Read the book: «Метод «длинного стола» в качественных полевых социологических исследованиях»

Name: Метод «длинного стола» в качественных полевых социологических исследованиях
Author: И. Е. Штейнберг
ISBN: 978-5-906345-34-9

И. Е. Штейнберг

Font::

Серия Pragmatic основана в 2020 г. и посвящена прикладным социологическим исследованиям в различных отраслях научного знания

Рецензент канд. филос. н. Д. Г. Подвойский

Благодарность

При подготовке книги была использована видеозапись беседы с Теодором Шаниным, посвященной методу «длинного стола». Она была сделана Валерием Георгиевичем Виноградским, профессором центра аграрных исследований ИПЭИ РАНХиГС. С его любезного согласия расшифровка видеозаписи опубликована в Приложении 2.

* * *

Илья Штейнберг и Теодор Шанин, Москва, декабрь 2019 г.

Теодору Шанину, учителю и другу

Введение

Метод «длинного стола» – довольно странное название, не так ли? У стола не может быть метода, какой бы формы он ни был. Однако мы знаем немало примеров, когда метод получает наименование, связанное с неодушевленными предметами. В этих случаях название отражает определенное свойство предмета, которое используется в методике. Например, «снежный ком» – способ формирования выборки. Ком растет при движении из-за налипания новых слоев снега – что-то похожее происходит, когда поиск информантов идет от одного к другому, по рекомендации.

Название метода групповой работы «длинный стол» появилось случайно, но сумело прочно закрепиться в практике проведения качественных социологических полевых исследований. Думаю, с ним произошла та же история, что и с самим термином «качественные методы», который давно прижился в социологии. Вне профессиональной среды можно услышать мнение, что такое наименование больше подходит для рекламы, потому что «качественные» воспринимается как синоним слов «хорошие» или «отличные». Однако у нас они называются качественными, чтобы противопоставить их количественным методам, где приоритет отдан формализации всех процедур и отражению результатов исследований в цифрах.

Тем не менее говорят, что случайности не случайны, и тот факт, что первый стол, за которым мы начали обсуждение программы исследования в 1990 г., оказался не круглым, не овальным, не квадратным, а именно длинным, наверное, тоже был неслучайным. Длинный стол, как правило, бывает в мастерских, больших кухнях, студиях, то есть там, где предполагается совместная работа по изготовлению конкретного продукта своими руками. Длинный стол используют для коллективного празднования значимого события, когда хотят, чтобы гости лучше узнали друг друга за совместной трапезой и были объединены общей целью. Для встреч и совещаний, знакомства, непринужденного общения, обсуждения различных вопросов и проблем, разделения на команды подходят столы разной формы. Но для взаимодействия группы, создающей общий проект, где отдельные части программы исследования, полученные результаты и выводы нужно сложить в одно целое, образ и метафора «длинного стола» подходят, на мой взгляд, как нельзя лучше.

Книги о качественных методах в социологическом исследовании похожи на самоучители по овладению практическими навыками игры на музыкальных инструментах, по вождению автомобиля, по иностранными языкам или по освоению какого-либо вида спорта. Можно сказать, что и эффективность этих пособий вполне сравнима: как показывает опыт, лишь небольшая часть тех, кто взял в руки подобный самоучитель или книги с многообещающими названиями «Как провести глубинное интервью или фокус-группу» или «Наблюдение – это просто», способны самостоятельно овладеть этими навыками для практического применения.

Среди очевидных причин низких результатов самостоятельного освоения навыков проведения качественных исследований выделяются две основные. Во-первых, это длительный временной разрыв между получением знаний о методе и практикой по формированию и закреплению умений и навыков их использования. Во-вторых, это невнимание ко многим необходимым элементам подготовки полевого исследователя, которые необоснованно считаются лишними опциями для овладения методом. Для сравнения можно привести пример из области автовождения. Запустить мотор, тронуться с места, затормозить – это практические навыки, но также важны соблюдение правил дорожного движения, умение провести мелкий ремонт на дороге, прохождение технического обслуживания, знание прочих писаных и неписаных норм и правил, которые входят в практику автолюбительства. Нужно учитывать ограничения по слуху и зрению, которые можно компенсировать очками или слуховым аппаратом, а еще необходимы определенный уровень развития внимательности, скорости реакции, самообладания. Точно так же навыки формулировки вопросов, интервьюирования, наблюдения и анализа данных – это только часть умений и навыков, которые постепенно складываются в практику проведения полевого исследования качественными методами.

Казалось бы, для практического освоения наблюдения или проведения исследовательского интервью нет никаких препятствий. Способность делать выводы о мотивах поступков знакомых и незнакомых людей и, отчасти, предсказывать их поведение появляется у ребенка в процессе социализации, как и навыки ведения беседы, умение наблюдать за окружающими. Как правило, никто не отказывает себе в наличии любознательности и коммуникабельности, в умении понять собеседника и прочих замечательных личностных характеристиках. Как шутят сотрудники служб по работе с персоналом, никогда человек не бывает так близок к совершенству, как во время интервью перед приемом на работу. На этой основе возникает иллюзия простоты использования метода, хотя, казалось бы, здесь должно сработать понимание, что все мы можем петь, но любитель караоке отличается от артиста эстрады.

В 1999 г. вышла книга «Качественные методы в полевых социологических исследованиях». В ней мы вместе с Евгением Ковалевым обобщили опыт использования качественных методов в междисциплинарных исследованиях российского села под руководством профессора Манчестерского университета Теодора Шанина, которые начались в октябре 1990 г. Написание этой книги совпало с нашим сотрудничеством с Московской высшей школой социальных и экономических наук, известной сейчас как «Шанинка». В этом удивительном учебном заведении была создана отличная научная университетская библиотека, соответствующая всем лучшим мировым стандартам, с прекрасным англоязычным фондом книг и журналов по гуманитарном дисциплинам, в том числе по социологии. Благодаря ей нам удалось соотнести свой личный полевой опыт со всеми основными научными работами по качественным методам исследования, написанными на тот момент.

К тому же в те годы в школе был уникальный преподавательский состав. Достаточно сказать, что лекции и семинары по методологии социологических исследований нам читали известные отечественные социологи Владимир Ядов, Геннадий Батыгин, Ольга Маслова, Татьяна Заславская, Вадим Радаев, Александр Филиппов, Александр Крыштановский. Была возможность встретиться с зарубежными учеными мирового уровня, например, с Майклом Буравым и Джеймсом Скоттом, известными своими исследованиями, в которых использовался качественный подход.

Так получилось, что вышедшая книга вызвала интерес социологического сообщества, ее цитировали, включали в списки обязательной и дополнительной литературы в вузах, а меня стали приглашать обучать полевым исследованиям будущих и состоявшихся социологов, желающих повысить квалификацию. Однако итоги преподавания меня разочаровывали: это было похоже на обучение плаванию с непредсказуемым результатом. Продолжая метафору: я, как мог, учил слушателей держаться на воде, объяснял технику разных стилей плавания, даже проводил практические занятия. Но когда они начинали плыть самостоятельно, из десяти с большим трудом вернувшихся на берег только один или два участника занятий показывали что-то похожее на то, чему я пробовал их учить. А ведь обычно, те, кто не умел плавать, пройдя обучение под руководством тренера, уверенно держатся на воде и даже плывут усвоенным стилем.

Это значит, что существуют эффективные методики обучения плаванию и другим навыкам, а у меня такой не было, хотя мне казалось – она есть, и я делаю все так же, как в экспедициях. Пришлось вернуться к более внимательному изучению материалов наших рабочих встреч. Помогло то, что одна из участниц нашего проекта, Оль га Фадеева, социолог из Новосибирска, во время рабочих встреч вела подробные протоколы. В той книге они были использованы как иллюстрации к методу групповой работы по проведению исследования.

В чем мне виделась проблема создания методики обучения качественным методам? В первую очередь это сложность объяснить, что опыт повседневного общения может не только пригодиться для проведения интервью, но даже помешать ему, так как возможен перенос сложившихся навыков и стереотипов житейского общения на процедуры исследовательского интервью и наблюдения, которым надо обучаться. Неслучайно шекспировский Гамлет упрекнул старого университетского товарища Гильденстерна в том, что тот отказывается играть на флейте, не умея извлекать из нее звуки, но пытается играть на чувствах собеседника, очевидно, полагая, что они проще музыкального инструмента¹.

Учебная практика, которая проводится после лекций и семинаров по качественным методам в вузах или на многочисленных онлайн-курсах повышения квалификации, тоже не вполне подходит для формата метода «длинного стола», так как дает очень немногое из необходимых практических навыков для самостоятельной полевой работы. Очевидно, что нужен был особый подход, который, с одной стороны, опирался бы на опыт проведения полевых исследований с помощью этого метода в реальных проектах, а с другой – учитывал особенности обучения слушателей на курсах повышения квалификации или студентов вуза.

В этой книге предпринята попытка обобщить многолетний опыт обучения практическим навыкам проведения полевых социологических исследований методом «длинного стола», который позволяет достигнуть приемлемого уровня понимания особенностей данного подхода. В статье, посвященной десятилетию исследований российского села в 1990–2001 гг., Теодор Шанин подчеркнул, что успешная реализация крестьяноведческих исследовательских проектов во многом обязана «методу подготовки, взаимной поддержки, взаимопроверки и коллективного вклада в развитие программы исследования, названного методом „длинного стола“ – по месту и характеру проводимых встреч и совместной работы коллектива исследователей»².

Метод «длинного стола» как пространство сотрудничества исследователей предполагает установление рабочих отношений взаимопонимания, взаимовыручки и слаженных действий всех его участников. Однажды возникнув, эти отношения начинают подталкивать участников «длинного стола» к поискам соответствующей формы организации взаимодействия, которую называют командой, коллективом или рабочей группой. Для описания того, что я наблюдал в своей практике проведения «длинных столов», больше подходит некий симбиоз «артели» с «оркестром». Александр Герцен в работе «Крещеная собственность» определял артель как объединение свободных людей одной профессии для получения прибытка общими силами. Владимир Спиваков, создатель известного коллектива музыкантов «Виртуозы Москвы», заметил, что оркестр – это когда один музыкант, например, скрипичной группы, не только слышит другого, но еще и покрывает его недостатки. Вот такая «оркестровая артель» больше всего соответствует тем отношениям сотрудничества, которые возникают за «длинным столом» как методом групповой работы.

Но надо понимать, что «артельно-оркестровые» отношения между участниками «длинного стола» не возникают сами собой. Их нельзя построить, однако они могут вырасти со временем, если создать необходимые условия. Участники пройдут различные стадии полевого исследования, испытают «кураж» и «мандраж» перед выходом в «поле», почувствуют «полевой шок» от столкновения с иными взглядами, представлениями и поведением людей. Эти этапы подробно описаны в книге, вплоть до интерпретации и анализа полученных результатов и отражения их в отчете и презентации.

Полевое качественное исследование состоит из трех этапов: «до поля», «в поле» и «после поля». Прохождение этих стадий – не линейный процесс, так как на каждом этапе возможен возврат на предыдущий. Исследователь может «после поля» вернуться к замыслу исследования, к первоначальным гипотезам и ключевым вопросам и снова пойти в «поле», чтобы найти недостающие данные. Но при формировании умений и навыков полевой работы для самого исследователя этот процесс носит циклический характер. Читатель познакомиться с восемью стадиями этого цикла: каждая имеет свои особенности и требует подготовки, которую осуществляет «длинный стол» с помощью последовательных занятий, соответствующих каждой фазе.

Критики качественного подхода в социологических исследованиях обычно отмечают слабую формализацию процесса сбора первичных данных как один из критериев для негативной оценки метода. Однако это не означает отсутствия определенных логических схем, требований к соблюдению правил при проведении исследования, а также рекомендаций для создания и проверки гипотез, инструментария, интерпретации и анализа собранных данных. Читатель познакомится с этими рекомендациями в виде рецептов «длинного стола», которые используются в подготовке исследовательских проектов и их исполнителей. Среди них способ создания логической схемы отбора информантов для исследовательского интервью, которая называется «восьмиоконная модель выборки для качественного исследования», а также процедуры тестирования гипотез, ключевых вопросов, общая структура построения экспертных интервью.

Навыки полевой работы не даются легко. Путь приобретения знаний и навыков для меня и моих коллег в полевых исследованиях был долгим и непростым. Может быть, поэтому в честь юбилея сельских экспедиций Шанин посвятил нас в рыцари «длинного стола», вручив памятный знак с изображением герба с надписью «Рыцарям длинного стола. Пятилетие проектов исследования русских сел» и подписью «С благодарностью за совместный труд и дружбу. Теодор Шанин». Тогда мы восприняли это как шуточное поздравление участников экспедиции. Но спустя четверть века и после сотни «длинных столов», которые мне довелось провести, я уже не так уверен, что Теодор только шутил. Однажды мне попалась цитата из «Трактата о живописи» Ченнино Ченнини, художника, жившего на рубеже XIV–XV столетий. Смысл одной из десяти заповедей из этого трактата заключается в том, что, если живопись тебя не любит, твоя любовь к ней не поможет. Социология, как и другие дисциплины, тоже, условно говоря, ожидает, что ей докажут свою любовь «рыцарскими» поступками в ее честь, чтобы она ответила взаимностью. Когда Теодор Шанин говорил нам, что вежливость – это не только правила приличия, но и метод исследования (уважение к позиции собеседника, признание его права на собственное мнение, потому что в социальном мире действуют «не законы природы, а законы человеческие»), в этом было что-то рыцарское.

