Read the book: «Жестокие Корни»

Глава 1

Если за завтраком кто-то из домашних произносит фразу «спорт продлевает жизнь» в девять утра в воскресенье, то покрутите пальцем у виска и убегайте в теплую кроватку.

Но я так не сделала, а зря!

Только стоило свекрови произнести: «Тебе бы, Эрочка, йогой заняться, а то все скрипишь, как несмазанная петля», — я обиделась и решила заняться бегом.

Могла бы сказать, что моя горячо любимая свекровь Екатерина Алексеевна — мегера, но если это и так, то женщина она очень сладкоречивая. Нельзя же напасть с претензиями и воплями: «Вы меня не любите, поэтому придираетесь!» — или обидеться, когда тоненький, медовый голосочек заводит пакость, тщательно обернутую в фантик из приторной патоки: «Милая, хорошенькая, красотулечка! Ты не обижайся, ты только пойми — забочусь ведь о твоем здравии!»

Вот и я давно уже прекратила всякие споры и оставила всякие надежды. Главное, что у нас с Ромой счастливый брак и все хорошо. А то, что к моему прекрасному, вечно занятому буке прилагается пара интеллигентнейших родителей, — это бонус, вызывающий смешанные чувства.

Отец Ромы, Павел Павлович, — поразительно спокойный человек. Например, поднятие цен на сливочное масло и загоревшийся неподалеку дом вызовут у него одинаковую пацифистскую реакцию. И совсем неудивительно, что он женился на Екатерине Алексеевне. Тезка императрицы Екатерины II обладает бойким и серьезным характером. Если ее муж способен только плюнуть на ситуацию, меланхолично пожимая плечиками, то милейшая Катенька не даст никому покоя, пока не решит проблему, или будет грызть и постоянно подпинывать супружника, чтобы решил он.

Свекровь любит рассказывать одни и те же истории с одним и тем же концом: как благодаря тому, что Паша повстречал Катю, он и добился всего того достатка, что они сохранили и поныне; что без ее влияния на мужа не было бы ни бизнеса, ни квартиры, ни машины, ни нормальной старости.

И глядя на меланхолично пожирающего булки Павла Павловича, я, безусловно, ей верю.

Некоторые люди с типом мышления интроверта и настроем меланхолика не способны нормально жить и адекватно воспринимать ситуацию без партнера или близкого с иным типом мышления. Проще говоря, некоторые всю жизнь живут на пинках, а без них они не способны делать то, что делают...

Но что-то моя философия в последнее время выходит за рамки границ. А все из-за того, что, решив развиваться, я начала читать не только свои обожаемые бульварные романчики — детективы, романтику — и жадно скупать подписки у любимых авторов на Литнет, а еще и бросилась в психологию. Вот и получилось так, что книга Эрика Берна «Игры, в которые играют люди» оказала на меня магическое влияние. И теперь я раскладываю личности встречных-поперечных еще больше, чем прежде.

Я вышла на полянку и принялась разминаться. Вздохнула, выпрямилась, подняла руки и потянулась к солнцу.

Воздух в Корнево был упоительно потрясающим. Стареющие родители купили себе тут дом три года назад. Екатерина Алексеевна подумала и постановила, что стареть лучше на природе. Свежий воздух, птички, грибочки, ягодки, рыбалка — красота-а-а!

Хотя свекровь грибы не любила, ягоды собирать брезговала и морщилась: «Там же грязь, жуки внутри, еще перебирать стану и клещей подхвачу!» Варенье отвергала, джемы ела только со стевией в составе. Да и свекор грибником не был, а удочки в руках и вовсе не держал. Сельское хозяйство и такая идея, как посадить картошку, вырастить перчик, огурчики, помидорчики и лучок, тоже были забракованы свекровью. Само понятие «огород» вставало ей комом в горле. В чем, кстати, я ее совершенно поддерживаю. Меня, как ребенка, выросшего на театральных подмостках в большой квартире недалеко от Ярославской площади, отвращало от земли. Даже в тяжелые годы, когда были денежные затруднения, бабуля не желала превращать дачу в огород и не позволила мне ехать в сад соседей, помогать им за денежное вознаграждение выкапывать картошку. И горничной не давала устроиться, решив продавать сервизы, картины и сдавать в ломбард украшения. Помню, с горем пополам уговорила ее позволить мне работать в мебельном магазине...

В общем, дом свекровь отстроила по высшему разряду. Два этажа, четыре спальни, два санузла, баня вместе с сауной, которой, правда, никто не пользуется. Роме тоже пришлось вложить наши общие сбережения в проект матери. Оттого мы стали гостями номер один и каждое лето были обязаны приезжать хоть на две-три недели, желательно на месяц. Если не являлись, то Екатерина Алексеевна очень обижалась, закатывала истерику: то сердце прихватит, то почка пересаженная заболит.

Цирк шапито, не иначе!

Я и убежала сегодня не потому, что так серьезно внемлю советам мегеры Алексеевны, а чтобы одной побыть. Хотя и спорт мне не помешает. Сбрасывать мне нечего, правда, а вот суставы размять, чтобы руки, ноги, коленки не отвалились, — вот это да, тема.

Бегать я люблю в комфортном, чаще всего медленном темпе под любимый плейлист. Наушники у меня тоже особенные: для спорта я обожаю надевать наушники с С-образным креплением, они не спадают во время движения, ими не натрешь ушную раковину, и уши после них не болят совсем.

К слову, если загуглите Корнево, то вам выпадет, что это небольшой поселок городского типа в Ярославской области. Тут есть маленькая школа, крохотная больница, своя полиция и даже церковь. Но местные сами считают себя деревней, и делать тут особо нечего. Тут в основном живет одна пенсия, пара десятков людей среднего и зрелого возраста, мало народа с детьми. А если они и бегают по улицам, то наверняка это приезжие на каникулы. Ромка зовет их залетными, и мы всегда смеемся.

В девять утра в деревне было еще тихо, по дороге мне никто не встретился, на поляне, сплошь усеянной ромашками, тоже никого. А вот когда я добежала до речки, там уже сидели пара мужичков в камуфляжных ветровках и с удочками. Я их сразу узнала: местный фельдшер, аки врач, Ежов и тракторист Попов — закадычные друзья.

Остановилась, чтобы еще размяться. Над рекой таяли предрассветные остатки, и вода, будто жадно их поглощая, блестела и переливалась.

«Ну какая же красота, и воздух какой!» — подумала я, наслаждаясь видами, пока не увидела всплывшую человеческую конечность...

Глава 2

— Божички, Божички, мамочки! — завопила я, наблюдая, как за рукой на поверхность озера поднимается и грудь, и ноги, и чьи-то волосы.

Тело! Мертвое тело, теперь это было без всяких сомнений.

— Что случилось, Машенька? — заворковал упитанный, намасленный Ежов, а его дремавший напарник заворчал.

Мне хотелось заорать: «Там труп!» — но я отчего-то, обиженно надувшись, ткнула пальцем в озеро и заявила:

— Я не Маша, я Эра!

— Ну и хорошо, не нужно так вопить, моя сахарная мармеладочка! — послушно согласился врач и опять вернулся к своим кроссвордам.

Возможно, сперва вообще стоило задать вопрос: «А какого хрена?» — или: «Что за ужас здесь творится?» На кой черт им сдалась рыбалка и зачем они притащили удочки, если один тупо вписывает слова в клеточки и даже не глядит на воду, а другой бухает водку и тоже не глядит?

Но был все-таки вопрос поважнее, или дело...

Набрав в грудь побольше воздуха, я заорала что есть сил:

— В реке мертвый человек, смотрите там!!!

