойно. Но весь отряд услышал угрозу.

— До Фарна держим строй. Никто не отстает. Никто не идет вперед без приказа. Раненых в середину. Двигаемся сейчас.

Мужчины зашевелились.

Рейнар вытер меч о шкуру мертвого гоблина. Кровь осталась на щеке, светлых волосах, зеленой перевязи. Он снова стал похож на героя, каким его хотели видеть люди, только теперь Ровена знала: песня все равно солжет. Ни один певец не сумеет передать, как звучал его голос у самого ее виска. Как его тело принимало удар. Как он открыл ей место рядом и ждал, пока она сама его выберет.

Рейнар поймал ее взгляд.

— Сможете ехать?

Ровена хотела сказать, что сможет все. Вместо этого ответила правду:

— Если вы будете рядом.

На его лице что-то вспыхнуло и погасло.

— Буду.

Он не протянул руку.

И Ровена, только что сама отпустившая его, вдруг почувствовала эту пустоту всем телом.

Глава 7 Красавец с длинным луком

Когда впереди показался Фарн, Мадина поднялась в повозке и закричала:

— Я выжила!

Люди у первых домов обернулись. Кто-то засмеялся. Старуха у дороги перекрестила Мадину знаком Света, будто та действительно вернулась из пасти чудовища.

Впрочем, на ее плаще еще чернели четыре длинные прорехи от гоблинских когтей. Правды в крике было больше, чем Мадина привыкла помещать в одну историю.

— Я выжила! — повторила она еще громче. — И возвращаюсь домой!

Ровена смотрела не на нее.

Фарн лежал у самого края человеческого мира. Восточная дорога ныряла под тяжелую надвратную балку и тянулась между невысокими домами. Город обнимали земляной вал и почерневший от смолы частокол; над крышами поднимался дым, люди кричали друг другу из дверей и окон. А дальше темнел лес.

Не роща. Не зеленая полоса на краю поля. Огромная стена, уходившая в обе стороны до самого неба. За западным частоколом оставалась короткая полоса вырубленной земли, а потом стволы вставали так тесно, что густая листва глотала дневной свет.

Где-то там ждал неведомый мужчина, которому ее обещали.

До сих пор он был даже не именем — лишь будущим мужем без лица. Долгом, позволившим ей уйти от Лотара. Теперь между Ровеной и женихом Весеннего двора оставался только лес, и это должно было вернуть мыслям порядок.

Вместо порядка правая ладонь помнила спину Рейнара.

Он ехал впереди. После нападения почти не улыбался. На светлых волосах уже не было гоблинской крови, зеленая перевязь снова лежала безупречно, но Ровена все равно видела его другим: с холодными глазами, поднятым мечом и телом, которое принимало удары прежде, чем они могли дойти до нее.

Она сама держалась за него.

Сама отпустила.

Опасность кончилась, а тело не подчинилось. Стоило Рейнару оказаться близко, и пальцы хотели снова сжать темную ткань у него на спине. Ровена прятала руку в плаще, будто кто-нибудь мог прочесть по ней признание.

В конюшенном дворе постоялого двора стало тесно от людей. Фарнцы окружили потрепанный отряд, разглядывали разорванную одежду, засохшую кровь и завернутую в плащ голову гоблина, которую Лионар велел привезти как доказательство. Мужчины требовали рассказа. Женщины тянули детей ближе, а дети рвались вперед, чтобы увидеть зубы.

Ровена вдруг поняла, что чудовище, едва не сожравшее их на дороге, к вечеру станет зрелищем.

Так же было с ней. Так же — с Рейнаром.

Люди любили чужой ужас, если могли смотреть на него из безопасного места.

— Где здесь старший городской стражи? — спросил Лионар.

Толпа перестала шуметь.

Он не повысил голос. Просто стоял посреди двора — высокий, темный, невозмутимый.

— И представитель Гильдии следопытов, — продолжил он. — Сейчас.

Сразу трое побежали исполнять.

Мадина спрыгнула на землю и раскинула руки, будто ожидала, что Фарн немедленно обнимет ее.

— Свобода! К вечеру найду попутчиков в Альдерн и уеду. И скоро буду спать в своей постели, а не на земле. Счастье-то какое!

— Передавай моему отцу, что со мной все хорошо, — попросила Ровена.

— Угу.

Мадина пригладила косу, расправила остатки плаща и направилась к Рейнару.

Ровена почувствовала это прежде, чем увидела. Пальцы сами сжались под тканью.

— Сэр Арден! — позвала Мадина. — У вас остался последний шанс.

Рейнар обернулся.

— На что?

— Умолять меня остаться.

— Я никогда не умоляю женщин совершать глупости. Они прекрасно справляются без моей помощи.

Толпа засмеялась. Мадина вспыхнула, но отступать не собиралась.