Немаловажной деталью «длинного стола» была атмосфера, где юмор и шутки приветствовались и культивировались. Не только потому, что много глупостей совершается с самым серьезным выражением лица, как говорил главный герой фильма «Тот самый Мюнхгаузен», а потому, что в творческом процессе юмор помогает раскрепоститься для поиска новых идей или подходов. Он также обеспечивает необходимую дистанцию между исследователем и предметом исследования для сохранения беспристрастности и помогает спокойнее переживать неизбежные неудачи. Известно высказывание Петра Капицы: «Наука должна быть веселая, увлекательная и простая. Таковыми же должны быть и ученые»³. Конечно, хотелось бы видеть науку такой, но как добиться того, чтобы за простотой и веселостью не потерять знание? Как сделать то сложное, что есть в качественных методах исследования, простым для понимания, найти увлекательное в рутинных практиках сбора и анализа данных? Но сам Теодор Шанин любил повторять, что «невозможного нет – есть только трудное». Поэтому читатель найдет в книге веселые картинки, иллюстрирующие серьезные методические тексты, шуточные и образные названия кодов, приемов и упражнений по развитию навыков применения методов на практике, а само описание сделано ироничным, как это было принято за длинным столом. Так, читателю предстоит познакомиться с анимализмами в названиях методических заданий и упражнений, например, с «утиным» и «ежиным» тестами по развитию специфических и неспецифических навыков, необходимых в полевой работе исследователя.

Большинство существующих программ обучения качественным методам исследования нацелены в основном на формирование специфических навыков. Например, это умение подготовить вопросник (гайд) для интервью, поиск нужных для задач исследования информантов, проведение интервью или наблюдения, анализ результатов, подготовка отчета.

Неспецифические навыки исследователя, как правило, остаются вне рамок этих программ, но именно они определяют возможность применения методов на практике и этапы их освоения. Неспецифические навыки – это своего рода ОПП (общая полевая подготовка) разработанная по аналогии с ОФП (общей физической подготовкой), без которой немыслимы любые виды спорта. Но почему-то никто не требует от человека крутить «солнышко» на турнике, если он не умеет стоять на руках и подтягиваться хотя бы 20 раз. Неспецифическими навыками для овладения элементами ремесла исследователя-качественника являются определенный уровень развития рефлексии, критико-аналитического мышления, социологического воображения, наблюдательности, беспристрастности в оценке фактов. Эти навыки в разной мере есть у всех, и развиваются они так же, как физические навыки в спорте – соответствующими упражнениями, которые создают необходимую нагрузку. Приведем для примера упражнение по развитию рефлексивности – «Конгруэнтность Роджерса», упражнение по развитию критико-аналитического мышления «Инструментальный ящик исследователя» или «тесты» на социологическое воображение: «Big Data в рекламе» и «Спроси у прохожего дорогу».

Можно сказать, что равным по значимости предметом исследования по методу «длинного стола» одновременно является и сам ученый как личность, с присущими ей особенностями восприятия информации, стиля общения, представлений о предмете исследования, сформированными предыдущим опытом и имеющимися знаниями, то есть то, что принято называть субъективизмом, влияющим на ход и результаты проекта. Интервьюер в глубинном интервью не может отключить свою субъективность в процессе общения с информантом, как ненужную опцию в гаджете. Влияние интервьюера на собеседника неизбежно, и есть только одна возможность что-то сделать со своей субъективностью – осознать ее, постараться контролировать, и лучше всего это получается в группе, когда исследователь сталкивается с иными выводами, интерпретациями первичных данных и другими представлениями о причинах поведения информантов.

Например, мы сознаем важность нахождения общего языка с собеседниками в ходе интервью. Но если не отшлифованы навыки обретения общего языка между участниками проекта, если нет уверенности, что такой язык существует в рабочей группе, потому что непонятно, какие признаки свидетельствуют о его появлении, то есть риск, что аналогичные проблемы могут возникнуть и в разговоре с информантами. Скажем, интервьюер не уточняет, что собеседник имел в виду, употребляя термины «власть», «свобода», «доверие», полагая, что тот понимает эти слова так же, как сам исследователь.

Способов освоения качественных методов исследования много. Можно сравнить этот процесс с подъемом в гору, где к заветной вершине ведут разные тропы. Это и традиционная учебная программа (лекция – семинар – учебно-производственная практика), и тренинги отдельных элементов качественного подхода, таких как выдвижение и проверка гипотез или метода анализа качественных данных, и занятия, использующие театральные постановки, где проигрываются роли интервьюеров, наблюдателей и информантов. Метод «длинного стола» – один из таких маршрутов. Идея одновременного развития специфических и неспецифических навыков для проведения полевого социологического исследования непосредственно в его процессе не революционна. Можно вспомнить старые добрые традиции формата studio, распространенные в мастерских средневековых художников, в учебно-производственном обучении на заводах и фабриках, в наставничестве на рабочем месте, которое сегодня называют «супервизией».

Чтобы эти традиции начали работать при овладении конкретным ремеслом, недостаточно иметь набор техник и различных, как сейчас говорят, «лайфхаков» по их применению. Нужна обучающая система, подобная системе Станиславского, где из актерского искусства выделяются элементы ремесла, которым можно научить, или эффективным курсам иностранных языков, где в основе лежит обучение базовым языковым навыкам и алгоритмам их применения для последующего совершенствования.

Такой системой и является метод «длинного стола». Возможно, есть другие, и дело не в том, что они лучше или хуже предлагаемой в этой книге. У читателя, уверен, есть возможности для сравнения. В любом случае, как показывает практика, в деле обучения любому ремеслу даже плохая система лучше, чем ее отсутствие.

Однако «длинный стол» не смог бы стать обучающей системой, сохраняющей и развивающей традиции «школы Теодора Шанина», без помощи моих коллег, роль которых трудно переоценить. Моя первая благодарность моему коллеге и другу, соавтору нашей первой книги по качественным методам Евгению Ковалеву, с которым мы вместе пытались осознать методический опыт, полученный в экспедициях под руководством Теодора Шанина. Спасибо завкафедрой социологии СГПУ Марине Филипповой – в 2006 г. она первой дала возможность своему докторанту попробовать провести «длинный стол», призванный помочь четырем аспирантам кафедры в осуществлении своих диссертационных исследований. Благодарю руководителей факультетов и кафедр социологии Дмитрия Рогозина и Виктора Вахштайна (МВШСЭН), Ирину Козину (ВШЭ), Антона Смоль ки на (РАНХиГС), Нину Щукину (Самарский ГУ), Римму Чиркину (МГППУ), которые в свое время решились на эксперимент по интеграции этой специфической исследовательской практики в учебный процесс в формате спецкурса и практикума по качественным методам полевого исследования.

Но «длинный стол» создан для полевых исследований, и без них развитие метода было бы невозможно. Нужны были конкретные исследовательские проекты, где одновременно решались бы две задачи: получение значимых результатов и повышение квалификации участников. Нужен был реальный заказчик реального исследования, который бы поставил задачу, а потом оценил результат, чтобы участники проекта смогли научиться трансформировать желания клиента в цели и задачи полевого исследования и получать внешнюю «рецензию» на свои действия. Это стало возможным благодаря нашим социологическим организациям, их руководителям и сотрудникам, которые были озабочены не только результатами исследования, но и профессиональным ростом тех, кто его проводит. Такой подход требует терпения и «эйнштейновского» понимания того, что «метод важнее открытия», а специалисты, им владеющие, способны совершить еще много других открытий. Одной из первых была Елена Петренко (ФОМ), которая в 2008 г. поставила задачу понимания механизмов формирования и функционирования самоорганизации населения внутри гражданского общества как фактора его развития. Это привело к возникновению рабочей группы исследователей из разных городов – «Социоартели», которая, по мнению заказчика, справилась с обеими задачами.

Благодаря Михаилу Рожанскому и всему коллективу Иркутского ЦНСИО появилась возможность регулярного проведения «длинных столов» как в самом центре, так и в рамках ежегодной «Байкальской школы социальных исследований». Неоценимую методическую помощь оказали сотрудники Питерского ЦНСИ во главе с Виктором Воронковым. Без них второе переиздание нашей книжки по качественным методам не увидело бы свет. Важную роль для становления «длинного стола» как обучающей системы имели первые «северные проекты» от Тюменского научного центра СО РАН, куда меня пригласили Михаил Агапов и Вера Клюева. Благодаря Валерию Федорову, Наталье Седовой и Михаилу Вядро было устроено несколько «длинных столов» во ВЦИОМ для организации и проведения полевых экспедиций.

Такая возможность была предоставлена не только исследовательскими центрами, но и благотворительными фондами. Хочется поблагодарить Эльвиру Гарифулину и Татьяну Подушкину за возможность попробовать «длинный стол» на темах доказательного социального проектирования фонда Тимченко, Ольге Заводилкиной из фонда «Вера. Надежда. Любовь» – на темах сиротства и адаптации в обществе детей с ограниченными возможностями.

Особая благодарность Сергею Кухтерину и всем сотрудникам организованных им «кухтеринских курсов», которые с 2006 г. и до сих пор являются главной методической площадкой для «длинного стола», где с помощью участников из разных городов России и СНГ, приезжающих на эти курсы повышения квалификации, были решены основные задачи методики как системы по обучению качественным методам в социологических полевых исследованиях.

Невозможно переоценить роль Анны Кулешовой, выпускающего редактора книги. Анна проявила изрядную настойчивость, взяв на себя необходимые организационные моменты, чтобы книга смогла выйти в свет, невзирая на трагические трудности, с которыми пришлось столкнуться при ее подготовке.

Дело в том, что с «веселыми картинками» все оказалось совсем не весело. Изначально их рисовал известный социолог Петр Залесский. Прекрасно зная материал, он без труда не только создавал юмористические и запоминающиеся образы, но и объяснял то, что сложно выразить словами. Петр Залесский активно включился в задачу по переводу слов в визуальные образы, она стала его отдушиной и воплощением давней мечты.

Но в июне 2021 г. Петр Карлович трагически и внезапно ушел из жизни, не закончив отрисовку книги. Встал вопрос – полностью изменить концепцию издания или попытаться найти иллюстратора, способного и готового продолжить работу Петра Карловича Залесского.

Среди учеников Теодора Шанина Анна Кулешова встретила Александра Дмитриева, незаурядного и талантливого человека, в котором соединились социолог, архитектор искусственного интеллекта, художник и популяризатор науки. В память о Теодоре Шанине он согласился завершить иллюстрирование книги.

Вот так вышло, что на страницах издания встретились два социолога-художника.

А как не вспомнить коллег, своими советами и комментариями помогших автору решить многие задачи по более доходчивому для читателя описанию метода «длинного стола»? Среди них особенно хочется отметить уже упомянутых Евгения Ковалева, Наталью Седову и Веру Клюеву, которые не пожалели своего времени для внимательного прочтения текста.

Хочется сказать отдельное спасибо всем участникам «длинных столов», благодаря которым методика совершенствовалась, появлялись новые метафоры и образы, а обратная связь показала, что «система» действительно существует и дает неплохие результаты. Перечислить всех поименно – сложная и почти невозможная задача, а назвать нескольких и забыть о других мне бы не хотелось. На страницах книги звучат их живые голоса, вопросы, рассуждения, описаны случаи из полевой практики, которыми они щедро делились за нашими «длинными столами».

И, конечно, написанием книги о методе «длинного стола» я обязан прежде всего Теодору Шанину – другу, учителю. Он все эти годы следил за развитием метода, приходил на рабочие встречи, давал мне ценные советы. А самое главное, взял с меня слово, что я напишу про наш «длинный стол», и не давал об этом забыть. Обещание я выполнил, результат перед вами.

Со времен Огюста Конта, Эмиля Дюркгейма и Георга Зиммеля главный вопрос социологии – «Как возможно общество?». Перефразируя классиков, скажем, что для автора этой книги главным был вопрос «Как возможен исследователь этого общества, который выбрал для своей работы качественные методы?».

Глава 1. Как и зачем появился метод «длинного стола»?

Три этапа создания метода «длинного стола»

Историю появления метода «длинного стола» можно условно разделить на три этапа: 1) крестьяноведческий, 2) монографический, 3) студийный.

Первый, крестьяноведческий этап создания учебно-производственной системы подготовки и проведения качественных полевых социологических исследований связан с уникальными междисциплинарными проектами «Социальная структура села СССР» (1990–1995 гг.) и «Реальная экономика и реальная политика российских деревень» (1996–1997 гг.), руководителем которых был Теодор Шанин. В этих «сельских» проектах ученый использовал оригинальный способ подготовки исследователя в процессе проведения самого исследования, который в дальнейшем оформился в метод «длинного стола»⁴.

В первой экспедиции 1990–1995 гг. исследователи в течение трех лет находились в российских селах, причем в каждом из них должны были проживать восемь месяцев, а потом еще несколько лет занимались анализом собранных данных, писали статьи и монографии, участвовали в конференциях. Такая долговременная экспедиция, как я теперь ее оцениваю, была естественным и нормальным для серьезной научной работы форматом исследования и удивительной школой в научном и человеческом смысле для всех ее участников.

Моя первая встреча с Теодором вызвала гамму разнообразных чувств, среди которых главенствовали изумление и растерянность. Это был наиболее свободный человек из тех, кого я встречал, он обладал кантианской «автономностью мышления» – «мужеством пользоваться своими мозгами». С первых минут общения с ним стало понятно, что он хочет, чтобы и мы пользовались своими.
В 1989 г. в подмосковном доме отдыха «Березки» Теодор рассказывал нам, приглашенным из разных вузов и НИИ, о замысле крестьяноведческого исследования. Говорил о возрождении школы ученых-аграрников, особенно А. В. Чаянова, упоминал неизвестные мне имена основателей организационно-производственной школы Н. П. Макарова, С. Л. Маслова, А. Н. Челинцева, рассказывал о динамических исследованиях, о земской статистике, об этнографическом вживании в сельскую среду, где нужно стать почти незаметным, «как муха на стене», о том, что в каждом селе мы должны провести полный цикл сельскохозяйственной жизни, с апреля по апрель, и т. п.
Мы молча слушали. Внезапно Шанин произнес: «Коллеги, я не пойму, что происходит. Почему вы не спрашиваете меня, зачем мы будем это делать?». Мы пожали плечами и ответили, что нам понятно, зачем: «Под вашим руководством проведем это большое и важное исследование, напишем научно-практические рекомендации для повышения производительности труда в сельском хозяйстве, улучшения сельского образа жизни» и пр. «Кому рекомендации?» – тихо спросил Теодор. «Как – кому? Понятно, Министерству сельского хозяйства, Госплану, отделу ЦК партии, правительству». «То есть чиновникам?» – уточнил Шанин. Почему-то тогда товарищи из этих институций не ассоциировались со словом «чиновник», и мы недоуменно переглядывались, пытаясь понять, чего хочет от нас этот наголо бритый англичанин. «Нет, коллеги, – сказал он, – мы это делаем, чтобы найти истину. Понять, как все устроено, как работает».
Это стало для меня откровением, потому что целями исследования всегда считались рекомендации для «подъема народного хозяйства», а задачами – изучение «социально-экономических проблем». А здесь наоборот: цель – истина, а рекомендации – одна из задач, причем не главная.

