Read the book: «Мессалина: Распутство, клевета и интриги в императорском Риме»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Научный редактор: Мария Кириллова, канд. ист. наук

Редактор: Роза Пискотина

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Ольга Петрова

Верстка: Максим Поташкин

Верстка ePub: Юлия Юсупова

Фоторедактор: Павел Марьин

Обработка иллюстраций: Александра Фридберг

Иллюстрация на обложке: Федерико Фаруффини «Оргии Мессалины» (1867–1868), картина находится в частной коллекции

Карты: Isambard Thomas at Corvo

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Honor Cargill-Martin, 2023

© Издание на русском языке, перевод.

ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Моей матери Пердите,

научившей меня писать и думать

…Он всех лучше, всех он красивей,

Родом патриций, – и вот влечется несчастный на гибель

Ради очей Мессалины…

Ювенал. Сатира десятая, 332‒334¹

Хронология

31 г. до н. э.: Август побеждает Антония и Клеопатру в битве при мысе Акций и, по сути, становится единоличным правителем Римской империи: начало династии Юлиев-Клавдиев

27 г. до н. э.: Август закрепил за собой верховенство над Римом

1 августа 10 г. до н. э.: рождение Клавдия, будущего императора

19 августа 14 г. н. э.: смерть Августа, Тиберий становится императором

ок. 20 г. н. э.: рождение Мессалины

16 марта 37 г. н. э.: смерть Тиберия, империя переходит под власть Калигулы

37 г. н. э.: первое консульство Клавдия

38 г. н. э.: Мессалина выходит замуж за Клавдия

осень 39 г. н. э.: обвинение Гетулика в заговоре приводит к изгнанию сестер Калигулы

зима 39/40 г. н. э.: у Мессалины рождается первый ребенок – Клавдия Октавия

24 января 41 г. н. э.: Калигула убит вместе со своей женой Милонией Цезонией и дочерью-младенцем

25 января 41 г. н. э.: Клавдий становится императором

12 февраля 41 г. н. э.: у Мессалины рождается Британник

41 г. н. э.: сенат голосует за наделение Мессалины титулом Августы, но Клавдий от ее имени отказывается от этой чести

41 г. н. э.: Юлия Ливилла и философ Сенека обвинены в прелюбодеянии и изгнаны из Рима

42 г. н. э.: падение Аппия Силана, отчима Мессалины

42 г. н. э.: Скрибониан затевает переворот при поддержке ряда видных деятелей; восстание подавлено

43 г. н. э.: вторжение Клавдия в Британию

43 г. н. э.: падение Катония Юста, префекта преторианской гвардии

43 г. н. э.: падение Юлии

44 г. н. э.: Мессалина участвует в триумфальной процессии Клавдия; сенат наделяет ее дополнительными регалиями

47 г. н. э.: падение Помпея Великого, мужа Клавдии Антонии. Клавдия Антония вступает во второй брак со сводным братом Мессалины

47 г. н. э.: падение Валерия Азиатика

47 или 48 г. н. э.: падение императорского вольноотпущенника Полибия

осень 48 г. н. э.: Мессалина якобы вступает при живом муже во второй брак со своим любовником Гаем Силием, что приводит к ее казни и казни ряда связанных с ней лиц

1 января 49 г. н. э.: Клавдий вступает в новый брак, на этот раз с Агриппиной

53 г. н. э.: дочь Мессалины Октавия выходит замуж за Нерона, сына Агриппины

13 октября 54 г. н. э.: умирает Клавдий, Нерон становится императором

начало 55 г. н. э.: сын Мессалины Британник умирает при загадочных обстоятельствах

62 г. н. э.: Октавия, дочь Мессалины, изгнана и убита

Действующие лица

Семья Мессалины

Домиция Лепида: мать Мессалины.

Мессалла Барбат: отец Мессалины. Умер, когда она была еще маленькой.

Фауст Сулла: второй муж Домиции Лепиды. Отчим Мессалины.

Фауст Сулла Феликс: единоутробный брат Мессалины. Позднее женился на ее падчерице Клавдии Антонии.

Клавдий: муж Мессалины. Император Рима.

Клавдия Октавия: дочь Мессалины и Клавдия. Впоследствии жена императора Нерона.

Британник: сын Мессалины и Клавдия.

Семья Клавдия

Антония Младшая: своенравная мать Клавдия.

Друз Старший: покойный отец Клавдия.

Германик: подававший надежды брат Клавдия. Умер при загадочных обстоятельствах. Был женат на Агриппине Старшей. Отец императора Калигулы и его сестер.

Ливилла: сестра Клавдия. Обвинялась в том, что помогла своему любовнику Сеяну убить своего мужа Друза.

Плавтия Ургуланилла: первая жена Клавдия. Он развелся с ней на почве скандала, связанного с обвинениями в инцесте и убийстве.

Клавдий Друз: сын Клавдия от первой жены. Погиб в подростковом возрасте от несчастного случая, когда кидался грушей.

Элия Петина: вторая жена Клавдия. Развелся с ней по несущественным причинам.

Клавдия Антония: дочь Клавдия от второй жены. Падчерица Мессалины.

Двор Августа

Октавиан Август: первый император Рима. Носил имя Октавиан, пока не принял почетное имя Август в 27 г. до н. э.

Октавия: любимая и влиятельная сестра Августа. Прямой предок Мессалины.

Ливия: жена Августа. Пользовалась беспрецедентной властью в качестве первой настоящей «императрицы» Рима. Мать Тиберия, преемника Августа.

Юлия Старшая: дочь Августа. Третья жена Тиберия. Сослана по скандальному обвинению в прелюбодеянии.

Юлия Младшая: дочь Юлии Старшей. Внучка Августа. Последовала за своей матерью в ссылку по аналогичным обвинениям в супружеской измене.

Двор Тиберия

Тиберий: сын Ливии. Пасынок Августа. Второй император Рима.

Сеян: влиятельный префект преторианской гвардии при Тиберии. Архетипический дурной советник.

Друз: сын Тиберия. Впоследствии, как считается, отравлен своей женой Ливиллой и Сеяном.

Агриппина Старшая: жена Германика, брата Клавдия, мать Калигулы и его сестер. Объединила вокруг себя оппозицию Тиберию и была изгнана.

Двор Калигулы

Калигула: молодой и знаменитый своей взбалмошностью третий император Рима. Племянник Клавдия.

Друзилла: любимая сестра Калигулы. После смерти почиталась как богиня.

Эмилий Лепид: муж Друзиллы. Якобы имел любовные связи с сестрами своей жены: Юлией Ливиллой и Агриппиной. Казнен по обвинению в заговоре и прелюбодеянии.

Гетулик: наместник Верхней Германии. Казнен за участие в предполагаемом заговоре против Калигулы.

Ливия Орестилла: вторая жена Калигулы, на которой он женился в день ее свадьбы с другим мужчиной.

Лоллия Паулина: богатая третья жена Калигулы.

Милония Цезония: четвертая жена Калигулы и мать его дочери. Убита вместе с мужем и ребенком.

Преторианцы

Кассий Херея: выдающийся преторианский офицер с республиканскими убеждениями. Один из лидеров заговора против Калигулы.

Корнелий Сабин: преторианский офицер высокого звания, участвовавший в заговоре против Калигулы.

Катоний Юст: префект претория в ранние годы правления Клавдия. Казнен якобы по приказу Мессалины.

Руфрий Криспин: префект претория. Лояльный сторонник Мессалины.

Лусий Гета: префект претория. Высказывался против Мессалины при ее низложении, но позднее его сочли слишком лояльным к памяти Мессалины и отстранили от этой должности.

Палатинский двор во времена Мессалины

Вольноотпущенники, рабы и слуги

Нарцисс: влиятельный вольноотпущенник, ведавший перепиской императора. Ближайший союзник Мессалины, ставший затем ее смертельным врагом.

Каллист и Паллас: два влиятельных вольноотпущенника при дворе Клавдия.

Кальпурния и Клеопатра: две любовницы императора.

Сосиб: воспитатель Британника и союзник Мессалины.

Императорская родня при дворе Клавдия

Юлия Ливилла: одна из сестер Калигулы. О ней вспомнили после воцарения Клавдия. Обвинена в прелюбодеянии с Сенекой и сослана, якобы по наущению Мессалины.

Марк Виниций: муж Юлии Ливиллы. Позднейшие слухи обвиняют Мессалину в его отравлении.

Юлия Ливия: дочь Ливиллы и Друза. Якобы убита по наущению Мессалины.

Помпей Магн: в 41 г. н. э. женился на падчерице Мессалины, но затем казнен.

Луций Силан: помолвлен с маленькой дочерью Мессалины Клавдией Октавией. Принужден совершить самоубийство по приказу Агриппины.

Аппий Силан: третий муж Домиции Лепиды, матери Мессалины. Казнен, якобы из-за ложного сновидения, придуманного Мессалиной и Нарциссом.

Агриппина Младшая: одна из трех сестер Калигулы. Мать императора Нерона. После падения Мессалины вышла замуж за своего дядю Клавдия и обвинялась в организации его убийства.

Пассиен Крисп: второй муж Агриппины Младшей. Известен своим остроумием и верностью режиму Клавдия.

Женщины двора

Поппея Сабина Старшая: знаменитая красавица. Якобы соперничала с Мессалиной за любовь танцора Мнестера. Принуждена совершить самоубийство из-за ее предполагаемой связи с Валерием Азиатиком. Ее дочь, носившая то же имя, заменила Октавию в качестве жены Нерона.

Аррия: близкая подруга Мессалины.

Помпония Грецина: жена Плавтия, военачальника Клавдия. Носила траур всю оставшуюся жизнь в знак протеста против того, как Мессалина обошлась с Юлией Ливией.

Юния Силана: благородная и безупречная жена Гая Силия. Развелась, по-видимому, из-за его связи с Мессалиной.

Юния Кальвина: прекрасная сестра Луция Силана. Обвинения в инцесте привели к ссылке.

Сенаторы

Публий Суиллий: одаренный оратор и печально известный обвинитель. Давний союзник Мессалины.

Луций Вителлий: союзник Мессалины в сенате на протяжении большей части ее царствования. Его сын с тем же именем впоследствии ненадолго станет императором.

Сенека: придворный и философ-стоик. Обвинен в прелюбодеянии с Юлией Ливиллой и сослан, якобы по наущению Мессалины. Впоследствии наставник Нерона.

Камилл Скрибониан: наместник Далмации. Поднял кратковременное восстание против Клавдия и то ли совершил самоубийство, то ли был убит.

Цецина Пет: принужден совершить самоубийство из-за соучастия в восстании Скрибониана. Вместе с ним покончила с собой его верная жена Аррия.

Авл Плавтий: наиболее выдающийся военачальник Клавдия. Вдохновитель британского похода.

Валерий Азиатик: необычайно богатый и знатный сенатор из Галлии. Принужден к самоубийству по обвинению в заговоре и сексуальных прегрешениях, якобы по наущению Мессалины.

Предполагаемые любовники и партнеры Мессалины

Гай Силий: самый красивый молодой аристократ Рима. Якобы любовник Мессалины, ее двоебрачный муж при живом Клавдии и соучастник заговора.

Мнестер: неотразимый актер, танцор пантомимы. Якобы любовник Мессалины.