Ежов встрепенулся, всмотрелся в водную гладь, побледнел и, приговаривая: «Господь сохрани, Господь сбереги, сейчас, сейчас, сейчас...» — опрометью бросился в воду. А тщедушный не тракторист (это звание он явно не заслуживал!), а тракторенок зевнул и хряпнул еще огненной воды из бутылки, которую прятал за пазухой.

— Мамочки!!! Она точно мертвая, точно?! — я прижала руки к груди и с онемением во всех конечностях наблюдала, как Ежов вытаскивает на берег девушку, или ее подобие.

Синее, даже серое тело в порванном летнем платье с длинными светлыми волосами, которые при жизни, наверное, были прекрасной копной цвета ржи, а сейчас висели темными мокрыми патлами, напоминавшими засаленную мочалку.

— Ну и че так орать? Трупешников прям ни в жизнь не видала, чоли? — сощурился Попов.

— Утопленниц созерцать еще не доводилось, — вежливо ответила я пьянице.

— Эка невидаль, девки топятся только так! А все почему? А потому, что дуры! — философски отметил тракторенок.

У меня не нашлось приличных эпитетов, чтобы ему ответить.

Через каких-то десять минут возле озера и около трупа собралась добрая половина деревни. Меня тут же оттеснила и прожевала гудящая толпа. Кто-то причитал, кто-то ругал самоубийцу, кто-то не мог понять, кто погибшая такая.

— Да Стешка это Сомова, дочка Зинки Сомовой! — крикнула полная женщина, что стояла слева от меня. Ее услышали и загудели пуще прежнего.

Я наклонилась к ней поближе. Была она среднего роста, с гулькой темных волос, круглая как пивной бочонок, в халате непонятного серо-буро-малинового цвета, который облеплял зрелую Венеру Милосскую как вторая кожа и в весьма невыгодном свете подчеркивал каждую складочку на боках у дамы. От нее шел аромат эксклюзивного деревенского парфюма — запаха молока и тонкой смеси пота с луком.

— Простите, а не могли бы вы рассказать побольше о погибшей? Я просто не местная, к родственникам приехала, интересно.

Светлые глазки сощурились, и, немного пожав плечами, тетка бесхитростно выдала:

— Стешка — дочка Зинки Сомовой с Заречной улицы. Зинка у нас на скотобойне трудится. Потому как коренастая больно. Как там? О, косой корень в плечах!

— Сажень, — тихо поправила я.

Глазки уставились на меня в недоумении, и рот раскрылся большой буквой О. Пришлось пояснить:

— Косая сажень в плечах — это гипербола. Так говорят о человеке крайне могучего телосложения и высокого роста.

— Я как говорю? — удивилась Венера. — Ведь так и говорю, а ты перебиваешь со своими гепер... Геперполами, тьфу ты, язык сломаешь! Короче, слухать хошь? Вот и слухай молча. Зинка наша — баба ядреный огонь в общем, а дочка у нее уж така красавица была, така красавица. Вся в папашу, папаша-то у нее капитаном был, у нас в ментовке службу держал. Каков удалец был, высоченны-ый блондин, все Зинке завидовали! Степанидке можно было в Москву ехать, на конкурс красоты подаваться, конечно, мужики у ее подола вились, куда ж без этого? И старые, и малые, и женатые. Недолюбливали ее девки и, че уж говорить, вздохнули с облегчением, когда она в город умотала, да с концами-то умотала. Пять лет и духу ее тут не стояло. Поговаривали, в какой-то фирме там работает, каким-то иностранным специалистом, дизайнером это зовется, что ли? Мамке помогала — не помогала, этого знать не знаю. А тут гляжу: пару недель назад идет по нашей Весенней мимо моего дома с желтым чемоданчиком, улыбается. Со мной так вежливо поздоровалась и говорит: «Теть Нин, вот приехала я к маме повидаться!» И дальше потопала, а до чего хороша! Одета прилично, духами вкусными пахнет, и на лицо свежа и румяна. А позавчера стою в очереди в магазине, а она передо мной аж три бутылки вина купила! Да еще потребовала самого дорогого. Я тогда подумала: неужто пьет? Такая молоденькая — и уже выпивоха?! И вот, как оказалось, не все так прекрасно у нее было. Наверное, пьяная пошла да и утопла. Жалко девку, жалко... Красивая была и молодая еще.

Мне жутко хотелось спросить: «А что, некрасивых не жаль совсем?»

Под каждой криминальной или трагичной новостью, под подкастом или историей об убийстве или несчастье с женщиной обязательно найдутся индивиды, написавшие: «Красивая, жаль». Хуже них только авторы строк: «Страшная, простиутка, не жаль».

— А ну разойтись, чего сгрудились? Это вам не Малый театр, и кино тута не показывают!

Гундосый окрик заставил толпу зевак примолкнуть и расступиться, и на сцене показался он — герой в потрепанных доспехах. Хмельной участковый в мятой форме, с небритым и в крайней степени помятости лицом. Был он высоким, худым как жердь, с большим крючковатым носом и выражением усиленной заинтересованности. Поэтому он сначала три раза зевнул, затем рыгнул, потом почесал щетину скрюченным грязным пальцем, а только потом наклонился к погибшей и коснулся синюшной руки, проверяя тем самым пульс. Хотя по всем признакам это был труп. Человек не может иметь кожу насыщенного серого оттенка с синим отливом.

— Че, откинулась с концами, что ли? — обратился он к Ежову, и поникший доктор затратканно закивал.

Меня передернуло. В этом всем было какое-то бесконечное пренебрежение и к живым, и к мертвым, и к несчастной утопленнице в частности. Участковый повздыхал и накинул на лицо умершей простое банное полотенце с маками. Окрики похмельного полицмейстера не особо-то подействовали, и народ принялся обсуждать, кто пойдет сообщать бедной матери страшную весть.

Сразу из этого списка отвалился тот самый участковый. Он вскочил на худые как две палки ноги и, оправившись, забормотал:

— Мне это... на службу пора! Делов много, слишком, прям с лихвою...

Ежов дернул его за рукав, и до меня донесся его очень мягкий, можно сказать, деликатный шепот:

— Алексей Владимирович, ну как же так, миленький? А тело-то куда девать-то, да и кто, как не вы, представитель закона, скажет Зинаиде Павловне, что же это...

Но представитель местного закона не хотел и слушать доводов рассудка. Он топнул ногой, махнул рукой и ощетинился. Так могут злиться только непорядочные люди, которые и так прекрасно понимают, что неправы, но будут до последнего утверждать, что как раз правы-то они, а не эти другие. Вот и помятое око закона явно было из числа таких. Он, разозлившись, велел Ежову и тракторенку Попову:

— Спящую деву взяли и вперед в больницу.

Протрезвевший Попов сморщился как подгнивший изюм и, брезгливо потирая руки, пропищал:

— Прям вот взяли без средств защиты, без перчаток? Ну она же мокрая, мертвая и мокрая! Ой, страшно мне, ой, не хочу...

Алексей Владимирович, будучи милейшим господином из всех господ, покраснел до состояния давно созревшего и пролежавшего на базаре в жару дни и ночи помидора и принялся устраивать концерт. Без билетов и фанфар, но зато с таким произвольным ором и мощнейшей экспрессией, что в пору было не орать на тракториста возле почившей на озере девы, а выступать в Мариинке.

— Тебе, может, еще резинок принести, Попов? Чтобы ты натянул их себе на башку тупую как противогаз! — визгливо выдавал господин участковый.

Толпа сально засмеялась, особенно хохотали мужчины. Тракторенок же беспомощно стоял, опустив короткостриженую голову, у него, кажется, даже руки дрожали.