Мне кажется, что «длинный стол» появился спонтанно, под влиянием сложившихся обстоятельств. Во-первых, исследование уже стартовало, но исследователей, которые бы могли решать поставленные задачи междисциплинарного характера, не было. За один стол в 1990 г. для обсуждения целей и задач проекта сели одновременно около 20 человек. Это были экономисты, социологи, историки, психолог, географ, филолог. Все с различным опытом полевой работы и слабым представлением об этнографических методах исследования, где в центре стоит «вживание» ученого в «поле»; не у всех были навыки работы с бюджетом семьи, бюджетом времени, представления о методах наблюдения, биографического интервью и пр. Нужно было не только ликвидировать дефицит навыков использования методов различных дисциплин, но и преодолеть пробелы в знаниях о мировом опыте изучения социально-экономических проблем села и конкретно основ крестьяноведения.

Но наша недостаточная для такого исследования подготовка не была единственной причиной появления «длинного стола». Второй и главной, на мой взгляд, была политическая и социально-экономическая ситуация – начало социальной аномии «лихих девяностых». Мы, по выражению Шанина, «начали экспедиции в СССР, а закончили в РФ». В обстановке галопирующей инфляции, дефицита всего необходимого для нормальной жизни, начала имущественного расслоения населения, перехода в частную собственность земли и имущества колхозов и совхозов, беспомощности закона, проникновения в обычное право криминальных понятий и т. д., динамические исследования и другие инструменты, предложенные Теодором Шаниным в начале проекта, не могли быть применены. Нужно было переходить на «ручной режим», действовать по обстановке, проявлять максимальную самостоятельность и гибкость в подходах на местах и создавать новый инструментарий исследования, который был бы адекватен не просто «текучей реальности» Зигмунта Баумана, а тому бурному яростному потоку, который захлестывает все вокруг, когда вода прорывает плотину. В нашем случае плотина называлась «застоем», а поток – «перестройкой». Он ослаблял социальные связи между родственниками и друзьями, размывал прежние ценности, нормы и традиции. Мы увидели жизнь, где процессы перемен в разных слоях населения протекали с огромной разницей в скорости, а приток сельчан в города превысил все, что мы могли себе представить. Мы стали свидетелями стремительного появления новых богатых и новых бедных, когда их прежний статус, возраст, опыт, образование не имели решающего значения. В этом невероятном исследовательском «поле» мы столкнулись с полной неопределенностью, причем не только будущего, но настоящего и даже прошлого.

Думаю, что все эти обстоятельства определили формат наших встреч за «длинным столом». Как правило, они состояли из трех частей: 1) мини-лекция от Теодора по методологическим вопросам исследования или сообщения коллег по специфическим вопросам теоретического или методического характера; 2) отчеты рабочих групп проекта по местам их дислокации; 3) «профсоюзное собрание», где обсуждались технические и бытовые вопросы организации экспедиции. После «длинных столов» Шанин проводил индивидуальные беседы с каждым участником проекта по личным вопросам.

Сегодня у меня есть все основания полагать, что главное, чему нас научил «длинный стол» Теодора Шанина, – это работа с неопределенностью. Можно было наблюдать, как от встречи к встрече за «длинным столом» не только росла квалификация участников как исследователей, но – главное – изменялся способ мышления. Потому что научиться изучать неопределенность, принять ее как отправную точку исследования можно главным образом за счет отказа от укорененной в сознании привычки рассматривать жизнь как линейный процесс, как цепочку причин и следствий, игнорируя циклические взаимосвязи глубоких системных отношений. У Теодора Шанина это выражалось в стремлении сформировать «нелинейный способ мышления», последовательном отстаивании двух основных принципов работы «длинного стола»: «ни у кого нет монополии на истину» и «иное всегда дано». Это означало цикличный характер освоения навыков, с помощью которых получают научное знание: то есть возврат к полученным знаниям на новом уровне, постоянный поиск альтернативных способов решения исследовательских задач. Такой сдвиг в способе мышления не достигается только освоением набора обучающих технологий, приобретением суммы знаний о предмете исследования и методах его изучения. Даже практические навыки сбора и анализа эмпирических данных, связанные, как правило, с большим опытом, не гарантируют изменения привычной методики рассуждений.

Спустя много лет после окончания этого проекта, когда я сам стал проводить «длинные столы», пришло осознание, что моя деятельность по сути – заявка на создание обучающей системы, учитывающей фазы полного цикла исследования. Как в системе Станиславского, здесь присутствуют элементы ремесла, доступные для освоения практически всем желающим, заинтересованным в получении знаний и умений. Дальнейшее развитие зависит от меры соответствующих способностей и стремления стать мастером.

Второй, монографический этап был связан с работой над текстами статей и двух монографий по качественным методам исследования. Это помогло полнее осознать и структурировать накопленный опыт, пополнить теоретический багаж по методологии качественного подхода, сравнить разработанные в ходе наших экспедиций способы организации полевых исследований, методов наблюдения и интервьюирования с методами коллег как в России, так и за рубежом.

Важно отметить, что монографический этап становления метода «длинного стола» связан не только с самим процессом написания книг и статей – большое значение имели отзывы об этих работах научного сообщества социологов и всех, кто использовал качественные методы в маркетинге, социальной работе, в консалтинге, в сфере политики и бизнеса. К нашему удивлению, эти работы были восприняты многими читателями как учебное пособие, несмотря на то, что там отсутствовали упражнения и проверочные вопросы, а стиль изложения был далек от формата учебника. Однако в предисловии ко второму изданию, которое вышло спустя восемь лет, известный отечественный социолог Ольга Маслова пишет: «Книга разошлась во множестве ксерокопий, выборочных и полных, сканирована для вузовских социологических учебных „ящиков“ электронной почты. На нее ссылаются в кандидатских и докторских диссертациях. Словом, в отечественной социологии она явно „пришлась ко двору“ и в преподавании, и в развитии качественной методологии»⁵. Я стал получать письма, авторы которых благодарили за то, что наша книга помогла им подготовить и провести качественное исследование. Появились приглашения преподавать качественные методы, обучать им студентов и даже исследователей с полевым опытом в различных проектах.

Третий, студийный этап развития метода «длинного стола» начался с обнаружения серьезной проблемы. Несмотря на позитивные отзывы, я не был удовлетворен результатами своего преподавания. Расспросив более полусотни читателей и слушателей моих курсов о том, как они готовятся к полю, как собирают первичные данные, как их анализируют, как описывают результаты, понял, что большинство из них так и не усвоило основные принципы «длинного стола» и не использует наш опыт и советы в своей практике.

Это привело меня к мысли, что надежного способа обучения качественным методам пока нет. Тогда я не понимал, что «длинный стол», описанный в нашей книге, изначально был предназначен для подготовки профессиональных групп в формате длительных полевых экспедиций. При переносе метода в исходном виде в формат индивидуальных исследований, а тем более учебных занятий, его могли освоить только единицы, а именно практики с богатым опытом проведения интервью, фокус-групп, наблюдений и хорошо развитыми неспецифическими навыками рефлексии, аналитического мышления, беспристрастности и пр.

Среди причин моего педагогического фиаско в системе вузовского образования можно выделить три основные.

1) Дефицит времени для перевода знаний в практические навыки. В реальном исследовании, как правило, отсутствует отдельная задача подготовить того, кто будет его проводить, а у руководителя и специалистов нет достаточного времени для передачи знаний и навыков новичкам. В лучшем случае все ограничивается работой над ошибками, когда они возникают. Иными словами – отсутствует система подготовки, а успех неофита в основном зависит от степени его стремления освоить метод и приобрести опыт, а также от желания, педагогических способностей и навыков передачи знаний и умений у опытных участников проекта.

2) Оторванность теории от практики. В вузе это происходит из-за рамочной концепции образования, то есть веры в то, что в условиях учебного курса можно научить методу, а затем закрепить его использование производственной практикой, обычно летней или преддипломной. Это все равно, что читать лекции по меткой стрельбе, а вывести учеников на стрельбище через полгода.

3) Отсутствие обучающих технологий по развитию неспецифических навыков. Нужно что-то вроде ОПП (общей полевой подготовки) для освоения профессиональных элементов ремесла. Призывы быть эмпатичными, рефлексивными, объективными и пр., без объяснений, как этого достичь, и закрепления этих качеств на практике так и остаются призывами.

Итак, стало очевидно, что научиться использовать качественные методы можно, только применяя их в конкретном исследовании, совершая неизбежные ошибки и исправляя их – желательно, с помощью наставника.

Пришлось вернуться к архивам наших экспедиций и посмотреть, что делал Шанин для сокращения разрыва между тем, что мы знали о качественных методах, и тем, что делали на практике. Выяснилось, что он последовательно развивал наши неспецифические навыки в работе над проектом и использовал для этого сам метод исследования и его процесс. Например, развитие критико-аналитического мышления было построено на двух принципах, которые часто упоминаются в этой книге как принципы работы «длинного стола»: ни у кого из нас, включая самого Теодора, нет монополии на истину, и «иное всегда дано». В процессе работы во время обсуждения различных гипотез относительно интерпретации и анализа полученных данных или путей для поиска информантов, как правило, ни одно из предположений участников «длинного стола» не оставалось без внимания и без просьбы обосновать свою логику. Свои соображения ведущий высказывал либо в самом конце, либо присоединялся к высказываниям участников, объясняя свой выбор.

Первый опыт использования метода «длинного стола», где подготовка исследователей и проведение исследования были равнозначными задачами, связан с моей докторантурой на кафедре социологии, к которой я был прикреплен в Саратовском техническом университете им. Ю. А. Гагарина в 2007 г., и ее руководителем Мариной Елютиной. Вместе с четырьмя аспирантами – А. Смолькиным, Т. Темаевым, С. Филипповой, А. Любецким – мы начали освоение качественного подхода в процессе проведения полевых исследований по темам их диссертаций. Вспоминая этот опыт, М. Елютина пишет: «Мне показалась интересной идея использования при проведении качественного исследования гибридной методологии, позволяющей сочетать индивидуальный научный поиск и коллегиальное обсуждение его траекторий, начиная с формулировки ключевого вопроса и кончая уточнением и корректировкой процедур и смысловых интерпретаций результатов. На мой взгляд, сейчас исследование любого социального феномена – трудоемкий процесс, обусловленный, с одной стороны, его многослойностью, противоречивостью, с другой – сложностью организации самого исследования. Я имела возможность наблюдать, как в ходе занятий растет градус заинтересованности аспирантов, как постепенно из фрагментарных представлений формируется четкая логика, умение увидеть предмет исследования с разных ракурсов, потребность в поиске новых способов объяснения фактов, как постепенно участники вживаются в роль исследователя. Совместный критический анализ результатов каждого исследователя позволяет существенно сократить разрыв между суждениями и реальной ситуацией»⁶.

Сами участники этого методического эксперимента спустя много лет по-разному отмечают наиболее важные для себя особенности тех занятий. Например, Антон Смолькин считает, что «самым полезным оказался даже не столько метод как таковой, сколько навык работы с материалом – что-то вроде способа обработки и упаковки данных. Было ощущение постепенного нащупывания в своей „заболоченной“ теме того самого скального грунта, на который можно уверенно опереться. Важен сам способ коллективного тестирования даже не текста программы исследования, а самого процесса ее создания (или деталей ее сборки). Метафорически – вместо мутного отражения в пыльном стекле тебе становится доступен зал со множеством зеркал и хорошим освещением. Мне кажется, именно для обучения это оптимальный метод, как ремесленная мастерская»⁷.

Другой участник, Тимур Темаев, вспоминает об этом опыте так: «Уникальность участия в данной школе-студии для меня заключалась в нескольких пунктах. Во-первых, в возможности выступить в роли самостоятельного исследователя, за спиной которого стоит коллектив, на чью помощь ты можешь опереться не только в момент анализа полученных результатов, но и в вопросах преодоления административных барьеров при проникновении к труднодоступным респондентам (в моем случае это осужденные в исправительных учреждениях). Ты осознаешь, что в школе-студии ждут твоих результатов, и это придает тебе дополнительные мотивацию и силы. Во-вторых, соучастие в исследованиях других членов коллектива позволяет расширить спектр взглядов на процесс формирования программы исследования и ее трансформацию, на роль интервьюера, на логику интерпретации результатов, на стратегии при написании финального отчета»⁸.

Потом в течение пяти лет в рамках курса качественных методов исследования «длинные столы» стали проводиться в Шанинке, на «кухтеринских курсах» в ИС РАН. Благодаря моим коллегам, перечисленным в предисловии, они проходят без перерыва больше десяти лет и в других учебных заведениях и исследовательских организациях.

«Утиный тест» в отборе полевых исследователей

В моей далекой юности был объявлен набор в секцию бокса нашего заводского района. Нужно было не более 20 будущих спортсменов, но желающих научиться драться приходило по два десятка каждый день. Тренер использовал довольно болезненный способ отбора, который, по аналогии с птичьим двором, назвал «утиным тестом»: чтобы понять, кто утенок, а кто цыпленок, утка сталкивает в воду всех вместе – утята всплывают, цыплята тонут. Кандидату надевали перчатки, выставляли его против мухача – так называется боксер в самом легком весе – и просили показать себя. Противник претендента выглядел довольно хлипким, но был опытным боксером, который побить себя не давал, а, наоборот, довольно чувствительно доставал соперника точными ударами. Все заканчивалось тем, что по сигналу наставника мухач отправлял соперника в легкий нокдаун. После этого тренер спрашивал, не пропало ли желание заниматься боксом. Если претендент отвечал отрицательно, надо было встать и продолжить бой. Мы потом задали тренеру вопрос, зачем он устроил такой жестокий отсев. Он ответил, что может научить всему, кроме этого: имея в виду бойцовский характер, умение преодолеть боль и страх, а главное – мужество продолжать бой, несмотря ни на что.