Полибий: влиятельный вольноотпущенник, литературный советчик Клавдия. Якобы один из любовников Мессалины, убитый по ее приказу.

Травл Монтан: удивительно красивый и невинный юный всадник. Говорят, что Мессалина в одну и ту же ночь вызвала его к себе, переспала с ним и избавилась от него.

Веттий Валент: знаменитый врач. Якобы один из любовников императрицы.

Тиций Прокул, Помпей Урбик, Савфей Трог, Юнк Вергилиан, Сульпиций Руф, Декрий Кальпурниан: также предполагаемые любовники и знакомые Мессалины.

Гельвия, Котта и Фабий: еще трое мужчин, вероятно попавших в опалу вместе с Мессалиной.

Плавтий Латеран: племянник самого влиятельного военачальника Клавдия. Обвинен вместе с Мессалиной, но помилован.

Суиллий Цезонин: сын наводившего страх обвинителя Публия Суиллия. Обвинен вместе с Мессалиной, но помилован.

Женщины Нерона

Клавдия Акта: вольноотпущенница, с которой у Нерона был страстный роман.

Поппея Сабина Младшая: любовница Нерона и дочь давней соперницы Мессалины – Поппеи Сабины Старшей. Нерон женился на ней, разведясь с Октавией.

Введение

В 1798 г. парижский издатель по имени Пьер Дидо решил заняться выпуском порнографии. Он заказал шестнадцать роскошных гравюр, изображающих самые разные позы – от стандартных до впечатляюще акробатических. Чтобы все выглядело достойно, он окутал свой проект флером исторической респектабельности². Название (обманно) декларировало происхождение от самого скандального эротического произведения эпохи Ренессанса: I Modi, т. е. «Позы». Это собрание из шестнадцати гравюр и шестнадцати сонетов католическая церковь посчитала столь опасно откровенным, что целых два тиража были арестованы и уничтожены, так что книга сохранилась только в виде скудных фрагментов и скандальной репутации¹. Дидо также снабдил каждую из поз античным заголовком, взятым из греко-римской истории или мифологии, и несколькими страницами квазиинтеллектуальных исторических разъяснений; на одной гравюре Геркулес применяет свою знаменитую силу, держа Деяниру на весу, другая изображает Вакха, который занимается любовью со стоящей на голове Ариадной, а на третьей мы застаем Энея, ласкающего стоящую на коленях Дидону сзади.

Поза XIV называется «Мессалина». Мы в римском борделе, и Мессалина – владычица мира, жена императора Клавдия – лежит навзничь на ложе с ножками в виде львиных лап, переодетая в обычную проститутку. Мы почти не видим лица анонимного мускулистого клиента, готовящегося проникнуть в нее, но это и неважно. Нога Мессалины лежит у него на плече, а рука – на спине, притягивая его к себе. Гравюра иллюстрирует знаменитый пассаж из написанной в начале II в. н. э. шестой сатиры поэта Ювенала, в которой он утверждает, что императрица, отчаянно стремясь утолить свое ненасытное сексуальное влечение, дожидалась, пока ее муж уснет, а затем изменяла внешность, надев белокурый парик и плащ, и ускользала из роскоши Палатинского дворца на темные улицы Рима, к убогому лупанарию². Там она, голая, в тесной каморке, душной и вонючей, «всем отдавалась под именем ложным Лициски», означающим «маленькая волчица». «Ласки дарила входящим и плату за это просила», лишь поутру, когда поднималось солнце и сутенер начинал ворчать, она нехотя уходила. Она возвращалась во дворец грязной – покрытой потом любовников и сажей от дешевых масляных ламп – и более счастливой, но все еще, как утверждает Ювенал, не вполне удовлетворенной.

Текст, сопровождающий гравюру XIV, описывает невероятную сексуальную жизнь героини. Мессалина, говорится в нем, переспала с каждым преторианцем во дворце своего мужа; более того, во всем Риме трудно было найти мужчину, который не мог бы похвастаться, что поимел императрицу. В нем утверждается, что она не задумываясь убивала мужчин, когда им, истощенным ее бесконечными требованиями, уже не хватало выносливости или искусства, чтобы удовлетворить ее. Рассказ заканчивается утверждением, что имя Мессалины бессмертно; оно будет жить в веках как обозначение женщины, ненасытной в своих сексуальных аппетитах и непревзойденной в своей репутации развратницы³.

По крайней мере, в этом отношении Дидо не ошибся. В течение столетий после казни Мессалины в 48 г. н. э. ее имя стало метонимом нимфоманки, femme fatale, женщины, осмеливавшейся выражать сексуальное желание. В иллюстрированном средневековом манускрипте из Франции мы видим, как удивительно расслабленная Мессалина, горящая в пламени вечного проклятия, ведет яростный спор с императорами Калигулой и Тиберием о том, кто из них больше нагрешил. Французские революционные памфлетисты порицали Марию-Антуанетту как новую Мессалину, а о ее сестре Марии-Каролине, могущественной королеве Неаполитанской, один блюститель нравов говорил, что она соединила в себе «всю похотливость Мессалины и нетрадиционные склонности Сапфо»⁴. В одном из пригородов Британии в 1920-е гг. некая женщина, осужденная за то, что она подговорила любовника убить мужа, была увековечена как «Мессалина предместий», а в 1930-е гг. табачная компания Player's Cigarette выпустила сигаретные карточки (в серии «Знаменитые красавицы») с изображением Мессалины с накрашенными губами: она раскинулась на кушетке в платье, спадающем с одного плеча, и, демонстрируя неприкрытое высокомерие, хладнокровно выливает бокал вина на пол. Афиша к фильму 1977 г. «Мессалина, Мессалина!» изображает императрицу в тунике с таким глубоким вырезом сзади, что обнажены ягодицы; его слоган обещает зрителям «разнообразные амурные приключения самой ненасытной пожирательницы мужчин». Мессалина стала архетипической «дурной женщиной», чудовищным олицетворением мужских фантазий и мужских страхов.

Наследие Мессалины в западном культурном сознании едва ли удивительно, учитывая, как о ней писали в античных источниках. После казни императрица подверглась «проклятию памяти» (damnatio memoriae); ее имя сбивали с монументов, ее статуи уничтожались, ее репутацию больше никто не защищал. Историки, поэты, даже ученые не упустили возможность обвинить Мессалину в прелюбодеянии, жадности, проституции, двоебрачии и убийствах: так мужчины прорабатывали свою тревожность по поводу нравственности и власти женщин.

Попрание и искажение ее истории затрудняют воссоздание точного «фактического» рассказа об истории жизни Мессалины. Многое вызывает сомнения; даже самые основные факты можно оспаривать. Взять хотя бы такой пример: оценки предполагаемой даты рождения Мессалины колеблются от 17 до 26 г. н. э. Для женщины, почти наверняка не дожившей до тридцати, разница почти в десятилетие принципиальна. Если принять как дату рождения Мессалины 17 г. н. э., то ей было 21, когда она вышла замуж за Клавдия в 38 г. н. э. и 31, когда она погибла в 48 г. н. э. Если, однако, исходить из того, что она родилась в 26 г. н. э., то ей было лишь 13 лет в момент брака и всего 22 на момент смерти. Это, несомненно, имеет значение для нашего анализа личности этой женщины и ее поступков. Была ли она девственницей, выданной замуж за человека втрое старше нее? Подростком, исследующим свою сексуальность? Девчонкой, совершенно не разбиравшейся в делах двора, кишащего политическими интригами, в которых она ничего не понимала? Или молодой женщиной, отлично осознававшей свою сексуальную власть и вполне способной устраивать заговоры совместно со знатью?

•••

Итак, Мессалина – безнадежная тема для историка? Возможно, я необъективна, но я бы сказала, что это не так.

По меркам Древнего мира время и место жизни Мессалины связаны с огромным количеством информации. Период, начавшийся за сто с лишним лет до ее рождения и закончившийся через столько же лет после, вероятно, наиболее хорошо задокументированная эпоха западной истории до Ренессанса. Римское общество того времени было чрезвычайно, неприкрыто, даже демонстративно грамотным. Городское население обитало в среде, насыщенной письменностью: законы и указы были начертаны на камне или бронзе, панегирики в адрес усопших вырезаны на могильных плитах, стоявших вдоль дорог, на табличках под статуями значились имена и достижения тех, кого они изображали; а надписи на стенах гласили, кого следует избегать, за кого голосовать – и с кем спать.

Образованные жители умели читать и писать – как на латыни, так и на греческом. Они знали наизусть целые литературные произведения – эпические поэмы Гомера, трагедии Эсхила, речи Демосфена – и, обмениваясь письмами, с самодовольной непринужденностью сыпали цитатами. Причем обмен был непрерывным. Письма формировали костяк управления империей; именно новая имперская почтовая служба (cursus publicus), учрежденная Августом для рассылки директив и отчетов по всей империи, сделала возможным централизованное управление обширными римскими владениями. В то же время эпистолярный жанр начинал восприниматься как вид искусства, после того как Цицерон и Плиний Младший собрали и обнародовали объемистые тома частной переписки. На Капитолии в архивах сената хранились протоколы, вердикты и постановления, чтобы ссылаться на них в будущем.

Процветала и латинская литература: в своей «Энеиде» Вергилий дал наконец Риму эпос, способный потягаться с греческим; Катулл и Овидий изливали элегическую тоску по запретной любви; Гораций, Персий и Ювенал оттачивали едкий и специфически римский жанр сатиры. Тексты нескольких десятилетий до и после нашей эры, вскоре признанных золотым веком литературы, сохранялись для потомков в монастырских библиотеках на протяжении христианского Средневековья в виде копий копий копий, сделанных монахами, которые чтили их литературную значимость или нуждались в пособиях по обучению «надлежащей классической латыни».

Неизгладимый след оставила эпоха Мессалины и на физическом ландшафте. Имперская элита возводила памятники, призванные противостоять разрушительному воздействию времени. Многие впоследствии стали органической частью Вечного города католической церкви: храмы старых богов стали церквями для новых, арки и колонны стали украшать палаццо знати. В других местах сохранение ландшафта Италии времен Мессалины носило более случайный характер. Извержение Везувия в 79 г. н. э. хотя и принесло несчастье жителям Помпей, словно в капсуле времени, запечатлело повседневную жизнь римских городов и вилл такой, какой она была на самом деле – а не такой, какой ее придумали для увековечивания памяти, – в середине I в. н. э.

Из этих разнородных источников можно воссоздать удивительно богатую картину мира, в котором жила Мессалина; его законы, социальные нормы, политические институции и родовые связи, его экономику, его облик, идеалы и тревоги. Поняв обстановку, в которой жила Мессалина – и в которой были написаны первые истории ее жизни, – мы сможем поставить вопрос, правдоподобны ли рассказы о ней, а если это не так – исследовать предрассудки и скрытые мотивы, которые могли лежать в основе их создания.

Этот процесс кропотливый, но вместе с тем многообещающий. Иногда выдумки, которые общество сочиняет о себе, говорят нам об этом обществе не меньше, чем факты. А порой и больше. Реальные события могут происходить и случайно, но в мире, где была распространена устная история, а письменные принадлежности были дороги, создание легенды требовало согласованных усилий – сознательных или бессознательных.

