Read the book: «Психотерапия, фокусированная на диалоге»

Предисловие

Трансформация роли контакта в психотерапии, происходившая на протяжении XX столетия¹, повлекла за собой соответствующие изменения и в других составляющих психотерапевтической методологии. Так, например, должны были быть изменены основные представления о природе психического, а также подвергнуты модификации собственно психотерапевтические методы. Гештальт-терапия, которая знаменовала собой начало использования контакта в качестве пространства психотерапии и фактора, опосредующего возникновение терапевтически значимых изменений, инициировала соответствующие изменения методологии психотерапии. В результате появилась концепция self, опирающаяся на положения теории поля, а также феноменологический метод психотерапии, который был размещен в основе психотерапевтического процесса.

Тем не менее в настоящий момент сложилась ситуация, когда, на мой взгляд, основные положения гештальт-подхода используются не в полной мере. Это понятно, поскольку феноменологический способ построения терапевтического процесса, а также представления о психическом как производном от текущего контекста поля, находящегося в постоянной динамике, являются не совсем привычными (правильнее было бы сказать – совсем непривычными) для сложившегося на протяжении XX столетия индивидуалистического по своей сути психотерапевтического мышления. Я уж не говорю о бытовом мышлении, которое пропитывает также и способ мышления самих психотерапевтов.

Привычное мышление человека XX–XXI столетия содержит в своей основе принцип детерминизма, который позволяет строить гипотезы и находить пути их подтверждения², а также представления о личности как относительно стабильном образовании, которое детерминирует поведение и переживание человека. Разумеется, что традиционному мышлению в полной мере соответствуют такие же традиционные представления о психотерапии и ее задачах, заключающихся в изменении поведения и/или особенностей переживания человека посредством личностной трансформации, которая, в свою очередь, оказывается возможной в результате обнаружения причинно-следственных связей и специфического для данного метода их использования. Причем само переживание понимается как характерный для личности способ справляться с событиями реальности, которая по своей сути объективна и довольно стабильна во времени.

Очевидно, что революционные психотерапевтические новообразования гештальт-подхода столкнулись с выраженным сопротивлением традиционного психотерапевтического мышления в процессе их ассимиляции. Способ думать психотерапевтов должен был быть радикально перестроен, что редко удается простым введением новой методологии. В связи с этим в практике развития гештальт-терапии новые методологические идеи перемешались со старыми, формируя положение, напоминающие скорее эклектику, чем школу со своей спецификой. Кстати говоря, методологических противоречий не избежали даже основатели гештальт-терапии. Речь идет, например, о противоречиях между пониманием self как процесса (по созданию фигуры на фоне) в поле, с одной стороны, и представлениями об организме в среде, с другой. Такой же методологический «клинч» возник в связи с пониманием ответственности Ф. Перлзом. Так, с его точки зрения, психотерапия представляет собой процесс перехода человека от опоры на других к поддержке самого себя. Но ведь сказанное входит в значительное противоречие с теорией поля, которая предполагает локализацию источника психического в контексте поля (ситуации), а не в индивиде. Список противоречий можно продолжить.

Что касается практики гештальт-терапии, то и здесь, разумеется, не удалось избежать необходимости справляться с возникающими недоразумениями, производными от трудностей ассимиляции новых идей. Зачастую практика гештальт-терапевта (по крайней мере, на постсоветском пространстве) представляет собой некоторый эклектический продукт, предполагающий заимствование в гештальт-методологию и практику конструктов и методов, релевантных традиционному каузально-индивидуалистическому психотерапевтическому мышлению и принадлежащих другим направлениям и школам психотерапии. Такое положение вещей проявляется, например, в использовании идей бессознательного, переноса, сопротивления, полярностей, а также в построении и следовании терапевтическим гипотезам. Не удалось избежать при этом и использования в практическом «гештальтистском» мышлении традиционных психодинамических клинических представлений. Таким образом, иногда складывается впечатление об отсутствии у гештальт-терапии единой стройной последовательной «психотерапевтической идеологии».

Я бы хотел оказаться правильно понятым читателем. Не будучи сторонником борьбы за «чистоту гештальтистской крови» в рядах профессионалов, я полагаю, что психотерапевтическая эклектика имеет право на существование, более того, эклектический подход, как показывают многочисленные исследования эффективности психотерапии, оказывается полезным в той же мере, что и «чистая» психотерапия в рамках определенной школы или направления. Скорее, я хотел бы обратить внимание читателя на то, что «полевая» диалогово-феноменологическая методология имеет значительно больше ресурсов, чем используемые на сегодняшний день ее возможности. В связи с этим возникает необходимость дальнейшей методологической и психотерапевтической трансформации гештальт-подхода. Во-первых, по всей видимости, для разрешения имеющихся методологических противоречий требуется введение дополнительных принципов, понятий и категорий, а также уточнение имеющихся. Во-вторых, использование уже сформированных гештальт-подходом концептов и методов, а также применение вновь введенных принципов и категорий с необходимостью предполагает формирование некоторой соответствующей модели психотерапии с опорой на ее базовые принципы и ценности. Обе эти задачи и определили необходимость в выделении диалоговой модели психотерапии, предлагаемой вашему вниманию в настоящей книге.

Первая задача предполагает акцент на базовой методологии рассматриваемой модели. Результатом ее решения является введение новых и трансформация прежних категорий и концептов – контакта, диалога, присутствия, близости, переживания, self-парадигмы, травматической self-парадигмы и т. д. Указанное выше базовое противоречие гештальт-подхода, проявляющееся в оппозиции self как процесса и организма в поле, разрешается использованием принципа дополнительности, который постулирует дуальную природу психического. Методологический конфликт в зоне ответственности разрешается, в свою очередь, введением принципа децентрализации власти, предполагающего представление об источнике психического, смещающегося с локализации в субъектах взаимодействия на процесс их контактирования.

Вторая задача разрешается выделением базовых положений, принципов и методов подхода, а также его ценностей. В настоящей книге детально анализируется феноменологический метод, возможности и особенности его практического применения в предлагаемой модели. Диалоговая психотерапия рассматривается в качестве процесса феноменологического сопровождения переживания, происходящего на границе-контакте. Трансформация понимания категории переживания и введение принципа инициируемого управляемого кризиса описывают своеобразие предлагаемой вашему вниманию терапевтической модели.

Представлению и детальному анализу базовых положений, принципов и методов посвящена первая глава книги «Методология психотерапии, фокусированной на диалоге». Вторая глава «Сущность диалоговой психотерапии: практические и прикладные аспекты» отражает особенности применения диалоговой модели в психотерапевтической практике. Рассматривается множество важных частных аспектов психотерапии практического свойства: особенности построения терапевтических отношений, место и роль личных особенностей терапевта в процессе психотерапии, представления о терапевтических факторах, особенности процесса инициации управляемого кризиса, а также использование динамического баланса поддержки и фрустрации в качестве составляющих комплексной терапевтической интервенции. Отдельное внимание уделяется проблемам экологии диалоговой психотерапии, диалоговой модели супервизии, а также эффективности терапии и ее критериям. Предлагается феноменологически-полевая альтернатива применению индивидуалистических концептов переноса, сопротивления, терапевтической гипотезы и т. д. Все параграфы второй главы иллюстрированы случаями из психотерапевтической практики применения диалоговой модели психотерапии, что позволяет составить представление о специфике соответствующего ей психотерапевтического процесса.

Третья и четвертая главы посвящены анализу центральной категории кризисной психотерапии – психической травмы, которая рассматривается как феномен, являющийся следствием блокирования естественного процесса переживания травматогенного события. Кроме того, в этих главах показаны также различные аспекты кризисной феноменологии и динамики: психическая боль, отчаяние, утрата способности к творческому приспособлению, травматическая self-парадигма, суицидоопасный кризис, посттравматическое стрессовое расстройство, психологический кризис, спровоцированный ситуацией насилия, смерти, инцеста и т. д. Каждый из наиболее значимых тезисов иллюстрирован случаями из терапевтической практики автора.

Завершают книгу два философско-психотерапевтических эссе, в центре которых категории переживания и этики.

Предлагаемая вашему вниманию книга является плодом моих размышлений и опыта психотерапевтической практики на протяжении последних нескольких лет. На этом этапе я сталкивался с множеством препятствий и тупиков, с ощущением растерянности, беспомощностью, но также и с вдохновением, страстью, интенсивным любопытством и радостью. На всем протяжении работы меня сопровождали люди, без чьей поддержки эта книга никогда бы не появилась. Я безмерно признателен своим студентам, клиентам и супервизируемым терапевтам, которые провоцировали творческий поиск и многому научили меня в процессе совместной работы. Отдельная благодарность слушателям специализации «Диалоговая модель гештальт-терапии», в совместном творчестве с которыми рождался не только сам проект обучения, но и собственно терапевтическая модель. В настоящее время диалоговая модель психотерапии уже применяется в их частной психотерапевтической практике.

Я очень благодарен коллегам и друзьям, поддержавшим меня своим интересом к моей работе, замечаниями и критикой – Даниилу Хломову, Елене Калитиевской, Александру Моховикову, Инне Дидковской, Таисии Тадыке, Геннадию Малейчуку, Августине Яцене, Владимиру и Елене Кулишовым, Сергею Сытнику и др. Особая благодарность друзьям – гештальт-терапевтам Наталье Олифирович, которая не только выступала моим оппонентом, но и помогала оформлять возникающие идеи, и Алле Поверенновой, в беседах с которой, собственно, родился проект диалоговой модели психотерапии. Алла вдохновляла меня на всем протяжении работы над текстом и в процессе совместной работы в специализации для терапевтов «Диалоговая модель в гештальт-терапии»; кроме того, многие идеи обсуждались с Аллой и сформулированы с учетом ее замечаний. Неоценимый вклад Натальи Олифирович как психотерапевта и литературного критика в полной мере отражен в предлагаемом вашему вниманию издании. Более того, в полемике с ней по поводу содержания диалоговой психотерапии родились и развились многие ее положения. Оставаясь рядом со мной на протяжении многих лет, Наташа неизменно поддерживала и провоцировала мой творческий поиск в профессии. И, наконец, я безгранично обязан своей жене Елене Погодиной, благодаря терпению и неизменной поддержке которой я имел возможность работать над текстом. В разговорах с ней о психотерапии рождались и уточнялись многие положения книги. Кроме того, нелегок сам по себе труд жены человека, который время от времени надолго исчезает из зоны досягаемости для бытовых проблем, погружаясь с головой в работу.

Итак, дорогие читатели, перед вами текст, являющийся введением в диалоговую модель психотерапии. Это не первая публикация автора на данную тему, однако именно в ней в более или менее систематизированном виде представлены основные положения и принципы диалоговой модели. Разумеется, в качестве введения в диалоговую психотерапию настоящий текст не претендует на исчерпывающий анализ ее сущности. Более детальное рассмотрение особенностей диалоговой модели психотерапии, а также ее прикладных аспектов, по всей видимости, – дело будущих публикаций. В связи с этим я бы рекомендовал рассматривать книгу скорее как повод для ваших собственных соответствующих размышлений и экспериментов, чем в качестве рекомендованного для организации психотерапевтической практики учебного пособия. Таким образом, публикацией своего труда я хотел бы открыть пространство для дискуссий на тему диалоговой психотерапии. Ваши мнения, предложения и замечания вы можете отправлять мне по электронному адресу: pogodpsy@rambler.ru; буду очень признателен.

Игорь Погодин

Методология психотерапии, фокусированной на диалоге

Диалоговая модель психотерапии: философско-методологические основания и базовые ценности

Этот параграф открывает собой обсуждение философских и методологических оснований диалоговой модели психотерапии (а именно гештальт-терапии), а также сущности соответствующего ей терапевтического процесса. В начале мне бы хотелось довольно кратко изложить логику, которой я буду руководствоваться в процессе представления вашему вниманию диалоговой модели гештальт-терапии.