В конце концов Алексей Владимирович смиловался и удосужился поставить в прилюдной экзекуции жирную точку. Несколько раз махнув рукой, он снова велел:

— Схватили бабу и айда! — и первый двинулся по тропинке в сторону едва виднеющихся домов.

Ежов взял бедняжку за подмышки, искривившийся донельзя Попов — за ноги, так, постоянно кряхтя и матерясь, они потащили труп прочь. Полотенце сползло с лица Степаниды и упало, и я заметила, что будто у нее выбиты глаза — ну вот прям не подбитые, а именно что выбитые. И кожа хоть и серая, но с явными следами насилия.

Или мне почудилось?

Действительно утонула ли Сомова, или ей кто-то хорошо помог это сделать?

Снова наклонилась к Нине и, борясь с невыразимой тошнотой от ситуации, поинтересовалась:

— А отчего участковый ваш так испугался выполнять свои прямые обязанности? Отчего побоялся идти к Зинаиде?

Она неожиданно хохотнула:

— Так боится, знамо дело, все боятся. Зинка — торнадо, а разве хочется кому-то торнадо расстраивать? Вон и все бегут! Ща поохают, поахают да разойдутся, а Зинка только на опознании прознает! Ведь никто и не пойдет, все шибко переживают, как бы в порыве горького горюшка не огрести бы. Знашь поговорку про плохих гонцов? Что с ними делается? Убивают, сковородкой по башке. Зинка так однажды чуть полюбовницу Жорика до смерти метлой не забила, кошмарная баба!

Мне стало жутко, прям ужасно жаль незнакомую Зинаиду. Я всегда со скептицизмом отношусь к деревенским сплетням. И согласитесь, видеть факт измены несравнимо с тем, чтобы услышать весть о гибели дочери. Зачем этой Зине убивать сельчанина сковородкой по голове? И можно ли забить метлой до смерти?

Нет, уж я так просто этого не оставлю. Какая жестокость — держать мать в неведении.

— Пожалуйста, скажите мне адрес Зинаиды. Я пойду и сама ей сообщу.

Маленькие глазки широко распахнулись, не слишком-то большой рот вновь округлился большой буквой О:

— Вот героиня! Мать Туреза! И чёль не страшно вовсе?

Я благополучно для своей психики пропустила коверканье Матери Терезы и помотала головой. Хотя если бы деревенская Венера все же правильно произнесла имя известной католической монахини, причисленной к лику святых, Агнес Гондже Бояджиу, то я бы... (а я себя знаю очень даже хорошо!) прочитала бы ей лекцию о том, что в принципе известная Мать Тереза не имеет и не имела никакого отношения к настоящему милосердию. А фраза «Ну ты, мать, и Мать Тереза!» в большинстве своем все-таки носит исключительно издевательский тон.

— Пожалуйста, адрес.

— Заречная улица, 56 дом. Пойдешь до Весенней, там свернешь в такой проулочек, закуточек, пройдешь две улицы и окажешься... — напутственно ударилась в объяснения Венера.

Глава 3

Хоть я и приезжала в Корнево не первый год, но в зигзагообразных маршрутах этого места решительно ничего не понимала. Да и как тут поймешь, если три года до этого мой маршрут строился только таким образом: дом родителей мужа — прогулки по знакомым местам — иногда деревенский магазин?

Теперь же я натурально ошалела, вспотела, а потом подмерзла под шквалом ветра в надежде сначала найти улицу Весеннюю с ее закаулками, потом понять, в какую сторону и какие две улицы вообще предстоит пройти, чтобы оказаться на Заречной.

Не нужно обманываться на мой счет: если журналистка, значит, наверняка очень умная, ну, по крайней мере, явно эрудицией не обделена, скажете вы. Ну как сказать...

По натуре я барыня и явно родилась не в ту эпоху. Я обожаю спать до обеда еще и по той причине, что у меня хроническая бессонница со школьной скамьи. Хоть в восемь вечера лягу — все равно до двух ночи буду в кровати крутиться. Готовить одновременно люблю и ненавижу, а работу (и пусть она у меня очень даже любимая!) не переношу. Хотя, думаю, мои мысли на этот счет схожи с думами большинства работяг нашей необъятной родины.

И самое тяжелое во мне — так это мой врожденный топографический кретинизм, мой дедуля нежно называл это дебильностью.

Но это были жизненные отступления, а ягодки начались тогда, когда все-таки вступили ноги на улицу Заречную. Там я еще минут сорок плутала без шансов на успех, стараясь в череде почти одинаковых, как однояйцевые близнецы, домиков найти постройку под номером 56.

Потом мне попался какой-то мальчишка дошкольного возраста и, указав на дом Сомовых, перекрестился и... убежал.

Это было странно, но наверняка объяснимо. Ребенка, стало быть, подучила бабушка, и что же — креститься положено лишь при упоминании Зинаиды? Неужели вся деревня и впрямь так страшится одну-единственную женщину? И впрямь торнадо?

Едва не посмеиваясь от глупости происходящего, я двинулась к указанному дому.

Дом Зинаиды Сомовой стоял ровненький, ну как будто бы чуть огороженный ото всех остальных. Вокруг дома высился добрый деревянный забор, калитка была не заперта.

Вошла.

Дом был выкрашен зеленой краской и сам по себе прекраснейше и крепко сложен. Конечно же, не могла не броситься в глаза его старость, время постройки можно было определить по резным старомодным наличникам и петушку на крыше. Может, воздвигли его в годах двадцатых, а может быть, дело было еще до Октябрьской революции. Но все же это был красивый, крепкий двухэтажный дом с чердаком.

На крыльце меня вдруг охватила робость, а так-то я совершенно не принадлежу к пугливому десятку, и этой самой робости у меня никогда не было. Ни в общении со сверстниками, ни в школьном театре, ни в институте...

Мне так вдруг стало не по себе, что пришлось сжать кулаки.

И все-таки я победила — постучала.

Сначала послышались тяжелые шаги, а затем из-за двери пробасил мужской, явно прокуренный голос. Такого баса я не слышала никогда, хотя вот уже пятый год неустанно общаюсь с заядлым курильщиком и по совместительству моим начальником Тарасом Полтавцевым.

— Хто там еще явился?

Догадавшись, что это, по всей видимости, сожитель дамы, осторожно произнесла:

— Добрый день. Меня зовут Эра Некрасова, и мне нужна Зинаида Павловна Сомова, я пришла по поводу ее дочери Степаниды.

Мужчина ничего мне не ответил, но завозился там, за дверью. А когда эта же самая дверь распахнулась, я натурально потеряла дар речи, и, слава богу, моей пусть и не самой профессиональной, но все же выдержки хватило, чтобы не раскрыть широко рот и не стоять так с откляченной челюстью всем на потеху.

Хотя кому всем, Некрасова?

Сожителем оказался вовсе не сожитель — передо мной предстала женщина-торнадо.

И всех эпитетов моей безусловно обогатившейся речи за счет моей умнейшей, интеллигентнейшей Веры Павловны (моей почившей бабушки!), и всех слов, и всех фраз, и всех моих речевых вывертонов не хватит, чтобы описать вам ее.

Безусловная косая сажень в плечах, но какая!

Дама была выше меня на целую голову, а то и полторы, и я при своих 170 сантиметрах чувствовала себя натуральной Дюймовочкой.

Миссис была не только высокого роста, но еще и не обделена телом — очень даже не обделена. Могучие плечи и пышный бюст обтягивало желто-зеленое, желто-красное?.. В общем, неоднозначное платье однозначного цвета детской неожиданности, поверх была накинута вязаная кофточка, а на ногах — тапки с носками.