Рассказы о Мессалине все как на подбор. Она расправляется с одним из самых богатых и влиятельных мужчин Рима, потому что ей нравится его сад; убивает мужчин, отказавшихся с ней переспать; бросает вызов самой скандальной проститутке Рима, соревнуясь с ней в двадцатичетырехчасовом марафоне на сексуальную выносливость – и побеждает; замышляет заговор с целью свергнуть императора и открыто выходит замуж за своего любовника, пока ее мужа нет в городе.

В противоположность образу «Мессалины» – женщины, целиком определяемой через сексуальность, – сформировавшемуся впоследствии в западной культурной традиции, реальная Мессалина была неменьшей силой в политике, чем в сексе. Предполагаемые интриги императрицы, ее внезапное падение и сверхэффективный процесс уничтожения памяти о ней после ее смерти немало говорят о внутренних механизмах новой придворной политики, сложившейся при переходе Рима от республики к империи, и в этом процессе, как я собираюсь показать, Мессалина сыграла ключевую роль. Происходящие перемены приводили в ужас современных ей историков – выходцев из старого сенаторского сословия. Политика теперь была им неподвластна: темные и скользкие дела, вершившиеся за закрытыми дверями, определяемые личным соперничеством и внутренней борьбой фракций, осуществлялись через предполагаемые отравления и ложные обвинения, а не через публичные собрания и дебаты.

Этот процесс в наши дни беспокоит нас не меньше. Избрание Дональда Трампа в 2016 г. должно было развеять миф – столь модный в двадцатом столетии, – что историю можно объяснить системно, не обращаясь к индивидуальному, иррациональному и эмоциональному. В Белом доме Трампа характер, эго и личные связи, несомненно, повлияли на ход президентства. Не стану пытаться делать бойкие заявления о том, что история Античности остается жизненно важной для нашего понимания современной политики – она не так уж актуальна, она интересна (что лучше), и в основном новые глобальные проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, требуют новых решений. Скорее, наш опыт современной политики личности должен напомнить нам, что нельзя недооценивать роль личного темперамента, любви, похоти, семейных связей, ревности, предрассудков и ненависти как движущих сил реальных исторических перемен. Ученые, по большей части мужчины, долгое время игнорировали Мессалину как объект серьезного исследования, отмахиваясь от исторических свидетельств о ее жизни как от не внушающих доверия и от нее самой – как от не представляющей никакого интереса шлюхи. Но я постараюсь показать, что ее история играет центральную и неотъемлемую роль в истории ее эпохи; она заставляет нас встретиться лицом к лицу со всеми не поддающимися количественной оценке иррациональными факторами, которые определяют этот период римской политической истории.

Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь понять Мессалину, следует рассматривать как часть ее истории и часть истории женщин в Античности вообще. При всем своем богатстве дошедший до нас от Античности литературный корпус практически не включает женских голосов. Сохранились фрагменты творчества поэтесс Сапфо и Сульпиции, но в общем и целом слова великих женщин античной истории и мифологии – грозных, могущественных женщин, таких как Елена, Медея, Антигона, Пентесилея, Артемизия, Лукреция, Клеопатра, Ливия, Боудикка, – написаны мужчинами. Горькая жалоба Медеи, что «между тех, кто дышит и кто мыслит, / Нас, женщин, нет несчастней», принадлежит перу Еврипида; призыв Боудикки к оружию сочинен Тацитом⁵. Вновь и вновь мы обнаруживаем, что эти женские персонажи превращаются либо в образец совершенства, либо в кошмар женского рода на службе идеи автора-мужчины.

За последние две тысячи лет мы так и не смогли полностью избавиться от этой тенденции – нашей культуре до сих пор, по-видимому, непросто иметь дело с женской сложностью. Современные женские персонажи и теперь гораздо чаще, чем их мужские аналоги, предстают черно-белыми; в культурном сознании находится меньше места для сложной героини, чем для сложного героя.

Женщины, чьи слова записаны авторами мужского пола, – исключения; чаще женщины античной истории не говорят вообще, и о них не говорят тоже. Женский идеал в античном мире подразумевал непритязательность и скромность; в греческих судах просто назвать женщину по имени в публичной речи было все равно что назвать ее шлюхой⁶. Вот что было написано на надгробии женщины по имени Мурдия в I в. н. э.:

…похвалы всем хорошим женам обычно бывают просты и сходны, так как их естественные добрые качества ‹…› не требуют особенного разнообразия в описании. Для нее достаточно делать то, что делает всякая хорошая жена, чтобы снискать достойную репутацию. Непросто, в конце концов, женщине снискать новые похвалы, когда в ее жизни так мало разнообразия. Поэтому нам надлежит восславить их общие добродетели… моя дражайшая мать заслужила величайшую похвалу из всех, ибо в скромности, честности, чистоте, послушании, прядении, трудолюбии и верности она не отличалась от всякой другой достойной жены и безусловно являла собой ее образ⁷.

«Хорошая» женщина, занятая домашними обязанностями, не представляла интереса для большинства греческих и римских авторов – поэтому они ее просто не упоминали. За пределами мира элиты молчание усугубляется. Жизнь бедных женщин – будь то рабыни, жены ремесленников или проститутки – нам приходится реконструировать по осколкам керамики, потертым пряслицам, следам огня от очагов на античных полах и обрывкам оскорбительных надписей на стенах.

Тот факт, что мы так мало знаем о жизни Мессалины до брака, что даже не можем уверенно датировать ее рождение, не аномальный случай исторического упущения, он указывает на культурную установку: женщины просто не представляли интереса до тех пор, пока их жизнь не пересекалась с жизнью мужчин. Эта установка была столь глубинной, что отразилась в языке: ни в древнегреческом, ни в латыни нет отдельного термина для обозначения незамужней взрослой женщины. Безвестность и безгласность «настоящей Мессалины», которой ни в одном ее жизнеописании не предоставляется прямая речь, отражает безвестность и безгласность подавляющего большинства античных женщин.

Очернение Мессалины – самый наглядный пример того, как опасно проявлять женское начало в условиях мизогинного патриархата, который мы называем колыбелью западной цивилизации, демократии и свобод. Но нервозность по поводу влиятельной женщины – хуже, молодой влиятельной женщины – еще хуже, молодой влиятельной сексуальной женщины, – осязаемо сочащаяся из каждой фразы, написанной про Мессалину, это не просто хорошее введение в реалии античных предрассудков. Она остается узнаваемой для современного читателя. Знакомы и рефлекторные реакции, вызываемые этой тревожностью; сексуальный скандал, осуждение женского бесстыдства, изображение женщины эмоционально нерациональной. История Мессалины – насколько ее возможно воссоздать – в некоторых отношениях очень современная: это история женщины, осмелившейся добиться власти в мужском мире и пострадавшей от последствий этого выбора.

Помимо актуальности фигуры Мессалины для современного мира, важно восстановление ее истинного места в историческом нарративе. Ее история – не притча о претерпевшей несправедливость женственности; Мессалина – не просто невинная жертва в женоненавистническом нарративе. Она была сформирована той жестокой патриархальной системой, в которой жила и действовала и которую порой увековечивала.

Ее история – это в некотором смысле история укрепления императорской власти в середине I в. н. э. и конституционного преобразования Рима из республики в то, что было монархией по всем признакам, кроме названия. Август установил автократию и посеял семена династической системы – но по-настоящему ловкий его ход состоял в том, что он ограничил скорость этой трансформации и ее проявления. Ситуация была все еще неопределенной, когда Мессалина и Клавдий пришли к власти в 41 г. н. э., лет двадцать пять спустя после смерти первого императора Августа. В качестве императрицы Мессалина станет активной участницей неспешной революции римского политического ландшафта, проложив новые пути реализации власти, которые эксплуатировали или обходили старые, чисто мужские институты римской общественной жизни. Она создала новые модели женской власти, которые будут использованы ее последовательницами и которые помогут определить римские представления о том, что значит быть императрицей.

Мессалина, как я утверждаю, была важнейшей фигурой в истории имперского Рима I в. Наша одержимость ее половой жизнью заслоняет этот факт – в ущерб не только памяти о ней, но и нашему пониманию этого периода.

Прелюдия

Античные хроникеры Мессалины

Большая часть известных сведений о жизни Mессалины исходит из серии письменных источников на латыни и греческом, составленных в следующие столетия после ее смерти, основные среди них – это «Анналы» Тацита, «Жизнь двенадцати цезарей» Светония и «Римская история» Диона Кассия. Тацит и Светоний были почти современниками, писавшими на заре II в. н. э.; Дион писал около века спустя, на рубеже II‒III вв. Каждый труд написан в собственном формате, и у каждого автора собственные предубеждения, что необходимо понимать, прежде чем мы начнем разбирать их представления о Мессалине. Разумеется, есть и другие источники, упоминающие Мессалину, но к ним мы будем обращаться по мере необходимости.

Публий Корнелий Тацит родился всего через несколько лет после смерти Мессалины, в середине 50-х гг. н. э. Его происхождение не вполне ясно, но он, по-видимому, был выходцем из семьи провинциальной знати, жившей на территории современной Северной Италии или Южной Франции; его родители безусловно обладали достаточным богатством и связями, чтобы дать сыну лучшее образование не где-нибудь, а в Риме. Тацит подавал надежды и скоро занялся общественной деятельностью при императоре Веспасиане, удачно женился, получал магистерские должности и, по-видимому, в начале 80-х гг., при императоре Тите, вошел в состав сената. Он поднимался по службе – тирания Веспасиана не помешала его карьере – и в 97 г. н. э. стал консулом.

Как многие из его собратьев-сенаторов, Тацит не был чужд литературных стремлений, но после своего консульства он обратился к истории всерьез. Его первая книга, «История», охватывает период между падениями двух тиранов – Нерона в 69 г. и Домициана в 96 г. В предисловии к этому труду Тацит обещал посвятить следующий труд более современной истории правления Нервы и Траяна, но, когда до этого дошло дело, переключился на еще более далекое прошлое, чтобы написать то, что и поныне остается лучшей историей Юлиев-Клавдиев, первой и самой скандальной династии Рима.

«Анналы», как называлось это сочинение, были созданы после пребывания Тацита на посту губернатора провинции Азия, вероятно на рубеже 110‒120-х гг. н. э. По завершении эти шестнадцать или восемнадцать книг составили непрерывный рассказ о периоде между воцарением Тиберия и низложением Нерона. В предисловии Тацит признавал, что «деяния Тиберия и Гая³, а также Клавдия и Нерона, покуда они были всесильны, из страха пред ними были излагаемы лживо, а когда их не стало – под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти». Теперь, утверждал Тацит, он напишет историю этих времен «без гнева и пристрастия, причины которых от… [него] далеки»⁸.

Стремление Тацита к объективности было похвально, но нереализуемо. К тому времени, когда Тацит засел за «Анналы», он был сенатором уже лет сорок – более половины своей жизни. Его сенаторский статус был центральным для его идентичности, особенно потому, что он добился этого статуса сам, как novus homo (новый человек) из рода провинциальных всадников. У него тоже был собственный опыт тирании, при деспотическом правлении Домициана, однако этому императору Тацит был обязан крупнейшими достижениями своей карьеры – факт, который ему приходилось признавать, и, вероятно, он думал об этом с чувством вины. История Юлиев-Клавдиев была историей превращения Рима из сенаторской республики в автократию – Тацит никоим образом не мог быть нейтральным.