Методологические основания диалоговой психотерапии

Не секрет, что именно появление во второй половине прошлого столетия гештальт-терапии привело к широкому использованию в терапевтическом процессе феномена контакта. Контакт приобрел особое методологическое и прикладное значение. Разумеется, с самого начала истории психотерапии контакт терапевта и клиента имел важнейшее значение, однако по большей части он выступал в форме необходимого для психотерапии условия. Инструментом же и источником терапевтически важных изменений контакт изначально не рассматривался, ими выступали в разных психотерапевтических школах свободные ассоциации и интерпретации, внушение, убеждение, формирование поведения, телесные воздействия и т. д. Именно появление гештальт-подхода знаменовало собой новый этап в эволюции психотерапии, когда контакт приобрел самостоятельное центральное значение и в смысле методологии психотерапии, и в смысле ее практики, и в смысле ее прикладных аспектов³. Очевидно, трансформация ценности и значения контакта для психотерапии вполне может служить основанием для анализа ее истории. Так, если в начале развития психотерапии контакт, повторюсь, выступал лишь в качестве необходимого, но не достаточного условия психотерапии, то гештальт-подход привнес в психотерапию представления о контакте как единственной реальности существования психического. Все психические явления – как творческие, здоровые, так и релевантные психическим нарушениям, – превратились в феномены, производные от процесса контактирования в поле организм/среда. Такая трансформация методологических представлений о контакте не могла не отразиться на теории и практике соответствующей им психотерапии. Контакт из условия психотерапии превратился, кроме того, в пространство, где происходят терапевтические изменения, а также в инструмент психотерапевтического процесса.

Значительный акцент в терапии на феноменах контакта привел к необходимости трансформировать методологию терапии. На смену психическому детерминизму должен был прийти альтернативный способ отношения к терапевтической реальности. Новая психотерапия заимствовала для этих целей основные положения феноменологии. Попытки объяснения и понимания особенностей поведения клиента и терапевта, лежащие в основе возможности получения инсайтов, были заменены процессом осознавания, констатации и описания феноменов, возникающих в терапевтическом контакте. Акцент с содержания сознания сместился на процесс осознавания человеком феноменов как фактов сознания [Э. Гуссерль, 2005], появляющихся в поле организм/среда, а также их динамики. Представления о бессознательном трансформировались в этой методологической системе в категорию «неосознаваемого в настоящий момент». Естественно, что особое значение в терапевтическом процессе приобрел принцип «здесь и сейчас», постулирующий ценность актуального переживания, а также его примат перед содержанием воспоминаний из прошлого и фантазий о будущем. Это означает, что прошлое и будущее с методологической точки зрения превратились в способы структурировать пространство настоящего⁴.

Применительно к психотерапевтической практике феноменологическая методология отразилась на особой ценности впечатления и удивления в терапии. Иначе говоря, в новой модели терапии терапевт помогает клиенту восстановить его способность к получению впечатлений и основанного на них нового опыта контакта. Этим, собственно говоря, и ограничиваются задачи терапевтических феноменологических интервенций. Основателю гештальт-терапии Ф. Перлзу принадлежит яркая эмоциональная фраза, отражающая в полной мере эту новую терапевтическую цель: «Дайте миру произвести впечатление на вас!» Кроме того, в работе «Новизна, возбуждение и развитие» (русскоязычному читателю известная под названием «Теория гештальт-терапии») классики гештальт-подхода отмечают: «Ассимилируемые явления всегда представляют собой нечто новое; организм сохраняется, потому что усваивает новое, развивается и изменяется». И далее: «Контакт – это в первую очередь осознавание новизны, которую можно ассимилировать, и движение к ней, а также отвержение новизны, которую ассимилировать нельзя. То, что постоянно остается неизменным и не вызывает никакой реакции, не является объектом контакта (!) (курсив и восклицательный знак мои. – И.П.» [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001, с. 11]. Впечатление же от новизны возможно лишь при условии расширения сферы осознаваемого, осуществляемого феноменологическим методом. Разумеется, опора на принцип детерминизма, питающий психоаналитическую практику, также направлен в конечном итоге на расширение сознаваемого. Однако именно феноменологический метод позволяет участникам терапевтического процесса оставаться открытыми к множеству возникающих в нем феноменов, которые до этого просто не замечались.

С учетом описанной методологической трансформации очевидно, что представления о психическом и описывающая их модель не могли остаться неизменными. Анализируемая революция затронула также и сущность психических явлений. Так, место традиционного понимания личности как относительно стабильного и устойчивого образования с его структурой заняли представления о self как конструкте, описывающем процесс взаимодействия в поле «организм/среда». Теоретической подоплекой этой трансформации стала теория поля, сформулированная несколько ранее К. Левиным [2001] внутри берлинской школы гештальт-психологии, которая, в свою очередь, послужила знаменем методологической революции в психологических науках, придя на смену ассоциативной психологии. Особое значение в трансформации психотерапевтических взглядов начали приобретать представления о контексте поля, ситуации, в которой осуществляется контакт: «бессмысленно пытаться рассматривать любое психологическое поведение в отрыве от социокультурного, биологического и физического контекста» [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001, с. 13]. Смена контекста поля, динамика ситуации с необходимостью требует изменения всей self-динамики. Такое следование контексту на фоне высокой чувствительности self определяет здоровое психическое функционирование. Принцип творческого приспособления, регулирующий этот процесс, становится, таким образом, ориентиром в практике диалоговой психотерапии.

Введение в методологическое пространство психотерапии концепции поля обусловило необходимость ассимиляции психотерапией принципа прегнантности, который определяет закономерности существования поля. Так, именно соотношение фигуры и фона заложено в основе динамики поля, олицетворяющей взаимодействие модели личности и модели окружения [К. Левин, 2001; X. Хекхаузен, 1986]. С психотерапевтической точки зрения это означает необходимость использования в процессе терапии актуального возбуждения, возникающего в контакте. Игнорирование же его обесточивает весь терапевтический процесс и, как следствие, блокирует любые возможности нового опыта как для клиента, так и для терапевта.

Размышляя об идее прегнантности в психотерапии, Ф. Перлз и П. Гудмен отмечают: «Формирование фигуры/фона – это динамичный процесс, в ходе которого потребности и ресурсы поля постепенно передают свою энергию интересу, яркости и силе доминирующей фигуры», и продолжают: «Когда фигура смутная, расплывчатая, когда она лишена грации и ей не хватает энергии (“слабый гештальт”), мы можем с уверенностью сказать, что контакт неполный, что-то в окружающей среде воспринимается лишь в общих чертах, не выражена какая-то жизненно важная потребность; человек не “полностью здесь”, то есть его поле не может передать свою энергию и ресурсы для завершения фигуры» [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001, с. 14].

* * *

Итак, подытоживая вышеизложенное о методологической трансформации психотерапии, инициируемой более широким использованием категории контакта, а также качественно новым его пониманием в психологии и психотерапии, следует отметить следующее. Тремя «китами», на которых покоится «тело» диалоговой модели психотерапии, выступают:

• контакт в качестве пространства и инструмента психотерапии;

• феноменология в качестве метода, который осуществляет терапевтические изменения;

• теории self и поля как методологическое основание психотерапии, определяющее психотерапевтический взгляд на сущность психических явлений.

Причем лишь сочетание этих комплементарных методологических позиций позволяет появиться новому психотерапевтическому взгляду, обладающему стройной внутренней логикой. Например, используя представления о self как функции поля, терапевт и клиент оказываются перед необходимостью исследования поля, которое может быть осуществлено лишь феноменологическим методом. Таким образом, возникают релевантные этому процессу представления о феноменологическом поле, которое не является синонимом поля физического. Феноменологическое поле уникально для каждого отдельного человека и уж, разумеется, не тиражируется по каким-либо психологическим принципам или законам. Доступ к динамике феноменологического поля, в котором разворачивается интересующий нас в терапии self-процесс, возможен лишь через границу-контакт. Помещая процессы, происходящие в контакте, в фокус внимания психотерапии и предпринимая феноменологическое их исследование, терапевт помогает восстановить чувствительность клиента к динамике поля, а следовательно, подчинить self принципу творческого приспособления. Надеюсь, что описанная логика в полной мере обосновывает диалоговую модель психотерапии.

Ценности психотерапии, фокусированной на диалоге

Описание сущности диалоговой модели психотерапии я бы хотел начать с ядра, представленного списком определяющих ее ценностей. Естественно, любой подход в психотерапии, осознают его приверженцы или нет, опирается на некоторые базовые убеждения, вокруг которых и образуется «тело» подхода. Психотерапевтическая надстройка в виде соответствующих технических приемов, правил построения экспериментов, способов организации терапевтического контакта и т. д. с необходимостью опирается на аксиологическое ядро. Полученный клиентом в результате психотерапии опыт ассимилируется в ткань психического также с учетом базовых ценностей подхода, косвенно или явно транслируемых терапевтом. И, наконец, процесс концептуализации психотерапевтами собственного профессионального опыта, который, в свою очередь, является источником постоянного развития метода, тоже с необходимостью опирается на его ценностное ядро. Именно диалектическое соотношение традиций (аксиологического ядра) и терапевтических инноваций (процесса творческой концептуализации опыта) определяет трансформацию методологии психотерапевтического метода или школы посредством либо методологической эволюции, либо парадигмальной революции.

Итак, в основе существования любой психотерапевтической школы или метода лежат ценности, которые так или иначе разделяются терапевтами, работающими в соответствующей психотерапевтической парадигме. Предлагаемая вашему вниманию диалоговая модель психотерапии также имеет определенную совокупность ценностей и базовых убеждений, определяющих сущность релевантного ей терапевтического процесса. Аксиологический аспект этой психотерапевтической модели в тезисном изложении имеет следующее содержательное наполнение.

Контакт – единственная реальность существования психического. Все, что происходит в контакте терапевта и клиента, участников группы между собой и с терапевтом, с окружающими в жизни людьми и т. д., выступает простейшей реальностью существования. Вне контакта не существует ничего, равно как ни до, ни после него. Утрата контакта в некотором смысле является психологическим эквивалентом суицида. Так же как и гомицида, поскольку, уничтожая контакт, человек отказывает другому в праве на существование в своем феноменологическом поле. Игнорирование, полагаю, выступает одной из самых интенсивных и разрушительных форм агрессии. Кроме того, следует отметить, что все психические явления, в том числе эмоции, чувства, желания, образы, фантазии, выборы и др., возникают лишь в контакте с другими людьми и существуют ровно столько, сколько продолжается этот контакт. Разрушенный контакт в поле существующих психических феноменов переводит последние в статус «аутичных», при котором они приобретают скорее деструктивный характер, чем созидательный. Таким образом, то, что еще недавно способствовало развитию self, сейчас разрушает его. По всей видимости, было бы более адекватным здоровому психическому функционированию, если бы психические явления, возникшие в контакте, в самом бы контакте и развивались, поддерживая тем самым процесс переживания.

Еще один аспект рассматриваемой проблемы имеет отношение к природе психологического и психосоматического симптома Так, любой симптом или синдром с методологической позиции, основанной на примате контакта, представляет собой не что иное, как способ организации отношений его обладателя с окружающей средой, причем наилучший из доступных в настоящий момент для self. Другой способ либо неизвестен клиенту, либо представляется ему неподходящим, либо пугает его. Альтернативные формы коммуникации могут восприниматься клиентом как сопряженные с чем-либо невыносимым, например, болью, страхом или стыдом. Иначе говоря, они заблокированы и нуждаются в поддержке терапии для своего развития. Поддерживая новые формы взаимодействия клиента в поле, психотерапия тем самым лишает симптом возможности подпитки, производной от незавершенных ситуаций поля.