Иными словами, тренер отбирал будущих боксеров по степени развития у них необходимых неспецифических навыков. Перечисленные им личностные качества бойца присущи всем в той или иной мере, но в данном виде спорта они, по его мнению, имеют решающее значение. В интервью с полевыми исследователями-качественниками о том, как они осваивали методы исследования, выяснилось, что многие из них встречались с «утиным тестом». Однако обнаружилось, что для большинства из них этот тест тоже был достаточно жестким и довольно сомнительным в отношении отбора наиболее способных к обучению учеников. Примером может служить рассказ одного из участников «длинного стола».

Из записи ДС:
Преподаватель, читавшая нам курс по качественным методам, сказала, что для усвоения необходима практика, надо провести интервью по теме, которая нам интересна. Предложили несколько тем, я выбрал что-то вроде «Гражданская позиция студентов нашего вуза». Мы должны были сами сформулировать вопросы, найти респондентов, провести с ними глубинное интервью, проанализировать и написать отчет. Важно было показать, что мы сумели использовать то, что она нам давала на своих лекциях и семинарах. Мотивировала нас тем, что тот, у кого интервью получится интересным, сможет поработать интервьюером в центре социальных и маркетинговых исследований, с которым у нее были связи. Мне эта задача показалась легкой: накидал десяток открытых вопросов, которые представлялись интересными. Кажется, про участие в выборах, в разных общественных инициативах, в волонтерском движении. Провел интервью среди своих знакомых студентов, даже с другого факультета опросил. Отчет написал, зачет получил, но в центр не пригласили. Не знаю почему – наверное, ничего интересного я не узнал, никто мне ничего не сказал. Одну девушку вроде бы позвали. Был потом семинар, где обсуждались какие-то правильные и неправильные вопросы, но не из моего интервью. А про результаты наших попыток ничего не говорили, или я не запомнил. Вот, если говорить об интервью, первый опыт у меня был таким.

Что выявляет такой «утиный тест», ставящий тестируемого в условия, к которым он не готов, чтобы посмотреть на его задатки исследователя, успешно освоившего методику интервью? Может, общую способность к обучению? Умение самостоятельно применить знания на практике? Но речь идет о методе, которому не обучали и о котором только рассказывали. Вопросы интервью должны отражать именно названное отличие, а это уже специфические навыки, связанные с социологическими целями и задачами исследования, с инструментами для выдвижения гипотез, формулирования вопросов, анализа интервью. То, что получилось в итоге, похоже на ситуацию, о которой предупреждал еще Конфуций: «Посылать людей на вой ну необученными – значит предавать их».

Традиционный подход к обучению способам практических действий в любом ремесле диктует нам, что тот, кто берет на себя ответственность научить методу, должен сделать три вещи. 1) Объяснить, для чего нужен данный метод, в каких случаях его применяют, как его использовать, почему надо действовать именно так и что будет, если нарушить принципы, на которых он основан. 2) Самому учителю продемонстрировать метод на конкретном примере, с раскладом на элементы и комментарием. 3) Дать ученику повторить то, что увидел и понял, с обязательной коррекцией неизбежных ошибок. Дальше уже идет закрепление умения на практике и превращение его в навык.

Специфические и неспецифические навыки, или Как приделать ручку к чемодану

В идеале «утиный тест» должен помочь выявить неспецифические навыки, которые нужны для практического применения качественных методов в социологическом исследовании. На мой взгляд, недостаточное развитие неспецифических навыков – одна из причин того, что обучение качественным методам часто сравнивают с «чемоданом без ручки»: нести тяжело и неудобно, а выбросить жалко. Действительно, владение практическими навыками выглядит как умение отыскать в своем арсенале подходящий, нужный для решения задачи инструмент и правильно, к месту, им воспользоваться.

Так вот, на занятиях по методу «длинного стола» выбор нужного инструмента из методического багажа и умение им пользоваться мы относим к специфическим навыкам, а то, что определяет эффективность и конечный результат их применения – к неспецифическим. Это та самая «ручка чемодана», без которой его тяжело нести.

В полевой практике отсутствие ручки у чемодана похоже на имитацию использования метода без достижения ожидаемого результата. Примером такого «культа карго» стала история, рассказанная одной из участниц «длинного стола».

Из записи ДС:
Л.Н. посещала курсы самообороны для женщин, поскольку жила в неблагополучном в криминальном отношении районе, где у нее отобрали смартфон, боялась повторного ограбления и хотела научиться себя защищать. Курсы вел опытный тренер, мастер рукопашного боя, прошедший «горячие точки» и обладающий всем арсеналом приемов самозащиты. В тот вечер Л.Н. возвращалась с очередной тренировки, где отрабатывали удар ребром ладони по сонной артерии потенциального злоумышленника. По случайному совпадению, именно в этот вечер недалеко от дома на нее напал грабитель: стал вырывать рюкзак, где были телефон, кошелек и прочие нужные вещи. Вместо того, чтобы безропотно, как в прошлый раз, отдать свое имущество, она неожиданно для себя развернулась и ударила нападавшего. Однако тот оказался амбалом размером со шкаф, и прием самообороны, проведенный девушкой весом менее 50 кг, не заставил его потерять сознание, а лишь привел в легкое замешательство. Грабитель рефлекторно отмахнулся, она отлетела, но, вскочив, в боевом раже опять двинулась на него. Не понимая, чего еще ждать от этого опасного существа, грабитель бросил рюкзак и убежал. В результате имущество было спасено, но у пострадавшей остались синяки от удара и падения.
Этот экстремальный пример вызвал дискуссию за «длинным столом» о том, что считать неспецифическими навыками для использования методов исследования.
Ведущий: Почему, на ваш взгляд, у Л.Н. получилась только имитация удара, который она отрабатывала на тренировке, и сработал (но мог и не сработать) только психологический эффект?
Участник 1: Мне понятно, я когда-то занимался. Если бы она раскалывала ребром ладони кирпичи, как ее тренер, то, поверьте, даже при весе в 40 кг это было бы, как удар ломом. Нужны были скорость, резкость, сила. Это физика, масса на скорость.
В.: Скорость, резкость, сила – неспецифические навыки, и они присущи всем. Но для выполнения этого технического приема нужен определенный уровень. Кто еще занимался спортом?
У. 2: Я, гимнастикой. Там тоже, пока не сядешь на шпагат, многие вещи никак не сделать.
В.: Вот, в нашем деле тоже: чтобы интервью или наблюдение у вас было не пустым, надо предварительно уметь «садиться на шпагат», иначе есть риск не провести интервью, а сделать только его имитацию.
У. 3: А разве от респондента это не зависит?
В.: Конечно, зависит, но его вы изменить не сможете, а себя можете. Я же говорю о снижении риска, а не о гарантии успеха.
У. 4: Ну, она же характер проявила, пошла на него, смелая.
В.: Значит, кое-какие неспецифические навыки можно развить в процессе деятельности. Она же не считала себя бесстрашным бойцом.
У. 3: А что у нас будет «шпагатом»? Что мы должны развивать у себя?
В.: Это те вещи, о которых, уверен, вы не раз слышали. Рефлексия, критико-аналитическое мышление, «социологическое воображение» ⁹, беспристрастность, любознательность. Это как проверка музыкального слуха у учеников музыкальных школ: у большинства он есть, но нужен определенный уровень владения им. Важно отметить, что он развивается в процессе занятий, и недостаток музыкального слуха может компенсироваться чувством ритма.

Этот фрагмент работы «длинного стола» показывает необходимость предварительной диагностики неспецифических навыков, а также специальных упражнений для их развития. В практике работы «длинного стола» используется несколько умных «утиных тестов», которые выявляют уровень развития таких неспецифических навыков, как «социологическое воображение», рефлексия, эмпатия, любознательность, критико-аналитическое мышление. Эти навыки влияют на продуктивность использования качественного подхода в социологическом исследовании.

В качестве примера приведу несколько из них – те, что связаны с диагностикой наличия «социологического воображения» и любознательности: «Big Data в рекламе» и «Спроси у прохожего дорогу».

Инструменты и упражнения «длинного стола» для развития «социологического воображения»

Big Data в рекламе

Участникам «длинного стола» предлагается решить задачу из области таргетированной рекламы, использующей мобильные средства связи. Для такой рекламы важно знать пол владельца мобильного телефона, чтобы предлагать товары и услуги, соответствующие интересам мужчин и женщин.

В этой задаче можно наблюдать проявление «социологического воображения» как способности искать решение не в психологическом различии полов (представление о том, что женщины говорят по телефону дольше, чем мужчины), а во внешнем социальном факторе, который влияет на гендерное поведение, связанное с звонками по телефону.

Рецепты «длинного стола»
Ведущий: Хотите сами пройти «утиный тест»? Он из области рекламы на телефонах, для которой важно знать пол абонента, чтобы, к примеру, реклама помады попала женщине, а лезвий для бритья – мужчине. Провайдер может дать информацию только по дате звонка, его длительности и соотношению входящих и исходящих вызовов абонента. Можно ли по этим трем данным определить пол владельца телефона?
Участник 1: Конечно, женщины разговаривают дольше.
У. 2: Ну, как сказать. Есть разговоры по работе, делам всяким.
У. 3: Есть болтливые мужчины и молчаливые женщины.
В.: Нет, по длительности не получится. Много ошибок. Как еще можно более точно определить пол? Даю подсказку. Это можно сделать только у нас в России.
У. 2: А, поняла. Это 23 февраля и 8 марта?
В.: Точно. В эти дни количество входящих и исходящих заметно изменяется. Можно более точно вычислить пол владельца телефона. Вот, видите, те, кто нашел решение задачи, искали не индивидуальные особенности пола, хотя они тоже важны, а внешние факторы, которые влияют на гендерное поведение. Конечно, женщины могут поздравлять других женщин, а мужчины – мужчин со своим праздником. Но на больших данных разница в эти дни заметна. Вот вам «социологическое воображение» на практике.

«Спроси у прохожего дорогу»

Интересно, что первоначально это упражнение предназначалось для преодоления застенчивости при установлении контакта с незнакомым собеседником, если участник «длинного стола» отмечал у себя такой недостаток. Однако выяснилось, что упражнение также помогает выявить способность к «социологическому воображению».

Процедура простая. Нужно спросить у нескольких прохожих дорогу к определенному месту и попросить указать ориентиры, по которым его легко найти. При обсуждении результатов этого упражнения мы выясняем, какие объекты (аптеки, банки, магазины, памятники и т. п.) были названы и чем это можно объяснить. Как правило, обладатели «социологического воображения» сравнительно больше выделяют ориентиры, на которые указывают все прохожие вне зависимости от пола, возраста и других признаков. Например, торговый центр, церковь, банкомат, памятник, а не детская площадка, магазины косметики или охоты и рыбалки. Они больше интересуются вопросом, почему разные люди – мужчины, женщины, дети – называют одни и те же объекты, а не те, которые соответствуют их нуждам.

Тест на любознательность

Большинство «утиных тестов», которые включены в метод «длинного стола», появились случайно, в ходе наблюдения за различным поведением участников рабочей группы в процессе подготовки к «полю». Но некоторые из них появились как продолжение уже созданных, в качестве дополнительного бонуса, – например, описанное выше «Спроси дорогу». Один и тот же тест иногда может выявлять уровень развития различных неспецифических навыков. Приведу два примера.

На конференциях и семинарах меня всегда удивлял факт безмятежного равнодушия, даже демонстративного безразличия значительной части присутствующих к поискам и результатам коллег по цеху, особенно если их исследования выполнены в другой парадигме или по неблизкой слушателю тематике. Многие эксперты считают, что это продукт современной системы образования, которая отбивает у детей любознательность еще в нежном возрасте, но я помню, что безразличных и 30 лет назад было достаточно, а любознательных мало. Может, это просто редкий дар? Как его разглядеть и не пропустить? Я сталкивался с проявлением любознательности в чистом виде и сумел убедиться в значимости этого фактора для «взаимной любви социологии и социолога».

Мне нужны были шесть исследователей с базовым социологическим образованием для работы с труднодостижимыми респондентами по «тонкому» вопросу. Собралось десятка полтора претендентов. Для отбора у меня было несколько задач на выявление специфических и неспецифических «скиллов». Одна из них, описанная выше, была как раз на «социологическое воображение». В тот раз ее смогли решить только трое. В конце концов я отобрал нужных мне специалистов, но процедура затянулась часа на три. Когда все закончилось, пошел к своей машине на стоянке и вдруг услышал, как кто-то окликнул меня по имени-отчеству. Узнал молодого человека, которого отсеяли в самом начале отбора.

Состоялся диалог, который я записал в свой полевой дневник почти дословно:

– Чуть вас не упустил, не заметил, как вы вышли.
– А в чем дело?
– Я насчет ответа про «Big Data».
– А, догадались все-таки, молодец.
– Нет, не догадался.
– ???
– А какой же правильный ответ, как же они это узнали?!
<Пауза>
– Знаете что, приходите завтра на встречу рабочей группы, я вас беру седьмым.

Впоследствии я ни разу не пожалел о своем спонтанном решении. А тогда подумал, что человек, способный три часа ждать из чистого любопытства, зная, что это уже никак не повлияет на его цель, заслуживает того, чтобы его посмотреть в деле.

Заметить способность к чистому любопытству и любознательности не так сложно. В ходе работы «длинного стола» проявление этого неспецифического навыка можно увидеть достаточно часто, так как любопытство связано с вопросами участников ведущему и друг другу. Но есть моменты, когда я намеренно создаю ситуации для проявления этого качества, об этом второй пример.

Рассказываю историю о создании КИВа (ключевого исследовательского вопроса) на тему снижения темпов роста распространения ВИЧ-инфекции среди потребителей инъекционных наркотиков. КИВ отражал непонимание исследователями факта использования наркоманами для инъекций «грязного» инструмента, хотя шприц в аптеке «стоит 3 рубля», и аптек, «как грибов после дождя». При этом наркоманы знают, что через грязный шприц можно «подцепить» гепатиты, ВИЧ-инфекцию, ЗППП. Я специально не говорю о полученном ответе на этот вопрос. Как правило, часть аудитории не интересуется, что мы узнали в результате нашего исследования, и просто ждет продолжения темы про технологию создания КИВа. Но всегда находятся и те, кто просит объяснить, в чем там было дело.