Тацитовы темы тирании, династии и узаконенной коррупции вплетены в самую структуру «Анналов». Тацит начинает повествование не с правления Августа, а с воцарения его преемника Тиберия – в момент, когда отпадают всякие сомнения в том, что Август создал не просто систему единоличной власти, но квазимонархическую династию. Та же самая тема отражается в противоречии между формой и содержанием у Тацита. «Анналы» написаны, как и предполагает название, в анналистическом формате, где повествование разбито по годам, представленным именами действующих консулов. Это была традиционная форма римской историографии, предназначенная для того времени, когда события года контролировались выборными сенатскими магистратами. Используя эту структуру, чтобы рассказать историю, в которой все чаще правят бал личные причуды и придворные интриги, Тацит вновь и вновь привлекает наше внимание ко лжи и лицемерию Ранней империи.

У Тацита была точка зрения, которую он доказывал, и история Мессалины могла оказаться очень полезной для него. Ее власть как императрицы (совершенно неконституционный титул, не имевший республиканских прецедентов) демонстрирует, насколько Рим был близок к монархии и как далеко он ушел от сенаторского правления. Слухи о том, что она использовала эту власть для утоления собственной жадности, капризов и сексуальной ненасытности, прекрасно совпадали с версией об опасной нестабильности и коррупции новой придворной политики. История Мессалины была слишком заманчивым примером, чтобы Тацит мог рассказывать ее беспристрастно.

Есть и более практическое препятствие для использования Тацита в качестве источника: сохранилась лишь часть «Анналов», а книги 7–10, охватывающие целиком период правления Калигулы и начало правления Клавдия, утрачены полностью. Тацит не оставляет нам никаких сведений о восхождении Мессалины; в уцелевшей части его повествования мы встречаем ее непосредственно перед ее низвержением.

Светоний, скорее всего, родился около 70 г. н. э. в семье всадников, ведущих свою родословную от Гиппона Регия (на территории современного Алжира). Он был всего лишь на поколение моложе Тацита и, будучи протеже своего друга Плиния Младшего, мог быть даже знаком с ним, но их профессиональные пути разошлись. Вместо того чтобы сделать карьеру сенатора, Светоний поступил на службу в императорскую администрацию в качестве литературного советника, библиотекаря и секретаря по переписке при императорах Траяне и Адриане, откуда в 120-е гг. был уволен (за какую-то неизвестную провинность).

Интеллектуальные интересы Светония отличались широтой, и он писал труды на самые разнообразные темы – от «О знаменитых гетерах» до «Об именах ветров». Однако больше всего его интересовал жанр биографии, и здесь речь пойдет о «Жизни двенадцати цезарей» – императоров от Юлия Цезаря до Домициана. В то время – может быть, еще больше, чем в наши дни, – биография была особым жанром историографии; рассказы о знаменитых людях, как достойных, так и внушающих ужас, служили дидактическим целям, и их изложение подчинялось сложившимся жестким структурным принципам.

Как биографа Светония интересовали в первую очередь его персонажи. Он обладал знаменитым чутьем на анекдоты, а его жизнеописания исследуют в равной степени характеры и события. Их содержание определяется также античными представлениями о том, что такое мужчина, а женщины появляются в повествовании лишь тогда, когда они непосредственно влияют на становление того или иного императора или помогают раскрыть его образ. Если Тацит обращается к портрету Мессалины, чтобы показать моральные и политические условия ее времени, то Светония интересует главным образом то, как она отражает нравственность и личность своего мужа.

Хотя сенатор Тацит и происходивший из сословия всадников Светоний, должно быть, по-разному воспринимали себя, свою принадлежность и литературные цели, оба писали в сходных условиях. Они вращались в одних и тех же кругах – имели связи с Плинием Младшим и императорскими дворами Траяна и Адриана – в начале II в. н. э., в эпоху, когда активно обсуждались темы тирании и хорошего правления, тогда как новая правящая династия активно стремилась противопоставить себя деспотизму и нестабильности предшественников.

Наш третий автор, Дион Кассий, писал совершенно в иной обстановке. Он родился в середине 160-х гг. н. э. в Никее (северо-запад современной Турции) и приступил к своей «Римской истории» только в начале III в. н. э. Жил он в менее стабильные времена, чем те, что предоставили Тациту и Светонию простор для научной деятельности: они были свидетелями начала римской эпохи знаменитых «пяти хороших императоров»; Дион же увидел ее завершение со смертью Марка Аврелия в 180 г. н. э.⁴ Последующие годы ознаменовались чередой тирании, гражданских войн и кризисов в провинциях, и на протяжении большей части этого времени Дион, в силу своей профессии, находился в центре событий.

Хотя Дион был выходцем из влиятельной семьи в Вифинии, он (как ранее его отец) сделал успешную сенаторскую карьеру в Риме. Он служил военачальником, управлял провинцией, дважды побывал консулом и, наконец уйдя в отставку в 229 г., вернулся в свою родную провинцию Вифиния и Понт. Непростая культурная идентичность Диона нашла отражение в его произведении: это история Рима, часто продиктованная сенаторскими заботами о государстве, свободе и тирании, но написанная на языке и в рамках литературной традиции классической Греции.

В отличие от Тацита и Светония, Дион не выбрал для себя поджанр исторической литературы (анналистический, биографический и т. д.), который накладывал бы ограничения на его тематику или структуру текста. Он взялся писать историю Рима от прибытия легендарного Энея в Италию до его собственной отставки в конце третьего десятилетия III в. н. э. Его труд – общим счетом 80 книг – занял у него около двадцати двух лет: десять на исследования, двенадцать на написание. Структура в целом хронологическая, но Дион позволил себе больше гибкости, чем Тацит: он вводит недатированные анекдоты, когда они лучше всего характеризуют развитие его персонажа, или объединяет нити повествования разных лет в один раздел в интересах краткости и ясности.

Не вся «Римская история» Диона сохранилась до наших дней. Та часть труда, которая охватывает период с 69 г. до н. э. по 46 г. н. э. (туда входит почти все царствование Мессалины), сохранилась такой, какой ее написал Дион, – в традиции непрерывно переписывавшихся манускриптов. Остальные книги дошли до нас лишь частично в выдержках и кратких пересказах, сделанных более поздними авторами.

Ни один из наших трех основных историков не был непосредственным современником Мессалины, и их рассказы о ее деяниях явно не свидетельства из первых рук. Скорее, эти авторы полагались на совокупность утраченных источников, на которые они дают прямые ссылки редко и с удивительной непоследовательностью. Некоторые из них были официальными: например, acta diurna, где ежедневно фиксировались официальные мероприятия, судебные процессы и речи, и acta senatus, архив протоколов собраний сената, который был доступен Тациту и Диону, так как они были сенаторами. Всадник Светоний мог не иметь прямого доступа к acta senatus, но у него было другое преимущество: он служил секретарем и архивистом при императорах Траяне и Адриане – и эта должность давала ему привилегию доступа к частным императорским запискам и корреспонденции, которые он порой цитирует прямо. Все трое также пользовались письменными свидетельствами современников – записями речей, недавними историческими сочинениями и автобиографиями – и обращались к устной традиции⁵. Например, Тацит, рассказывая историю падения Мессалины, заявляет: «Я передам только то, о чем слышали старики и что они записали»⁹.

Наконец, важно отметить, что римский взгляд на историю как таковую фундаментально отличался от нашего. В античном мире исторический труд предполагал в равной мере и реконструкцию исторической реальности, и упражнение в литературном творчестве, и внимание в этих текстах беззастенчиво уделяется персонажам, повествованию, обстановке, жанру, риторическим и текстуальным аллюзиям. Женские образы были особенно подвержены этим процессам нарративной манипуляции. Жизнь женщин была обычно хуже документирована, чем жизнь мужчин, – их поступки зачастую не принадлежали к числу тех, что попадают в официальные протоколы типа acta, а их власть почти всегда реализовывалась через частные каналы влияния – поэтому их истории было легче исказить. Творческий элемент римской историографии может многое предложить современному историку – при надлежащем анализе в литературных решениях римских историков можно почерпнуть немало информации об их идеях и пристрастиях, – но они могут ввести в опасное заблуждение, если их изобретательность окажется незамеченной.

I
Одна свадьба и одни похороны

Двор принцепса охватила тревога…

Тацит. Анналы, 11.28

История падения Мессалины в изложении Тацита выглядит примерно так¹⁰.

Свадебные торжества в императорском дворце на Палатине были в полном разгаре. Уже наступила ранняя осень 48 г. н. э., но вечера в Риме все еще были достаточно теплыми для празднеств на открытом воздухе. Невеста была в традиционном красно-желтом покрывале, мужские и женские хоры возносили песнопения Гименею, богу брака, собрались свидетели, гостей чествовали и угощали. Не скупились ни на какие расходы, это было свадебное гулянье на века.

К несчастью, невеста была уже замужем. И что особенно прискорбно, человек, за которым она была замужем, являлся верховным правителем большей части известного мира. На увитом цветами брачном ложе в объятиях Гая Силия, красивого молодого патриция и будущего консула, возлежала Мессалина, императрица Рима и законная жена Клавдия, императора земель, простиравшихся от острова Британия до сирийских пустынь.

Едва ли Мессалина и Силий вели себя осторожно в своем любовном торжестве, и это, по выражению Тацита, «в городе, все знающем и ничего не таящем»¹¹. Нигде эта врожденная римская склонность к сплетням не проявлялась так ярко, как при императорском дворе, разросшемся, богатом и преисполненном безжалостной конкуренции, где уже около восьмидесяти лет, с тех пор как он появился, слухи и скандалы всегда были вопросом жизни и смерти. И вот уже, когда Мессалина и Силий проспались от вина и секса, из Тройных ворот по Остийской дороге на юго-запад в Остию выехали гонцы.

В середине I в. н. э. портовый город Остия поддерживал жизнь Рима. Он был расположен примерно в 25 км к юго-западу от столицы, и именно там легионы рабочих ежедневно разгружали товары, прибывавшие со всего Средиземноморья и других стран, и складывали их горами на баржи, направлявшиеся вверх по Тибру, к многолюдному городу и его миллиону потребителей. Именно через Остию богатые римляне получали жемчуг из Персидского залива, испанское серебро, благовония из Египта, пряности из Индии и китайские шелка. Благодаря этим предметам роскоши город и его купцы невероятно разбогатели, но шла там и более важная торговля – та, от которой могла зависеть императорская корона и даже жизнь.

Вопрос поставок зерна – его привозили по большому торговому пути, благодаря которому миллион римлян мог кормиться с пойменных равнин Египта, – привел той осенью Клавдия в портовый город. Он собирался проконтролировать логистические цепочки и возглавить церемонии жертвоприношений, которые должны были обеспечить безопасность кораблей, отправлявшихся из Александрии с зерном из дельты Нила, чтобы предстоящей зимой городское население было должным образом накормлено и политически благонадежно. Вместо того чтобы появиться рядом с мужем в качестве первой леди, императрица Мессалина сказалась больной и осталась в Риме.