— Значит, я уеду, а вы будете жалеть.

— Счастливой дороги, Мадина.

Слова были безупречны. Улыбка — почти тоже.

Почти.

На одно короткое мгновение она исчезла. Рот Рейнара стал жестче, взгляд скользнул в сторону, будто известие об отъезде задело его сильнее, чем он хотел показать. Потом он снова улыбнулся и поклонился Мадине.

Ровена увидела только этот сбой.

Мадина вчера сказала: он отказал лишь потому, что Лионар смотрел.

Вчера на дороге Рейнар позволил Ровене держаться за него, потому что исполнял долг. Сегодня опасность исчезла, и вместе с нею исчезло все, что могло принадлежать Ровене. Свободный взгляд, свободная улыбка, свободное сожаление — это он мог отдать Мадине.

Она медленно разжала кулак.

Ладонь была пуста.

Конечно. Все правильно. Ровена ехала к будущему мужу. Рейнар охранял ее для другого мужчины. Она не имела права ждать, что он станет печалиться о ее будущем, если мог печалиться об уходе девушки, которая предлагала ему себя.

Боль оказалась унизительно сильной.

Мадина прошла мимо, торжествующе качнув бедрами.

— Не радуйся слишком громко, госпожа, — шепнула она. — Я же говорила.

Ровена хотела ответить, но в этот миг из глубины двора донесся мужской голос:

— Если подумать, я прибыл почти вовремя. Для меня это выдающееся достижение.

Все обернулись.

К ним шел человек, которого Ровена сначала приняла за слишком красивого охотника, заблудившегося по дороге в песню.

Он был немного выше Рейнара, сухой и гибкий, с широкими плечами и длинными ногами. Рыжевато-каштановые волосы выгорели на солнце до медных прядей; в них застряли репьи. Загорелое лицо с высокими скулами, прямым носом и широким ртом казалось открытым и почти мальчишеским. Зеленые глаза смеялись раньше губ.

За спиной висел длинный лук.

Мужчина попытался снять с волос репей, зацепил второй, поморщился и оставил оба.

— Эмерик Келдон, — произнес Лионар.

— Подчас.

— Что значит «подчас»?

— Когда мать не зовет меня бесполезным украшением семьи.

У Гарвена вырвался смешок. Лионар зыркнул на него.

— Простите, сэр, — немедленно сказал оруженосец.

- Госпожа Ферран, наш проводник, - представил охотника Лионар.

Эмерик поклонился сразу обоим: и Лионару и Ровене. Короткий плащ соскользнул с плеча, он поймал его локтем, выпрямился и заметил Ровену.

Улыбка стала мягче.

— Госпожа. Значит, это вас мне предстоит вести.

— К будущему мужу, — сказала Ровена.

Она сама не понимала, почему подчеркнула последние слова.

Рейнар стоял рядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— До самого мужа вас не поведу, — уточнил Эмерик. — Только до Весеннего двора, а там вы уж будете полагаться только на ваших рыцарей.

— Вы не сопроводите нас до конца?

— Как бы ни хотелось, это невозможно. Впрочем, обо всем узнаете со временем. Здесь кругом уши, не стоит говорить о таких вещах прилюдно.

Лионар протянул ему свернутый договор.

— Фарнская ложа подтверждает вашу квалификацию. Я нанимаю вас для одного прохода. Оплату вы получите по возвращению. Поведете нашу группу до Пути, а затем вернете нас втроем: Рейнара, его оруженосца и меня.

Эмерик перестал улыбаться только на миг — ровно настолько, чтобы слова стали обещанием, а не шуткой.

— Я доведу свою часть пути до конца. И не назову безопасным то, чего не проверил.

— Этого мне достаточно.

Эмерик ткнул в сторону трупа гоблина и спросил:

— А это еще что? Зачем с собой притащили?

— Гоблины, — ответил служивый с рассеченной бровью. — Если у вас здесь водятся такие домашние зверьки, я предпочту медведя.

Эмерик присел рядом. Не коснулся пасти, не стал восторгаться зубами. Посмотрел на голову, затем на прорехи в Мадинином плаще, на перевязанную руку служивого, на щит Рейнара с глубокими царапинами.

Зеленые глаза перестали смеяться.

Перемена была такой полной, что Ровена невольно отступила на полшага.

Всю дурашливость с него как рукой сняло. Она видела перед собой собранного и внимательного мужчину.

— Где они на вас напали? Как это произошло? — спросил Эмерик.

— Несколько часов назад, прямо на дороге. Напали с головы и с хвоста одновременно, — ответил Лионар. — Держали нас несколько минут.

Эмерик потер большим пальцем нижнюю губу.

— И что унесли?

— Ничего, — сказал Рейнар.

Эмерик резко поднял голову.

— Совсем?