Лицо у дамы было крайне грозного вида. Ромбовидное лицо, в принципе, отпечатывает на женской красоте какой-то тяжелый след, а когда прекрасная родственница далекой Евы еще и, не сказать, что красива...

У Сомовой был тяжелый зеленый взгляд в сочетании с нависшим веком, густые большие брови, темные, почти черные волосы и плотно сжатые губы-нитки.

Вот такой была Зинаида Сомова.

— Здравствуйте, вы Зинаида Павловна? — храбро сказала я, глядя в эти грозные очи, потом, конечно, не так уж смело добавила: — Могу ли я пройти или...

Торнадо хмыкнуло, пожав плечами-глыбами:— Стало быть, я. Ну, проходь в дом, коли пришла! Чаю заварю, тебе там побалакаем насчет Степки.

И не дожидаясь никакой ответной реакции, женщина, что легко могла служить танком в определенных войсках, развернулась и вошла в жилище.

Я посеменила следом.

Дом и впрямь, наверное, был возведен здесь еще до революции. Сначала мы попали в сени. Такой небольшой коридор, если говорить по-современному. От двери тянулся полосатый половик, на расстоянии почти вытянутой руки от двери возвышалась деревянная лестница, ведущая на второй этаж, а стоило только пройти от двери десять шагов, как твоим глазам представала еще одна дверь — она вела в импровизированную кухню-столовую.

Это было достаточно большого размера помещение, и хоть обставлено оно было больше на современный манер, но все равно витал какой-то флер старости, можно даже сказать, древнего духа. В углу стояла старая печка, обложенная новеньким кирпичом, в другом углу разместился небольшой, почти крохотный кухонный гарнитур с электрической плитой. Почти в середине комнаты, возле окна с шелковыми желто-зелеными шторами в мелкий горошек, стоял стол с белой скатертью. Возле него — лавочка, покрытая ажурной вязаной накидкой.

Зинаида усадила меня на место и живенько организовала чай. Сама села напротив с точно такой же чайной чашкой. При этом, важно отметить, заваривая напиток истинных английских джентльменов, она постоянно бормотала:

— Что же Степанидка-вошь опять натворила, девка пропащая, съели бы ее черти, что ли, с концами, и мне полегче сталось бы...

Говорила Сомова, может, вещи страшные, и жуткие, и мерзкие, но меня в этих бессвязных бормотаниях заинтересовал лишь один вопрос.

Что же она она опять натворила?

А что Степанида творила до этого? Как вообще жила девушка, и главное — мог ли ее кто-нибудь убить?

Я одернула себя, только когда взглянула в тяжелые очи напротив.

Мне не стоит об этом задумываться и снова влезать в неприятный переплет человеческих душ и их грязных действий, и мне не нужно лезть в каждое дело, что кажется мне подозрительным. Тем более, я смею себе же напомнить, у меня заслуженный отпуск. Сейчас я не завишу от начальника и редакции, и сейчас я вовсе не журналистка, а обычная девушка, чей возраст катится к среднему возрасту женщины, а тридцать лет в нашем обществе непременно считают возрастом женского увядания.

И я просто девушка, что пришла сообщить матери о смерти дочери.

Пам-пам-пам.

— Вынуждена сообщить вам ужасную весть, Зинаида Павловна... Ваша дочь Степанида, она, она...

— Ну? И чего, чего натворила эта непутевая беломутка? Подожгла, споила, убила?

Я, приложив усилия, вышла из обуявшего меня ступора и с трудом помотала головой, но про себя отметила странные слова женщины. Что значит «убила, споила, подожгла»? Неужели молоденькая блондиночка не выше меня ростом была способна на подобные зверства? И если что-то подобное, о чем в первую очередь подумала Зина, правда, то кто-то явно успел заточить на Сомову-младшую зуб, а там пошло-поехало...

— Степанида погибла, утром ее вытащили из реки. Примите мои соболезнования.

И если же Сомова и испытывала потрясение в этот момент, то она его не показала. Спокойно отхлебнув чаю, она потянулась к стеклянному чайнику и подлила себе и мне, хотя моя чашка так и оставалась нетронутой, а теперь и вовсе была полна самого ненавистного моей душе чайного сбора на свете — с чабрецом.

— Как хороши сегодня в чае травы! Вы любите травы? — спокойно вопросила Зина.

Поняв, что у матери, скорее всего, помутился разум от горя, я кивнула, и мы долго говорили только о травах. Что мята снимает головную боль, зверобой выступает против воспалений, липа положительно влияет на сосуды, а листья малины способны содержать в себе природный аспирин.

В сенях хлопнула дверь. Кто-то, по всей видимости мужчина, кряхтя и нецензурно бранясь, снимал ботинки. Затем дверь открылась, и в кухню зашел представитель сильного пола приятной наружности в ветровке.

Глянув на лицо пришедшего, я невольно проскользнула мысль: не является ли он сыном Зинаиды? Он был таким же высоким, крепким, хоть совсем и не походил на Торнадо, но все же... И в чертах лиц, что у женщины, что у мужчины, была своя особая схожесть. У обоих был одинаковый мясистый нос: с широким основанием, большими ноздрями и выступающим кончиком, и небольшие глаза с нависшим веком.

— Жора, Степка утопла! Вот, пришли, сообщали, — тут же каменным голосом проинформировала мужчину Зина.

И Жора, в один миг стащив с бритой под нолик головы кепочку, больше походившую на фуражку шофера или же головной убор главного на селе деревенского забулдыги, и прижав эту кепочку к груди, неожиданно... заплакал. По его широкому, упитанному лицу и большим щекам текли крупные, молчаливые слезы.

Да уж, а пропаганда беспощадной маскулинности твердит нам: мужчины никогда не плачут!

Но неизвестный Жора стоял и плакал детскими слезами, а Зинаида, сморщившись, поднялась и, протянув ему кружку, повелительным тоном велела:

— Заканчивай, милый, на вон, чайку хлебни! Твой любимый, с чабрецом.

Жора тут же утер слезы и покорно принял чашку. Зина села на место и, взглянув на меня, без хитрости пояснила всю ситуацию:

— Супруг мой — очень чувствующий человек, с рождения от души до пяток православный, христианин с большой буквой слова Божьего! Он ведь дочку мою еще в начальную школу водил за ручку...

— В третий класс... — простонал Жора.

— Да, в третий, а тут така новость! Ему это горше самого горького!

Произнеся это, Сомова посмотрела на свою половинку с огромной нежностью. Правда, она ни словом не обмолвилась про себя, про свое состояние. Как ей — горше горького или хуже невыносимого?

Вот так мы, женщины, всегда. Сколько раз одна и та же тема звучит на форумах, в кабинетах психотерапевтов и в беседах с подругами. Большинство женщин считают, что мужчина — последователь высшей расы, не иначе. А то как объяснить тот факт, что именно в нашей русской культуре и именно в нашем суровом обществе мужчину принято считать недееспособным? Если мягче говоря — ребенком (мужчины растут до сорока лет). Жена не может оставить мужа с младенцем; женщина не может оставить мужчину без кастрюли борща и уборки, даже если ей завтра ехать в роддом. А еще некоторым мужчинам недоступно критическое мышление, и способность найти в холодильнике чертов творожный сырок считается безвозвратно утраченной.

И женщины смеются над этим — между собой, в комментариях, на форумах, везде. Постоянно идет доброе высмеивание того, что отец приводит не того ребенка из детского сада, не может приготовить еду, не знает, сколько лет его дочери и учится она в школе или уже успела закончить институт... И в том же русле некоторые женщины воспринимают и чувства своего любимого. Что именно она потеряла дочь (и это именно ее потеря) — плевать, главное, чтобы сожитель сильно не расстраивался.