Парадоксы методической рефлексии

Читая методическую литературу для качественных исследований, порой удивляешься обилию ритуальных призывов «постоянно заниматься методической рефлексией», «работать над ошибками» и пр. – они сходны с благими пожеланиями быть «эмпатичными», самокритичными, наблюдательными и любознательными. Чтобы следовать таким призывам, недостаточно понимать важность обладания этими качествами – нужны знания о методах их применения, так как затруднительно рефлексировать о том, в чем слабо ориентируешься. Осознанность (mindfulness) того, что мы делаем, как мы это делаем, зачем мы это делаем, почему у нас получается или не получается, базируется на сравнении с методическими «образцами» подходов к решению сходных исследовательских задач.

Но если знание о методе можно, как пирамиду из камней, построить из прочитанных статей, монографий и учебников по методам, то методическую рефлексию как осознанность своих действий можно только «выращивать», так как это умение, навык, который накладывается на привычный образ мышления и поведения. Один раз научившись кататься на велосипеде, мы и через 20 лет сможем на нем хоть как-то поехать. Но выучив иностранный язык и не пользуясь им, вряд ли через 20 лет кто-то сможет его вспомнить – он будет вытеснен другими языковыми привычками. Так и в анализе своих мыслей, чувств и действий нужно упражняться.

Методическая рефлексия для полевой работы исследователя – как контрольная лампа на пульте охраны, функция которой в своевременном оповещении о том, что на объекте все в порядке или возникла нештатная ситуация. Формирование и закрепление навыка осознания своих действий в поле осложняются рядом барьеров, препятствующих этому процессу, а некоторые еще и гасят само стремление к методической рефлексии.

Зачем сороконожке знать, как она ходит?

В качественных социологических методах исследования, особенно в проведении свободных интервью, в разных формах наблюдения, в анализе первичных данных и выводах так много от искусства, что многие полевые исследователи, мне кажется, стараются не задумываться, как у них получается проникнуть в суть социального явления, найти взаимосвязи между разрозненными факторами.

Мне приходилось слышать опасения, что регулярная методическая рефлексия может подорвать доверие к своему опыту и интуиции, ограничить свободу творческого поиска, разрушить уникальность непосредственности своего «социологического воображения». В качестве аргумента часто приводят историю сороконожки, которая задумалась над тем, как она синхронизирует движения многочисленных пар своих ног, запуталась в них и не смогла сделать и шага.

Но мало кто знает о продолжении этой притчи: сороконожка после своей транспортной катастрофы не впала в уныние, а начала упорно изучать, как двигаются ее ноги, пока не смогла снова пойти. Более того, теперь она умела не только уверенно ползать, как и раньше, но даже прыгать и танцевать. То, что было неосознанной привычкой, инстинктом, стало знанием.

Вторым аргументом «антирефлексии» являются проблемы обучения методу, связанные с известным афоризм Бернарда Шоу: «Кто умеет, тот делает; кто не умеет, тот учит других». Давайте снова вспомним сороконожку из притчи. Тот, у кого неосознанная профессиональная компетенция стала знанием, которое он неоднократно проверил на практике, смог усовершенствовать и развить, имеет больше шансов передать ученикам свое искусство.

Понятие «двойная рефлексивность»

Способность к рефлексии также является одним из ключевых понятий в методе «длинного стола». Неслучайно Теодор Шанин уделял уровню развития рефлексии большое внимание, считал ее центральным элементом в подготовке полевого исследователя и, шире, методологическим подходом к сбору и анализу данных в качественном исследовании. Для этого он даже ввел специальный термин «двойная рефлексивность», которая возникает в интервью между собеседниками.

«Мы поэтому назвали двой ной рефлексивностью отношение между: а) тем, что наблюдается исследователем; б) интерпретативными действиями исследователя, а также влиянием их на изучаемый объект; в) субъективностью объекта, выражающейся главным образом в том, как объект исследования определяет сделанный им выбор. Сюда же относятся значения и смысл, признаваемые группами, к которым принадлежат исследуемые. Мы считаем этот „треугольник“ а-б-в ядром методологии и ее отправной точкой, как в полевой работе, так и в интерпретации результатов, основой ее эвристической силы и ограничений. Важным следствием этого тройственного соотношения является предположение о том, что ни исследователю, ни исследуемому не принадлежит монополия коммуникации, которая осуществляется между ними, и ни у одного из них нет привилегии на окончательное их познание»¹⁰.

В ситуации интервью «двойная рефлексивность» обозначает взаимное влияние интервьюера и информанта друг на друга, где сам процесс исследования изменяет его участников. В результате этой коммуникации возникает новое понимание темы интервью, которое не принадлежит полностью ни исследователю, ни информанту. Это также касается интерпретации и анализа ответов информантов исследователем. Можно сказать, что в процессе интервью сталкиваются рефлексия знаний и опыта интервьюера (в виде вопросов и интерпретации ответов) с рефлексией знаний и опыта информанта, его восприятием интервьюера (в виде ответов на вопросы). Применительно к сбору данных в ходе интервью этот процесс можно назвать «двой ной рефлексивностью».

Примером «двой ной рефлексивности» может служить отрывок из интервью 2020 г. с главой КФХ (крестьянское фермерское хозяйство) Кизнерского района Удмуртии, связанный с отношением к труду жителей сел на местных предприятиях и на «вахтах» за пределами района:

Интервьюер: Вот вы говорите, что основная проблема – это отношение работников к труду, низкая производственная дисциплина. Часты случаи прогулов из-за пьянства, лени и т. д. Но я был на Ямале, видел тех же людей из вашего района на буровых и на стройках. Здесь они не хотят работать как следует, пьют, а там усердно трудятся и не пьянствуют.
Эксперт: Люди просто отвыкли работать. Это безответственность, скажем так.
И.: Да, но там-то, на вахтовках, они работают.
Э.: Получается, да.
И.: Здесь они не работают, там работают.
Э.: Да.
И.: Но это те же самые люди.
Э.: Да, да. Вот такая вот у нас ситуация. По крайней мере, я сужу по нашему району. Если хотите дисциплину хорошую, надо платить, скажем так, реально большие деньги. Есть хозяйства, где платят серьезные деньги, – там очень серьезная дисциплина. Когда 50–60–70 тысяч получают, они приходят на работу не в 8 часов, а в половине седьмого, и даже в 6 утра. Человек уже не сидит на месте, он знает, что может потерять эту высокооплачиваемую работу, и такую уже не найдет.
И.: Получается, что люди не отучились работать, если дисциплинированный и трудолюбивый работник на «вахтовке» и нетрезвый, ленивый житель села – это один и тот же человек. Наверное, дело в условиях труда, а не в том, что люди такие по своей природе.
Э.: Но не все же, есть те, которых уже ничем не поднимешь. Ни зарплатой, ни наказанием. Хотя, кто его знает… Вот ко мне приходили с просьбой отвезти в город «закодировать», чтобы уехать на заработки. Там он работает, да.
И.: Значит, могут ваши люди работать как надо. Почему здесь они этого не делают? Только из-за условий или есть еще что-то?
Э.: Ну не знаю. Вижу, приезжает человек с вахты, а тут друзья, родственники, соседи, дела всякие, он и расслабляется.
И.: Я подумал, еще дело в том, что он приезжает на вахту заработать, а тратить и жить он будет там, откуда приехал.
Э.: Да, да, там он в основном работает, а здесь еще другие дела есть.

В этом интервью отчетливо видна «двойная рефлексивность» – собеседники, обдумывая вопросы и ответы друг друга, в процессе разговора приходят к выводам, корректирующим первоначальную точку зрения обоих.

Эксперт и интервьюер размышляют не только о хорошо известной роли условий труда, но и о «монорольности» работника на «вахте». Иными словами, там человек выступает только в одной роли – наемный работник, а по месту жительства он включен в разнообразные отношения за пределами предприятия, где выполняет семейные, соседские и другие социальные роли. Как изменить отношение к труду и поднять производственную дисциплину работников с учетом фактора их «полирольности» по месту жительства, чтобы они работали, как на «вахтовках», – этот вопрос появился в процессе столкновения двух рефлексий собеседников. Видно, что понимание причин различного отношения к труду исходило из установок и опыта собеседников, которые придавали фактам свои значения и смыслы, признаваемые группами, к которым принадлежат исследуемые и исследователи. Это стало важным условием для более объемного видения проблемы.

Библейский метод развития рефлексии

Практика работы «длинных столов» показала, что для понимания концепта «двой ной рефлексивности» в рабочей группе важно проговорить свои представления о рефлексии и обсудить, почему эта способность важна для качественного исследования. Для этого используются дискуссия и несколько упражнений, которые демонстрируют значение рефлексии в ситуации интервью. Наиболее популярное из них в нашей школе-студии – это библейский вопрос «Где ты?».

Рецепты «длинного стола»
Ведущий: Часто мы слышим, что качественные методы требуют от исследователя развитой рефлексии. Возникает вопрос: «А как ее развить?». Но прежде давайте установим общий язык, договоримся, что мы будем понимать под рефлексией.
Участник 1: Рефлексия для меня – это такое самокопание на предмет, кто я, что я делаю, зачем я это делаю.
У. 2: Да, самосознание. Нет, скорее самопознание, контроль над своими мыслями и действиями.
У. 3: Ну зачем контроль, просто думаешь о смысле того, что с тобой происходит, мысли о себе. Осмысление себя, вот рефлексия.
У. 4: Думаю, рефлексия – это думать о том, что чувствуешь, почему так чувствуешь. Не бояться размышлять о своих чувствах. Например, почему не радуешься, чего хочешь на самом деле. Не всегда об этом хочется думать.
В.: Да, мне кажется, что все это разные стороны рефлексии и все они входят в это понятие. У нас есть методы наблюдения и интервьюирования: в нашем контексте рефлексия – способ наблюдения за тем, что сам думаешь, чувствуешь, делаешь. Можно сказать, что это интервьюирование самого себя о себе. Наверное, для интервьюирования важно уметь себя спрашивать о своих мыслях, чувствах и делах. Ведь если не понимаешь свои чувства, мысли, поступки, разве сможешь понять их у других?
У. 2: Почему нельзя? А эмпатия? Разве нельзя поставить другого на свое место?
У. 1: Вот, мы же об этом и говорим. Как ты узнаешь, что поставил его на свое место, если не осознал, где ты сам? Я сейчас вспомнил об одном исследовании, где были интервью с сиротами. Тоже говорили – прежде, чем вопросы задавать, попробуйте поставить себя на его место. Среди нас была одна интервьюер… Наверное, имела опыт общения с сиротами, а может, и сама [была сиротой]. Она сказала, что не надо пытаться ставить себя на место человека, у которого нет родителей, даже родственников нет. Вы никогда не сможете встать на его место. Вы по-настоящему никогда не поймете, каково быть сиротой.
В.: Да. Это серьезный вопрос. Но мы хотели поговорить, как развить в себе эту способность применительно к интервью. Если мы считаем, что рефлексия важна в нашем деле, когда прозвучал первый призыв к рефлексии? Это даже было задокументировано, и уверен, что вы могли об этом читать.
У. 1: Наверное, в Средние века.
В.: Гораздо раньше.
У. 2: Если читать, то, наверное, в Библии?
В.: Да. Помните, в Ветхом Завете есть история, где Адам при подстрекательстве Змея и Евы нарушил запрет, съел яблоко, устыдился и спрятался в кущах. На следующий день над Раем раздался голос Творца, который задал странный вопрос для всеведущей и всевидящей сущности: «Где ты?». Предположить, что Адам мог так замаскироваться в кустах, что Творец потерял его из виду, нельзя. Значит, он спросил его для чего-то другого. Например, для того, чтобы тот осознал, что он сидит в кустах, прячется, значит, совершил плохое, боится наказания. Можете воспринимать то, что я сейчас говорю, как шутку, но разве это не призыв к рефлексии? Разве это не метод ее развития, придуманный более трех тысяч лет назад?
Давайте проверим на себе библейский подход тренировки рефлексии. Я задам каждому из вас этот вопрос, а вы отвечайте.
В.: Где ты?
У. 1: Я на лекции.
У. 2: Я в Институте социологии.
У. 3: Я на курсах повышения квалификации.
У. 4: Я в Москве.
У. 5: Я в расстроенных чувствах.
У. 6: Я за «длинным столом» в вашей школе-студии.
В.: Посмотрите, что произошло. Мы все в одном помещении, то есть в одном пространстве и времени, но в то же время мы в разных местах. Физически вы за «длинным столом», но в мыслях вы здесь и не здесь. Посмотрим, отчего так? Например, можно предположить, что тот, кто сказал «на лекции», находится на лекции по качественным методам, а не за «длинным столом» в групповой работе. Тот, кто в Институте, наверное, имеет здесь какие-то дела, хочет встретиться с кем-то, думает об этом. Тот, кто в Москве – гость Москвы, озабочен, что посмотреть, как успеть побывать в интересных местах. Тот, кто в расстроенных чувствах, тоже не вполне здесь, а в этих чувствах, связанных с причиной расстройства. И только тот, кто сказал, что он за «длинным столом», кажется, целиком здесь, с нами.
У. 2: Ну и что? Так всегда бывает. Мы все так устроены.
В.: Конечно, согласен. Но мы – не «все». Мы повышаем свою профессиональную компетентность в интервьюировании. Самое печальное, что может с вами произойти в интервью, – это потеря концентрации внимания на собеседнике. Вы его слушаете, но не слышите, пропускаете важную информацию, смену настроения и т. п. Однажды у нас был случай, когда информант неожиданно прервал интервью и ушел, объяснив, что пришла СМС со срочным вызовом по делу. «Проводник», который организовал с ним встречу, сказал, что ему не захотелось с ней [интервьером] больше говорить: «Я в ее глазах не отражался, вижу, что она не здесь». Конечно, бывает, что мысли уходят в сторону от интервью, когда собеседник затронет тему, которая пробуждает воспоминания и разные эмоции, например, связанные с болезнью или утратой близких людей. Мы живые люди, и наши чувства могут отключить нас от беседы. Поэтому, ощутив, что мысли уплывают в сторону, что чувства мешают слышать и понимать, что говорит собеседник, надо воспользоваться методом, который появился больше трех тысяч лет назад, и спросить себя «Где ты?».