— Они нахлынули и отступили по сигналу, будто им от нас ничего в общем-то не требовалось, даже оружие бросили, и припасы наши не тронули. Обошлось только одним раненым. Их он тоже не заинтересовал.

Во дворе кто-то кашлянул и тут же подавился кашлем. Эмерик медленно выпрямился.

— Они приходили не за добычей. Им понадобилось посмотреть, как вы деретесь.

Кто-то в толпе нервно рассмеялся.

Эмерик не улыбнулся.

— Они заставили вас показать строй, — продолжил он, глядя уже на Лионара. — Узнали, как быстро вы собираетесь и кого прячете в середине. На дороге лежали еда, оружие, раненый человек, а они ушли по свисту. Это были разведчики.

Лионар посмотрел на него напряженным взглядом и спросил:

— Что же они разведывали? Что грядет?

Эмерик повернулся к людям Фарна.

— Они готовятся у удару по Фарну. И это будет большой удар.

Женщина у стены вскрикнула и запричитала: ее дети остались за восточной дорогой. Сразу несколько человек рванулись со двора, столкнулись в воротах, начали кричать друг на друга. Мужчина рядом с Ровеной твердил, что гоблины сюда не полезут, и с каждым повтором его голос становился выше. Заплакали дети.

Лионар шагнул вперед.

— Тишина!

Ровена вздрогнула. Ближайший к Лионару ребенок подавился плачем, мужчина замер с открытым ртом, а застрявшие в воротах люди перестали толкаться.

— Я командую своей экспедицией. Фарном командуют его люди. Где старший ополчения?

Из толпы вышел широкоплечий мужчина в старом кольчужном воротнике.

— Здесь.

Лионар повернулся к Эмерику.

— Ты уверен?

— Поднимайте всех, кто способен держать копье. Это вопрос жизни и смерти.

— Вы его слышали.

Мужчина в кольчужном воротнике всмотрелся в Эмерика.

— Ты отвечаешь за слова, Келдон?

— Ошибусь — выставите меня голым на площади и смейтесь до зимы. Только поднимите людей сейчас. Иначе завтра площадь может достаться гоблинам.

Мужчина выругался и развернулся.

— Бить тревогу! Восточные ворота закрыть! Ополчению на сбор!

Над Фарном ударил колокол. Звонарь промахнулся в первый раз, зато потом бронзовый рев покатился над крышами без остановки.

Двор опустел рывком. Мужчины выносили из домов копья, женщины перекрикивались через улицу, хватали детей и гнали их с дороги. Никто не ждал новых приказов от Лионара. Фарн услышал тревогу и взялся за оружие.

Эмерик поднял голову к колоколу, затем посмотрел на восточные ворота.

— Не открывайте их, что бы ни услышали с дороги, — сказал он. — Если первая стая не возьмет ворота, следующая попытается выманить людей за частокол.

Человек в кольчужном воротнике выругался еще раз и бросился вслед за ополчением.

Ровена подумала о дороге к будущему мужу. Внезапно опасность стала весьма вещественной. Она и раньше не думала, что это будет легкая прогулка, но теперь и вовсе стало не по себе. Фарну угрожают гоблины, а лес впереди выглядит так, словно один шаг в чащу, и ты труп.

Рядом Мадина стояла белая как полотно.

— Я уеду прямо сейчас, — заявила она. — Дайте мне кобылку Ровены! Ей она уже ни к чему, правда ведь?

Никто не ответил.

— Вы слышите? Я хочу уехать в Альдерн!

— Ты полагаешь, что путь пока свободен, — сказал Лионар. — Пока.

— Сейчас же уехала бы! Отпустите!

Рейнар повернул к ней голову.

Ровена увидела ту же едва заметную жесткость рта. То же исчезновение улыбки.

Сердце сжалось.

— Разбежалась, милая, — сказал человек в кольчужном воротнике. — Ворота закрыты до особого распоряжения.

Мадина смотрела на Рейнара, будто именно он лишил ее дороги домой.

— Вы же рыцарь. Прикажите им выпустить меня.

— Нет.

— Я думала, вам не терпится от меня избавиться.

— Проку от тебя немного, но будет жаль, если тебя разорвут на дороге.

Эмерик поднял голову, прислушиваясь к чему-то за человеческими голосами.

— Быстрее, — сказал он.

Улыбки на его устах больше не было.

— Они уже близко.

Глава 8 Бойня

Рейнар знал, как должен начинаться подвиг.

Не так.

В песне ворота распахивались, рыцарь выезжал навстречу врагу, а прекрасная девица смотрела с башни и верила, что он вернется. В Фарне восточные ворота остались закрыты, девица стояла за второй линией копий, а за частоколом мужчина орал, пока гоблины ели его живьем.

Он почти добежал до рва. Почти.