Гонцы, прибывшие к воротам Остии с вестями о «свадьбе» Мессалины и Силия, не рискнули приблизиться к самому императору. В конце концов, фраза «не убивайте гонца» становится не столько идиомой, сколько мольбой, если адресат управляет величайшей армией мира, а сообщение гласит, что его жена выходит замуж за другого. Вместо этого гонцы отправились прямиком к его советникам – Каллисту, Нарциссу и Палласу. Бывшие рабы императора, стремительно ставшие самыми близкими и влиятельными конфидентами Клавдия, они были в числе самых успешных игроков придворных политических игр, каких когда-либо видал Рим.

Новость поставила императорских вольноотпущенников перед серьезной проблемой. Мнение было единодушным: если Мессалина так открыто отмечает бракосочетание, то ее следующий шаг очевиден; любовники демонстрируют свои намерения столь откровенно, что это явно походит на начало государственного переворота. Гай Силий был тем человеком, который мог стать императором. Он был голубых кровей, обладал харизмой, благородной внешностью и умом, отточенным лучшим образованием, какое только можно купить за деньги. В политические игры Силий играть умел и желал: он уже был избран консулом на следующий год. Мессалина, по их предположению, планировала свергнуть Клавдия, велеть Силию усыновить ее сына Британника и посадить своего любовника на императорский трон. Это был не просто роман; это был заговор с целью свержения императора – чтобы спасти Клавдия, требовалось избавиться от Мессалины.

Но как обрушить эту новость на императора? Советники Клавдия знали, что Мессалина имеет над ним власть; знали все. Стареющий император так же пылал страстью к своей молодой жене, как его молодая жена – к Гаю Силию. Если он увидится с ней, игра будет кончена; нельзя было допустить, чтобы Клавдий выслушал свою жену. Чем больше советники обсуждали проблему, тем яснее им становилось, что при всей очевидности вины Мессалины ее низвержение не гарантировано. Паллас устранился, Каллист советовал проявить осторожность и не спешить, что, по сути, было тем же самым. Поэтому задача придумать, как сообщить Клавдию о предательстве жены, выпала Нарциссу. Действовать следовало быстро. Мессалина, решил он, не должна получить предупреждение об обвинениях против нее. Но от кого эти обвинения должны были исходить в первую очередь? Не от него, конечно: ему было что терять, и слишком много.

Вместо этого Нарцисс привлек к делу двух фавориток Клавдия, Кальпурнию и Клеопатру. (Любовь к жене – что, возможно, неудивительно – отнюдь не требовала моногамии от самого могущественного человека в мире.) Нарцисс надеялся, что удар по гордости императора будет не так силен, если он услышит вести о предательстве жены от двух своих любовниц. Кроме того, заставив Кальпурнию и Клеопатру сделать первый шаг, вольноотпущенник выигрывал драгоценное время, чтобы оценить реакцию Клавдия, прежде чем запачкать собственные руки. Взамен, по мнению Нарцисса, женщинам стоило подумать о дарах, возможностях, влиянии, власти и даже положении, которые сулило им падение супруги их любовника. Что касается иронии ситуации, когда две любовницы мужа обвиняют его жену в прелюбодеянии, тут Нарцисс был уверен: Клавдий ее не заметит.

Кальпурнии и Клеопатре не составило труда добиться приватной аудиенции у императора. Как только трое остались наедине, Кальпурния со слезами бросилась в ноги Клавдию и объявила, что Мессалина в Риме вышла замуж за Силия. Император, не веря своим ушам, обратился к Клеопатре, которая кивнула и попросила его, как было спланировано, позвать Нарцисса. Вольноотпущенника пригласили, и он подтвердил, что слухи правдивы. Он сказал Клавдию, что все были свидетелями бракосочетания его жены – народ, сенат, армия – и что, если не действовать быстро, новый муж его жены захватит город.

Клавдий созвал своих советников. Когда придворные (у них были конкурирующие интересы, и каждому было что терять) принялись кричать друг на друга, вместо совета начался хаос. Вскоре, однако, стало понятно, что совет всерьез обеспокоен ситуацией и оценивает угрозу правлению Клавдия как реальную. Они согласились, что нельзя терять время, и императору следует не мешкая отправиться к армии. Его статус для элитных преторианских когорт имел решающее значение: как единственные военные, расквартированные в городских пределах Рима, они поддерживали порядок и обладали полномочиями ставить и низвергать императоров. Личная месть могла подождать, вначале надо было заручиться лояльностью армии и убедиться, что положение Клавдия надежно.

Клавдий ударился в панику. Говорят, он вновь и вновь переспрашивал, остается ли Силий его подданным и сохраняет ли он еще власть над своей империей.

А в Риме Мессалина и Силий продолжали веселиться. Осень была в самом зените, и празднование набирало обороты в расточительности и распутстве. Дворец был полон давильнями для вина, из каждой текли потоки, наполнявшие амфоры прежде, чем гости императрицы успевали их осушить. Женщины были одеты как вакханки – дикие спутницы бога вина Бахуса – в венки из виноградных лоз и звериные шкуры. Они и вели себя как вакханки, выплясывая экстатические танцы и хором исполняя ритмические песнопения.

Мессалина появилась во главе сборища, с распущенными по плечам темными волосами; подле нее был Силий, увитый плющом, в шнурованных котурнах, какие носили актеры античных трагедий. Это было уместное дополнение к его костюму, учитывая, какой поворот вот-вот примут события.

Вино, опьянение и жара поздней осени, должно быть, оказались забористой смесью; в какой-то момент среди ночи Веттий Валент, знаменитый врач и один из бывших любовников императрицы, выбрался из толчеи и залез на высокое дерево. Перед ним простирались Рим, окружающие его холмы и сельская местность до самого побережья. Когда он добрался до верхних веток, толпа внизу стала спрашивать, что он видит. Странно, сказал он, но похоже, что над Остией бушует страшная буря.

Вскоре открылась и природа этой бури. Несмотря на указание Нарцисса, что императрица не должна услышать о выдвинутых против нее обвинениях, из Остии стали прибывать гонцы с сообщениями, что Клавдий обо всем знает, что он уже выехал и намерен отомстить. Вечеринка прервалась; гости торопливо расходились, чтобы оказаться подальше от предполагаемого противостояния. Мессалина и Силий тоже уехали: он направился прямиком на Форум, чтобы обратиться к своим должностным обязанностям и сделать вид, будто ничего не случилось; она искала убежища в так называемых Садах Лукулла на Пинции, которыми недавно завладела.

Тем временем во дворец прибыли центурионы, и всякий гость, который там остался или попытался спрятаться, оказывался арестован. Когда Мессалины достигли вести о том, что ее приближенных хватают, она пришла в ярость и начала действовать. Она приказала отправить своих детей от Клавдия – Клавдию Октавию, которой было около девяти лет, и почти восьмилетнего Британника, – к их отцу. Она также призвала весталку Вибидию – старейшую среди девственных жриц, которые поддерживали символический огонь в очаге империи и обладали чрезвычайными полномочиями правового заступничества, – ходатайствовать за нее перед Клавдием.

Наконец, сама Мессалина отправилась пешком через весь город в сопровождении всего лишь трех верных приближенных, внезапно оказавшись в изоляции среди городских толп. Она не сомневалась в том, что, стоит ей увидеть своего мужа – или, возможно, стоит только мужу увидеть ее, – как ситуация разрешится. Достигнув городских ворот, императрица села на единственное транспортное средство, которым смогла воспользоваться, и отправилась в Остию на телеге с садовым мусором.

Атмосфера в карете Клавдия, катившей по дороге из Остии в Рим, была напряженной. Императора раздирали противоречивые чувства. Он то обличал беспутство Мессалины и проклинал ее неверность; то пускался в воспоминания об их свадьбе, их отношениях, о двух маленьких детях. И вот, как того опасался Нарцисс, показалась Мессалина. Она стояла посреди Остийской дороги, крича, плача и умоляя мужа – ради Британника и Октавии – выслушать ее.

Нарцисс перекрикивал ее, перечисляя ее преступления, обзывая Силия, описывая грязные подробности их романа и их свадьбы. Одновременно он передавал Клавдию документ за документом, где сообщалось о мнимом распутстве его жены. Он знал, что в присутствии Мессалины нужно отвлекать не только ум Клавдия, но и его глаза. Все это время император оставался странно молчаливым. Он видел свою жену, он взял досье Нарцисса, но ничего не сказал.

Кавалькада двигалась к Риму. Когда она приблизилась к воротам, Британник и Октавия попытались выйти навстречу отцу. Нарцисс просто не пустил их. Труднее было избавиться от весталки Вибидии. Она требовала, чтобы Мессалине предоставили суд и защиту, отказываясь уходить, пока не получит гарантий. Нарцисс пообещал, что император, конечно, выслушает жену – назавтра у нее будет возможность опровергнуть обвинения, если на то есть основания. Вибидии тем временем было велено вернуться в храм и заняться своими религиозными обязанностями.

Очутившись в городе, Нарцисс повез Клавдия прямо к дому Силия и устроил ему экскурсию. В вестибюле среди других портретов предков Силия висело изображение его отца – того самого отца, которого судили за заговор против императора Тиберия⁶. Зная о неизбежном приговоре, отец Силия совершил самоубийство, а сенат конфисковал большую часть его имущества и постановил уничтожить его изображения. То, что его сын вывесил его портрет, без сомнения, было нарушением указа сената, но вдобавок это можно было интерпретировать как декларацию революционных намерений. Экскурсия продолжалась. Нарцисс показал Клавдию предметы мебели, когда-то стоявшие в его дворце, и вещи, унаследованные от его предков, Друзов и Неронов: краденые подарки, которые могла отдать Силию только жена Клавдия.

Гнев Клавдия, закипавший, пока он молчал, теперь выплеснулся наружу – вместе с угрозами и проклятиями в адрес жены и любовника. Нарцисс сопроводил императора прямо в лагерь преторианцев. Они были уже там, готовые к собранию, организованному Нарциссом. Обвиняемые тоже были там – схваченные, закованные в кандалы и ожидающие приговора. Клавдий воздержался от своих обычных пространных речей; в этот раз он произнес всего несколько слов, тщательно взвешивая каждое и, насколько возможно, скрывая свои эмоции.

Реакция преторианских когорт не соответствовала сдержанному тону Клавдия. В их рядах поднялся шум; яростно крича, они требовали назвать имена всех сопричастных и позаботиться об их должном наказании.

Начали с Силия. Обвинения против него были зачитаны, и он не сделал попытки их опровергнуть. Как и его отец, он знал, что обвинение в преступлении против императора могло значить только одно, и при взгляде на толпу ревущих солдат справедливо решил, что приговор уже вынесен. Он попросил лишь о быстрой смерти. Эту просьбу охотно и немедленно удовлетворили.

Убийство Силия стало первым в потоке казней без суда и следствия. Ряд богатых и знатных всадников последовали примеру Силия, стойко приняв казнь. Первым был Тиций Прокул, затем Веттий Валент – буря, которую он увидел над Остией, наконец настигла его. Оба признали вину, и обоих тут же казнили. Затем последовал некто Травл Монтан; совсем юный, почти подросток, он был скромен и ошеломляюще красив. Он провел в постели императрицы всего одну ночь, но не снискал милосердия императора. Затем – Помпей Урбик; Савфей Трог; сенатор Юнк Вергилиан; Сульпиций Руф, прокуратор гладиаторской школы, и Декрий Кальпурниан, префект ночной стражи. Земля была усеяна мертвыми телами бывших любовников Мессалины.