Ну девочки, когда себя ценить начнем? С понедельника, как и худеть, или же начиная с сегодня?

Я еще раз глянула сначала на Зинаиду, потом на Жору (Георгия?). Меня сильно удивила резкая контрастность этой парочки. Жоре на вид что-то около тридцати лет, может, ближе к сорока. Сомовой же явно за пятьдесят, хотя, может быть, я преувеличу. Но явно за сорок. Что лощеный мужичок нашел в русской версии Констанции Небберкрякер — не совсем ясно. Хотя, может, миром и правда правит любовь? Я только и думаю, что о гнусностях.

Простившись с необычной супружеской парой, я вышла и направилась от дома Сомовых уже к своему дому. Стрелки часов неумолимо ползли к двум часам дня, я даже удивилась, что вся эта ситуация отняла столько времени, а еще я почувствовала, что жутко устала. Шагая по все не кончающейся дороге, я вспомнила о том, что свекровь просила меня к обеду зайти и купить сметаны. Обедаем мы ровно в двенадцать, не позже (заскоки Екатерины Алексеевны границ не имеют!). Поэтому я безнадежно опоздала, домашние были вынуждены подкрепляться салатом и запеченным картофелем без сметаны, и теперь я получу взбучку.

Мои мысли снова вернулись к утопленнице, но я отогнала их прочь. Не хватало еще здесь устроить расследование!

Глава 4

Мой взгляд зацепился за упаковку в сдержанных тонах. Одна часть была настолько бежево-кремовой, что хуже этого только бежевые мамочки в инстаграме, а другая — настолько насыщенно-коричневой, как едкая краска «Палет». Однажды моя подруга Руслана покрасила такой волосы: захотела вместо невзрачной русой мыши стать соблазнительным орешком, а потом все глаза выплакала. Цвет ей решительно не понравился, ну а краска сделала свое дело на все 220 процентов, и Руся еще год ходила и бурчала, что она не соблазнительный орешек, а дубовая кора.

На весьма симпатичной обертке был нарисован колосок ржи, а рядом — кувшин, по всей видимости, со сливками. Называлось это чудо продаж «Молочишко пенное» и имело едва читаемую приписку: «Только для взрослых». А рядом в симпатичном пластмассовом ведерке в розово-зеленых тонах, больше походившем на большую банку сметаны, холодное лакомство носило гордое название «Млеко огуречное». Почему гордое? Потому что фирма называлась «Гордые народные рецепты».

И боюсь представить, кто из народа додумался соединить овощ повсеместного употребления с лактозой в чистом виде. Да и скажите мне на милость: кто станет употреблять мороженку с солодом? Если хочется пригубить пенного, то не легче ли купить баночку-другую?

Нет, я могу все понять. Мороженое со вкусом йогурта, лимонада, апельсинов, личи... Но добавление в молоко овощей вызывает у меня приступ отторжения и кишечное расстройство.

— Скажите, а вот это мороженое правда с огурцами? — я ткнула в витрину холодильника.

И полная продавщица Ирина с таким холеным лицом, блестящим, как блин, напичканный маслом в окружении сметаны и икры, и очень аппетитными щечками лениво кивнула. Зря наговаривают на наших изобильных дам. Они прекрасны и по-своему обаятельны и милы — вот и Ирина при всем своем габаритном шарме была очень даже красива. Имела высокий рост, красивые большие глаза и аккуратно упакованный в корсет платья объемнейший бюст. Мне с моими средними глазками и вторым размером оставалось лишь пускать завистливый вздох. А занимаясь постоянным выражением негативного мнения насчет чужих лишних килограмм, вы и сами рискуете не заметить, что набрали вес, покрылись бородавками и прыщами и из симпатичного человечка превратились в натурального страшилу, и речь тут вовсе не об обаятельном соломенном чучеле из сказочной повести Александра Волкова.

— Ну, раз понаписали, значит, не лгут.

Ответить мне на это простое и ясное заявление было нечего, и я примолкла. А Ирина продолжила спокойно обмахиваться старым выпуском газеты «Городские новости» и обслуживать клиентов.

Было очень жарко. С самого раннего утра в Корнево стояло адское пекло, и синоптики называли этот судьбоносный день самой аномально жарко температурной точкой в Ярославле за последние девяносто четыре года.

Дорогая Екатерина Алексеевна никогда не отличалась особыми кулинарными талантами. Выпечка у нее получалась и правда весьма посредственной. То тесто не поднимается, то с дрожжами переборщили, то сахзам купила не тот, то изюм оказался не свежим, то оказывается, торт «Наполеон» не сочетается с апельсиновым конфи, а в эклеры лучше не класть паштет из лосося с марципанами. Но то и дело свекровь просыпается с торжественной мыслью, что сладкой негой растекается по закоулкам ее спутанной души. Мысль эта очень заманчивая, оттого и выходит раз за разом победителем в гонке других безумных идей. А звучит она подобным образом: «Нужно вновь проверить желудки домочадцев на прочность». (Ну или как-то так.)

Сегодня был выбран рецепт какого-то экзотического торта, состоявшего из песочного теста, творога и... гречневой крупы с изюмом.

Угадайте, кому было велено пойти и купить два килограмма муки, килограмм творога с ведром сметаны и пакет гречки? Подсказка: зачем еще нужна не слишком уж любимая невестка? Бинго — чтобы тащиться по дикой жаре в единственный продуктовый за три версты.

Я стояла, обливаясь потом, в не менее жуткой очереди. Кто хотел воды, кто хотел крупы, а кому срочно нужны были пряники и хлеб. В своем самом нежном юном возрасте я была в деревне лишь раз — составляла компанию однокласснице, отправившейся на каникулы к бабушке в деревушку под названием Старое Мысло. Помню, все прелести деревенской жизни свалились на меня в один день: купание в бане только по выходным, отсутствие санузла в доме, безумно жирная еда и отношение «жри чё дали», ворчливые старики, постоянная и очень удручающая работа в огороде и единственный магазинчик в двух километрах пути. Такой же маленький, почти крошечный, с бесконечно тянущейся очередью — всё это так поразило меня во всех, а больше в негативных смыслах, что, стоически продержавшись дней пять, я свалила оттуда в привычную городскую атмосферу, старательно роняя по пути тапки.

Очередь тянулась как черепаха, лелеющая мечту бегать, но у нее раз за разом получается только ползти, причем в темпе улитки.

За мною были еще две старушки и дедок с седыми проплешинами, что вечно издавал то какие-то гыгающие, то чавкающие звуки, и этим бесил неимоверно!

Я огляделась и заметила рядом стоявшую девушку. Была она очень тоненькой, почти как тростиночка. С длинными темными волосами, одета в джинсовые шорты, топик и зеленую бейсболку с острым козырьком. Она стояла, почти припав к витрине, в странной позе, дрожала и покачивалась, едва не падая в обморок.

Никто не обращал на нее внимания.

Тогда я подошла и коснулась ее локтя:

— Девушка, вам плохо?

Мутные серые глаза обратили на меня свое внимание, но будто не видели вовсе, а пересохшие губы согласились:

— Да, что-то не очень, душно тут, а мне, мне нехорошо...

Старушки в очереди подключились и сердобольно заохали:

— На воздух ее, на воздух, а то умом тронется девка! — завела одна, кудрявая как собачка породы пудель.

— Да-да! — подхватила другая пенсионерка в черном сарафане и шелковом платке. — От жары даже у молодых да здоровых инфаркты, инсульты случаются. Тромб в башке лопнет — и поминай как звали, а звали лихо!