Когти полоснули по спине. Мужчина упал, перевернулся и закрыл голову руками. Первый гоблин вцепился ему в плечо, второй схватил за ногу. Они рванули в разные стороны. Крик захлебнулся.

На площадке над воротами женщина завыла:

— Это мой брат! Откройте! Свет милосердный, откройте ворота!

Старший ополчения даже не повернул головы.

— Никому не открывать!

Женщина бросилась к лестнице. Двое удержали ее. Она царапалась, билась, проклинала людей, которые спасали город ценой одного человека.

Гоблины докончили ее брата и швырнули тело в ров.

Сразу за ним полетело другое.

Рейнар понял их замысел раньше, чем третий мертвец ударился о дно. Они заваливали ров телами — человеческими, своими, любыми. Им было все равно, по кому карабкаться к частоколу.

— В ров! — крикнул старший ополчения. — Стреляйте в ров!

Тетивы щелкнули разом.

Перед Фарном шевелилось черное пятнистое море. Гоблины выли, били тесаком о тесак, лезли друг другу на плечи. Одни несли кривые крюки на обрывках веревок. Другие прикрывались дверями, сорванными с внешних домов. Третьи гнали вперед раненых сородичей, будто боль превращала тех в удобные живые щиты.

Стая собиралась уничтожить Фарн.

— Арден!

Рейнар обернулся.

Лионар стоял на земляном валу. Шесть служивых выстраивались у внутреннего склона. Один держал копье здоровой рукой, прижимая перевязанное предплечье к груди. Гарвен застегивал щит и пытался выглядеть старше пятнадцати. Эмерик поднимался на стрелковую площадку, уже без улыбки.

— Ваша песня начинается неудачно, — заметил Лионар. — Девица не на башне.

— Зато чудовищ достаточно на три куплета.

— Если вы начнете петь, я сам открою ворота.

Первый удар сотряс Фарн. Надвратная балка подпрыгнула в пазах, с навеса посыпалась сухая земля. Лионар больше не шутил.

— Служивые — в резерв! Норвелл — с приказами! Келдон — на стену! Арден — со мной!

Лионару хватило четырех коротких команд, чтобы люди перестали метаться и заняли свои места.

Лионар не приказал ему отыскать Ровену. Приказывать такое было бессмысленно.

Она стояла у края площади — каштановая коса выбилась из-под платка, губы побелели, руки намертво сомкнулись на Мадинином запястье. Мадина дергалась из стороны в сторону и кричала громче колокола.

Рейнар показал острием на каменный караульный дом.

Ровена проследила за движением меча. Кивнула. Когда Мадина снова рванулась не туда, обхватила ее поперек тела и поволокла под каменную стену.

Рейнар поймал себя на улыбке и тут же перестал. В неподходящее время она ему нравилась еще сильнее: от рыцаря не ждала чуда, приказ поняла без слов, с чужой истерикой справилась быстрее трех взрослых мужчин.

Второй удар пришелся в ворота.

Тяжелые створки содрогнулись. Изнутри фарнцы навалились на них плечами, хотя толстому дубу их сила была не нужна. На третьем ударе в щель между створками вошло лезвие тесака.

Человек рядом с Рейнаром захохотал — коротко, почти безумно.

— Не пролезет!

Тесак исчез. Вместо него в щель протиснулись четыре длинных пальца. Когти заскребли по балке, нащупывая человека.

Фарнец ткнул копьем. Наконечник прошил кисть. Гоблин не отдернул руку — схватился за древко и рванул. Мужчина ударился лицом о ворота.

Рейнар рубанул по запястью. Кисть упала внутрь города, все еще сжимая копье.

— Теперь пролезет хуже, — сказал он.

Фарнец уставился на него, потом на мертвые пальцы и заржал так громко, что к нему присоединились еще трое.

Люди все еще боялись, зато снова оскалились.

Сверху хрипло закричал Эмерик:

— Южный изгиб! Они не штурмуют — они тянут вас к воротам!

Лионар уже бежал.

— Резерв, за мной! Арден, замыкаете!

Шесть служивых сорвались с места. Рейнар пропустил их вперед и оглянулся на площадь.

Ровена оставалась там, где он видел ее в последний раз.

Пока этого было достаточно.

Юго-восточный изгиб частокола трещал.

Гоблины закинули крюки на верхние колья и повисли на веревках всем весом. Фарнцы рубили веревки, сбрасывали тварей шестами, лили вниз кипяток из котлов. Одна пятнистая туша уже торчала между кольями, протиснув плечо и голову. Копья входили ей в пасть, в шею, под ключицу. Она продолжала лезть.

Снаружи раздались три одинаковых удара железа.

Гоблины дернули веревки разом.

Колья накренились.

— Щиты! — приказал Лионар.