Выбор, свобода. Наличие свободы воли и выбора – это признак, выделяющий человека из всего, живущего на Земле. Выбор позволяет человеку развиваться оптимальным для него образом-способность выбирать характеризует здоровое функционирование self, в то время как ее отсутствие разрушает контакт и, следовательно, парализует self-процесс. Именно на основании этой категории классики гештальт-терапии выдвинули принцип творческого приспособления [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001]. Постулирование ценности выбора имеет отношение и к самому процессу психотерапии – оно означает, что клиент на всем протяжении терапии остается свободным человеком: он вправе как продолжать терапию, так и остановить ее, как продвигаться в осознавании и получении нового опыта, так и сопротивляться этому, как вступать в прямые и открытые отношения с терапевтом, так и дефлексировать, деформируя терапевтический контакт, и т. д. Нет никакого, даже самого глубокого, терапевтического основания для лишения клиента свободы выбора.

Особое значение этики в регулировании контакта. В более ранних работах уже анализировалось содержание и сущность понятия этики [И.А. Погодин, 2008]. В отличие от морали, опирающейся на довольно стабильные во времени, а иногда даже ригидные убеждения и ценности, этика представляет собой творческий и гибкий процесс их ассимиляции. Этика выступает в некотором смысле эквивалентом переживания содержания морали. При этом регулирующим принципом процесса выступает свобода выбора. Иначе говоря, этика представляет собой непрекращающийся процесс принятия трудных ценностных решений, основанный на свободе идентификации/отчуждении содержания морали, являющейся фактором здорового творческого функционирования ego-процесса и предполагающей принятие ответственности за уникальный выбор. Разумеется, процесс такого выбора определяется, с одной стороны, опорой на существующие у человека ценности и убеждения, с другой – особенностями текущей ситуации поля.

Внимание к динамике контекста. Базовые положения теории поля, на которые методологически опирается диалоговая феноменологическая психотерапия, предполагают особое внимание к динамике контекста. Именно дизайн текущего контекста поля определяет соответствующую психологическую динамику. Иначе говоря, изменение контекста поля с необходимостью инициирует изменение психологических реакций человека, относящихся ко всем функциям self. Появившиеся в текущем контексте поля новые контакты с людьми предъявляют требования к соответствующим способам организации этих контактов, которые, в свою очередь, предполагают необходимость обращения с вновь возникающими эмоциями, чувствами, образами, фантазиями, представлениями человека о себе и окружающем его мире. Отказ от учета динамики ситуации поля в процессе построения человеком контакта с окружающими блокирует self-процесс в клещах хронической ситуации низкой интенсивности, что, собственно говоря, лежит в основе формирования психических нарушений. Верно и обратное (и именно это определяет необходимость, возможность и ресурсы диалоговой психотерапии): восстановление человеком чувствительности к текущей полевой динамике, например в процессе психотерапии, выступает фактором, обусловливающим эффективное функционирование и здоровое развитие self-процесса.

Внимание к процессу, результат терапии как побочный ее продукт. Особенность диалоговой феноменологической психотерапии в том, что она ориентирована на процесс, а не на результат. Хотя последнее и более привычно для обыденного мышления, психотерапевтическое мышление в рассматриваемой модели терапии предполагает следующее: результат (возможно, даже очень полезный и желанный для клиента) выступает побочным продуктом терапевтического процесса, сфокусированного на контакте. Традиционные представления о личности в методологии диалоговой психотерапии с неизбежностью трансформируются в представления о self как процессе в поле, реализуемом посредством основных его функций – id, ego, personality. Психическое – больше не содержание структуры личности, а феномен контакта, производный от текущей ситуации поля.

Феноменологическое сопровождение self. Одной из основных ценностей диалоговой психотерапии является ее метод, суть которого заключается в сопровождении возникающих по ходу терапевтического процесса феноменов. Феномены при этом, вслед за поздним Э. Гуссерлем [2001], рассматриваются в качестве фактов сознания, которые, кстати говоря, также принадлежат полю контактирования, а не личности с ее содержанием и структурой. Перебрасывая мостик от предыдущей ценности, следует отметить, что любые феномены, возникающие в процессе психотерапии, будь то чувства, образы, представления, мысли, совершаемые выборы, желания и т. д., принадлежат не клиенту или терапевту, а процессу их контакта, появляясь и развиваясь на границе-контакте. Сущность психотерапии заключается в предоставлении возможностей для возникающих в контакте феноменов жить своей жизнью. Поддержание витальности развивающихся в контакте феноменов является залогом терапевтически значимых трансформаций.

Сказанное, разумеется, находится в оппозиции к идее, согласно которой терапевтический процесс направляется принятой терапевтом терапевтической гипотезой. Опираясь в диалоговой модели психотерапии на теорию поля и феноменологию, мы можем констатировать в лучшем случае бессмысленность, а иногда даже вред подобного способа справляться в процессе терапии с тревогой неопределенности. Если место невротического стремления к контролю займет растущая способность удивляться появляющимся новым феноменам и впечатляться ими, тогда терапевтический процесс может дать его участникам гораздо больше, чем они способны были от него ожидать. Все сказанное в полной мере относится также к стремлению терапевта в трудных (а иногда и не только) ситуациях терапии прибегать к успокаивающему влиянию производимых им интерпретаций.

Близость, присутствие. Специфической ценностью диалоговой психотерапии выступает также близость в отношениях терапевта и клиента. Разумеется, речь идет о близости не в бытовом ее понимании, а в смысле организации качественного процесса контактирования. Отношения близости предполагают открытость двух и более людей друг другу, а также высокую чувствительность участников контакта как к человеку напротив тебя, так и к себе. В отношениях такого рода на фоне высокой чувствительности их участников становится возможным восстановление процесса переживания, который, собственно говоря, и является целью психотерапии. Тем не менее важно отметить, что высокая чувствительность, естественно, предполагает и большую ранимость участников контакта. Поэтому в целях сохранения экологичности психотерапевтического процесса терапевту и клиенту следует быть более внимательными друг к другу, что также относится к ценностям рассматриваемого психотерапевтического подхода.

Говоря о факторах эффективности терапевтического процесса, следует особо отметить значение присутствия терапевта и клиента в терапевтическом контакте, которое во многом определяет качество терапии и ее успешность. Зачастую самым терапевтичным для клиента оказывается небезразличие терапевта, его включенность в жизнь клиента. В процессе диалоговой психотерапии терапевт и клиент присутствуют в жизни друг друга (в актуальном текущем ее контексте) своими собственными жизнями. И именно такого рода соприсутствие позволяет участникам терапевтического процесса восстанавливать и сохранять высокую чувствительность к происходящему в поле, оставаться открытыми к новым впечатлениям, трансформировать их в новый корригирующий опыт и, как следствие, способствует ревитализации self, a также реабилитации способности к творческому приспособлению.

Переживание, внимание к процессу динамики чувств. Переживание, пожалуй, является одной из самых значительных ценностей диалоговой модели психотерапии. Более того, переживание – это непосредственная цель терапевтического процесса. Существует значительная разница между чувствами, желаниями, образами, идеями, размещенными вне контакта и этими же феноменами, питающими процесс переживания на границе-контакте. В первом случае мы можем говорить об «аутичном» характере психического, который зачастую и приводит клиента с множественными симптомами к психотерапевту. Во втором случае естественная динамика витализации этих феноменов в контакте позволяет им жить, развиваться и изменяться, восстанавливая тем самым жизненные ресурсы человека.

Для того чтобы разграничить оба этих способа обращения с психическими феноменами, представьте себе разницу в ощущениях, когда вы жалеете себя или жалуетесь другому, заботитесь о себе сам или просите другого о заботе и поддержке, наконец, плачете и плачете кому-то лично. Эмоция, чувство, телесное ощущение, желание, образ и т. д. начинают восстанавливать процесс своей жизни в тот момент, когда вы сообщаете о них другому человеку лично и только ему. Процесс переживания не имеет временных ограничений и конечной цели – он сам и является целью терапевтического процесса. Собственно говоря, на основании уже изложенного можно сформулировать сущность диалоговой психотерапии, которая заключается в осознавании, легализации и размещении на границе-контакте возникающих естественным прегнантным образом в терапевтическом поле феноменов, что способствует спонтанному течению self как процесса формирования фигуры на фоне, а также восстановлению и поддержанию в творческом здоровом виде процесса переживания.

Децентрализация власти. Как уже отмечалось [И. Погодин, 2007], введение в психотерапию в качестве центральных категорий контакта и диалога требует соответствующей трансформации представления о власти. Чрезвычайно трудно переоценить значение для методологии психотерапевтической модели ответов на простые вопросы: «Кто отвечает за происходящее в психотерапии?», «Кто инициирует терапевтически значимые изменения в терапии?» и т. д. В полевой парадигме в отличие от парадигмы индивидуалистической происходит смещение власти и ответственности в пространство вне субъектов терапевтического процесса. Этим пространством выступает сам процесс терапевтического контактирования. Таким образом, тезис основателя гештальт-терапии о том, что процесс терапии представляет собой переход человека от опоры на других к опоре на себя самого, с позиции рассматриваемой методологии, представляется некорректным. Более того, оба предлагаемых в качестве критериев Ф. Перлзом способа организации контакта со средой оказываются уязвимыми ввиду того, что приводят к утрате границы-контакта. Не говоря уже о методологической непоследовательности подобного тезиса по отношению к предыдущему постулированию ценности границы-контакта.

Терапия управляемого кризиса. Итак, целью диалоговой феноменологической психотерапии выступает естественное течение процесса переживания. Сложность для терапии заключается в том, что клиент обращается за помощью в той ситуации, когда процесс переживания деформирован или вовсе блокирован. Разумеется, подобные экстренные меры так или иначе связаны с попыткой защиты человека от невыносимых для него чувств, желаний, образов и т. д. Поэтому, ставя своей задачей восстановить течение процесса переживания, терапевт, по сути, с необходимостью инициирует кризис, справляясь некогда с которым клиент заблокировал процесс переживания. Таким образом, диалоговая феноменологическая терапия в некотором смысле является терапией управляемого кризиса. Управляемого в том смысле, что в актуальной ситуации возникшего кризиса клиент оказывается с ним не один на один, а с поддержкой терапевта. Вкладываясь в восстановление процесса переживания, терапевт и клиент создают условия, в которых инициируемый терапией кризис может быть пережит.

Сказанное в некоторой степени уточняет позицию Ф. Перлза и П. Гудмена о ценности конфликта для развития человека. Так, например, они считают, что «вообще никакой конфликт не может быть растворен посредством психотерапии. Особенно “внутренние” конфликты: они сильно энергетизированы и глубоко затрагивают пациента, представляя собой средства для роста; задача психотерапии – сделать их осознаваемыми, и тогда они могут позаимствовать новый материал из среды, перейти в кризис» [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001, с. 209]. И далее добавляют: «Для терапевта опасность эмоционального конфликта и страдания в том, что это может разрушить пациента, разбить его на кусочки. Это действительная опасность. Но этого можно избежать не только путем ослабления конфликта, но и усилением самости и самоосознавания (курсив мой. – И. Л.). Когда человек осознает, что это его собственный конфликт, и что он сам разрывает себя на куски – это становится новым динамическим фактором в ситуации. Затем, когда конфликт находится в центре внимания и обострен, человек скорее достигает установки творческого беспристрастия и идентифицируется с приходящим решением» [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001, с. 215–126].

Возвращаясь к идее управляемого кризиса, необходимо отметить, что терапевтическая ситуация поля, насыщенная в результате инициации кризиса значительно выраженными или даже невыносимыми психическими феноменами, нуждается в такой же значительной поддержке со стороны собственно терапевтического процесса и самого терапевта. В противном случае терапия скорее превратится в пространство для вторичной травматизации, нежели в место, где восстанавливается процесс переживания и ревитализируется self.