Ирина сунула мне бутылку с водой:

— На, напоишь Машеньку. Бедная девочка, у нее же мать в больнице на лечении, она сама недоедает, все матери отдает. Позаботься о ней, выведи на воздух, будь добра сделать хорошее дело. А я тебе скидочку на сметанку да творог сделаю! Самой мне, видишь, от прилавка-то не отойти...

Взяв Машеньку за локоть одной рукою и сжимая в другой бутылку с H₂O, я направилась прочь от гудящей толпы и духоты.

Глава 5

Слава святым праотцам, Машенька ничуть не собиралась умирать. И, к счастью, у нее не наблюдалось признаков инсульта. Облокотившись спиной о грязную стенку магазина, мы стояли недалеко от крыльца. Она отказалась от воды и лихо вытащила из кармана пачку никотиновой смерти и маленькую пластиковую зажигалку.

— Будете?

Я замешкалась, глядя в еще мутные глаза.

Стоит заметить, что я не курила с институтских времен. Отношения с Ромой напрочь отбили эту привычку — он не любил курящих. Да и не только в этом было дело. С семнадцати лет я, бедный ребенок, курила ядреную, но дешевую «Приму». Чтобы не вонять, в день я съедала по пять-шесть мятных леденцов. Люди моего поколения, предыдущего и даже следующего вспомнят эти противные эвкалиптовые конфеты в зеленой обертке с белым крестом. Со временем от беспощадно крепких сигарет у меня начало неистово драть горло и появился специфический кашель курильщика.

Но в руках девушка держала пачку с очень тоненькими сигаретками, подобные еще принято называть чисто дамским куревом.

И вспомнились мне заветы Полтавцева. Именно он научил меня правилам правильной беседы, так сказать, трем столпам, на которых стоит все журналистское дело, а оно зависит именно от беседы. Можете не верить, но разговоры — наше все. И первое, самое важное правило: соглашайтесь на все, что предлагает вам собеседник. Курить, пить, колоться (последнее, конечно, чисто черный юмор!). Но совместное времяпрепровождение делает ваше положение более интимным, и человек напротив явно станет к вам более лоялен, если вы с легкостью согласитесь разделить его интересы.

Вынула сигаретку из пачки, и мы одновременно закурили. Рот наполнился легким клубничным дымком.

— Спасибо вам. Что-то так в голове помутнело. Понимаете, мама в больнице, и еще эта история со Стешей... Как вспоминаю, так в груди что-то больно тянет... Что ее... Ее больше нет, — произнесла Маша потерянно и снова затянулась.

Я чуть не подавилась и так и застыла с быстро тлеющей папиросой, пальцы слегка подрагивали от жары и нервов.

В том, что мне встретился человек, хорошо знающий недавнюю утопленницу, не было ничего удивительного. Как я говорила раньше, Корнево — даже не поселок городского типа, а так, маленькая деревушка. Все тут друг друга знают либо в лицо, либо придерживаясь теории трех рукопожатий. Но все же такие перехлесты судьбы наталкивали на мысль, что дело Степаниды само плывет мне в руки. Даже если вся история — это несчастный случай, пьяная девушка и плохие навыки плавания, то все равно есть возможность написать о Степаниде статью. Хорошую статью.

— Вы знали Степаниду Сомову? — на всякий случай уточнила я. Ну мало ли, может, в Корнево проживает как минимум четыре Стеши? Да и столь ласковое обращение еще является производным от имени Стефания.

Серые, невероятно печальные глаза будто глянули мне в душу и принялись там что-то упорно скрести, но я не отводила взгляда. Помолчав с минуту, Машенька с неинаигранной скорбью произнесла:

— Да, конечно знала, и не только просто знала... Она была моей подругой, еще со школы, и такая нелепая смерть...

— Вы поддерживали связь, пока она жила в городе?

Маша не мялась — возможно, так на человека влияет курение в жаркую погоду. Мозг настолько туманится, насколько это вообще возможно. Она не была осторожна, как, например, обычно бывают осторожны и избирательны люди в общении с незнакомцами. Она также не парировала мне ответными вопросами в духе: «Кто вы такая? К чему бы такой интерес?» Она просто отвечала мне отчасти с отрешенным лицом, а в грустных шахтах глаз накрапывали слезы.

— Да, общались. Переписывались в мессенджерах, она высылала мне фотографии Гины. Работала в фирме дизайнером интерьера, мечтала купить свою квартиру. Говорила, что хоть однушку, хоть тридцать квадратных метров, но свои! Какой кошмар, это просто ужас...

На последних словах Маша вдруг застонала, выронила сигарету, схватилась за лицо двумя руками и принялась оседать. Я поспешила подхватить ее под руки и, когда она пришла в себя, всучила ей бутылку с водой. И, наблюдая, как девушка жадно припала к горлышку, размышляла: стоит ли мне спросить, кто такая Гина, или это не имеет значения?

Судя по странному имени, это, скорее всего, кошка. У подруги моей бабушки, заслуженной театралки в седьмом поколении Юлии Алазаровны, были красивые ангорские кошки — Гортензия и Фелиция, и сиамский кот по имени Иосиф. А в двадцать лет я имела честь полгода поработать администратором в ветеринарной клинике, и какими только именами люди не называют своих домашних любимцев! Если перечислять все странные, нелепые и удивительные имена, закончу только к вечеру воскресенья при условии, что сегодня вторник. И Гоша, и Моисей, и Елена Яковлевна, и Интердевочка, и Александр Македонский...

— Вы встречались со Степанидой незадолго до ее гибели? Может, за день или два до трагедии виделись? — спросила я, когда Машенька закончила опустошать бутылку. Она глянула на меня и заторможенно кивнула.

— Виделись в тот день, точнее, поздним вечером. Она шла по улице, была навеселе. С бутылкой красного. Я ей предлагала: зайди, мол, вместе пригубим, мамы дома нет, в больницу укатила, а она отказалась, спешила домой вернуться. Но в то же время будто напряженная вся стояла. Злилась сильно, говорила мне...

Тут Маша неожиданным образом осеклась и замолчала.

— Что говорила?

— Кому? — непонимающе уставилась Маша.

Я улыбнулась той сладко-мастерской улыбкой, которую юзают только человеки, прошедшие школу огромного терпения. И меня этому ангельскому терпению научил отнюдь не Полтавцев, а моя семья — дедушка и бабушка. Бабушка развила во мне навык общения даже с самыми мерзкими людьми и научила, что лесть и притворство не всегда плохо, наоборот — это простые, но очень действенные средства для достижения своих целей и коммуникации с людьми. К примеру, ну выдашь ты подруге на вопрос, поправилась ли она, чистую правду, а не возглас: «Да ты что, милая, ведь ты у меня богиня!» — кому-то легче станет?

Ну, наконец-то скажешь ты знакомой даме, что у нее отвратные духи и ужасно смешная стрижка, — и обе будете чувствовать себя в крайней степени отвратительно. Ну признаешься ты пришедшему на свидание парню, что тебя не возбуждает пивной животик и зреющие зелено-красные прыщи на его лбу, и все оставшееся время вы будете чувствовать себя мерзко и неловко. А дед доносил свои мысли просто, оттого достаточно лаконично: «Не лей в глаза других говно, сыпь розы, даже если люди этого вовсе не заслуживают. Зато у тебя на душе чисто будет и нервы в порядке.

Нервные клетки на дерьмо да на глупцов тратить — последнее дело!»

Понимаете направление сей мысли?

— Вам. Вы рассказывали о том, что встретились со Степанидой, и она сильно злилась и говорила вам. Так что она говорила? — терпеливо напомнила я, чувствуя, как уголки губ едва не трескаются от сахарно-сиропной улыбки.