Безусловно, это не единственный способ отследить собственные реакцию, мысли, чувства и действия в процессе интервьюирования или наблюдения. Можно задавать себе и другие вопросы, которые помогают обратить внимание на изменение своего поведения в ходе работы с информантом. Например, интервьюер может спросить себя, почему он прекратил делать полевые записи в ходе беседы (стало неинтересно, скучно, информант далеко ушел от темы, отвлекли сообщения по телефону, посторонние люди и прочий контекст беседы или сказались накопившаяся усталость, плохое самочувствие). Эти вопросы обращают внимание исследователя на рассогласование его поведения в процессе интервью с первоначальным намерением быть полностью сконцентрированным на собеседнике, проявлять искренний интерес к его опыту и мыслям. В школе-студии практикуются упражнения на развитие рефлексивности исследователя, о которых мы расскажем ниже.

«Правило соленого огурца»

Работа «длинного стола» после знакомства участников друг с другом начинается с нахождения общего языка относительно ключевых понятий социологического исследования¹¹. Одно из таких понятий – «социальный факт», оно тоже связано с «социологическим воображением».

По Дюркгейму, социальный факт – поведение, которое обусловлено преимущественно внешним давлением, факторами среды, а не внутренней потребностью и мотивацией субъекта. Это важное понятие, так как оно лежит в основе отличия социологического подхода в исследовании социальных феноменов. Но для того, чтобы это определение стало рабочим понятием и инструментом исследователя, нужно поселить абстрактное понятие в предметный мир, где оно обретает физические формы, доступные наблюдению. Для этого участникам ДС задается вопрос, можно ли увидеть «социальный факт» непосредственно здесь, в аудитории.

Рецепты «длинного стола»
Ведущий: За примером «социального факта» далеко ходить не надо. Его можно наблюдать прямо здесь, в аудитории. Кто его видит?
Участник 1: В каком смысле «видит»?
В.: В прямом, «социальный факт» виден невооруженным глазом в нашей аудитории. Я вот его вижу, и вы тоже можете увидеть, если вспомните, как его определил Дюркгейм. Помните два важных свойства: он оказывает внешнее воздействие на поведение, и он объективен.
(Участники «длинного стола» в некотором замешательстве начинают выдвигать различные версии, одна из которых связана с их поведением в аудитории. Ведущий разворачивает эту версию в пример того, как теоретический концепт становится инструментальным понятием).
В.: Да, согласен, наше поведение в аудитории можно рассматривать как «социальный факт». Несмотря на то, что мы разнополые, разновозрастные, у нас разный опыт и причины нахождения в аудитории, мы ведем себя одинаково. Вы сами разместились в аудитории определенным образом, хотя для общения между собой люди не садятся в затылок друг другу, как вы сейчас сидите, это нужно для чего-то другого. Вы не разговариваете между собой, когда я говорю, вы задаете вопросы, когда спрашиваете разрешения или когда я вам разрешаю и пр. Я не договаривался с вами об этом, но поскольку мы все ветераны института образования, где каждый из нас провел не меньше 15–20 лет, то ведем себя в соответствии с давно усвоенными нами институциональными правилами поведения в аудитории. Если мы будем нарушать эти правила, то наше поведение будет неинституциональным. Можете привести пример неинституционального поведения?
У. 2: Без разрешения встать или уйти.
У. 1: Опоздать к началу занятия.
У. 3: Отказаться выполнять задание преподавателя.
В.: Да, а какое поведение будет антиинституциональным?
У. 1: Ну, я не просто встану и уйду с занятия, а скажу, что здесь ничему нужному меня не учат. Вот в вузе был случай, когда студент уходил с лекции без разрешения и при всех сказал, что в этом универе торгуют не знаниями, а дипломами. Его отчислили потом за пропуски занятий.
В.: Хороший пример. То есть неинституциональное поведение – это когда студент нарушает правила, но не отрицает их, извиняется, исправляет, а антиинституциональное – это поведение не против правил института, а против него самого. Заметьте, в этом примере есть еще одна важная деталь. Его отчислили не за это высказывание, а в рамках правил института – за пропуски занятий.
У меня вопрос. А может быть внеинституциональное поведение, когда правила нарушаются, а замечаний и санкций не следует? Ну, хотя бы вот с посещением занятий. Есть те, кто не посещает, и ничего, к ним никаких претензий.
У. 4: Есть такие. Это спортсмены.
У. 1: Еще КВНщики.
У. 3: Блатные всякие, дети спонсоров там, нужных вузу людей. Они могут не ходить, а диплом получат. Но таких, которые внеинституционально себя ведут, мало.
В.: Конечно, мало. А почему? Потому что, как вы сказали, они нужны вузу, то есть у них есть уникальный ресурс, который позволяет им быть «вне правил». Но как только они его утратят, будут, вероятно, вынуждены либо соответствовать институциональным нормам, либо покинуть учебное заведение.
Подводя итог, можно сказать, что понятие «социальный факт» в полевом исследовании обретает вполне физические формы поведения, а социолог, наблюдая институциональные формы поведения, собирая социальные факты, ищет «правила соленого огурца», которые принуждают извне разных людей действовать одинаково. Так и огурцы, попав в рассол, какими бы они разными по форме и сорту ни были, все обретают одинаковое качество – становятся солеными.
А можно «социальный факт» не только увидеть, но и услышать?
У. 1: Это какие-то слова?
В.: Ну да. Мы же вот сейчас общаемся, что-то говорим друг другу.
У. 2: Наверное, что-то про то, что нас заставляют делать против нашей воли, желания.
У. 3: Почему обязательно против воли? Ты что, против своей воли моешь руки с мылом или зубы чистишь?
У. 2: Нет, не против. Я понимаю, что это надо. Но я же не сразу стал мыть и чистить. Меня поначалу заставляли, я должен был это сделать для родителей.
В.: Давайте остановимся. Заметили, какое слово было произнесено? «Должен». Мы услышали «социальный факт». Кому должен, почему должен? Когда ваш собеседник говорит, что он что-то сделал или не сделал, потому что был должен, например, получить высшее образование, приехать на наши курсы – мы услышали звуковой след дюркгеймовского «социального факта» институционального поведения. В процессе социологического исследования интервьюер слово «должен» выделяет почти автоматически и задает уточняющие вопросы, если из ответа не ясен агент влияния.
Вот так можно поупражняться в обнаружении социальных фактов вокруг себя.

Три источника метода «длинного стола»

Можно выделить три источника возникновения и развития метода «длинного стола»:

– «двойная рефлексивность» Теодора Шанина как продолжение неокантианской традиции;

– система Станиславского как способ выделения из искусства составляющих элементов ремесла для формирования и развития профессиональных навыков;

– базовые принципы формирования систем начальной подготовки спортсменов как способы развития неспецифических навыков исследователя.

Нередко замечал, что те, у кого сохранились воспоминания об образовании в советской школе и вузе, почти автоматически при словах «три источника» спрашивают: «А где три составные части?», по аналогии с названием известного произведения вождя мирового пролетариата, посвященного марксизму. Не думаю, что здесь можно ограничиться только тремя составными частями, их было значительно больше. Но среди них есть одна, которая перевешивает все остальные, вместе взятые – это способ передачи знаний ученикам от учителя, который практиковал Теодор Шанин. Трудно словами передать суть его подхода, можно только сказать, что за «длинным столом» было стойкое ощущение, что не нас учат, а мы сами учимся иному способу мышления, иным методологическим подходам. Может быть, потому, что Теодор не учил исследовать, а сам исследовал по-настоящему. Причем, это важно подчеркнуть, не ради тренировочного примера для своих учеников, а на равных с нами, для развития крестьяноведения и социологии в целом.

Глава 2. Цикличность процесса формирования полевого исследователя

Под процессом формирования полевого исследователя я подразумеваю освоение и дальнейшее развитие комплекса знаний, умений и навыков, необходимых для использования качественных методов на практике. Когда рабочая группа уже скомплектована, руководителям проектов приходится «подтягивать» профессиональные компетенций участников под конкретные задачи исследования. Внимание неспецифическим навыкам уделяется, если они становятся причиной невыполнения работы, конфликтов в рабочей команде и т. п. Считается, что эти навыки можно выявить при собеседовании с кандидатом в команду, что они естественным образом формируются в процессе работы, что «поле» само отсеивает тех, кто не может или не хочет их развивать.

В качестве примера можно привести фрагмент занятия в школе-студии, где один из участников рассказывает о своем опыте развития неспецифических навыков у сотрудников.

Из записи ДС:
Ведущий: Вы сказали, что о неспецифических навыках мы узнаем на собеседовании, из резюме и рекомендаций, если есть возможность последние получить.
Участник: Да. Спрашиваем об умении работать в группе, конфликтности, коммуникабельности, личностных качествах, которые позволили достигнуть результатов. Что-то вроде «утиных тестов» тоже провожу во время испытательного срока. Например, смотрю, как реагируют на мои подсказки, когда не справляются с заданием. Для меня важно умение прислушиваться к советам, а не пропускать их мимо ушей. Еще мы проводим тренинги личностного роста, командной работы. Психологов приглашаем. У нас все-таки организация не мелкая, есть возможность.
Но вообще эти качества как-то сами собой развиваются, если человек нормальный, хочет научиться работать. А тот, у кого они не развиваются, уходит в конце концов, если он не уникальный специалист. Не всем же нужно быть командным игроком или проявлять эмпатию. Сейчас подумал, что никогда не ставил задачу развить у своих сотрудников рефлексию – может, неосознанно как-то помогал, если такое развитие было заметно. Вообще, когда проект идет, не до обучения рефлексии и любознательности. Сроки, проблемы всякие, где уж тут обучать и развивать… Наверное, это происходит эпизодически, по необходимости.
Правда, есть такие моменты в полевой работе, когда нужно заняться этими качествами сотрудника. Я даже их знаю, они повторяются из проекта в проект. Но времени нет. Хотя были проекты, где время позволяло, но это что-то непривычное, надо знать, как это делать, чтобы не отвлекало от «поля», а наоборот.

Здесь важно отметить три момента. Во-первых, развитию неспецифических навыков внимание уделяется несистематически, а способы, с помощью которых это делается, отдельно не фиксируются и опыт не накапливается. Во-вторых, развитие неспецифических навыков происходит спонтанно, под влиянием требований самой деятельности, но для этого нужны время и мотивация у самого члена исследовательского коллектива. В-третьих, в полевой работе существуют определенные повторяющиеся из исследования в исследование ситуации, где на неспецифические навыки надо обращать особое внимание – то есть исследовательский процесс носит циклический характер.

Можно сделать вывод, что приобретение профессиональных навыков на рабочем месте тоже происходит циклично, в соответствии с этапами исследования. Сама идея такой цикличности не нова: «В качественном полевом исследовании вышеперечисленные процедуры не линейны, а цикличны и даже спиралевидны», – отмечали, например, Морган, Гобо и Молле¹². Следовательно, надо разобраться, что представляет собой полный цикл полевого социологического исследования, проводимого качественными методами. Но вначале уточним, что понимается под термином «поле» за «длинным столом».

«Поле» в качественных социологических исследованиях

Вы говорили мне, что проведете на этой неделе полевое исследование. Что же никуда не поехали, я вас все время в городе видел?
Из разговора

В 1920 г. Роберт Парк, один из основателей Чигагской школы, указывал на необходимость полевых исследований. Известно, что он призывал не ограничиваться «библиотечными раскопками», сбором статистической информации, изучением писем, дневников и пр.: «Те, кто дает вам такие советы, мудры и уважаемы, и те причины, которые они называют, имеют огромное значение. Но нужна еще одна вещь – собственные наблюдения. Идите в гостиные роскошных отелей и в вертепы, посетите Золотой Берег и трущобы; оперу и бурлеск „Звезда и подвязка“. Короче говоря, господа, идите и испачкайте ваши руки в настоящем исследовании»¹³.

Полевое исследование в социологии не привязано к конкретному методу сбора первичной информации или к естественным условиям, в которых пребывают объекты исследования. Это не археологическая полевая экспедиция с лопатами и кисточками для раскопок артефактов и не сбор гербария ботаниками в полях и лесах. «Поле» в социологии обычно не предполагает выезд в отдаленные от цивилизации места, как это принято у антропологов и этнографов.

Учебная аудитория, улица, магазин, лечебное учреждение, цех, транспорт, спортивная площадка, квартира, концерт, места заключения, городские офисы и сельские администрации – вот далеко не полный перечень типичных «полей» социолога. Это места, где временно или постоянно «обитают» информанты, где можно наблюдать за их повседневными практиками. Можно, конечно, найти респондентов в лесах, горах и степях, но для социологических изысканий это нетипично.

Совсем недавно появились новые виртуальные «поля» для онлайн-исследований и мобильной этнографии в сети интернет. Они имеют настолько значимые особенности в методических подходах и подготовке исследователей, что их надо рассматривать отдельно как новый методический вызов. Это определено иной природой коммуникации в пространстве интернета и, соответственно, специфическими требованиями к «полевикам», их инструментарию и методам анализа данных.

Чаще всего понятие «поле» в социологии употребляется в двух значениях:

1) сбор первичных данных (в этом отличие полевого исследования от кабинетного);

2) этап социологического исследования, который наступает после подготовки программы, самих исследователей и инструментов исследования.

Три этапа полевого качественного исследования

В традиционном качественном исследовании «поле» разделяют на три этапа: «до поля», «в поле» и «после поля».

На первом этапе осуществляется подготовка к выходу в «поле». Исследователь должен ответить на вопросы о том, что он будет исследовать, зачем (цели, задачи, предварительные гипотезы), кого (выборка), как (методы сбора первичных данных), что будет делать с ответами (предварительная схема анализа), а также что предполагает получить в результате ¹⁴. Это означает теоретическую проработку темы исследования, постановку исследовательских вопросов, формулирование первичных гипотез, конструирование выборки, создание инструмента исследования и пр.