Ценность нового опыта и открытость впечатлениям. Диалоговая модель терапии предусматривает особое внимание относительно возможности клиента и терапевта замечать возникающие в терапевтическом контакте феномены, которые до этого момента находились вне зоны осознавания. Процесс переживания оказывается замороженным отчасти ввиду того, что многие элементы поля находятся вне доступа к их осознаванию. Терапевтический же процесс восстановления переживания зачастую инициируется расширением сферы осознаваемого. Если дать возможность полю произвести впечатление на себя, то в этот момент элементы поля один за другим превращаются в феномены как факты сознания. Размещенные на границе-контакте феномены восстанавливают свою витальную активность, тем самым давая возможность сформироваться новому опыту контакта человека с окружающей средой. А новый опыт, в свою очередь, может быть ассимилирован в self.

Клиент имеет право также отвергнуть опыт, который представляется ему чрезмерным или преждевременным. Постулирование ценности отвращения оказывается родственным постулируемой уже мною в качестве базовой ценности свободе выбора. Отсутствие же способности к отвращению чревато психической травматизацией и/или психическим «отравлением». Кроме того, то, чему клиент на протяжении более или менее длительного времени сохранял лояльность и преданность (будь то идеи, отношения, ценности, привязанности и т. д.), может быть отвергнуто в ситуации, когда не представляет для клиента прежнего интереса. Несвобода же в отношениях, как правило, разрушает или деформирует контакт, лишая терапевтический процесс ресурсов для изменения и развития.

Легализация всех чувств и эмоций. Важнейшая ценность диалоговой психотерапии выражается в отсутствии оценочного отношения к возникающим в контакте феноменам: нет чувств, желаний, фантазий, образов, которые были бы плохими или хорошими. Все появляющиеся в текущем контексте поля феномены имеют равное право на существование. Например, зависть, стыд, ярость ничем не хуже нежности, благодарности, любви. Поэтому важной задачей диалоговой психотерапии является легализация всех без исключения психических феноменов. Одно из самых важных посланий, которое при этом получает клиент, заключается в следующем: «Ты имеешь право на это!». Тем не менее следует отметить, что легализация психических феноменов, возникающих в контакте, не означает психического эксгибиционизма – и клиент, и терапевт имеют право на удержание осознаваемых ими чувств, желаний, образов, а также на дефлексию в их выражении. Такой способ отношения к психическим феноменам определяется все той же свободой выбора, о которой уже говорилось выше.

* * *

Подытоживая тезисное изложение философско-методологических оснований и ценностей диалоговой модели психотерапии, попытаюсь описать последующую возможную логику подробного и детального анализа ее сущности. Описание предлагаемой в этой работе модели стоит, по всей видимости, построить в виде нескольких основных разделов.

Первый раздел посвящен месту и роли категории self в представляемой модели терапии. В нем отражена проблема комплементарности психического. Так, противоречие процессуального и структурного аспектов self рассматриваются в работе через призму принципа дополнительности, уже более столетия использующегося в физике [С.Г. Хорошавина, 2000]. Итогом этого анализа является постулирование и обоснование концептов self-парадигмы и травматической self-парадигмы. Методологической основой анализа служит теория поля.

В фокусе внимания второго раздела находится описание феномена контакта как пространства для терапевтических изменений. При этом акцент ставится на диалоге как центральной категории представляемой модели, который рассматривается в качестве важнейшей формы существования контакта. Важно отметить, что контакт и диалог в данной работе рассматриваются, с одной стороны, как пространство, в котором происходит терапевтический процесс, с другой – в качестве собственно средства психотерапии. Такое понимание этих феноменов, проявившееся в дуализме пространства и средства терапевтического процесса, открывает значительные перспективы перед психотерапией.

Третий раздел посвящен подробному анализу процесса переживания. Помимо собственно дефиниции анализируемой категории в нем рассматривается диалектика творчества и адаптации в процессе переживания. Переживание представляет собой постоянный процесс созидания реальности, в который включаются приспособительные механизмы, обеспечивающие его адаптационный аспект. Таким образом, в разделе выделяются творческий и адаптационный векторы переживания, рассматривается диалектический характер их соотношения, а также проводится анализ клинической психопатологической проблематики с методологических позиций диалектики творчества и адаптации в переживании.

Четвертый раздел работы представляет собой краткое изложение феноменологических идей применительно к психотерапии. При этом феноменология рассматривается как метод, который регулирует процесс терапии. Очевидно, что физическое поле и поле феноменологическое – различные конструкты. В диалоговой модели терапии особое значение приобретает последний, в опоре на который открываются новые ресурсы терапии.

Пятый, шестой, седьмой и восьмой разделы демонстрируют диалоговую модель терапии в ее динамике. Описание сопровождается несколькими клиническими виньетками для иллюстрации практического применения модели. Рассматриваются различные аспекты практики и особенности диалоговой психотерапии. И, наконец, девятый, заключительный, раздел уделяет внимание одной из наиболее важных проблем современной психотерапии – ее экологии. Анализируются условия, соблюдение которых позволит уменьшить риск профессионального выгорания, а также обсуждаются внутренние особенности диалоговой модели психотерапии, обеспечивающие ее естественную экологию. Особое место в разделе занимает обсуждение диалоговой модели супервизии, ее отличительных черт, основанных на полевой феноменологической парадигме.

Self: концепт, описывающий природу психического (анализ применения категории self в методологии диалоговой модели терапии)

Здесь необходимо остановиться на некоторых тезисах, методологически вытекающих из трансформации понимания психического, произведенного гештальт-подходом. Речь пойдет о дуалистической природе психических феноменов. Как уже отмечалось [И.А. Погодин, 2007], раннее развитие гештальт-терапии было пропитано базовыми методологическими противоречиями. Так, гештальт-подход привнес в психологию новое понимание self как процесса [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001], сохранив при этом представления о человеке как организме в среде [Ф. Перлз, 2000]. Собственно, даже гештальтистская теория поля имеет в своем названии специфическое расширение: теория поля организм/среда. При этом словосочетание «теория поля» отсылает нас к представлениям о процессуальном характере психического, но вместе с тем добавление в названии слов «организм/среда» предполагает необходимость его объективации.

Данное противоречие я предлагаю рассматривать через призму принципа дополнительности, используемого в физике уже более столетия [С.Г. Хорошавина, 2000]. При этом психическое, по аналогии с элементарными частицами, можно рассматривать и как процесс в поле, и как феномен, обладающей структурой, но не одновременно [И.А. Погодин, 2007]. Окончательно примирить составляющие рассматриваемого противоречия оказалось возможным благодаря введенному принципу децентрализации власти, предполагающему помещение источника психических феноменов в зону между организмом и средой – в зону контактирования. Таким образом, любые психические явления – от эмоций до сложных психических процессов – следует рассматривать в качестве феноменов контакта [И.А. Погодин, 2007, 2008]. Собственно говоря, все это имеет важное значение и для процесса терапии – поскольку психические явления выступают феноменами контакта, то и изменения в терапии могут быть локализованы только в процессе терапевтического контакта [И.А. Погодин, 2007].

Self-парадигма, механизмы ее формирования, травматическая self-парадигма

Несколько слов относительно еще одного очень важного аспекта понимания self, также рассмотренного мною ранее. Речь идет о соотношении стабильного и динамичного в self. Если ограничиться строгим пониманием концепции self, то стоит признать, что некоторые его проявления, имеющие регулярный характер, предполагающий в известном смысле тиражирование способов организации контакта, могут быть отнесены к понятию характера, предполагающему нарушение способности к творческому приспособлению [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001; Ф. Перлз, 2000].

Тем не менее, по всей видимости, некоторая доля «невроза» является необходимой для оптимального функционирования self. Так, мы хотим, чтобы поведение наших близких и коллег было в известной степени предсказуемым и ожидаемым. Только в этом случае системы отношений (такие как семья, терапевтическая или рабочая группа и т. д.) приобретают стабильность, обеспечивая тем самым необходимую для сохранения и развития отношений безопасность. Переоценить значение стабильности очень сложно. Более того, система сама регулирует свою безопасность, создавая условия для сохранения постоянства self-проявлений ее членов. Подобную стабильность функционирования психических процессов я и обозначил категорией self-парадигмы [И.А. Погодин, 2008], выполняющей важную роль в жизни человека.

С другой стороны, хронические паттерны self-парадигмы, имеющие ригидный характер, препятствуют развитию self, избавляя человека от необходимости переживать кризис трансформации. Поэтому психическое развитие обусловлено динамикой self. Процесс развития происходит следующим образом: среда, предъявляя новые требования к функционированию self, способствует возникновению кризиса, переживание которого предполагает «self-революцию», т. е. трансформацию self-парадигмы. Однако немедленно после такой трансформации появляется все та же необходимость в фиксации self-паттернов в виде новой self-парадигмы. Иначе говоря, мы должны констатировать диалектический характер развития психического, опирающегося на динамичное соотношение стабильного и изменчивого в self и подчиняющегося диалектическим законам – единства и борьбы противоположностей, взаимного перехода количественных и качественных изменений, отрицания отрицания. Это необходимо учитывать в процессе психотерапии, который по своей сути представляет собой процесс сопровождения развития self.

Введение категории self-парадигмы носит неоднозначный характер. Такого рода заимствование уже используемого на протяжении нескольких десятков лет в эпистемологии понятия, по всей видимости, нуждается в пояснении. Более того, при первом, довольно поверхностном, взгляде на словосочетание «self-парадигма» у искушенного в вопросах науки читателя может сложиться представление о некорректности используемого понятия. Ведь категория парадигмы используется чаще всего в смысле, релевантном задаче описания жизни целого научного сообщества, а не индивида. Возможна ли подобная экстраполяция существующего понятия в сферу психотерапии отдельного человека? Попробую обосновать корректность используемого понятия в методологии диалоговой модели психотерапии.

Появившись в античной и средневековой философии в качестве понятия, характеризующего сферу вечных идей как первообраза, образца, в соответствии с которым бог-демиург создает мир сущего, категория «парадигма» (от греч. paradeigma – пример, образец) в современной философии и науке по большей части употребляется в двух значениях⁵. Первое, используемое в языкознании, имеет отношение к «системе форм одного слова, отражающей видоизменения слова по присущим ему грамматическим категориям; образцу типа склонения или спряжения» [Большой энциклопедический словарь, 1998, с. 877]. В схожем значении понятие парадигма используется в словообразовании, лексикологии и синтаксисе. Другое его понимание, используемое в эпистемологии, отсылает нас к «исходной концептуальной схеме, модели постановки проблем и их решения, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе» [Большой энциклопедический словарь, 1998, с. 877].

При этом следует отметить, что научный прогресс осуществляется именно посредством смены парадигм, релевантной научной революции. В последнем из упомянутых значений категория «парадигма» появилась благодаря Т. Куну⁶ и его работе «Структура научных революций», вышедшей в 1962 г. [Т. Кун, 2003]. Вводя понятие «парадигма» буквально на первых страницах книги, Т. Кун описывает его в качестве элемента общественного сознания, который определяет довольно стабильные во времени системы научных взглядов, методов и подходов, в рамках которых проводятся исследования, а также интерпретируются полученные в них результаты.

Понимание Т. Куном категории «парадигма» привлекло мое внимание по нескольким основаниям. Во-первых, возникновение парадигмы всегда связано с появлением достижений в науке и соответствующих им трудов, обладающих двумя характеристиками: 1) «их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований» и 2) «они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида» [Т. Кун, 2003, с. 34]. Во-вторых, «формирование парадигмы и появление на ее основе более эзотерического типа исследований является признаком зрелости развития любой научной дисциплины» [Т. Кун, 2003, с. 36]⁷. В-третьих, понимание Т. Куном парадигмы предполагает существование некоторого устойчивого направления в научных исследованиях на протяжении довольно длительного времени. В-четвертых, существование парадигмы, в свою очередь, поддерживается способами организации, проведения исследований в ее рамках, а также интерпретации полученных результатов, используемыми членами научного сообщества в течение времени существования парадигмы. Таким образом, замкнутый круг «содержание парадигмы – способ организации исследований» обеспечивает свое автономное функционирование, по крайней мере, до вторжения новой парадигмы в ходе научной революции⁸. И, наконец, в-пятых, представление Т. Куна о развитии науки связано с представлениями о необходимости научной революции, в основе которой лежит смена научных парадигм [Т. Кун, 2003].