Теперь на сцену вышел актер. Мнестер был ярчайшей звездой своего времени; Калигула был таким горячим его поклонником, что всякого, кто разговаривал во время представлений Мнестера, он приказывал стаскивать с места и пороть. На этом, последнем своем спектакле, Мнестер дал публике тот драматизм, которого она желала. Он не отрицал, что спал с Мессалиной; напротив, он сделал скандальное заявление, что она его принудила к этому – отметив, что, в отличие от своих влиятельных товарищей по несчастью, он был не в том положении, чтобы отказывать императрице. Чтобы подчеркнуть свою мысль, он разорвал на себе одежду и показал толпе шрамы от плетей рабства, пересекавшие его спину вдоль и поперек. Впервые в тот день Клавдий заколебался, но Нарцисс убедил его продолжать – отметив, что Мнестер все-таки спал с Мессалиной, хотел он этого или нет. Так что Мнестер был тоже убит, и свита императора возвратилась во дворец ужинать.

На противоположной от лагеря преторианцев стороне города, в Садах Лукулла, Мессалина готовилась защищаться. Императрица не испытывала отчаяния, заставившего Силия просить лишь о быстрой казни; она была убеждена, что, если муж услышит ее, увидит ее, он не сможет отдать приказ о казни. Мессалина не сомневалась: если она будет просить, молить и отрицать, муж простит и забудет. Более того, она была настолько уверена, что страх уже начинал превращаться в гнев, а гнев – в планы: планы, направленные в первую очередь против Нарцисса.

Уверенность Мессалины была не совсем безосновательной. Ужин в императорском дворце был в самом разгаре; вино лилось рекой, и Клавдий достиг той стадии опьянения, когда мысль помириться с бывшей кажется хорошей идеей. Он подозвал слугу и приказал сообщить «несчастной», чтобы она явилась к нему наутро для объяснений. Нарцисс запаниковал. Он видел, что решимость Клавдия ослабевает, и знал, что император скоро закончит ужин и удалится в спальню; ту самую спальню, которая в мягком свете ночи будет наполнена самыми приятными воспоминаниями Клавдия о жене. Нарцисс выскользнул из пиршественного зала и отвел в сторонку стражника. Мессалину следует казнить в этот же вечер, сказал он. Приказ Клавдия. Времени терять нельзя.

С Палатина немедленно двинулась группа солдат, пересекла город и начала обыскивать сады. Мессалина была со своей матерью, Домицией Лепидой; они не были близки, но теперь, в роковой для дочери час, мать была рядом. Пока солдаты приближались, Лепида уговаривала свою дочь не ждать, а взять дело в свои руки и убить себя, чтобы избежать позора и бесчестья казни. Игра окончена, говорила она; единственное, что может сделать Мессалина, – это храбро встретить смерть. Но Мессалине под силу было только лежать ничком на земле, плача и причитая.

В таком положении солдаты и нашли ее. Трибун приблизился к императрице в молчании, но, когда вольноотпущенник, отправленный Нарциссом проследить за исполнением приказа, выкрикнул грубое ругательство, до Мессалины наконец дошла реальность ее положения. Она взяла дрожащими руками кинжал, поднесла его к горлу, потом к груди, потом опять к горлу, но не смогла решиться. В конце концов трибуну, уставшему смотреть на ее нерешительность, пришлось прикончить ее.

Клавдий еще ужинал, когда получил весть о гибели жены. Гонец не сказал, было ли это самоубийством или убийством, а Клавдий не спрашивал. Он не выдал ни малейших эмоций – ни печали, ни радости, ни гнева, ни жалости. Он лишь подозвал слугу и велел налить себе еще вина.

II
Мраморная сцена

На Капитолий взгляни; подумай, чем был он, чем стал он:

Право, как будто над ним новый Юпитер царит!

Овидий. Наука любви, 3.115–116⁷

Когда родилась будущая императрица Мессалина – скорее всего, в начале 20-х гг. н. э., – Рим был величайшим городом величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Римская империя представляла собой обширную сеть провинций, простирающихся от Рейна до Евфрата, окруженную широкой буферной зоной вассальных царств, что cделало город в ее центре чрезвычайно богатым.

Раскинувшийся на знаменитых семи холмах, Рим был основан (в результате братоубийства и божественного вмешательства, если верить легендам о его мифическом основателе Ромуле) в середине VIII в. до н. э., но Рим I в. н. э. изменился до неузнаваемости даже по сравнению с тем городом, каким он был столетием раньше. Небольшие храмы из кирпича и туфа, возведенные конкурирующими аристократами Поздней республики, сменились огромными комплексами, предназначенными для политики, коммерции, обрядов и игр и облицованными сияющим отполированным мрамором, что доказывало величие и щедрость одного императора. Мессалина родилась в период правления Тиберия, но город, в котором она родилась, был творением его предшественника Августа. Это было место невообразимой роскоши – живой памятник имперской власти Рима и, не столь очевидным образом, династической власти его императорской семьи. Это был город, который не мог не формировать своих детей.

В конце I в. до н. э. Август построил целый новый форум, ныне известный как Форум Августа. В то время как старый Рим с его древним Римским форумом рос медленно и стихийно, превращаясь в неправильной формы плавильный котел из различных стилей и материалов, Форум Августа был спроектирован и построен одним махом с нуля на месте снесенных трущоб¹². Комплекс обладал как стилистической, так и тематической целостностью: каждая деталь была рассчитана на то, чтобы донести до зрителя идею превосходства Августа.

Обширная площадка из полированного мрамора простиралась перед храмом Марса-Мстителя, который возвышался на подиуме на северо-восточном краю Форума. Октавиан (будущий император, который с 27 г. до н. э. будет известен как Август) дал обет построить это святилище Марса-Мстителя в 42 г. до н. э., после битвы при Филиппах, когда он окончательно разгромил войска, возглавляемые Брутом и Кассием, убийцами его приемного отца Юлия Цезаря¹³. С каждой стороны возвышались колоннады, скрывавшие тенистые галереи с полукруглыми экседрами. Вдоль колоннад стояли статуи «выдающихся мужей» (summi viri) римской истории, а в экседрах – изображения мифических основателей Рима. На западной стороне можно было увидеть торжествующего Ромула с доспехами поверженного врага в руках. На восточной – Энея, предка Ромула и, как утверждалось, приемной семьи Августа, Юлиев, – бегущего из горящей Трои в Италию с престарелым отцом на спине и малолетним сыном рядом. Наконец, там была статуя самого Августа, правящего колесницей с четверкой лошадей – прямого наследника всех прошлых героев Рима.

Молодой император также перестроил древний Римский форум, примыкавший к его новому комплексу¹⁴. Новое здание сената, начатое при Юлии Цезаре, было наконец достроено, и новые ростры – возвышение, с которого произносились речи, – были украшены носами кораблей Антония и Клеопатры, захваченных в сражении при мысе Акций в 31 г. до н. э., и увенчаны конной статуей 19-летнего Октавиана, изготовленной по заказу сената в 43 г. до н. э.¹⁵ Будучи женщиной, Мессалина никогда не выступала в сенате или на рострах от своего имени, но сначала она будет оказывать влияние на речи и дебаты, а затем сделается их темой. Взглянув перед собой поверх толпы слушателей, оратор на рострах видел новый храм, высившийся на юго-западном конце Форума. Это был храм Божественного Юлия, построенный Октавианом в честь Юлия Цезаря (постановлением сената его объявили богом в 42 г. до н. э.). Его освящение после триумфального возвращения Октавиана в Рим в 29 г. до н. э. ознаменовало новую эпоху, в которой римляне станут поклоняться людям, вначале строго посмертно, но со временем все чаще и при жизни¹⁶.

Не все было новым. Август постарался сохранить великие древности старого Римского форума на их изначальных местах¹⁷. Там был Черный камень, как считалось, отмечавший древнее культовое место или даже могилу Ромула. Сохранялся и umbilicus Romae – «пуп Рима» – по легенде, место, где плуг Ромула впервые вонзился в римскую почву и откуда все еще измеряли все расстояния от Рима и обратно. Император также проводил программы реставрации, и чуть ли не все великие постройки времен республики приобрели новые сверкающие имперские одежды.

Он не скупился ни на какие расходы. Полы в зданиях времен Августа были вымощены геометрическими узорами из разноцветного мрамора. Пурпурный порфир из Египта, серо-зеленый циполин с Эгейского моря, золотистый нумидийский из Северной Африки¹⁸. Эта география приглашала каждого римлянина совершить путешествие по миру, завоеванному Августом, не покидая центра своего родного города.

Эти строительные проекты были политическими заявлениями, но они же были и подарками для общества. Прогуливаясь по Форуму Августа, римский плебей мог вкусить немного жизни аристократа. Он получал доступ к материальной роскоши – колоннам, экзотическим материалам и ярким краскам, – украшавшей пространства элитных домов. Он мог гордиться статуями великих героев раннего Рима. Для римского народа это были общие предки и образцы для подражания – они заменяли портреты поколений семей, украшавшие атриумы аристократических домов.

Столь величественная обстановка разительно отличалась от того, что основная масса римлян видела у себя дома. Город стал миллионником: такой численности населения Лондон достиг только в 1810 г., а Нью-Йорк – и вовсе в 1875 г., и скорость и неожиданность римской урбанизации давали о себе знать¹⁹. Планы новых городов, выстроенных в Средиземноморье при римском правлении, знамениты своей регулярностью, строгой прямоугольной сеткой и зонированием (что впоследствии будет считаться символами римской рациональности и практичности), но сам город-прародитель был муравейником. Земля была дорога; хозяева трущоб строились вверх, и доходные дома, известные как insulae, то есть «острова», достигали высоты в пять этажей. Пожары были постоянной опасностью, как и инфекционные болезни, несмотря на достаточно развитую инфраструктуру канализации, акведуков и бань. Улицы в этих частях города, где свет заслоняли монолитные «острова», были тесными и лихими местами: вся мостовая была занята лотками и лавками, от торгующих едой навынос угловых заведений неслись кухонные запахи. А еще шум – торговли, криминала и семейной жизни, – должно быть, был непрерывным и неизбежным. Идеальная среда для распространения слухов.

Мессалина и ее родня занимали противоположный конец спектра. Блеск имперского золота, заманивший столь многих новых городских бедняков в трущобную жизнь, позволил городской элите обустраивать свои дома с невиданной до тех пор роскошью. В 78 г. до н. э., когда Марк Лепид построил себе новый дом по необычайно роскошному на тот момент проекту, наблюдатели сошлись во мнении, что он был самым лучшим в Риме⁸. К 45 г. до н. э. – не прошло и тридцати пяти лет – он уже, как говорили, не входил в первую сотню²⁰. Марка Лепида в 78 г. до н. э. критиковали за использование кроваво-красного, с пурпурными прожилками нумидийского мрамора для порогов дверных проемов; через двадцать лет, в 58 г. до н. э., миллионер Марк Эмилий Скавр украсит свой атриум колоннами из цельного блестящего черного мелийского мрамора, вознесшимися на двенадцатиметровую высоту²¹. В 40-х гг. до н. э. талантливый и упорный Мамурра, служивший главным военным инженером Цезаря во время его галльских кампаний, пошел еще дальше: он облицевал мрамором все стены сплошь, а все колонны в его доме были сделаны из цельного каррарского или каристийского камня²².