Служивые встали полукругом за частоколом. Местные копейщики сомкнулись рядом с ними. Никто не спорил, чьи здесь люди и кому достанется слава. Когда дерево лопнуло, все просто опустили оружие.

В пролом хлынули чудовища.

Первый гоблин бросился грудью на копья. Два наконечника пробили толстую шкуру, но тварь обхватила древки и повалила людей на себя. Второй перепрыгнул через нее. Третий полез по спине второго. Они шли не рядом — друг через друга, по собственным телам, по чужой стали, лишь бы добраться до человеческого горла.

Лионар встретил второго.

Его меч описал темную блестящую дугу. Гоблин лишился руки, но успел ударить плечом. Лионар отлетел на шаг, удержался и всадил клинок снизу в пасть. Пятнистое тело повисло на мече.

— Не смотреть на меня! — рявкнул он. — Держать пролом!

Рейнар как раз смотрел.

У Лионара получалось даже спасать людям жизнь так, будто он делал им суровое одолжение.

Гоблин рванулся к раненому служивому. Тот попытался поднять копье одной рукой. Не успел.

Рейнар ударил чудовище щитом в морду. Костяной гребень хрустнул, пасть распахнулась. Он вошел ближе, чем позволял здравый смысл, поймал миг между когтями и вогнал меч в горло.

Тварь повалилась ему на плечо.

Свежий изумруд под ключицей обожгло. Рейнар стиснул зубы, сбросил тело и развернулся навстречу следующему.

Этот был крупнее. На груди висели обломки человеческих лат, связанные кожаными полосами. Один глаз зарос серой пленкой, второй сиял мокрым голодом. Гоблин поднял топор.

Рейнар позволил ему увидеть молодого рыцаря со слишком красивым лицом и слишком низко опущенным щитом.

Тварь кинулась.

Он шагнул в сторону. Топор расколол землю. Меч Рейнара вошел под колено, вышел с другой стороны. Гоблин рухнул, взмахнул длинной рукой и едва не снес ему голову. Рейнар пригнулся, поставил сапог на костяной гребень и добил.

Удар вышел превосходным.

Никто его не видел.

Странным образом удар от этого не стал хуже.

— Арден! — крикнул Гарвен.

Юный оруженосец бежал вдоль внутреннего вала. Щит бил по боку, веснушки исчезли под копотью.

— Старший ополчения перебрасывает сюда половину резерва. Главные ворота держатся!

— Передай: нам нужны копья и люди с топорами. И сам обратно на площадь.

— Я могу остаться!

— Можешь. Поэтому не останешься.

Гарвен открыл рот.

— Бегом, Норвелл!

Оруженосец побежал.

Лионар покосился на Рейнара.

— Разумно.

— Берегу ваше одобрение. Второго сегодня не будет.

На этот раз Лионар почти улыбнулся.

Потом частокол рухнул еще на два человеческих роста, и стало не до улыбок.

Гоблины ворвались внутрь сразу втроем. Один прыгнул на местного копейщика и впился зубами в лицо. Второй полез через упавшее дерево. Третий метнулся вдоль стены, туда, где на земле лежали раненые.

Он не выбрал вооруженного. Он выбрал мальчишку, державшего окровавленную тряпку у живота отца.

Рейнар рванулся наперерез.

Не успевал.

Стрела вошла гоблину в висок.

Тварь качнулась, но продолжила бежать. Вторая стрела пробила глаз. Гоблин упал так близко от мальчишки, что длинные пальцы скользнули по его башмаку.

Эмерик уже натягивал лук снова.

Красивое лицо застыло; взгляд уже искал следующую цель.

— Слева! — крикнул он.

Рейнар развернулся и принял когти на щит.

Удар отбросил его к валу. В спину врезалась земля, воздух вышибло из груди. Гоблин навалился сверху, щелкнул пастью у самого лица. От него несло кровью, гнилью и человеческим мясом.

Рейнар упер меч поперек горла твари. Когти прошли по щеке. Боль оказалась горячей, почти приятной — доказательством, что лицо еще принадлежит ему.

Гоблин давил.

Рейнар вспомнил, как люди в трактире рассказывали о нем. Один против толпы. Один под горящей крышей. Один выносит умирающего рыцаря на руках.

Какая удобная чушь.

Сбоку в пасть гоблина вошло копье. Тварь дернулась. Рейнар повернул меч, перерезал горло и выбрался из-под тела.

Копье держал тот самый служивый с перевязанной рукой.

— Одной хватило, сэр, — выдохнул он.

— Никому не рассказывай. Я почти победил сам.

— Разумеется, сэр.

Они встали рядом. В следующее мгновение на них едва не налетел фарнский резерв.

Строем это назвать было трудно. Впереди бежал седой кожевник в прожженном фартуке, за ним — охотники, лавочники, двое совсем молодых парней. Один споткнулся о мертвого гоблина. Сосед дернул его за ворот, поставил на ноги, и оба с размаху врезались щитами в тварей у пролома.