Возвращаясь к обоснованию заимствования термина «парадигма» в сложную категорию «self-парадигма», положенную в основание диалоговой модели психотерапии, отмечу следующее. В процессе анализа категории self, a также ее сущностных особенностей не может ускользнуть от внимания тот факт, что все отмеченные мною выше характеристики понятия «парадигма» в полной мере являются определяющими в природу вводимого мною понятия. Таким образом, становится очевидным значительное совпадение сущностных характеристик категории «self-парадигма», используемой в диалоговой модели терапии, и существующего в эпистемологии понятия «парадигма», разумеется, за исключением сферы его приложения.

Немного подробнее об этом. Во-первых, с одной стороны, возникновение self-парадигмы определяется влиянием выраженной острой ситуации высокой интенсивности или серии подобных ситуаций, оказывающих значительное воздействие на человека, с другой стороны, само существование self-парадигмы предоставляет человеку множество новых возможностей в организации контакта в поле. Во-вторых, формирование self-парадигмы выступает одним из критериев зрелости психического функционирования, который предполагает выраженную психическую устойчивость, способность прогнозировать (в рамках более или менее стабильного поля) свое поведение и возможность организации стабильных отношений близости. В-третьих, именно self-парадигма определяет характерные для человека способы организации контакта в поле. В-четвертых, имеет место и обратное влияние – способы организации человеком контакта с окружающими людьми, а также типичные паттерны интерпретации возникающих феноменов поддерживают существование self-парадигмы в более или менее стабильном виде. И, в-пятых, процесс трансформации self-парадигмы лежит через некоторый аналог революции в виде возникновения новой острой ситуации высокой интенсивности или инициации в ходе психотерапии управляемого кризиса.

Итак, становится очевидным, что заимствованная метафора концепта «парадигма» отражает сущность вводимой категории «self-парадигма». Разумеется, я не собираюсь игнорировать существующие расхождения анализируемых категорий в полях их применения. Так, очевидно, что в одном случае речь идет о закономерностях функционирования научного сообщества, тогда как в другом – об особенностях психического функционирования человека. Именно эти отличия и легли в основу конкретизации применения рассматриваемой метафоры в виде добавления в предлагаемой категории приставки «self». Таким образом, приставка «self-» в категории «self-парадигма» отсылает нас к представлениям о психической природе феноменов, ее составляющих, в то время как компонент «парадигма» описывает особенности и закономерности их функционирования. В завершение анализа вводимой категории отмечу, что я решил прибегнуть к частичному заимствованию уже существующей категории, руководствуясь двумя основаниями. С одной стороны, введение совершенно нового понятия должно было бы проигнорировать довольно богатые ресурсы применения уже существующего, с другой – использование любого другого понятия не отразило бы в полной мере сущности вводимой категории.

Для дальнейшего анализа диалоговой модели терапии необходимо учесть также еще один аспект обсуждаемого – травматический. Как уже отмечалось [И.А. Погодин, 2008], травматогенное событие может остановить оптимальную диалектическую динамику self, формируя выраженный очаг блокированного возбуждения. Процесс переживания также блокируется, что вкупе с существующим очагом психического напряжения создает предпосылки для деформации self в виде жесткого каркаса травматической self-парадигмы. Живой процесс оказывается замороженным, как спящая красавица в ожидании своего принца. Подобный анабиоз может существовать годы и даже десятилетия, замыкая человека внутри порочного круга актуальной симптоматики психологического, психосоматического или психопатологического свойства. Собственно говоря, именно с озвучивания клиентом жалоб на эти симптомы и начинается процесс терапии. Причем, если рассматривать симптомы клиента в качестве фигуры в поле терапии, то становится очевидным, что фоном, определяющим в полной мере значение этой фигуры, выступает остановленный процесс переживания травматического события. Именно поэтому гештальт-терапия ориентирована не на цель, которую клиент более или менее успешно формулирует в начале терапии, а на сам терапевтический процесс.

Терапия посредством инициации кризиса

Учитывая травматогенную природу психологической симптоматики, следует выделить одно из базовых положений рассматриваемой модели терапии: облегчение страданий от симптома, который выступает в качестве способа организации контакта в поле организм/среда, или его исчезновение лежит через восстановление процесса переживания травматического события. Другими словами, в процессе терапии мы инициируем кризис⁹, проживание которого ведет к восстановлению творческого приспособления и, следовательно, к исчезновению симптомов. Таким образом, я бы определил гештальт-терапию в качестве терапии управляемого кризиса (см. далее), а гештальт-терапевтов – как специалистов по проживанию кризиса. Более подробно особенности рассматриваемой терапевтической модели будут изложены в соответствующем разделе статьи. Здесь же ограничусь лишь анализом категории кризиса и описанием его значения для природы self.

Под кризисом обычно понимают «резкий, крутой перелом в чем-либо, тяжелое переходное состояние» либо «острое затруднение с чем-либо, тяжелое положение» [Большой энциклопедический словарь, 1998, с. 593]. При этом, как правило, понятие кризиса имеет негативную окраску и рассматривается как то, с чем следует бороться или, в лучшем случае, как нечто, что следует пережить и не возвращаться более. Конечно, в психологии признаются также развивающее и обновляющее влияния кризиса в жизни человека, но все равно с неизбежностью анализ проблемы кризиса заканчивается тезисом о необходимости его завершения проживанием. Хотелось бы ввести в анализ категории кризиса дополнительную коннотацию, а именно: кризис является необходимым условием оптимального функционирования self, a также единственным средством его развития, неважно, носит оно эволюционный или революционный характер. В связи с этим представляется важным ввести дополнительную категорию в рассматриваемую модель терапии – понятие управляемого кризиса, под которым следует понимать процесс трансформации self, специально инициируемый в терапии в целях восстановления способности к творческому приспособлению и переживанию жизненных событий.

Управляемый кризис предполагает фрустрацию паттернов self-парадигмы или травматической self-парадигмы. Неизбежная остановка типичных для клиента тенденций в поле рождает некоторое, иногда довольно значительное возбуждение. Оно часто маркируется самим клиентом как тревога¹⁰ и может подпитывать процесс инициированного таким образом кризиса. В более выраженном виде относительно терапии, в фокусе внимания которой находятся паттерны травматической self-парадигмы, эта модель выглядит следующим образом. Блокируя травматические self-паттерны, мы способствуем высвобождению возбуждения, релевантного переживанию травматогенного события. Другими словами, посттравматические феномены трансформируются в феномены острой травмы. Дальнейшие усилия сосредоточиваются на поддержании процесса переживания с сопутствующим ему восстановлением творческого приспособления. При этом терапия представляет собой собственно процесс проживания кризиса, который сама же терапевтическая ситуация и породила. Модель терапии приобретает следующий вид: инициация кризиса – поддержание процесса переживания кризиса – инициация нового кризиса.

Диалектика стабильного и динамичного в self

При описании понятия self-парадигмы неизбежно возникает вопрос: какие аспекты self являются более стабильными, выступая в виде некоторого его ядра, а какие – более динамичной надстройкой. Использование в формулировке этого вопроса терминов «ядро» и «надстройка» автоматически отсылает нас к структуре личности, что является методологически некорректным. Поэтому использование идеи соотношения глубокого и поверхностного в психическом функционировании self оказывается бесполезным. Правило «луковицы», согласно которому анализ психики должен начинаться с поверхности и далее продолжаться в глубь психического, неприменимо в рассматриваемой модели self. Итак, в self нет глубокого и поверхностного – все психические феномены, являясь формой контактирования в поле, всегда доступны для осознавания и, следовательно, для терапевтической работы. В некотором смысле (доступности осознаванию) все психические явления поверхностны по своей сути¹¹.

Применительно к рассматриваемой модели self понятия глубокого и поверхностного должны быть заменены категориями более и менее стабильного. Таким образом, self-парадигма представлена функциональными паттернами, имеющими различную степень стабильности. Некоторые их этих паттернов остаются неизменными на протяжении довольно длительного времени, иногда всей жизни, определяя устойчивость психического функционирования, другие же, более лабильные, изменяются от контекста к контексту, способствуя обеспечению динамики self как процесса в поле.

Каким же образом формируется соотношение стабильного и лабильного в self? Как уже отмечалось, энергетическим источником, обеспечивающим формирование self-парадигмы и травматической self-парадигмы, служит блокировка возбуждения, направленного либо на конкретное действие, либо на обеспечение процесса переживания. Остановленное возбуждение и питает актуальные в момент остановки формы и способы организации контакта человека в поле. Получая такую энергетическую подпитку, текущие self-паттерны при условии остановленного процесса переживания приобретают сверхценность, фиксируясь в своем проявлении. При этом чем больше объем заимствованного в процессе возбуждения, тем стабильнее (или даже ригиднее) сформированные паттерны.

Описанный динамический механизм может также оказаться полезным при анализе проблемы психопатологии. Степень тяжести психических нарушений self определяется именно объемом блокированного хронической self-парадигмой возбуждения. То, что в современной клинической теории называется неврозами, предполагает остановку небольшого потока психического возбуждения, которая все же нарушает способность человека к творческому приспособлению. Тяжелая же психопатология обеспечивается «захоронением» значительного объема психической энергии, которая уже не может быть размещена витальным образом, поскольку переориентируется на сохранение жесткого каркаса травматической self-парадигмы. Собственно говоря, ригидность self-парадигмы, наряду с ее типом, проявляющимся в способе организации контакта в поле, мы можем рассматривать в качестве одного из основных критериев того или иного психического нарушения. Тяжелые психические нарушения вне зависимости от их формы оказываются гораздо более стабильными в своем функционировании, определяя трудности психотерапии, зачастую вплоть до практически полной резистентности к ней.

Изложенное до сих пор имеет значение для тяжести психических нарушений. Что касается форм психической патологии, то их разнообразие практически неисчерпаемо, поскольку неисчерпаемы и конфигурации замороженного процесса травматической self-парадигмы. Специфический дизайн self-парадигмы и определяет феноменологию соответствующего психического нарушения. Поэтому любые, даже самые детальные и скрупулезные, попытки классификации психопатологических форм следует считать редукцией реальной феноменологической картины.

Важно отметить, что хронологическая последовательность возникновения паттерна self-парадигмы не детерминирует степень его влияния на человека – относительно недавно сформированные паттерны могут оказаться гораздо более устойчивыми, чем давно существующие (как, например, в случае с острой тяжелой, но недавней травмой). Тем не менее будет справедливым сказать, что более ранние self-паттерны, как правило, более стабильны. Связана эта закономерность с тем, что формирующие self-парадигму факторы в раннем возрасте переживаются со значительно более высоким уровнем возбуждения ввиду отсутствия сформированного механизма дефлексии¹², дренирующего излишек психического возбуждения.

Содержание этого тезиса, по всей видимости, требует более детального пояснения. В детском возрасте все происходящие с ребенком события воспринимаются им предельно серьезно, поскольку зачастую предполагают большую угрозу для его еще только формирующегося self. В начале жизненного пути – это угроза жизни ребенка, поскольку выжить самостоятельно для него невозможно, позднее – угроза утраты любви и уважения. Очевидно, что для психических процессов, развивающихся в релевантном этим угрозам поле, требуется огромное количество психической энергии. Поэтому и сформированные self-паттерны (исходя из логики описанного механизма их формирования) обладают, как правило, значительно более выраженной устойчивостью, или даже резистентностью к ежедневным изменениям контекста. С возрастом, с одной стороны, описанные выше угрозы становятся для человека менее ввиду большей возросшей его самостоятельности, с другой же стороны – увеличивается напряжение жизни. Появляется необходимость в механизме, который как предохранитель снижал бы напряжение в системе self. Так рождается способность к дефлексии.