Второй этап представляет собой собственно полевую работу, то есть поиск нужных объектов для наблюдения за их поведением, состоянием и пр. или для обращения к ним с вопросами по теме исследования, фиксацию полученных данных в видео-и аудиозаписях, заполнение полевых дневников, первичный анализ, корректировку гипотез, задач, выборки, инструмента и т. п.

Третий этап состоит из кропотливой работы по созданию архива исследования, расшифровки записей, интерпретации, анализа, подготовки отчета, презентаций и научных публикаций. По времени он занимает минимум вдвое-втрое больше рабочих часов, чем было потрачено на предыдущих этапах.

Исследователи с длительным опытом полевой работы качественными методами, как правило, делают два важных замечания к этим этапам.

Первое: этапы качественного исследования на практике строго не соблюдаются. «В поле» может проводиться часть аналитической работы по интерпретации полученных данных, а «после поля» происходит возврат к предполевому этапу для выработки новых исследовательских вопросов и гипотез, уточнения понятий, переработки инструментария и т. д. Образно говоря, исследование представляет собой серию частых «погружений и всплытий в океан жизни социума». Таким же образом в процессе сбора и анализа полученных «в поле» данных меняется и методология исследования. В этом смысле количественное исследование отличается от качественного, как искусство кино от театра: если фильм вышел на экраны, в нем уже ничего нельзя изменить, тогда как театральная постановка может быть сыграна актерами по-разному.

Второе замечание связано с тем, что главный «инструмент» качественного исследования – сам исследователь, субъективизму которого мы вынуждены доверять в большей мере, чем в исследовании количественном. В идеале он сам должен проходить все этапы, даже когда работает в группе – то есть участвовать в создании программы, проводить опрос, обрабатывать и анализировать данные, писать отчет. Но это в идеале, а на практике интервью делает интервьюер, транскрипт делает транскрибер, анализ проводит аналитик. Такое разделение труда, более свойственное опросной индустрии, вызвано требованиями к сжатию сроков исследования. Оно перешло и на качественные «поля», что, конечно, сказывается на интерпретации и анализе результатов, потому что нет лучшей школы для исследователя в роли интервьюера, чем личное транскрибирование своего или чужого интервью.

В связи с этим возникает несколько теоретических и практических вопросов, связанных с подготовкой исследователя к «полю».

Во-первых, с какими методическими проблемами сталкивается исследователь, следуя логике «возвратно-поступательного движения» в «поле»? Отдельные ученые придают этапу замысла (формулирование целей и задач, выдвижение первичных гипотез, примерное представление о выборке) значение программы, отклонение от которой воспринимается как нарушение обязательного устава: все вопросы надо задать, все гипотезы проверить. При этом они забывают, что замысел по определению предварителен, намеченное нуждается в корректировке. По сути, полевой шок или кризис в этом случае воспринимаются не как закономерные стадии прохождения полного цикла исследования, а как неожиданные затруднения в работе. Хотя, как показывает опыт, трудно встретить того, кто не переживал бы эти состояния. Безусловно, их острота различается в зависимости от особенностей исследования, но, тем не менее, они присутствуют в каждом проекте.

Во-вторых, что происходит на этих этапах с самим исследователем? Почему одни социологи после выхода в «поле» становятся завзятыми «полевиками», добывающими первичные данные, как старатели золото, а другие туда больше не возвращаются, считая, что будут более продуктивны в работе с вторичной информацией?

Как этапы исследования вписываются в его полный цикл?

Разбиение полевого исследования на три этапа выглядит понятно и логично до тех пор, пока дело не дойдет до восприятия самим исследователем процесса прохождения этих этапов. Анализируя истории успехов и неудач, нельзя не обратить внимание, что в них дополевой этап, да и все последующие, разбивается на периоды, которые описываются исследователями в дискурсе процесса адаптации к «полю». Эти периоды можно назвать стадиями внутри каждого из трех этапов – от замысла исследования до представления его результатов и перехода к замыслу нового проекта.

Из обсуждения этапов полевого исследования в школе-студии:
Ведущий: В качественном исследовании деление на этапы все же условно. Мы говорили, что можем из каждого этапа вернуться в предыдущий, но в целом такая периодизация соответствует тому, что реально происходит «в поле».
Участник: Конечно, мы готовимся к «полю», потом в него заходим для сбора данных и выходим из него для анализа того, что собрали. Получается три этапа, правильно. Но для меня их больше трех. Нет, не так: их три, но внутри каждого много чего происходит. Например, заминка перед «полем», когда кажется, что не готов и всячески откладываешь выход, хотя ничего не прибавляется. Или когда все, что представлял, не совпадает с тем, что увидел своими глазами, и надо перестраиваться на ходу или уходить. Это ведь тоже этап, который надо преодолеть. Бывает еще – вроде хорошо все идет, интервью за интервью, а сознаешь, что понимаешь тему еще хуже, чем «до поля». Самоедство начинается, хочется бросить все: не только это исследование, но и вообще, другую профессию надо искать. Знаю, что такое состояние не у меня одного было. Оно может не день и не два продолжаться. Но как-то проходит, все налаживается, даже из «поля» уходить не хочется: обжился, связи установил, многие уже не просто информанты, а хорошие люди, с которыми подружиться успел. А из «поля» вышел и – бац, новая печаль. Что делать с горой записей интервью? Да еще и сроки сдачи отчета поджимают. Прямо, бывает, в панику впадаешь: как все успеть? Сумеешь ли найти ответы на вопросы ТЗ, объяснить так, чтобы было понятно, если сам не очень понял, что к чему? Потом другой важный этап, типа финала: сдача отчета. Тоже еще та «картина маслом». Только здесь узнаешь, что заказчику было нужно на самом деле. Начинаются переделки, вспомнишь – вздрогнешь. Бывает, что похвалят. Предлагают продолжить исследование. Тогда опять по новой. Новый замысел – и вперед, по кругу.

Очевидно, что в восприятии этого исследователя этапы разбиваются на различные по форме и содержанию процессы, которые эмоционально нагружены различными переживаниями: от эйфории до отчаяния и обратно. Периоды адаптации сменяются дезадаптацией, когда надо начинать все сначала, проявлять стойкость и терпение. Содержание данной рефлексии полевого исследователя процесса сбора первичных данных более всего напоминает теорию «культурного шока» К. Оберга.

Теория «культурного шока»

Теория «культурного шока» появилась в антропологических исследованиях мигрантов-иностранцев. Сам термин принадлежит прикладному антропологу Кальверо Обергу. «Культурный шок – это следствие тревоги, которая появляется в результате потери всех привычных знаков и символов социального взаимодействия»¹⁵.

Основная идея теории «культурного шока» заключается в том, что столкновение с чужой культурой, ее нормами и правилами поведения, традициями и ценностями может приводить людей в шоковое состояние. Оно развивается в несколько этапов, во время которых человек находится словно на эмоциональных качелях: от эйфории до депрессии и обратно. Разные авторы насчитывают от четырех до десяти таких этапов или стадий. Но все исследователи отмечают состояние тревожности и эйфории при переезде, шок от контакта с иной культурой, переживание кризиса, связанного с желанием покинуть страну, постепенную адаптацию и принятие чужой культуры.

Аналогия теории «культурного шока» с практикой полевого социологического исследования в том, что ситуацию интервью тоже можно рассматривать как столкновение двух культур, даже когда интервьюер и его собеседник говорят на одном языке и проживают в одной стране. Различия в ценностях и нормах собеседников, конечно, не так заметны, как в интервью с иностранцем, но тоже содержат определенные противоречия, вызывающие «культурный шок». Тем более, когда речь идет об относительно длительном пребывании в «поле», где подъемы и спады настроения, переживания и эмоции соответствуют стадиям развития «культурного шока». В описании этих стадий встречаются те чувства и эмоции, которые полевые исследователи отмечают у себя: тревога и негодование от культурных различий. Также в полевых дневниках можно прочесть о возникающем чувстве неполноценности от неспособности освоиться в новой для себя среде.

Если посмотреть на чувственную рефлексию полевых исследователей-качественников через призму «теории культурного шока», то возникают вопросы, в чем выражается «полевой шок», какие стадии адаптации к «полю» проходит участник проекта и каким образом можно использовать эту теорию для подготовки ученых и для проведения самого исследования.

Стадии цикла развития исследователя в процессе проведения качественного полевого социологического исследования методом «длинного стола»

– Забудьте все, чему вас учили в институте, это вам не пригодится. – Но я не учился в институте. – Тогда вы нам не подходите, нам нужны только люди с высшим образованием.
Из анекдотов прошлого века

Призыв забыть все, чему учили в институте, потому что это не пригодится, приходилось слышать почти каждому молодому специалисту, прибывшему по распределению на советское предприятие или в организацию. Продолжение этой фразы я услышал уже после того, как не стало Советского Союза, распределения, обязательного закрепления за молодым специалистом наставника, ответственного за «переобучение на рабочем месте». Тем не менее сегодня институт наставничества, с помощью которого сокращали разрыв компетенций между знаниями и умениями, теорией и практикой, никуда не исчез. Вот только современное наставничество стало зависеть от норм и ценностей корпоративной культуры, внутриведомственной кадровой политики и рынка труда, где всегда есть выбор между «покупкой» нужного специалиста или «выращиванием» собственных кадров из «правильного материала». Под «правильным материалом» обычно понимаются хорошие базовые знания по профилю профессии, общие способности, умение работать в группе и прочие требования к кандидату без опыта работы. Появилось множество форматов программ переобучения и повышения квалификации, включая неформальные практики и самообразование. Социологический цех не стал исключением. Но для качественных исследований, где главным инструментом является сам исследователь, субъективизм которого в конечном счете определяет результат изысканий, обучающие методики преодоления «разрыва компетенций» на рабочем месте становятся проблемой номер один.

На основе анализа данных и имеющегося полевого опыта можно представить полевое исследование как замкнутый цикл, состоящий из восьми стадий, или фаз:

1) Рождение замысла полевого исследования.

2) Предполевая эйфория или страх перед «полем»: исследовательские кураж и мандраж.

3) Полевой шок.

4) Кризис понимания.

5) Адаптация и ассимиляция с «полем».

6) Аналитический шок, или стадия «сухого остатка»: интерпретация и анализ результатов.

7) Испытание презентацией.

8) Рождение замысла нового «поля».

Эти стадии представляют собой процесс постепенной адаптации полевого исследования к реальности – от замысла к идее нового проекта.

Стадия 1. Рождение замысла полевого исследования

Стадия замысла похожа на подготовку экспедиции к длительному плаванию. Качественные исследования часто используются как поисковые, для ознакомления с особенностями предмета исследования, уточнения исследовательских вопросов, выдвижения рабочих гипотез, и подготовка к ним иногда напоминает известное высказывание Наполеона, что надо сначала ввязаться в бой, а там будет видно. После непродолжительных обсуждений тематики исследования, его основных целей и задач составляется вопросник или примерный план наблюдения и намечается список информантов. Социологи выходят в «поле», наблюдают, интервьюируют, потом анализируют собранные первичные данные и приступают к написанию отчета.

Такая тактика себя оправдывает, когда у исследователей есть достаточный опыт изучения данной темы или решения похожих исследовательских задач и соответствующий инструментарий, а сами социологи имеют достаточно знаний и навыков для использования качественного подхода на практике. В противном случае велики риски оказаться в той же ситуации, что и мореходы, которые недостаточно подготовились к плаванию, но недочеты в подготовке корабля и команды стали очевидны, когда возвращаться назад уже было поздно.

В подходе по методу «длинного стола» внимание к стадии замысла и подготовке рабочей группы считается ключевым фактором для успешного достижения намеченных целей и задач. В третьей главе будет подробно рассмотрен процесс подготовки исследования и исследователей перед выходом в «поле». Например, способы нахождения «общего языка» группы относительно ключевых понятий, трансформация общей темы исследования в цели и задачи полевого этапа, поиск ключевых исследовательских вопросов, теоретических рамок, создание логической схемы выборки, а также задания и упражнения по совершенствованию умений и навыков подготовки к «полю».

Стадия 2. Предполевая эйфория и страх перед «полем»: исследовательские кураж и мандраж

Пессимизм ума и оптимизм воли.
Антонио Грамши

В зависимости от предыдущего опыта и индивидуальных особенностей личности исследователя (природный оптимизм/пессимизм, устойчивость к стрессам, авантюризм, любопытство, энтузиазм и «двигательная» активность/пассивность), от степени его подготовленности к данному конкретному «полю», перед вхождением в «поле» он может пребывать состоянии куража ¹⁶ или мандража ¹⁷.

Предполевую эйфорию в виде куража можно описать словами «радостное нетерпение и предвкушение», «азарт поиска и открытий». Исследователю нужно утолить голод любопытства, и «поле» может дать такую пищу. Он не видит серьезных препятствий в сборе нужной ему информации, верит, что его бытовые навыки коммуникации (общительность и эмпатичность) решат все проблемы первого контакта с респондентом. Прочитанные книжки и прослушанные лекции и семинары по качественным методам дают иллюзию знания «поля» и владения техниками интервью, наблюдения и пр. Тема исследования ему интересна. Он уверен, что респондентам она тоже будет интересна, и они будут не просто отвечать ему, но и помогать в решении исследовательских задач. Главное – найти правильного информанта.

Вот как описывают кураж исследователи перед выходом в «поле», когда им кажется, что обсуждения за «длинным столом» затягиваются:

«Конечно, тема волнует многих. Я знаю двух активистов, они, я уверена, много интересного расскажут, а потом посоветуют, к кому еще обратиться. Какие проблемы? Просто надо работать». «Я вся горю от нетерпения, когда уже начну проводить интервью». «Сколько можно обсуждать, что мы изучаем, зачем мы изучаем, как спросим об этом? Хватит уже, надо идти в „поле“, а там „война план покажет“».

Мандраж перед «полем» проявляется в виде подсознательного или сознательного сопротивления и страха перед необходимостью начинать «что-то делать руками, а не болтать языком» (искать респондентов, договариваться с ними о встрече, задавать неудобные вопросы, пытаться понять, что они говорят и что имеют в виду, записывать беседу и расшифровывать записи, анализировать и писать тексты отчетов). Это также опасение, что ничего нового, существенного для раскрытия темы найдено не будет, и т. д. и т. п.