Если мрамор от пола до потолка, допустим, казался кому-то холодным, аляповатым или просто слишком дорогим, хватало и других вариантов убранства. Классический вариант – фрески. Огромные пейзажи по всему периметру комнат погружали зрителя в иные миры: роскошная вилла на берегу моря, или пышный итальянский сад, или даже экзотический ландшафт недавно покоренного Египта, где в волнах Нила появлялись и исчезали бегемоты, крокодилы и тростниковые лодки, а между выстроившимися вдоль его берегов храмами пировали и предавались оргиям люди. Потом мода изменилась, и на красном, охряно-желтом или лаково-черном фоне, в обрамлении тонких колонн, украшенных гирляндами лотосов в египетском стиле, стали изображать мифологические сцены. Сюжеты были часто связаны между собой неочевидными тематическими или генеалогическими нитями, демонстрируя гостям знакомство не только с новейшими модами, но и с эпосом Гомера, и с запутанной греко-римской мифологией.

Залы богатых людей, и без того блиставшие фресками или экзотическими породами мрамора, тогда, как и теперь, были заполнены коллекциями разорительно дорогих предметов античного искусства. Римляне знали, что их прославленные предки на самом деле были неотесанными головорезами, и это их раздражало. За искусством достаточно было отправиться в Грецию. В Грецию они и отправлялись. С конца III в. до н. э. римляне покупали, воровали или вымогали греческие шедевры в невероятных масштабах. Один за другим корабли, груженные бесценными мраморами, бронзами и живописными панно отправлялись из центров греческой культуры к центру римского богатства.

В городе состоятельные люди скупали и сносили целые кварталы, устраивая для себя сады наслаждений. В этих обширных городских парках, как и в своих просторных загородных владениях, удаленных от жары и грязи города, они стремились перещеголять природу, возводя горы, выкапывая пещеры, создавая искусственные реки, которые они называли «Нилом» или «Евфратом»⁹. Как раз на этой волне состязаний в садово-парковой архитектуре Лукулл разбил свой террасный парк на холме Пинций – во владениях, ради которых Мессалина впоследствии, по легенде, пойдет на убийство и в которых она потом будет убита сама.

По крайней мере на первый взгляд, Мессалина выбрала подходящее время, чтобы родиться в семье римской элиты. Однако римская аристократия все еще приходила в себя после столетия гражданских раздоров и пятидесяти лет гражданских войн, предшествовавших единовластию Августа.

В 146 г. до н. э. Рим получил неоспоримое господство над Средиземноморьем. Разрозненные города-государства, составлявшие в то время Грецию, полностью капитулировали после захвата и разграбления Коринфа. Весной того же года был полностью разрушен Карфаген, так долго соперничавший с Римом за морское превосходство. Но даже когда Карфаген сгорел, победоносный римский военачальник Сципион Эмилиан размышлял о потенциальных последствиях неоспоримого господства для Рима. «Славный миг, Полибий, – якобы заметил он, – но есть у меня ужасное предчувствие, что однажды та же участь постигнет и мою собственную страну»²³. Его комментарий оказался удивительно прозорливым.

Вознаграждение за политический успех теперь принципиально отличалось от того, что имели в виду аристократы VI в. до н. э., когда создавали республиканскую систему распределения власти. Тогда ценность государственной должности заключалась в уважении и почете, которые общество оказывало кандидату. Теперь же за должностью магистрата в Риме автоматически следовала должность «промагистрата» в провинции²⁴. Она давала лицу, занимающему ее, право командовать армией и прямую власть, причем его решения сенат мог контролировать только в ретроспективе, после того как истекал год его полномочий²⁵. Он мог вести завоевательные войны, обогащавшие его войско и делавшие его по возвращении богом в глазах публики. А если он был готов допустить чуточку коррупции, то можно было заработать большие деньги. По мере того как ставки росли экспоненциально, система сдержек и противовесов, предназначенная обуздывать индивидуальные амбиции, под напряжением давала трещины. Влиятельные политики начали собирать личные армии и слагать с себя полномочия. Заключались и разрывались союзы, а частные разногласия, спровоцированные эгоистическими устремлениями отдельных людей, разрешались на полях сражений по всему Средиземноморью.

На эту арену и ворвался будущий император Август в 44 г. до н. э. Тогда он был известен под именем Октавиана, ему было девятнадцать, и он, по собственному утверждению, был законным наследником как состояния, так и политической должности своего погибшего двоюродного деда и приемного отца, Юлия Цезаря. Когда Цезарь был заколот в мартовские иды группой сенаторов с Кассием и Брутом во главе, Октавиан проходил военную подготовку в Аполлонии, городе в Балканском регионе, тогда называвшемся Иллирия (на территории современной Албании). Как только весть об убийстве Цезаря дошла до Октавиана, он сразу отправился на корабле в Италию.

Именно с этого момента, а не с рождения в 63 г. до н. э. начинает Октавиан Res Gestae – описание своей жизни и достижений – «Деяния божественного Августа», и начинает с таких примечательных слов: «В 19 лет я по своей инициативе и на свои средства снарядил войско, с помощью которого я вернул свободу государству, угнетенному господством (одной) клики»²⁶. Кто именно входил в эту «клику», по-видимому, зависело от личных интересов Октавиана в тот или иной момент.

Сначала Октавиан объединился с партией Цицерона в сенате, выступив против Марка Антония от имени res publica¹⁰. Через несколько месяцев, однако, он объединил силы с Марком Антонием во Втором триумвирате, и они объявили Цицерона вместе с другими «республиканцами» врагами государства. Впоследствии любые объединения, «господствующие» или нет, способные бросить вызов власти Октавиана, прекратили существование. Всякое реальное «республиканское» сопротивление было разгромлено с поражением Брута и Кассия при Филиппах в октябре 42 г. до н. э. Затем, после десятилетия чередования гражданских войн с негражданственными альянсами, Октавиан наконец разгромил войска Антония и Клеопатры при Александрии в августе 30 г. до н. э.

После того как все враги были благополучно убиты, Октавиан решил утвердить себя в качестве образца мира, процветания и стабильности. В 29 г. до н. э. он запер ворота храма двуликого бога Януса, провозглашая тем самым всеобщий мир на суше и на море²⁷. Великие ворота прежде закрывались лишь дважды за всю долгую историю Рима; Август закрывал их трижды за свое 41-летнее правление²⁸. Сенат сыграл собственную роль в этом ребрендинге. В 13 г. до н. э. он повелел воздвигнуть алтарь в честь Августа на Марсовом поле²⁹. Установленный возле обелиска, которым император отметил свои кровавые военные победы в Египте, он получил известность как Ara Pacis Augustae – Алтарь Августова Мира³⁰. Название было к месту: без сомнения, оно отражало характерное именно для Августа понимание мира. Внутренние стены алтарной части были украшены резьбой в виде тяжелых гирлянд из пышных ветвей с плодами мирного процветания. На внешних стенах – над входом размещалась персонификация Рима, богиня Рома, восседающая на груде трофейного оружия поверженных врагов, а по сторонам растянулась процессия из членов семейного клана Августа в сопровождении жен и детей – что было впервые на государственном памятнике. В этой толпе были идентифицированы деды и бабки Мессалины с обеих сторон, а также Октавия, сестра Августа, прабабка Мессалины как по материнской, так и по отцовской линии, и бабка ее будущего мужа Клавдия. Родители Мессалины Домиция Лепида и Мессалла Барбат, возможно, присутствуют среди детей, которые глазеют на это зрелище или держатся за тоги родителей³¹. Монумент связывал судьбу Рима с семейством Августа, и Мессалине достаточно было пройти мимо Алтаря Мира, чтобы наглядно представить себе свое место в этом великом династическом проекте.

Кроме того, Октавиан взялся за ревизию своего положения в государстве. Между 28 и 27 гг. до н. э. он объявил о прекращении временных конституционных мер периода гражданской войны, отказавшись от неограниченной власти над каждой провинцией и каждой армией, а также от возможности держать в руках политические институты города³². Позже он заявит, что таким образом восстановил республику; и в самом деле, как будто наблюдалось до некоторой степени возвращение к институтам и видимость республиканской политики; проводились выборы на прежние должности магистратов, и сенат мог снова заседать без явных угроз применения военной силы.

В реальности, однако, Октавиан не поступался властью, а, скорее, реконструировал свое единовластие, придавая ему более устойчивую форму – отказываясь от исключительных и неконституционных командных функций в пользу широкого набора почестей, титулов и рычагов влияния, как официальных, так и неофициальных, дававших ему максимальные легитимные полномочия в мирное время.

Сенат согласился, что под контролем Октавиана останутся несколько «императорских провинций» и размещенные там войска. Союзники Октавиана доказывали в сенате, что эти провинции, включая Египет, Галлию, Испанию и Сирию, труднее в управлении и нуждаются в руководстве, которое может обеспечить только Октавиан³³. Эти нестабильные пограничные провинции требовали большего количества войск для их обороны, поэтому, сохраняя власть над провинциями, Октавиан сохранял также контроль над большинством римских легионов.

16 января 27 г. до н. э. сенат сделал Октавиана princeps senatus – «главой сената» и наделил его почетным именем, под которым он отныне будет известен – Август¹¹. Затем, когда Август прекратил занимать консульские должности, в 23 г. до н. э., сенат пожаловал ему tribunicia potestas («полномочия трибуна») и imperium maius («высшую власть»)³⁴. Эти новые полномочия дали ему соответственно право вводить или налагать вето на законы и командовать любой армией в любой провинции либо в одностороннем порядке отменять указы любого другого магистрата. Эти чрезвычайные полномочия должны были сохраняться пожизненно, будучи связанными не с временной и передающейся должностью, а с одним человеком. Принципат установился всерьез и надолго.

Затем последовали новые почести: в 12 г. до н. э. Август стал pontifex maximus, верховным жрецом римской государственной религии, а во 2 г. до н. э. получил титул Pater Patriae – «Отец Отечества».

С республиканской мечтой о разделении властей было покончено. Однако за наделение Августа всеми этими постами и почестями официально проголосовал сенат, якобы по собственной инициативе. Некоторые среди римских патрициев шептались, что заключили сделку с дьяволом. Они, конечно, получили стабильность, но какой ценой? Что бы подумали их предки, изгнавшие римских царей, увидев их теперь в подчинении у монархии, пусть она так и не называлась? Но если среди политической элиты были люди, которые именно так и думали, в большинстве были другие – прагматичные или, наверное, сбитые с толку, – которые так не считали.

К 27 г. до н. э. римская аристократия устала. Она пережила полвека периодических гражданских войн; знатным родам грозило истребление, их состояния были конфискованы или потеряны в борьбе за господство или выживание. Она заслужила передышку, немного роскоши и возвращения, хотя бы номинального, к предсказуемой иерархии власти магистратов, которая всегда обеспечивала ей постоянный приток уважения в обществе. Некоторые представители знатных римских семей также прикинули, что правящая династия может обеспечить им определенные преимущества. Умение угодить правителю быстрее вело к престижной должности (пусть сколь угодно далекой от реальной власти), чем вербовка сторонников среди неотесанных простолюдинов, и оба деда Мессалины получат консульство через связи с Августом¹². Семьям, подобным семье Мессалины, тоже не понадобилось много времени и на то, чтобы понять, что династическая политика может обеспечить новые пути к власти; к моменту рождения Мессалины ее ветвь, gens Valeria (рода Валериев), уже была связана родством и свойством с домом Августа.