Чаще всего дефлексия нагружается негативным значением, обозначаясь как форма прерывания контакта. Вместе с тем этот механизм играет также очень важную роль для процесса оптимального функционирования self, выполняя несколько задач. Во-первых, он содействует процессу осознавания – слишком выраженный очаг возбуждения, питающий интенцию в поле, попросту блокирует любую возможность осознавания, дефлексия же дает возможность снизить напряжение, позволяя интенции оказаться в зоне осознавания. Учитывая сказанное, следует констатировать большое значение дефлексии для терапевтического процесса, основным инструментом которого выступает осознавание. Во-вторых, данный механизм сохраняет способность к творческому приспособлению – действуя как предохранительный клапан, дефлексия препятствует угрозе блокировки системы self в режим травматической self-парадигмы (см. выше).

Таким образом, я бы предложил рассматривать дефлексию в качестве результата эволюции self, направленной на увеличение способности к творческому приспособлению. Однако, разумеется, дефлексия может и затруднять процесс оптимального функционирования self в случае, если сама «замораживается» в структуре ригидной self-парадигмы. Например, в некоторых случаях дефлексия-предохранитель может срабатывать даже при возникновении небольшого очага возбуждения, которое естественно туг же гасится, лишая тем самым self возможности развития. В этом случае дефлексия страхует self-парадигму от любых ее изменений, блокируя доступ к новым впечатлениям и ассимиляции нового опыта. Таким образом, появляется необходимость в инициировании управляемого кризиса в процессе терапии.

До сих пор я рассматривал блокирование большого объема возбуждения в паттернах self-парадигмы как фактор, определяющий различные психические нарушения. Однако стабильные self-паттерны несут также и адаптивную нагрузку. Так, например, обстоят дела с ценностями, которыми руководствуется человек, а также его убеждениями и мировоззрением, на которые он может опираться творческим образом в своей жизни. Естественно, что эти стабильные образования self сформированы еще, как правило, до появления способности человека к дефлексии и поэтому задействуют в своем функционировании значительный психический энергетический ресурс. Собственно говоря, этим и определяется их влияние на поведение и интенции человека. Более поздняя реконструкция ценностей и мировоззрения происходит уже на фоне сформированной способности к дефлексии, которая может быть проявлена в форме, например, цинизма.

Итак, сам по себе процесс блокирования возбуждения в процессе формирования self-парадигмы вне рассмотрения его условий не имеет негативного или позитивного смысла. Как уже отмечалось, self-парадигма – образование довольно естественное, на которое опирается процесс развития self. Более того, на механизме фиксации возбуждения построены и некоторые педагогические принципы, например, использование эмоциональной включенности человека для лучшей фиксации фактов, умений, навыков, необходимых в процессе обучения. С другой стороны, блокирование большого объема возбуждения внутри жесткой структуры self-парадигмы может определять развитие различных психических нарушений, вплоть до тяжелой психопатологии.

Говоря о терапевтическом процессе, релевантном диалоговой модели психотерапии, необходимо сказать еще об одной его особенности. Количество возбуждения, «похороненного» в self-паттерне, еще не определяет актуальности соответствующей проблемной зоны в процессе терапии. Более того, фигурой могут оказаться переживания по поводу self-паттернов, имеющих низкий энергетический заряд в своей этиологии, в то время как ригидные образования self, связывающие значительный объем возбуждения, – выступать фоном. Если следовать и далее метафоре поверхности и использовать дополнительную метафору «похорон» витального возбуждения, то процесс терапии превращается в прогулку по полю, где растут деревья, трава, светит солнце и время от времени встречаются надгробья в виде холмиков, под которыми похоронена витальность человека. Очевидно, что само это поле является метафорой self в целом. Ландшафт поля и представляет собой психическую феноменологию, которую современная клиническая теория относит либо к норме, либо к психической патологии. При этом в процессе терапии не следует забывать, что на этом поле есть и надгробные холмы, и витальные ресурсы, уже доступные человеку. Игнорирование последних делает нас заложниками тревоги и обрекает на истощение. Кроме того, регулирование процесса ревитализации, а также его последовательности лежит через выбор, осуществляемый клиентом и выступающий базовой ценностью рассматриваемой модели.

Простые и комплексные функции self

Для полноты анализа модели self необходимо более подробно обсудить природу его функций. В теории гештальт-терапии self принято рассматривать в качестве процесса организации контакта в поле, осуществляемого посредством динамического взаимодействия трех его функций: id, ego, personality [Ф. Перлз, 1996; Ж.-М. Робин, 2006; Н.М. Лебедева, Е.А. Иванова, 2004]. Я бы определил эти функции как простые. При этом без должного внимания остается взаимодействие данных функций в процессе развития self. Таким образом, мы оказываемся перед необходимостью констатирования процесса второго порядка, т. е. процесса процесса. И даже третьего порядка – в том случае, если рассматриваем взаимодействие простых функций в процессе развития self, который сам по себе является процессом.

Кажется, здесь не обойтись без введения категории сложных функций self, представляющих собой взаимодействие различных процессов. Ранее уже была представлена одна из таких сложных комплексных функций self второго порядка – переживание, выступающая в качестве «комплексного¹³ процесса ассимиляции какого-либо события, при котором все его составляющие – эмоциональные, поведенческие, когнитивные и др. – подчиняются свободной динамике творческого приспособления» [И.А. Погодин, 2008, с. 10].

По всей видимости, многообразие психического дизайна self предполагает все же большее богатство его комплексных функций. Так, например, представляется целесообразным введение еще одной комплексной функции – развития, которая обеспечивает эволюцию self, определяя динамку смены self-парадигм. Я бы определил развитие в качестве целостного непрекращающегося комплексного процесса взаимодействия всех функций self, обеспечивающего разрушение прежней self-парадигмы в результате деконструктивного процесса творческого приспособления, а также формирование новой self-парадигмы.

Разумеется, процесс развития не останавливается на формировании новой self-парадигмы. В результате требований поля со временем новая парадигма, определяющая в какой-то период времени психическую деятельность человека, должна быть, в свою очередь, подвергнута деконструктивному процессу и заменена вновь созданной self-парадигмой. В этом, собственно говоря, и заключается функция развития, которая выступает комплексной функцией self третьего порядка, поскольку предполагает использование в качестве своего средства процесса взаимодействия простых функций. Таким образом, функция развития реализуется посредством процесса переживания, который тестирует self-парадигму на предмет соответствия текущему контексту поля и в случае отрицательного ответа на этот вопрос производит частичную или радикальную трансформацию self¹⁴.

Естественно, что данный процесс не останавливается лишь на деконструкции прежней self-парадигмы, а продолжается в направлении формирования новой. И так продолжается вплоть до полной остановки self в связи со смертью. Разумеется, возможна длительная остановка этого процесса, как, например, происходит в результате заморозки процесса переживания вследствие столкновения человека с травматогенным событием и последующего формирования травматической self-парадигмы. Как отмечалось ранее, травматическая self-парадигма замораживает посредством фиксации значительного объема возбуждения процесс развития self. В любом случае – и при естественном течении развития в результате смены self-парадигм, и при блокировании изменений травматической self-парадигмой, сущностью терапевтического процесса остается сопровождение развития self. Столкновение с ригидностью структуры self определяет трудные периоды в терапии, которые обозначаются нами как сопротивление вплоть до полной резистентности терапии.

В заключение важно отметить, что поскольку self выступает в качестве формы или способа организации контакта в поле организм/среда, постольку разграничение контакта и self в некотором смысле искусственно. Собственно говоря, self и является сущностью контакта, или, скорее, формой, в которой он существует.

Контакт как пространство и инструмент терапевтически значимых изменений

Сначала необходимо рассмотреть одну из важнейших категорий гештальт-подхода. Речь идет о феномене границы-контакта. В повседневном общении коллег часто можно услышать разговор о границе контакта, как если бы был некоторый контакт и у него существовала определенная граница. Однако в представлении классиков гештальт-терапии [Ф. Перлз, П. Гудмен, 2001], это понятие пишется через дефис не случайно, поскольку предполагает синонимичность слов «граница» и «контакт». Контакт всегда предполагает границу, а граница, в свою очередь, всегда предполагает контакт, одно без другого не существует. Если вы контактируете с другим человеком, то это возможно лишь при условии существования границы, которая выполняет двойную функцию: с одной стороны, граница – это место, где мы встречаемся с другим человеком, с другой – это пространство, которое маркирует наши отличия («Я – это Я, а Ты – это Ты»). И, наоборот, при наличествующей границе невозможно не контактировать с Другим. Переоценить рассматриваемое положение практически невозможно, поскольку, с одной стороны, существование «границы вне контакта» представляет собой не границу, а изоляцию, с другой же стороны, существование «контакта без границы» обозначает собой слияние. Прикладное терапевтическое значение этого базового положения заключается в том, что, вступая в контакт, мы формируем границу. Верно и обратное – формируя границу с другими, мы создаем пространство контакта.

К анализу категорий контакта и диалога

Итак, что же такое контакт? Поскольку этот феномен даже гештальт-терапевты понимают по-разному¹⁵, попробую пояснить, что я подразумеваю под контактом. В обыденном понимании контакт – это феномен, описывающий разговор двух и более людей. Однако, как уже отмечалось в более ранних работах [И.А. Погодин, 2007], часто можно наблюдать ситуацию, когда люди разговаривают, но лично не присутствуют в этом разговоре. При этом речь говорящих не адресуется друг другу. А между тем существует значительная разница между «говорить-что-либо» и «говорить-лично-про-себя-лично-другому». Именно это второе словосочетание описывает семантическое поле категории контакта, лежащее в основе предлагаемой модели. Наверное, и вы иногда «ощущали своей кожей», что кто-то обращается лично к вам; при этом у вас возникают переживания, которые трудно передать словами, но которые ясно дают вам понять, что сейчас вы лично присутствуете в жизни этого человека. И наоборот, иногда вы все той же «кожей» ощущаете, напротив, что человек, говорящий с вами, произносит слова не для вас, а самому себе или просто в пространство вокруг. Эти две ситуации, равно как и ощущения, их сопровождающие, один раз пережив, спутать в дальнейшем невозможно. Я бы определил контакт в качестве ситуации и переживания, сопутствующего этой ситуации, при котором оба человека присутствуют в жизни друг друга.

Итак, одно из важных положений предлагаемой модели заключается в том, что личностные изменения, как и процесс переживания, возможны лишь при условии наличия контакта в этом «присутственном» его понимании. Self может функционировать в режиме творческого приспособления только в этом пространстве и посредством него. Таким образом, как уже становится понятным из сказанного, я рассматриваю контакт и как пространство, в кагором происходят терапевтически значимые изменения, и одновременно в качестве основного средства терапии.

Говоря о терапии, однако, следует отметить, что не всегда оба участника этого процесса оказываются одинаково готовыми к «присутствию-в-жизни-друг-друга». Можно ли говорить о наличии контакта в ситуации, когда один его участник (чаще это терапевт) пытается присутствовать в жизни другого (чаще это клиент), но не получает соответствующего комплементарного отклика? Разумеется, контакт или встреча (в буберовском ее понимании [М. Бубер, 2005]) в этом случае произойти не может, так как предполагает открытость друг другу обоих участников процесса.