Кто-то сунул Рейнару новое копье. Кто-то другой наступил ему на сапог. Женщина с окровавленной щекой ползла между ногами, вытаскивая раненого мужа. Ей кричали вернуться, она показывала всем локоть и продолжала тащить.

Фарнцы выдавили гоблинов за поваленные колья. Люди Лионара уперлись рядом и не дали пролому расползтись дальше. Один гоблин еще лез через груду тел; служивый с рассеченной бровью молча столкнул его обратно.

Рейнар вытер кровь с глаза. Неужели выдержали?

Он обернулся к площади.

У каменного караульного дома стояла одна Ровена.

Мадины не было.

Рейнар нашел ее красную ленту у восточной улицы. Девчонка бежала к воротам, протискиваясь навстречу людям, которые тащили оттуда раненых. Ровена догоняла ее. За крышами уже показалась новая стая: гоблины высыпали на дорогу и резали тех, кто не успел укрыться за частоколом.

— Ровена! — крикнул Рейнар.

Она не могла услышать.

Мадина выскочила из-за телеги и увидела тварей. Остановилась. Один гоблин прыгнул на брошенную бочку, второй полез через разбитое окно. Ровена налетела на Мадину сзади, обхватила за пояс и уронила обеих в грязь за телегой. Ладонь проехала по щебню. Когти процарапали доски над их головами.

Рейнар шагнул с пролома.

Лионар ударил его краем щита в грудь.

— Держать.

Рейнар встретил взгляд Лионара и остался.

Через несколько ударов сердца Ровена вынырнула из-за телеги. Ладонь была содрана, лицо бело от ярости. Она тащила Мадину обратно за разорванный плащ. Мадина отбивалась и плакала, но шла.

Эмерик опустил лук.

Вокруг продолжали орать и убивать. Он один вдруг замолчал. Стоял на площадке, смотрел поверх восточной стены и медленно искал рукой следующую стрелу, хотя колчан висел с другой стороны.

— Эмерик! — позвал Рейнар.

Проводник не откликнулся.

Лионар поднял голову.

— Келдон. Докладывай.

— Подмога, — сказал Эмерик.

Голос у него был негромкий. Рейнар услышал каждую букву.

— Сколько? — крикнул Лионар.

— Больше первой стаи!

Над дорожной низиной поднялись костяные гребни.

Их было столько, что земля словно покрылась язвами. Новая орда не мчалась одним валом. Она расходилась. Большая часть шла к восточным воротам, туда, где фарнцы уже потратили стрелы и ввели резерв. Другая стая огибала город с юга, прижимаясь к частоколу.

К западным воротам.

К Лесу.

Рейнар увидел это почти одновременно с Лионаром.

Командир посмотрел на восточные ворота, на пролом, на площадь, где стояла Ровена. Один удар сердца. Второй.

— Задача меняется! — прогремел он.

— Келдон, ведешь к западным воротам! Арден — замыкающий! Норвелл с нами! Ровену и Мадину в середину!

Лионар повернулся к шестерым служивым.

— Вы остаетесь под началом старшего ополчения. Удержать Фарн!

Служивый с рассеченной бровью оскалился, будто получил подарок.

— Слава Свету, сэр! В лес меня и мертвого не затащат!

— Постараемся не проверять, — сказал другой и вскинул щит.

Ни один не попросился за ними.

Этих людей никогда не собирались брать в Зачарованный лес. Здесь оставались стены, человеческие приказы и враг, которого можно убить обычным железом. Они развернулись к пролому с таким облегчением, словно Лионар приказал им вернуться домой.

Рейнар знал имена всех шестерых.

И впервые подумал, что может больше их не увидеть.

— Арден! — рявкнул Лионар.

Рейнар заставил ноги двигаться.

Они вырвались с вала на площадь. Эмерик уже бежал впереди, расталкивая людей. Гарвен оказался рядом с Ровеной. Мадина цеплялась за нее обеими руками и повторяла:

— Нет. Нет, нет, нет…

— На постоялый двор! — крикнул Эмерик. — Ноши приготовлены там!

Во дворе творился новый вид безумия. Люди тянули к стенам стрелы, уводили раненых, ловили перепуганных детей. Под навесом лежали пять лесных тюков — для тех, кого собирались вести к Пути. Эмерик схватил их за ремни и швырнул первый Лионару, второй Рейнару, третий Гарвену.

— Этот госпоже! Этот мне!

— А ей? — Рейнар кивнул на Мадину.

Эмерик сорвал с крюка свой резервный мешок.

— Теперь нас шестеро.

Он вытряхнул лишнее прямо на землю, стянул ремень и сунул мешок Мадине.