Машенька моргнула. Один раз, второй, третий. Когда счет перевалил за пятерку, я расстроилась. Ведь девица явно собралась играть в молчанку не просто так. Что ей сказала погибшая? Какую-то важную тайну, великий секрет? Могло ли это напрямую быть связано с тем, что буквально через пару часов Сомова оказалась в холодных водах?

— Не знаю... — прошептала Маша и вновь схватилась за голову. Ее бледные губы двигались, как у рыбы, выброшенной на сушу в адское пекло. — Простите, я не помню, я не знаю...

Мне стало жаль ее. Мне всегда жаль всех: кошечек, собачек, бабушек, матерей... Оттого и страдаю. Как любила говорить моя бабушка: «Жалостливый человек, у которого в груди вместо сердца мякушка одна, всегда страдает пуще всех остальных. Оттого, что свое горе от чужого отличать не умеет».

— Все хорошо, не извиняйтесь. Хотите, я провожу вас до дома, где вы живете?

Я с самыми нежными и добрыми намерениями коснулась чужого плеча, как вдруг Машенька резко выпрямилась, схватила меня за руку и больно-больно сжала мои пальцы своими. Потемневшие серые шахты глаз невероятно ясно, остро и серьезно уставились в упор. Даже стало как-то не по себе, когда она произнесла:

— Стеша не могла утонуть. Она с детства прекрасно плавала, и она бы не пошла пьяная купаться. Температура воды в тот вечер была не больше тринадцати градусов. Ночи у нас в июне очень холодные, несмотря на то, что днем бывает жара стоит неимоверная. Скажите, вы бы пошли купаться, зная, что вода холодная?

— Алкоголь расширяет сосуды, тем самым поднимая температуру тела. Тем более горячительные напитки толкают на самые необъяснимые вещи. А если Степанида была достаточно пьяна... — осторожно заметила я.

Маша упрямо мотнула головой, продолжая сжимать мои бедные пальцы.

— Полбутылки винца втоптать — это совсем не опьянение. Мы с ней в школьные годы глушили «Эссу» до посинения, до того состояния, когда черти и другие звери просто по щелчку пальцев наружу лезли! И даже тогда нам в голову не приходило пошлепать купаться ночью. Она ведь не приезжей какой-то была, а своей, нашей! Она прекрасно знала здешние места, температуру воды и прочую лабуду. Утопили — как есть утопили.

Мы помолчали немного, и, аккуратно выдернув пальцы из хватки и предусмотрительно сделав два шага назад, я серьезно поинтересовалась. Да, я тоже имела серьезность и могла ее показать:

— Тогда как ты думаешь, кто мог утопить твою подругу?

Состояние Маши очень резко переменилось. Лицо побледнело, глаза забегали. Она вдруг заломила руки, воскликнула:

— Я, я, я... Боже мой, я ведь утюг забыла выключить, дом может сгореть! Простите, побегу, простите...

И ринувшись, как гепард от погони, она рванула от магазина к дороге и там, живо перебежав улицу, побежала по дорожке, заросшей травой и засыпанной булыжниками.

А я осталась с вопросом: «Ну и что это было?» И с кислым чувством разочарования и неопределенности.

Постояла возле магазина еще пять минут, понаблюдала, как из продуктового, шаркая тапками, выходят старушки, а потом и чавкающий дед, и вошла обратно в крохотный, душный ад.

Глава 6

Что вы знаете о неловкости? Знаете не о таком чувстве, простом и понятном каждому, а о душном, невыносимо переносимом чувстве, будто чьи-то зоркие глаза то и дело дробят тебе затылок. Эти глаза принадлежали моей свекрови. Причина душности с ее стороны? Я забыла купить пакет гречки и отказалась повторно чапать за три версты по нагретой добела дороге в адский продуктовый.

И завтрак наш, больше напоминавший обед, — время на часах подходило к одиннадцати утра. Екатерина Алексеевна жару не переносила, едва поднялась с постели и соорудила плотный завтрак. В большой сковороде еще не остыла шакшука на свином сале, рядом в тарелке были тосты с яйцом пашот и оставшиеся со вчерашнего ужина круассаны с морепродуктами, все это богатство запивали горячим чаем с молоком. Кажется, это только чисто русская забава — пить горячий чай в знойное пекло, вы так не думаете?

Непереносимость погоды, правда, не помешала сахарной мегере с самого утра перевернуть все в доме с ног на голову, составить список продуктов и надоесть всем без исключения своим безупречным рецептом гречневого чизкейка по-деревенски. И моя забывчивость насчет гречки, кажется, сыграла самую злую шутку, начисто испортив погоду в доме. Катенька то и дело протяжно вздыхала насчет того, что на ужин нам придется вместо шедевра есть классическую творожную выпечку с изюмом; Ромка без аппетита ковырялся вилкой в слегка подгоревшей яичнице, в которую свекровь зачем-то добавила ванильного сахара и марципанов; свекор тоже сидел насупившись и вцепившись в кружку, будто с трудом жевал круассан. Мои же мысли были далеки от всех приемов пищи, жалоб и малодовольных лиц.

Я все думала о Степаниде.

О ее сером теле, которое вытащили из холодной реки, о полотенце, накинутом на раздутое от воды и посиневшее лицо.

О Машиных словах насчет температуры, степени опьянения и насильственном утоплении.

Да, именно об утоплении и том, кого могла испугаться Маша, отчего у нее так забегали глаза и что такого секретного в ночь трагедии ей сказала покойница?

Погодите-ка... В распутывании дела ведь всегда нужно начинать с малого, ведь так?

Неплохо было бы копнуть глубже и устремиться к семье Сомовых, приглядеться бы поближе. Кто они есть без сплетен и деревенских пересудов? Как они жили, состояли ли с кем-то в конфликтах и как на самом деле относился к Стеше ее отчим? Такие ли горькие на самом деле его слезы, какими кажутся они на первый, жалостливый взгляд?

Не секрет, как много в нашей стране девочек, которые подверглись сексуализированному насилию и издевательствам именно со стороны отчимов. Может, Стеша состояла в их числе, в числе этих бедных, травмированных девочек? Но даже если самые грязные мои мысли окажутся верны, зачем отчиму убивать падчерицу спустя столько лет? Не совладал с эмоциями, не смог пережить резкий отказ снова вступить в связь?

Я вспомнила слезы Жоры, его большие дрожащие руки и невероятную покорность в бараньем взгляде по отношению к Зинаиде, и меня загрызли сомнения. Нет, не стал бы такой покорный, пускающий сопли бычок, будто привязанный к немолодой супруге на веревочку, убивать ее единственную дочь. Испугался бы мощи гнева и горя женщины-торнадо. Такая ведь и забить может. Что уж говорить, сила материнской любви — необъяснимая и самая бескорыстная вещь на свете! И если светская львица, большая любительница роскоши, шика и всяческой половой свободы, за свою дочь жестоко отомстила — не побоялась, чем грозная деревенская дама хуже?

Тогда, может быть, чья-то очень серьезная тайна сгубила красавицу? Вот только чья и какая? И суждено ли мне об этом узнать?

Когда я задала свой вопрос, то та медленность и истома за нашим столом сразу куда-то прошла. Куда — мне было неизвестно, но Рома тут же перестал клевать кулинарный шедевр своей маменьки и, закрыв лицо руками, утробно простонал:

— Неужели ты опять за свое?!

Екатерина Алексеевна встрепенулась, Павел Павлович, как всегда, деликатно и вежливо отмалчивался.

— Сыночек, ты о чем? И к чему тебе, Эрочка, такие бесполезные знания: кто такие есть из себя Сомовы?

— А ей, мама, они к тому, что она у нас Каменская недоделанная! У нее, мама, расследования. В прошлый раз она психопата на чистую воду выводила, и он ей угрожал! Убийством угрожал, мама!