Значит ли это, что терапия в данном случае не происходит? Думаю, нет. Для понимания этого тезиса следует ввести понятие, дополнительное к категории контакта, – интенции к контакту. Так, для того чтобы контакт состоялся, необходимо состояние готовности к нему, проявляющееся в способности человека появиться в нем. Зачастую клиенты, приходящие к нам, испытывают более или менее значительные сложности в контактировании. Это и понятно, поскольку симптом с позиции предлагаемой модели следует рассматривать как способ деформации контакта организма в среде. А терапевтический процесс, соответственно, развивается в направлении увеличения способности клиента к контакту и/или его выпрямлению. Фокусирование на симптоме с позиции этой модели, как уже читатель догадывается, перестает иметь большое значение. Исчезновения или уменьшения в проявлении симптоматики в этом случае хоть и важны, но все же выступают побочным продуктом процесса, в котором его участники (терапевт и клиент) совершенствуют свою способность к контакту. Терапия зачастую завершается тогда, когда клиент и терапевт оказываются свободными и готовыми к встрече друг с другом, используя при этом способы организации контакта, подчиняющиеся принципу творческого приспособления.

В целях обоснования диалоговой модели терапии, очевидно, необходимо после описания понятия контакта ввести в процесс анализа собственно категорию диалога. Существует множество исследований, посвященных проблеме диалога в современной психологии и философии. Однако в задачи настоящей работы не входит подробный теоретический анализ этого понятия. Ограничусь лишь констатацией используемой в диалоговой модели терапии дефиниции. Итак, под диалогом я понимаю процесс динамики ситуаций контакта двух людей, при котором одна ситуация контакта претерпевает трансформацию, превращаясь в другую. Поэтому использование категории диалога позволяет получить представления о способах организации контакта человеком в различных контекстах поля. Я использую в дефиниции диалога понятие ситуации контакта постольку, поскольку процесс контактирования принадлежит не людям, в нем принимающим участие, а самой ситуации. При этом ситуация контакта не может оставаться неизменной в течение какого-либо продолжительного периода времени. Таким образом, диалог является процессом развития контакта, в котором, собственно говоря, и происходит процесс переживания. При этом, естественно, диалог сохраняет актуальность всех описанных ранее характеристик понятия контакта и, разумеется, также подразумевает присутствие двух людей в жизни друг друга.

О переносе и сопротивлении

Рассматривая роль и значение диалога для процесса психотерапии, нельзя, однако, обойти вниманием феномен, имеющий важное значение для возникновения и развития психотерапии на протяжении всего времени ее существования. Речь идет о понятии переноса. Появившись в качестве центральной категории в психоанализе, трансфер довольно быстро перекочевал во многие другие направления психотерапии, которые возникали на протяжении всего XX столетия. Полагаю, что причина тому – удобство используемой в его основе метафоры. Проводя очевидные аналогии между актуальными феноменами контакта и историческим содержанием опыта контактирования клиента, разумеется, можно обнаружить некоторые любопытные закономерности. Осознание этих закономерностей приводит к инсайту, который лежит в основе терапевтического прогресса.

Кроме того, важно отметить, что сама по себе идея переноса не предполагала столкновения терапевта с необходимостью каким-либо образом переживать терапевтический контакт, что делало эту категорию для некоторых терапевтов весьма привлекательной. Большинство наиболее трудных ситуаций в терапии могли быть объяснены трансферентным процессом или комплементарным ему контртрансферентным. Разумеется, что при таком подходе места для диалога не оставалось вовсе. Однако важно отметить, что идея переноса внутри методологии психодинамической психотерапии была и остается чрезвычайно полезной, поскольку интерпретация переноса лежит в основе значительных психотерапевтических изменений. По крайней мере, принцип психического детерминизма, на котором основана методология психодинамической психотерапии, позволяет не только сохранять, но в дальнейшем культивировать и продуктивно эксплуатировать трансфер.

Какова же позиция диалоговой модели психотерапии по отношению к идее переноса? Как уже упоминалось, принцип психического детерминизма в рассматриваемой психотерапевтической парадигме был заменен феноменологией и концепцией прегнантности, в связи с чем историческая реконструкция просто перестала соответствовать новым методологическим положениям. Место метода свободных ассоциаций и их интерпретации в предлагаемой модели заняло феноменологическое сопровождение процесса контактирования в поле организм/среда, в связи с чем терапевтическая цель сместилась на ценность осознавания, впечатлений и нового опыта. Категория бессознательного была методологически трансформирована в понятие неосознаваемого в настоящий момент, поэтому необходимость в анализе прошлого опыта отпала. И, наконец, использование полевой парадигмы с необходимостью потребовало трансформации представлений о природе психического – личность с ее структурой была заменена представлениями о self как процессе организации контакта в поле посредством формирования фигуры на фоне, в связи с чем перенос, отсылающий нас к внутриличностной психодинамике, потерял свое значение. Таким образом, перенос просто не вписывается ни одним из своих аспектов в полевую диалоговую модель психотерапии.

Сказанное не означает, что концепт переноса плох, однако он принадлежит другой парадигме, где с успехом и используется. Имеющиеся в психоаналитической терапии средства – свободные ассоциации, интерпретация, правило абстиненции, позволяющее трансформировать перенос в невроз переноса, представления о влечениях, сопротивлении, конфликтах, защитах и т. д. позволяют с успехом использовать идею трансфера для достижения значимого терапевтического эффекта. В диалоговой, феноменологической по своей сути, психотерапии нет ни одного средства для ассимиляции продуктов, полученных в процессе терапии от использования идеи трансфера. Более того, как показывает супервизорский опыт, идея переноса зачастую используется в качестве способа избегания актуального напряжения в терапевтическом контакте. Невозможно одновременно и находиться в диалоге, и интерпретировать особенности контакта. И если в терапевтическом контакте появляются какие-либо трудности, то часто возникает соблазн приписать их переносу. Даже в случае, когда попытка эксплуатации переноса не имеет своей целью избегание контакта и переживания, используемая метафора оказывается совершенно бессмысленной. Что полезного для актуального контакта, являющегося основным инструментом и пространством терапии, от того, что обнаружена взаимосвязь актуального переживания и исторического содержания? Ее осознание можно использовать разве что для остановки процесса переживания. Осознание сходства отношений с папой и с терапевтом ничем не может помочь переживанию, происходящему в актуальном контакте.

Учитывая все вышеизложенное, я бы предложил рассматривать идеи контакта и переноса в качестве отличных способов относиться к терапевтической реальности. Описывая процесс психотерапии в терминах переноса, невозможно воспринимать его через призму контакта. Думаю, что трансфер и контакт, а также их методологическое противоречие суть отражение дуальной природы психотерапевтической реальности и, по аналогии с принципом дополнительности, используемом в физике уже более столетия, могут быть рассмотрены в качестве комплементарных друг к другу. Другими словами, принцип дополнительности применительно к терапевтическим отношениям может звучать следующим образом: одновременно отношения имеют и реальную, и символическую (перенос) природу, однако одновременно рассматривать оба аспекта невозможно.

Полагаю, что было бы логичным продолжить обсуждение методологических отличий индивидуалистической и полевой парадигмы, начатое рассуждениями о трансфере и его значении для психотерапии, анализом другой, более общей категории – сопротивления. Начать я хотел бы с небольшого методологического отступления.

Думаю, что именно с появления в психологической мысли концепции сопротивления и возникла психотерапия. Правда, одновременно с этим она покинула лоно науки. По какой же причине это произошло? С самого рождения психоанализа этот проект задумывался З. Фрейдом как научный и одна из первых его работ носила название «Проект научной психологии». Однако общим местом в эпистемологии являются положения о верифицируемости и фальсифицируемости научной теории. Это значит, что некоторая совокупность утверждений является научной теорией и остается ею только до тех пор, пока ее положения могут быть подтверждены или опровергнуты [К. Поппер, 2005]. Если же эту совокупность высказываний невозможно опровергнуть или подтвердить, то в идеи, лежащие в ее основе, приходится только верить. В этом случае такая концепция имеет в большей степени отношение к религии, чем к науке.

Каждая теория в своем развитии рано или поздно сталкивается с фактами, которые вступают в противоречие с ее основными положениями или, по крайней мере, не могут быть объяснены ими. Тогда теория должна быть трансформирована, причем в этом процессе используются, как правило, два возможных альтернативных пути. Один из них предполагает замену прежней теории новой, более совершенной в смысле объяснительных ее возможностей и опирающейся на новые базовые утверждения и ценности. Это путь к появлению новой парадигмы или научно-исследовательской программы [К. Поппер, 2004; И. Лакатос, 2003]. Другой же путь ограничивается введением дополнительного положения (вспомогательной гипотезы), объясняющего причину обнаруженного расхождения фактов и утверждений теории. Такое положение часто обозначается как гипотеза ad hoc. Если сторонники теории злоупотребляют введением в каждом случае методологического рассогласования все новых вспомогательных гипотез, то теория довольно скоро раздувается до явления, которое уже не может вынести никакой критики и тогда либо умирает, либо превращается в предмет веры. Именно по такому пути, кажется, пошел психоанализ, выдвигая в качестве вспомогательных гипотез все новые конструкты. Именно в качестве такой гипотезы ad hoc я бы рассматривал постулирование трансферентных отношений, о которых уже говорилось.

Другой значительной вспомогательной гипотезой оказалась идея сопротивления. Тезисы З. Фрейда о том, что «сопротивление – это все то, что препятствует аналитической работе» [З. Фрейд, 1997] и «нет такой деятельности, которая не могла бы служить целью сопротивления» [Р. Гринсон, 1994] не оставляли никакой, хотя бы мало мальской, возможности для фальсификации психоаналитической теории. Идея сопротивления в данных формулировках претендовала на универсальность, поскольку любая попытка ее критики рассматривалась сама по себе в качестве сопротивления («если возражаешь, значит сопротивляешься»). Такое положение вещей обусловило довольно стремительное заимствование концепта «сопротивление» вновь появляющимися направлениями психотерапии. Этого соблазна не избежали даже основатели гештальт-подхода, заимствовав концепт сопротивления в процессе формирования нового психотерапевтического направления, хотя и сместив акцент на процесс контакта. Таким образом, категория сопротивления трансформировалась в понятие о формах прерывания контакта. Однако на поверку сущностные представления о сопротивлении прижились даже в гештальт-терапии.

При описании базовых положений диалоговой модели психотерапии, представляемой в настоящей работе, с неизбежностью возникает важный методологический вопрос: каким образом рассматриваемая психотерапевтическая модель будет соотноситься с концептом сопротивления? Будет ли идея сопротивления принята в традиционном его понимании или заимствована с некоторыми предварительными методологическими трансформациями? Полагаю, что концепт сопротивления в диалоговой модели психотерапии вовсе не является необходимым. Более того, использование его противоречит основным принципам диалогового подхода, например, принципу децентрализации власти, постулированному в более ранней работе, а также теории поля и представлениям о self, лежащим в основе данной модели. И, наконец, идея сопротивления в полной мере перекрывается самим центральным конструктом модели – контактом. При этом очевидно, что конструкт «способы организации контакта в терапевтическом поле» несоизмеримо шире и богаче, чем сама по себе категория сопротивления. Таким образом, то, что принято называть сопротивлением или формами прерывания контакта, в диалоговой модели приобретает вид формы организации контакта. Иначе говоря, мы имеем дело не столько с прерываниями терапевтического процесса, сколько с его продолжением доступными в настоящий момент для клиента способами. Более того, сам симптом с этой позиции следует рассматривать не как способ прерывания контакта, а как форму его организации.

Разумеется, такое положение вещей уже не позволит терапевту в трудных для него ситуациях терапевтической сессии ретироваться, спрятавшись за спасительную идею сопротивления. Более того, мы окажемся избавлены от соблазна возможных злоупотреблений концептом сопротивления, лежащих в основе тоталитарных деформаций (достигающих своего апогея в психиатрической сегрегации), при которых человек, обращающийся за психологической помощью, может быть лишен в значительной степени своих прав. И самое главное, конструкт «способы организации контакта» предоставляет значительно больше ресурсов для терапии – акцентируясь на актуальном способе организации контакта, терапевт получает доступ к осознаванию клиентом желаний, которые этот способ реализует, а также к процессу переживания. Очевидно, что в процессе следования за способом организации контакта клиент и терапевт получают возможность к его трансформации в более подходящие формы контактирования, адекватные текущему контексту поля.