Исследователь буквально «обрастает» тревожностью и страхом перед «полем». Можно выделить здесь два наиболее распространенных «синдрома»: «не моя компетенция» и недостаток компетентности. Ниже в качестве примеров приведу цитаты из обсуждения темы «первый контакт» в 2010 г. за «длинным столом».

Синдром «не моя компетенция» («это не в моей компетенции»).

«Я ведь не врач (не священник/ следователь/ налоговый инспектор/ психолог/ журналист и пр.), почему он должен отвечать мне на такие вопросы? Боюсь, он ничего не скажет или соврет».

«Это же ВИЧ-инфицированный, его статус тайна, за раскрытие статуса, я слышала, уголовная ответственность… С чего это он мне будет рассказывать, как заразился и как лечится, как к нему относятся окружающие? Он не будет со мной разговаривать, сразу пошлет».

«О своих денежных делах с незнакомым… Нет, нет. Я же не банковский служащий, я ему кредит не собираюсь выдавать. Зачем ему честно рассказывать о своих доходах и планах, на что тратить?.. Я ведь не проверю, запрос на работу не пошлю, справки не спрошу».

«Мне неудобно об этом спрашивать пожилую женщину (или мужчину/ человека, пережившего утрату/ безнадежно больного и пр.). Одна живет, болеет часто, а тут я со своими дурацкими вопросам, почему ей дети не помогают…»

Синдром недостатка компетентности («я этого не знаю, не умею»).

– Проблемы с завязыванием контакта. «Я боюсь, даже не знаю, как к ним (наркоманам / участникам вооруженных конфликтов / скинхедам / членам религиозных сект / беженцам и пр.) подойти».

– Страх не найти общий язык. «Я их не пойму, и они меня. Будут говорить на своем техническом языке, а я ничего не понимаю в нанотехнологиях» (программировании / потреблении наркотиков / классическом исламизме / архитектуре и пр.). «Мне что, научиться „по фене ботать“, вести себя „по понятиям“? Это только хуже будет… А так не примут, не поймут, наверное».

– Неумение правильно спросить. «Тема такая деликатная, как спросить, чтобы не обиделись, чтобы не почувствовать себя полным идиотом?» (ученым полудурком/недоучкой и т. п.).

– Опасения не справиться из-за избыточности материала. «Это же 30 интервью, надо все расшифровать, кодировать, классифицировать, анализировать. Слышала, читала про осевое кодирование, дискурс-анализ, а как это делается реально… Даже страшно подумать, что я буду со всем делать, я просто утону…»

Плюсы и минусы предполевой эйфории и страха перед «полем»

По моим наблюдениям, полностью избежать этих эмоциональных состояний невозможно и по большому счету не нужно. Без куража исследователь теряет драйв. Драйв в данном случае – это особая позитивная энергетика действия, мужество продолжать, несмотря на препятствия, благодаря наличию в природе человека состязательности воспринимаемые как личный вызов. Это всепобеждающий исследовательский оптимизм, в основе которого, по выражению Льва Толстого, лежит «энергия заблуждения». Такой оптимизм помогает не просто легко переносить неудачи, но и по-особому их воспринимать. Известна байка про Эдисона, который на вопрос о том, как он относится к тому, что 999 опытов с электрической лампой накаливания были неудачны, ответил, что ни одной неудачи не было. Просто он узнал 999 причин, почему эта штука не работает.

Однако иногда природного оптимизма может не хватить. Особенно когда тема и, соответственно, «поле», сложные, требуют серьезной предварительной подготовки и эмоциональных затрат.

Даже если контакт с респондентами получился, интервью проходят, по мнению исследователя, без особых проблем, материал копится, кураж тем не менее может исчезнуть, сменившись унынием, усталостью и потерей интереса к теме и респондентам.

Самая распространенная причина заключается в том, что, не вникнув предварительно в суть проблемы, формально подойдя к разработке программы исследования с уточнением понятий, ключевых вопросов, гипотез, выборки, схемы анализа и пр., социолог кидается в «поле» в надежде найти «удачного респондента», который решит за него все исследовательские задачи. Как правило, если нет опыта работы по данной теме и серьезной полевой практики, а сроки выполнения полевого этапа невелики, уже к середине проекта приходит понимание, что ничего кроме банальностей и тривиальных истин «открыть» не удастся. Начинается судорожный поиск новых, более «правильных» респондентов, но так как «тема» требует более глубокого проникновения в ее суть, а не большего количества «случаев», оптимизм иссякает.

Страх перед «полем» (предполевой мандраж), наоборот, заставляет исследователя уделять самое пристальное внимание подготовке, что, бесспорно, является плюсом. Но иногда при сильном мандраже мы наблюдаем бесконечные консультации с экспертами и рабочие совещания группы, которые превращаются в непродуктивную «мозговую жвачку» на тему того, что и зачем мы изучаем. Это наивное стремление предусмотреть все мелочи первого контакта, постоянная «шлифовка» вопросов гайда¹⁸, уточнение понятий, ревизия теорий, относящихся к теме, и т. д. и т. п. Все делается словно для того, чтобы как можно дольше тянуть время, в то время как нужно «прыгнуть в воду и самостоятельно поплыть». В конце концов оказывается, что времени на полевой этап осталось крайне мало, все делается второпях, поверхностно, по принципу, что «удалось схватить», «может, повезет с первым респондентом». В результате релевантный целям и задачам исследования материал не собран вследствие трансформации логически обоснованной выборки в то, что мы в шутку называем «выборка – понять и простить», на тщательно проработанные вопросы ответ не получен, основные гипотезы не проверены, времени на качественный анализ не осталось.

Природа исследовательских куража и мандража

Среди причин возникновения предполевого куража, кроме природного оптимизма, «энергии заблуждения» и особенностей характера, веры в свои бытовые коммуникативные навыки, проницательность и наблюдательность, можно отметить фактор теоретических представлений «до поля» о методологии качественного исследования.

Например, это буквально воспринятая идея о том, что в качественном исследовании важно выходить в «поле» «с чистого листа», с незамутненным взглядом ребенка, практически без гипотез. Главное – найти удачных респондентов или объект наблюдения и т. д. То есть не надо глубоко вникать в суть проблемы, изучать работы предшественников, чтобы сохранить непредвзятость в отношении к предмету и объекту исследования. Такая позиция может быть оправданна в случае, когда исследователь использует метод участвующего или включенного наблюдения и у него есть достаточно времени для поиска исследовательского фокуса в самом «поле». Либо когда «чистый лист» – метафора опытного исследователя, который этим показывает, что готов отказаться от известных ему представлений о предмете исследования и как будто начать все заново.

Есть также мнение, что идеально сформулированный вопрос вообще не нуждается в ответе.

Относительно «исследовательского пессимизма» или «страха перед полем» можно сказать, что здесь среди основных причин, влияющих на уровень «мандража», выделяются два фактора:

1) Профессиональные «заморочки». Это негативный травмирующий опыт неудачного выхода «в поле», осознание сложности проблемы вообще (например, тема коррупции) и для полевого исследования в частности (например, получить доступ к высокопоставленным чиновникам), ясное осознание своей профессиональной некомпетентности для решения подобной задачи и т. п.

2) Полевая застенчивость. Застенчивый исследователь даже при хорошей предварительной подготовке сталкивается с проявлением своих «детских коммуникативных комплексов», приобретенных в процессе социализации.

Например, его преследуют страх и дискомфорт, когда ему необходимо задать человеку «неудобный» вопрос, сделать уточнение или выразить сомнение в правдивости ответа.

Это может идти из детства, когда ребенок понимает, что окружающие его взрослые задают ему вопросы не для того, чтобы узнать, что он думает, чувствует или хотел сделать, но не смог, а для того, чтобы «построить», «воспитать», «полечить», пристыдить. «Ты почему не выучил уроки? Мне не нужны твои оправдания! Как ты мог такое сделать? Почему тебе даже не стыдно?» Редко кто из взрослых разговаривал с ним, внимательно слушая ответы, серьезно относясь к его вопросам и пр.

Потеря в детстве эмоционального контакта с родителями, при котором можно поговорить обо всем без опасения столкнуться с осуждением или высмеиванием, впоследствии отражается на развитии «исследовательского слуха» как умения вести диалог с респондентом и внутренний диалог с самим собой (рефлексия). Иногда нам в «поле» встречаются исследователи, о которых создается впечатление, что в детстве родители и учителя упорно превращали их в «уши», но не в «голос» для диалога с собеседником.

1.Шекспир В. Гамлет. Акт III. Сцена II // В. Шекспир. Трагедии. Сонеты / пер. Б. Пастернака. М.: Художественная литература, 1968. С. 190.

2.Шанин Т. Методология двой ной рефлексивности в исследованиях современной российской деревни // Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России / Дж. Скотт, Т. Шанин, О. Фадеева и др.; под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВШСЭН: РОСПЭН, 2002. С. 69.

3.Капица П. Л. Из письма к А. А. Капице 10 марта 1935, Москва // Капица П. Л. Письма о науке. 1930–1980. М.: Московский рабочий, 1989. С. 9.

4.См. Фадеева О. П. Истории социологических исследований сельской жизни в России 1990–1995 гг. и 1995–1996 гг. // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник / под ред. В. П. Данилова, Т. Шанина. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 301–315; Рефлексивное крестьяноведение: десятилетие исследований сельской России / под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВШСЭН: РОССПЭН, 2002.

5.Штейнберг И., Шанин Т., Ковалев Е., Левинсон А. Качественные методы. Полевые социологические исследования. СПб.: Алетейя, 2009. С. 5

6.Из переписки с автором, 2020.

7.Из переписки с автором, 2020.

8.Из переписки с автором, 2021.

9.Социологическое воображение – «качество ума, которое необходимо для осмысливания взаимосвязей между человеком и обществом, между биографией и историей, между отдельной личностью и целым миром» (Миллс Ч. Р. Социологическое воображение / пер. с англ. О. А. Оберемко; под ред. Г. С. Батыгина. М.: Изд. дом Nota Bene, 2001. C. 8). Это позволяет, как в примере с чашкой кофе у Энтони Гидденса (Гидденс Э. Социология. М.: Эдиториал УРСС, 2005. С. 18–19), увидеть, что кофе – не только напиток, но и социальный ритуал общения (пригласить на кофе), что зерна кофе в экономическом обмене в период колонизации ценились, как золото и нефть.

10.Штейнберг И., Шанин Т., Ковалев Е., Левинсон А. Качественные методы. Полевые социологические исследования. СПб.: Алетейя, 2009. С. 25.

11.Значение общего языка для метода «длинного стола» и вопрос о том, как его найти, увидеть и услышать в рабочей группе исследователей, будут рассмотрены отдельно в Главе 3.

12.Цит. по Ваньке А. В., Полухина Е. В., Стрельникова А. В. Как собрать данные в полевом качественном исследовании. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2020. С. 46.

13.Marshall G. (ed.) (1994) The Concise Oxford Dictionary of Sociology. Oxford; New York, NY: Oxford University Press. Перевод автора.

14.Краткая формулировка последнего вопроса «и че?», как правило, вызывает наибольший эмоциональный отклик у участников. Это связано с важностью уточнения ТЗ у заказчика, где необходимо выяснить, что будет считаться результатом исследования.

15.Oberg K. (1960) Cultural Shock: Adjustments to New Cultural Environments. Practical Anthropology. Vol. 7. No. 4. P. 177–182. https://doi.org/10.1177/009182966000700405.

16.Кураж – эмоциональное состояние, в котором человек все делает легко и с увлечением. Превращает простое и неприметное в захватывающее и интересное для себя и других. («Остапа понесло…»). См. URL: http://www.psychologos.ru/%D0%9A%D1%83 %D1%80%D0%B0%D0%B6 (дата обращения: 27.09.2021).

17.Мандраж – состояние страха, неуверенности в себе, нервозности (Толковый словарь русского языка под редакцией Т. Ф. Ефремовой). Кстати, интересно, что среди устаревших слов, от которых могло произойти слово «мандраж», есть слово «мандровать» – «путешествовать, странничать» («Словарь московского арго» В. С. Елистратова). Полевое исследование – своего рода путешествие, странствие по неизведанным мирам.

18.На «длинном столе» в ЦСПО в ходе обсуждения этапа «в поле» один из исследователей остроумно заметил, что слишком отшлифованный и заостренный вопрос «отупляет» респондента.

The free sample has ended.

Метод «длинного стола» в качественных полевых социологических исследованиях

И. Е. Штейнберг

4,5

7 ratings

reviews

Read excerpt

$3.79

Genres and tags

General sociology

Polls

Sociological research

Sociology

Age restriction:

18+

Release date on Litres:

16 December 2021

Writing date:

2021

Volume:

380 p. 51 illustrations

ISBN:

978-5-906345-34-9

ВЦИОМ

Download format:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Read the book: «Метод «длинного стола» в качественных полевых социологических исследованиях»

* * *

Введение

Глава 1. Как и зачем появился метод «длинного стола»?

Три этапа создания метода «длинного стола»

«Утиный тест» в отборе полевых исследователей

Специфические и неспецифические навыки, или Как приделать ручку к чемодану

Инструменты и упражнения «длинного стола» для развития «социологического воображения»

Big Data в рекламе

Рецепты «длинного стола»

«Спроси у прохожего дорогу»

Тест на любознательность

Парадоксы методической рефлексии

Зачем сороконожке знать, как она ходит?

Понятие «двойная рефлексивность»

Библейский метод развития рефлексии

Рецепты «длинного стола»

«Правило соленого огурца»

Рецепты «длинного стола»

Три источника метода «длинного стола»

Глава 2. Цикличность процесса формирования полевого исследователя

«Поле» в качественных социологических исследованиях

Три этапа полевого качественного исследования

Как этапы исследования вписываются в его полный цикл?

Теория «культурного шока»

Стадии цикла развития исследователя в процессе проведения качественного полевого социологического исследования методом «длинного стола»

Стадия 1. Рождение замысла полевого исследования

Стадия 2. Предполевая эйфория и страх перед «полем»: исследовательские кураж и мандраж

Плюсы и минусы предполевой эйфории и страха перед «полем»

Природа исследовательских куража и мандража

Genres and tags

People read this with this book

Similar books

Other books by the author