Я только и успела бросить на мужа недовольно-осторожный взгляд, он гласил: «Полегче на поворотах и не рассказывай ничего своей матушке», — но было слишком поздно. Ведь Рома в ответ одарил меня таким взглядом, что я будто услышала брань одновременно в правом и левом ухе, и виновато зажмурилась. Чувствуя, что стремительно краснею, выдавила из себя только:

— Никаких психопатов я вовсе не выводила, просто писала статью, а оно само как-то...

— Само, конечно! — передразнил Рома, а свекровь запричитала и закрестилась:

— Божички, Эрочка, деточка, ты аккуратней будь, какой кошмар! Психопат, надо же, подумать только!

Я закатила глаза, но промолчала. Не было смысла объяснять простые истины, что вовсе не хотела распутывать преступление и вовсе не желала выходить на свет антисоциального психопата-филолога-убийцы. И расстраивать я тоже никого не хотела, особенно Рому.

— Послушайте, в воскресенье утром я стала невольной свидетельницей, когда вытаскивали из озера тело бедной Степаниды. И мне пришлось пойти и лично сообщить матери о таком горе. А сейчас я не собираюсь проводить никаких расследований и не умею их проводить, клянусь! Просто хочу написать статью о Степаниде. Это очень печальный, несчастный случай...

Екатерина Алексеевна слушала меня завороженно, распахнув глаза и прижав к груди успевшие покрыться пигментными пятнами маникюрные ручки. Свекор все еще молчал, но, перестав работать челюстями, тоже вроде бы прислушался, и только Ромка остался сидеть как каменный. А потом мой дрожащий супруг и вовсе поднялся.

— Ой, все! Я запрещаю тебе! Слышишь? ЗАПРЕЩАЮ. Никаких статей, никаких игр в песочнице в Мисс Марпл, иначе мы с тобой расстанемся, иначе разведемся, Эра! — пригрозил мой любимый.

Я посмотрела в его симпатичное, но такое холодное лицо и даже не остановила его, когда он нервно вышел из столовой.

— Сынок, что ты такое говоришь! С Эрусей да разводиться! Явно белены облопался! — крикнула ему вдогонку мать, а сама похлопала рукой по пустому стулу рядом и подозвала меня, елейно улыбаясь: — Ты его не слушай, лапонька! Дурак он, отцовские гены играют!

На ее речь Павел Павлович принялся мычать и что-то серьезное и неразборчивое бормотать себе под нос. Но супруга живо заткнула изъяснительный фонтан одним лишь взмахом руки с пятью кольцами:

— Замолчи, бога ради! Не видишь — важную беседу веду?! Садись, милочка моя драгоценная, садись! Сейчас я тебе все о Сомовых расскажу! Хотя и рассказывать-то нечего. Подумаешь — Сомовы! Были бы люди, а так — одна необразованная порода, дикари! Она — хабалка, даже на женщину не похожая со своими ручищами, какие не у каждого мужика имеются, и прокуренным голосом. Нет, даже не голосом, девочка моя, а басом, как у чудовища! Он же — просто тупоголовый истукан! Пройдет и никогда даже не поздоровается. Дикие люди, дикие нравы!

Подперев щеку кулаком, я слушала Екатерину Алексеевну и видела, как заблестели ее глаза и вмиг налились краской губы. Губы у нее были как у настоящей барышни. Теперь неполный, но хорошо очерченный рот считается некрасивым, немодным, слишком... невыразительным. Но мне, как обладательнице довольно среднего, тонкого рта, такие губы очень нравятся.

Так вот, эти алые, красно-розовые губы были вовсе не признаком надвигающегося гипертонического криза, они были свидетельством... радости. Катеньку радовала возможность нашего скорого с Ромой разлучения. Ведь неважно, насколько я хороша внешне, умна внутренне, насколько успешна в карьере и насколько сильно Рома меня любит, — для нее я никогда не была лучшим вариантом для любимого мальчика. Она ведь воспитывала его гением.

А гению не место рядом с серой посредственностью!

***

К несчастью, свекровь не рассказала мне ничего будоражащего. Сплошная, бесконечно сплошная посредственность. Она — хамло, а он — каменное изваяние, не обладающее интеллектом, явно не прочитавшее за всю жизнь и пяти книжных страниц, и дважды два явно сложить не в состоянии. Про Стешу не удалось узнать в принципе: свекровь ее никогда не видела, не знала, не помнила в лицо.

Я вышла во двор. После обеда жара чуть спала, и тучи потемнели и грозно нависли, почти заслонив собой все знойное, палящее солнце. Это было обещание скорого дождя...

Рома сидел на плетеных качелях, уткнувшись в телефон. Я осторожно присела рядышком. Он и ухом не повел — все еще злился.

— Ромочка, пожалуйста, не строй из себя драма-квин, прошу! Все же хорошо...

Он повернулся ко мне и посмотрел долгим и тяжелым взглядом. Когда мы ссоримся, то всегда, независимо от степени ссоры, очень долго миримся, потому что у обоих жуткий характер. Ужасно обидчивые люди не должны соединяться в пары, а мы вот соединились.

— Что из предложения: «Я не хочу, чтобы ты влезала в опасную муть», — тебе непонятно?

— Все понятно, — клятвенно заверила его и улыбнулась. — Но в этот раз ничего такого не будет, обещаю.

Весь Ромин скептицизм тут же отразился на его лице. Он сильно нахмурил брови, насупился и попытался отвернуть лицо, но я оказалась проворнее — сжала его лицо ладонями и впилась губами в губы. Он тут же смягчился, мы обнялись, и, впившись пальцами в его вспотевшие плечи, я попыталась прижаться щекой к его плечу, но он отстранился — все еще не в настроении, но больше расстроенный, чем злой.

— Дорогой, прошу, не обижайся. Я правда клянусь тебе, что больше никаких психопатов.

С чувством сжала очень горячую ладонь мужа, а он все молчал.

К слову, я правда надеялась, что дело Степаниды окажется менее жутким делом, почти несчастным случаем. Я скрещивала за это пальцы даже на ногах. Но совершенно отстраниться от данного происшествия, как этого хотелось Роме, я уже не могла. Слишком высока была любопытная жажда — такова была моя сущность. Эта истина открылась мне, когда я впервые попала в криминальный переплет бурных человеческих страстей и пороков, истина, которая ясно дала мне понять: если еще раз угожу в воронку — не выберусь из нее без правды подмышкой.

— Я очень боюсь за тебя, потому что люблю, Эр. Если ты вообще способна понять меня и понять то, что я чувствую... — тяжело вздыхает мой благоверный и, целуя меня в уголки губ, гладит по волосам.

Сердце закололо, и я отпустила руку, чуть отстранившись. Иногда мой муж довольно эгоистично выражает свои любовные чувства. От дражайшей маменьки, что ли, привычку взял? Ну что это такое: «Если ты вообще способна понять меня и понять то, что я чувствую»? Эта его манера всегда отвращала меня до невозможности.

Хотя, с другой стороны, Рома был прав в своей, только ему понятной правде. Он боялся повторения моего первого дела. Точнее, его эффекта. После того как я раскрыла истинного убийцу, преступник писал мне письма из колонии весьма будоражащего содержания. Продлилась эта феерия словесного поноса, правда, недолго, но очень измотала нервы — мои и Ромины. Он боялся и правильно делал, но иногда своими выражениями невероятно меня обижал...

— Да, ты прав, ты абсолютно прав... — пробормотала я.

Отвернувшись друг от друга, мы сидели в абсолютном молчании. Грянул гром, и пошел дождь...