О децентрализации власти и клинической проблематике

Итак, контакт выступает средством и пространством изменений, происходящих в терапии. Ранее уже выдвигался принцип децентрализации власти, на котором основываются и предлагаемые представления о контакте, и описываемая терапевтическая модель. В данном разделе я ограничусь лишь обоснованием применения этого принципа в терапии. В случае, если мы выносим источник власти и ответственности за self-динамику вне субъектов контакта в пространство их контактирования, мы получаем представления о контакте как единственной реальности существования¹⁶. Психические явления при этом должны быть рассмотрены через призму формирования их и развития в контакте. Таким образом, все психическое методологически превращается в феномены контакта. Ранее уже отмечалась эта природа чувств, образов, фантазий, ощущений. Однако, помимо того, стоит обозначить преломление данного принципа и относительно некоторых принципиальных аспектов терапии. Например, процесс осознавания, который является инструментом терапии, выступает, с позиции этой модели, также феноменом контакта в поле, т. е. выносится за пределы индивида. Фигура терапевтической сессии определяет теперь не столько самого клиента или терапевта, сколько имеет отношение к их контакту. Другими словами, в терапии происходит совместное создание фигуры.

Разумеется, рассматриваемый принцип децентрализации имеет отношение и к феномену психических нарушений или психической патологии. Иначе говоря, невроз, психоз или пограничное расстройство личности, которое я наблюдаю у своего клиента, является в той же мере моим, сколько и его. Это феномен нашего с ним контакта, в который я привношу не менее, чем он. Следует ли при этом ставить задачу разграничения вкладов (чем занимаются, например, в регулярных супервизиях психоаналитики)? С позиции предлагаемой модели это занятие перестает иметь важное значение, поскольку не только сама по себе психическая патология является феноменом контакта, но разрешение ее также находится в нем. Все, что имеет смысл – это постоянная терапевтическая работа, в процессе которой качество контакта улучшается, что, следовательно, ведет к изменению результатов прежней «клинической диагностики» клиента. Словосочетание «клиническая диагностика» помещено в кавычки постольку, поскольку оно утрачивает прежнее свое большое значение, попадая в пространство диалоговой модели терапии.

Я думаю, что категория психической болезни появилась в качестве способа справиться с тревогой, имеющей своим истоком сложности в контактировании с людьми, которые значительно отличаются от большинства. С течением времени по мере обнаружения все большего количества видов и форм «психической патологии» тревога внутри появившегося института психиатрии не снизилась, а наоборот, только увеличилась в размерах, равно как и сам институт. Потребовались новые усилия по исследованию и «лечению» разнообразной нозологии, что увеличило объем «психической патологии» в мире, отразившись на эпидемиологической картине. Как вы уже, наверное, догадались, тревога и на этом не стала меньше, а напротив, снова возросла. Более того, появилось некоторое терапевтическое бессилие и отчаяние по поводу многих «заболеваний».

Очевидно, что современная клиническая ситуация в психиатрии нуждается в ресурсах. Причем ресурсы и усилия, основывающиеся на прежней клинической методологии, кажутся тщетными. Диалоговая же модель терапии, основывающаяся на методологии гештальт-подхода, предлагает новые ресурсы в клинической области. Итак, каждая клиническая нозологическая единица рассматривается с позиции диалоговой психотерапевтической модели в качестве феномена контакта, точнее, способа организации контакта в системе «терапевт – клиент». Это не оговорка: нозология действительно принадлежит контакту. Психоз, обнаруженный терапевтом у клиента, является в той же мере присущим и самому терапевту. Более того, поскольку реальность существует только в контакте, то и трансформироваться она может только там. В этом, на мой взгляд, обреченность бесконтактной по своей сути современной психиатрии. Тем не менее, с одной стороны, ввиду усиливающихся от осознания этой обреченности отчаяния и бессилия, энергия которых тратится на новые многочисленные попытки психиатрических исследований в русле прежней индивидуалистической методологии и, с другой стороны, ввиду сверхприбыльности фармацевтического бизнеса, в будущем, по всей видимости, следует ожидать все ту же выраженную тенденцию к усложнению эпидемиологической картины в сфере «психического нездоровья». Вместе с тем становится все более очевидным, что ресурсы клинической практики современности лежат именно в психологической методологии, сфокусированной на контакте.

Об условиях формирования способности к диалогу

Сейчас все же хотелось бы вернуться к описанию проблем контакта, которые лежат в основе психопатологической диагностики. Сегодня всю иную клиническую проблематику можно описать через призму способа обхождения с возбуждением в контакте: актуальный контекст поля формирует интенцию – далее возникает соответствующее возбуждение, которое затем маркируется чувством и (или) адекватными ему действиями, – потом начинается процесс переживания (трансформации self). Для того чтобы этот процесс проходил адекватным текущему контексту поля образом и в соответствии с принципом творческого приспособления, для человека необходимо наличие некоторых сформированных навыков и выраженных способностей. Эти способности и опирающиеся на них навыки развиваются в онтогенезе с соответствующей логикой, предполагающей существование нескольких основных этапов: 1) формирование способности к контакту; 2) формирование способности к называнию (репрезентации) психических феноменов (особенно чувств, ощущений и состояний, которые маркируют возникающее в поле возбуждение); 3) формирование способности к переживанию. Сбой на любом из этапов релевантен клинической проблематике, которая соответствует типу сбоя и этапу. Поясню этот тезис немного более подробно.

Ребенок, как известно, рождается вооруженным несколькими основными инстинктивными средствами обеспечения своей жизни и безопасности посредством установления отношений привязанности с родителями: хватанием, сосанием и плачем. При этом слова «жизнь» и «безопасность» применительно к младенческому возрасту следует рассматривать как эквивалентные: оставшись без родителей или лиц, их заменяющих, ребенок оказывается обреченным на смерть. Именно поэтому отношения привязанности с родителями носят конфлюэнтный характер, а возбуждение, появляющееся в момент фрустрации и возникновения угрозы привязанности, оказывается очень сильным. Ввиду отсутствия в симбиозе «ребенок – родитель» границы-контакта реализация этого «немого» возбуждения имеет своей целью сохранение конфлюэнции. Но вот, наконец, в онтогенезе возникает период, который характеризуется количественным накоплением ситуаций фрустрации привязанности ребенка и переходом их в некоторое качественное изменение, знаменующее собой возникновение границы-контакта. У ребенка появляется возможность установления отличий между ним и окружающим миром и формируется сопутствующая этому процессу способность к дифференциации своих собственных нужд и желаний. Высвободившееся разрушением симбиоза фрустрационное возбуждение теперь тратится не на конфлюэнтную репродукцию, а на поддержание феномена границы-контакта. Поскольку описываемое фрустрационное напряжение остается все же сильным и несет угрозу для развивающегося self, к феномену границы-контакта предъявляются некоторые требования, которые и обеспечивают формирование его функций. Одна из основных задач данного новообразования в онтогенезе – развитие способности к утилизации излишней тревоги. В том случае, если рассматриваемая тревога, относящаяся к угрозе сохранения целостности, может быть дренирована и утилизована на границе-контакте, высвободившееся возбуждение может быть потрачено на «строительство» способности к контакту и, следовательно, на формирование и развитие self. В обратном же случае тревога затопляет систему «организм-среда», разрушая при этом любые попытки формирования self¹⁷. Граница-контакт не формируется, ребенок не приобретает опыта ощущения себя отдельным от среды, и как следствие, тревога приобретает дезорганизующий характер. Такая ситуация маркируется нами как психоз. Другими словами, препятствия в формировании способности к контакту являются основанием для развития механизмов, обеспечивающих психотический генез.

Следующим важным этапом развития человека, имеющим значение относительно рассматриваемой клинической проблематики, является период, когда ребенок учится называть словами возникающее в процессе контакта со средой возбуждение. Ранее уже упоминалось о том, что формирование эмоциональной сферы носит интроективный характер [И А Погодин, 2008] – ребенок в процессе переживания некоторого возбуждения получает от окружающих его взрослых в наследство название этого возбуждения. Усиливая данный тезис, стоит отметить субъективную природу чувств человека. Объективно же чувств не существует, они – суть названия некоторых физиологически и психологически запомненных ситуаций, сопровождаемых возбуждением, возникшем в поле организм/среда. При этом совершенно различные физиологические и психологические состояния у разных людей могут быть промаркированы одним и тем же названием, например злостью или виной. И наоборот, одинаковый характер возбуждения разных людей может обозначаться отличными словами, например, в одном случае стыдом, в другом – гневом. Иначе говоря, чувства представляют собой некоторое возбуждение, обозначаемое при помощи языка. При этом соотношение «возбуждение – название» носит уникальный характер и определяет психологическую феноменологию self.

Вернемся, однако, к анализу этапов онтогенеза. Сказанное не обесценивает значения формирования навыка называния чувств для развития self. Способность к маркировке возбуждения, возникающего в поле, трудно переоценить, поскольку она непосредственно определяет процесс обращения человека с появившимся возбуждением, а также особенности его поведения во фрустрирующих ситуациях. При неспособности человека маркировать возбуждение и, следовательно, невозможности интегрировать его в self, появившееся напряжение будет нуждаться в примитивной разрядке посредством выброса в действия, зачастую неконтролируемые. Процесс приобретения нового опыта оказывается остановленным, что, естественно, ведет к деформации или стагнации self. В этом случае мы имеем дело с состояниями, а точнее, с ситуациями, обозначаемыми в современной клинической теории как пограничные, или как расстройства зрелой личности.

Отмечу еще раз, что в предлагаемой в работе модели речь идет не о диагнозе, а о способе структурировать ситуацию контакта. Говоря о значении способности к вербализации возбуждения, а также его роли в формировании self, следует добавить некоторые пояснения. Естественно, что процесс self не редуцируется лишь к языку, а осуществляется также динамикой образов, телесных ощущений, фантазий, впечатлений и т. д. Отношения двух людей на границе-контакте предполагают предъявление этих образов, ощущений, фантазий и впечатлений. В противном случае эти феномены оказывается очень трудно разместить в контакте. Процесс переживания, который представляет собой динамику и взаимодействие функций self, оказывается затрудненным, поскольку предполагает размещение в пространстве контактирования людей. Человек – существо, опирающееся на работу второй сигнальной системы и недооценивать этого не следует. Думаю, что функция переживания недоступна животным именно по причине несформированности второй сигнальной системы. Да и психотерапия, в частности «лечение разговором», апеллирует именно к языку.

Логика нашего анализа неизбежно подводит к этапу, знаменующему появление способности человека к переживанию. Рассмотрим его более подробно. Формируясь на основе уже существующих способностей к контакту и называнию возбуждения, процесс переживания позволяет интегрировать появляющиеся в процессе жизни впечатления в новый опыт и позволяет последнему быть ассимилированным в self. Для того чтобы справиться с потоком появляющегося и постоянно изменяющегося в процессе жизни психического возбуждения, человек нуждается в размещении всех возникающих феноменов self в контакте со средой и в переживании спонтанной self-динамики, подчиняющейся принципу творческого приспособления. Только в этом случае оказывается возможным естественный процесс эволюции self с сопутствующими ему и осуществляющими его сменами self-парадигм. Способность к переживанию является центральным новообразованием для развития self. Однако эта способность может и не развиться в полной мере. Например, формирование способности к переживанию может быть заблокировано ригидными интроектами, лежащими в основе self-парадигмы. Творческое приспособление в этом случае не является ведущим принципом развития. Клиническим названием такой ситуации выступают неврозы.