— Там вода, еда, лечение и все, без чего я не поведу вас дальше. Больше ничего не берем!

— Я никуда с вами не пойду! — закричала Мадина.

Лионар перекинул ношу через плечо.

— Пойдете.

— Я не ваша служанка!

— Сейчас вы моя ответственность.

Ворота постоялого двора содрогнулись. За ними кто-то завопил. Гоблинская рука показалась над оградой, нащупала верх и подтянула пятнистое тело.

— Сейчас она обед, — сказал Эмерик. — Обязанности обсудим потом.

Он выстрелил почти не целясь. Гоблин свалился обратно.

— Бежим!

Один из служивых ворвался во двор. Рейнар уже поднял меч, но мужчина бросил ему не врага — последний сверток с перевязями.

— Келдон забыл!

Эмерик поймал сверток.

— Жениться на тебе не буду, но до смерти благодарен!

— Переживу!

Служивый расхохотался и побежал обратно к стене.

Больше никто не спорил.

Эмерик повел их через площадь. За ним шли Лионар, Ровена и Мадина. Гарвен держался рядом с женщинами, Рейнар занял хвост.

Колокол бил над головой. Люди кричали со стен, с площади, из переулков. У восточных ворот ревела новая орда. Южнее трещал частокол. По крышам прыгали тени.

Один гоблин рухнул с навеса прямо перед женщинами.

Мадина дернулась назад.

Ровена схватила ее за косу и рванула в сторону. Пасть щелкнула там, где мгновение назад была Мадинина шея.

— Мои волосы! — взвыла та.

— Можешь поблагодарить их, когда останешься жива!

Гоблин повернулся к ним.

Рейнар врезался в него щитом. Они вместе ударились о стену. Когти прошли по его предплечью, разорвали рукав. Он полоснул тварь по животу — неглубоко. Гоблин лишь разозлился.

— Гарвен, женщин вперед!

— Они не идут!

— Тогда тащи!

Рейнар принял тесак на щит. Рука онемела до плеча. Второй удар едва не выбил щит. На третьем он опустился на колено, позволил гоблину поверить в победу и всадил меч под нижнюю челюсть.

Черная кровь хлынула ему на грудь.

— Красиво, — выдохнул Гарвен.

— Ты еще здесь?!

— Уже нет!

Оруженосец схватил Мадину за локоть. Ровена взяла ее с другой стороны. Они потащили девушку к западной улице, огибая раненых и людей, которые бежали к стенам.

Рейнар догнал их.

Лионар не обернулся проверить. Рейнар держался за спиной отряда.

У западных ворот их встретил хаос.

Узкие створки уже открыли для вылазки местных охотников. За рвом виднелась короткая полоса голой земли, дальше стоял Лес — темный, неподвижный, бесконечный. С юга к воротам неслись гоблины, успевшие обогнуть частокол. Фарнцы стреляли с площадки, но тварей было слишком много.

Эмерик выругался.

— Они отрезают кромку!

— Еще нет, — сказал Лионар.

Он сорвался с места.

Первого гоблина Лионар зарубил у самого рва. Второго ударил плечом и сбросил вниз. Третий вцепился когтями в его старый наплечник, сорвал кожаную обвязку и пропорол руку ниже плеча. Лионар не замедлился. Развернулся вместе с тварью, подставил ее под стрелу и приказал:

— Выходить!

Эмерик перепрыгнул ров по узкому настилу. Ровена шагнула следом.

Мадина увидела Лес.

И остановилась.

До этого она кричала, ругалась, плакала, цеплялась за людей. Теперь замерла так внезапно, что Гарвен едва не налетел на нее.

— Нет, — прошептала она.

— Мадина! — Ровена дернула ее вперед.

— Я не суженая. Я туда не пойду.

— Нас сейчас сожрут!

— Пусть! Это быстро!

Она вырвала руку и бросилась обратно к воротам.

Ровена могла уйти.

До настила оставалось два шага. Эмерик уже протягивал ей руку, Лионар держал гоблинов, Рейнар был рядом. Впереди лежала дорога через Лес к будущему мужу — та самая дорога, ради которой Ровена отказалась возвращаться под власть отца.

Ровена развернулась за Мадиной.

— Да чтоб тебя! — крикнула она и вцепилась девушке в разорванный плащ. — Ты вернешься в Альдерн, слышишь? Хоть для этого мне придется протащить тебя через весь проклятый Лес!

— Я тебя ненавижу!

— Ненавидь на ходу!

Мадина ударила ее по содранной руке. Пальцы Ровены не разжались.

Рейнар смотрел на ее маленькие сильные пальцы, стиснувшие грубую ткань. До сих пор он хотел ее груди под платьем, золотых искр в глазах, смеха, который хотелось выманивать снова и снова. Теперь ему хотелось еще одного: однажды стать тем, за кем Ровена повернет назад.

Гоблин прыгнул на женщин сверху.

Рейнар успел закрыть их щитом.

Удар бросил всех троих на землю. В ушах загудело. Щит вырвало из руки. Пасть мелькнула так близко, что слюна попала на губы.

Рейнар ударил мечом. Тварь перехватила его запястье.

Когти сомкнулись.

Кости едва не треснули.

— Рейнар! — закричала Ровена.

Она впервые назвала его по имени.

Он рассмеялся прямо в морду чудовищу.

— Слышал? — прошептал Рейнар. — Ты мне помешал.

Он вывернул клинок, полоснул гоблина по кисти и рванулся вверх. Освободившаяся рука горела. Меч вошел твари в основание черепа.

Гоблин рухнул.

Рейнар столкнул тело, нащупал в грязи щит и снова продел руку в ремни.

Он схватил Ровену за плечо, поставил на ноги, подтолкнул к настилу.

— Вперед!

Она обернулась.

— Вы со мной?

— Всегда позади вас, госпожа.

Гарвен толкнул Мадину на настил. Ровена пошла рядом, продолжая держать ее за плащ. Эмерик принял обеих на другой стороне.

Лионар прошел за женщинами. Рейнар остался у ворот один.

— Арден! — приказал командир. — Отход!

Рейнар поднял щит левой рукой. Правая слушалась плохо. За воротами фарнцы уже тянули створки, пытаясь закрыть их прежде, чем новая стая ворвется следом.

— Свет с вами! — крикнул один из них.

— И с вами!

Створки захлопнулись.

Рейнар больше не видел шестерых служивых. За дубовыми воротами остались их крики и целый город.

Он не позволил себе остановиться.

С вала открытая полоса до Леса казалась короткой. Теперь она растянулась на целую жизнь.

Эмерик бежал впереди, за ним Лионар подгонял женщин, а Гарвен держался рядом с Мадиной и зло шипел, чтобы она переставляла ноги. Ровена несла свою ношу сама. Ее коса почти распалась, на ладони была кровь, но она не отпускала край Мадининого плаща.

Сзади раздался вой.

Трое гоблинов успели обогнуть ворота. За ними бежали еще.

Рейнар развернулся на ходу.

Первого он встретил мечом. Тварь увернулась, ударила сбоку и попала по ребрам. Когти распороли куртку и кожу под ней. Боль вспыхнула белым. Рейнар отступил, не упал, рубанул по колену. Гоблин покатился по земле.

Второй прыгнул через него.

Рейнар поднял щит. Удар едва не вывихнул плечо. Он отдал еще шаг. Еще один. Не победить — задержать. Не спеть песню — дать другим добежать.

Откуда-то справа прилетела стрела. Вошла гоблину в шею.

Эмерик стоял у первых деревьев.

— Арден, сюда!

Рейнар пятился. Один гоблин тянулся к нему, другой уже сворачивал к Ровене. Он метнул меч.

Клинок вошел твари между лопаток.

Дурной прием. Бренор заставил бы его неделю чистить оружие за такую выходку.

Но гоблин упал.

Рейнар остался без меча.

Третье чудовище увидело это и раскрыло пасть.

Лионар появился сбоку. Его клинок прошел по горлу твари. Гоблин сделал еще два шага без половины шеи и только потом рухнул.

Командир наступил ему на спину, выдернул брошенный клинок и протянул рукоять Рейнару.

— Ваш меч, Арден.

— Благодарю.

— Красиво метнул.

— Кое-как.

— Но попал.

Лионар схватил его за ворот и втянул между первых стволов.

— Живым будете спорить дольше.

Рейнар споткнулся о толстый корень, едва не упал и вдруг оказался в другом мире.

За спиной ревел Фарн. Бил колокол. Кричали люди. Гоблины ударяли в западные ворота и выли, призывая тех, кто гнался за беглецами.

Впереди темнела непроглядная глубина леса.

Эмерик поднял руку.

— Стоять! Дальше никто не идет!

Мадина всхлипнула и рухнула на колени. Гарвен согнулся, упер ладони в бедра и жадно хватал воздух. Лионар развернулся к Фарну. Ровена осталась стоять.

Рейнар тоже повернулся.

Гоблины остановились у самого края леса. Не от страха. Двое сунулись между первых стволов, сразу потеряли друг друга из виду и завыли с разных сторон. Остальные отвечали на далекие удары железа. Главная стая звала их обратно. За частоколом оставались люди, кровь, город и понятный путь отхода.

Один гоблин сделал несколько шагов к кромке.

Эмерик поднял лук.

Тварь завыла, развернулась и побежала к Фарну.

— Они ушли, — выдохнул Гарвен.

— Нет, — сказал Рейнар.

Колокол продолжал бить.