Выживание режима Августа зависело от сложной системы сделок и общепринятой лжи. Равновесие было теоретически неустойчивым и держалось на лицемерии, но оказалось при этом беспрецедентно эффективным. К тому времени, когда в 14 г. н. э. Август мирно скончался в своей постели в возрасте 76 лет, он находился в центре политической борьбы Рима на протяжении почти шестидесяти лет и более сорока из них был его единственным императором.

Смерть Августа высветила истинную природу его новой системы. Его разнообразные полномочия, тщательно выверенные за более чем полвека его правления, целиком перешли к его приемному наследнику, пасынку и бывшему зятю, Тиберию. При жизни Августа люди могли убеждать себя, что это личные привилегии одного исключительного человека; после плавного перехода власти к его наследнику трудно было отрицать, что новый порядок очень похож на монархию.

Говорят, что на смертном одре Август обратился к друзьям и спросил, хорошо ли он сыграл в комедии жизни³⁵. Ответ был очевиден: Август исполнял роль главного героя как нельзя лучше. Более того, он сам создал и сцену, и декорации, и аудиторию. Рожденная примерно шесть лет спустя после кончины великого самодержца, Мессалина, как и все, кого она знала, все еще играли на Августовой сцене. Публично и приватно они занимали архитектурные пространства Августа, созданные в новых стилях, которые он популяризировал. Их жизнь была ограничена (или не ограничена) моральными рамками и социальными категориями, которые он обозначил, их судьбы переживали взлеты и падения внутри созданной им династической системы. К тому моменту, когда Мессалина повзрослела, актеры могли поменяться, но сцена и декорации оставались теми же.

III
Воспитание

 
Пусть же матрона, что рядом с тобой возлежит, не владеет
Стилем речей, энтимемы кудрявые не запускает
Средь закругленных словес и не все из истории знает,
Пусть не поймет и из книг кой-чего…
 

Ювенал. Сатиры, 6.448–451¹³

Родословная Мессалины была наивысшего качества, какое только мог предложить Рим. Наследие ее семьи – gens Valeria – восходило к самым ранним дням римской истории: Валерий Попликола был в числе тех, кто сверг монархию и основал республику после изнасилования Лукреции, и в 509 г. до н. э. стал одним из двух человек, избранных первыми консулами нового государства³⁶.

С тех пор известность этого семейства не убывала. Родители Мессалины, Марк Валерий Мессалла Барбат и Домиция Лепида Младшая обладали огромными связями. Отцы обоих занимали должности консулов; их матери были сводными сестрами и обе были племянницами Августа по матери – Октавии, любимой и влиятельной сестры императора³⁷. Благодаря своему происхождению родители Мессалины входили в высший круг общества при Августе: они были и представителями старой римской аристократии, и членами новой императорской семьи.

Мессалине никогда не позволяли забыть, что у нее древняя и славная родословная, которой она должна соответствовать. Комнаты, в которых она жила, были наполнены реликвиями и военными трофеями, а со стен атриума на нее каждое утро взирали imagines, образы ее предков. Эти реалистические восковые маски представителей рода, избранных на высокие посты, изготавливали при их жизни, и во время очередных похорон кого-либо из членов семьи надевались людьми, имитирующими давно почивших родственников, чтобы воссоздать длинные процессии (успешных) покойников. В остальное время их хранили, заботливо снабдив подписями с перечислениями достижений, в самой публичной части дома, чтобы напоминать жильцам и гостям о долгой и славной истории рода³⁸.

Родовая идентичность вплеталась также в каждый слог имени юной римлянки. В отличие от мальчиков, девочки не получали преномена (praenomina), личного имени в нашем сегодняшнем понимании, им давали феминизированные варианты «фамилий» отца – его номен (nomen), а иногда и его когномен (cognomen), из которых первый указывал на его род, а второй на более конкретную ветвь семьи, к которой он принадлежал. Таким образом, дочь Марка Валерия Мессаллы Барбата в любом случае получала имя Валерия Мессалина¹⁴. Будь у нашей героини сестра, она бы тоже звалась Валерией Мессалиной, и все отличие (если бы оно вообще было) заключалось бы в эпитете maior, если бы она была старше, или minor, если бы она была младше. То, что это станет кошмаром для историка, пытающегося проследить сюжеты о конкретных женщинах (например, порой очень трудно бывает отличить Домицию Лепиду, мать Мессалины, от ее старшей сестры Домиции Лепиды), не волновало римских родителей, которые вряд ли хотели, чтобы их дочери совершили нечто достаточно примечательное, чтобы попасть в анналы истории¹⁵. Хотя эти имена совершенно не помогали в идентификации отдельных женщин, они ясно и эффективно передавали одну идею: именно семья определяет статус и личность римлянки. И этого послания юная Мессалина не могла не уловить.

Несмотря на известность семьи Мессалины, ни один источник не счел нужным сохранить точную дату ее рождения. Это упущение было типичным: римские женщины, даже рожденные в самых знатных и выдающихся семьях, удостаивались упоминания в исторических хрониках лишь тогда, когда заключали политически значимый брак. Даты рождения римлянок обычно вычисляются путем вычитания из даты их брака тринадцати-четырнадцати лет – именно в этом возрасте традиционно римская девушка из элиты выходила замуж. В случае Мессалины эта формула дает дату рождения около 24 или 25 г. н. э.

К несчастью, отца Мессалины, по-видимому, к 23 г. н. э. не было в живых – обстоятельство, затрудняющее ее зачатие. Известно, что отец Мессаллы Барбата, Мессалла Аппиан, умер в начале своего консульства в 12 г. до н. э., что делает эту дату самой поздней из возможных для рождения его сына. Учитывая его связи с императорским домом, Мессалла Барбат должен был сам занять пост консула к 23 г. (когда ему было не менее тридцати пяти лет), и то, что этого не произошло, предполагает, что он уже умер³⁹.

Эти обстоятельства подтверждаются тем фактом, что у Мессалины был сводный брат Фауст Сулла Феликс от второго брака ее матери. В 52 г. н. э. он был консулом, и это, учитывая, что разрешение занять консульскую должность он, скорее всего, получил пятью годами раньше, женившись на дочери императора Клавдия Антонии, указывает на дату рождения не позднее 23 г. н. э.⁴⁰

Надо полагать, брак Мессалины с Клавдием в 38 г. н. э. был первым: учитывая одержимость хроникеров сексуальными и романтическими связями Мессалины, едва ли мог остаться неупомянутым предыдущий брак. Ближе к двадцати годам Мессалина была бы уже старовата для первого брака, поэтому, вероятно, датой ее рождения следует считать время незадолго до или даже вскоре после смерти ее отца и насколько возможно близкое ко второму браку ее матери и рождению ее сводного брата⁴¹. Если Домиция Лепида вторично вышла замуж и родила сына в первые годы 20-х гг. н. э., то рождение Мессалины приходится на начало нового десятилетия. Далее я исхожу из того, что 20 г. н. э. – «наилучшая гипотеза» для даты ее рождения.

Когда умер Мессалла Барбат, он оставил Лепиду молодой вдовой, а Мессалину без отца. Мать Мессалины – тогда, вероятно, двадцатилетняя, красивая, богатая и явно способная к деторождению – естественно, не теряя времени, снова вышла замуж⁴².

В качестве второго мужа она выбрала Фауста Корнелия Суллу, праправнука кровожадного диктатора Луция Корнелия Суллы, впервые давшего Риму вкусить самовластия в 80-х гг. до н. э. Мы мало что знаем о личности Фауста Суллы, и совсем ничего не известно о его отношениях с Мессалиной. И разводы, и внезапные смерти были так распространены в Риме, что семьи с детьми от разных браков не считались чем-то заслуживающим внимания. Кроме того, Фауст мог умереть, когда Мессалина была подростком – о нем ничего не слышно после его консульства в 31 г. н. э.

В начале 20-х гг. н. э. Домиция Лепида подарила мужу сына, а Мессалине единоутробного брата – Фауста Корнелия Суллу Феликса. Разница в возрасте Мессалины и ее брата была небольшой, и отношения у них, по-видимому, были хорошие. Когда в 46 или 47 г. н. э. Мессалина женила Фауста Суллу Феликса на своей падчерице Клавдии Антонии, это был жест почета и доверия⁴³.

Теперь у Домиции Лепиды было на руках двое маленьких детей – хотя вряд ли она нянчила их сама; Мессалину и ее брата в ранние, самые уязвимые годы их жизни, вероятно, воспитывали кормилицы. Отношения между детьми и няньками бывали близкими и могли сохраняться на всю жизнь, но такая практика могла также мешать привязанности детей к матери. В своем рассказе о смерти Мессалины Тацит мимоходом отмечает, что рядом с ней была Домиция Лепида, хотя она «не ладила с дочерью, пока та была в силе»⁴⁴. Разрыв отношений мог произойти в начале царствования Мессалины – вероятно, из-за убийства Аппия Силана, третьего мужа Домиции Лепиды (о чем еще будет сказано), – но семена его, возможно, были посеяны еще раньше.

Тацит (не будучи поклонником ее дочери и вообще неблагосклонный по отношению к женщинам из императорской семьи) характеризует Домицию Лепиду как «распутную, запятнанную дурной славой, необузданную» женщину, столь же привыкшую к пороку, сколь облагодетельствованную судьбой⁴⁵. Когда Мессалина вырастет и выйдет замуж, Домиции Лепиде временно поручат опеку над ее племянником, будущим императором Нероном. Говорят, она избаловала мальчика донельзя, осыпая его «ласками и щедротами»⁴⁶. В истории не упоминается, применяла ли она аналогичный подход при воспитании Мессалины.

Пусть у матери Мессалины был трудный характер, она, по крайней мере, была сказочно богата. Домиция Лепида лично владела обширными поместьями в окрестностях города Фунди, расположенного на Аппиевой дороге на полпути от Рима до юга Италии, а также в Калабрии, прямо на мыске итальянского «сапога». Влажные и защищенные фундские равнины наполняли погреба цекубским вином – это крепкое полнотелое вино длительной выдержки многие знатоки считали лучшим в Италии; плодородная почва калабрийских владений давала обильные урожаи цитрусовых и оливок⁴⁷. Домиция Лепида выжимала каждую каплю из этого природного изобилия; после смерти дочери ее обвинят в том, что не обеспечила надлежащий надзор за огромными толпами сельскохозяйственных рабов, трудившихся в ее калабрийских владениях⁴⁸. Ее инвестиции были разнообразны; она владела землями подле гавани в Путеолах – большом торговом порту Неаполитанского залива. Их она сдавала инвестору для постройки складов под аренду, чтобы получать прибыли как с прибывающего груза александрийского вина, так и с вывозимого сладкого помпейского вина⁴⁹.

Маленькая Мессалина была ребенком, чье финансовое будущее было надежно защищено недвижимостью. Фауст и Домиция Лепида наверняка держали дом на одном из фешенебельных холмов Рима. Здесь богатые люди жили выше Форума с его торговой суетой и постоянными строительными работами, вдали от нездоровых испарений трущоб Субуры, располагавшихся в сырой низине между южным склоном Виминала и западным склоном Эсквилина.

За высокими стенами без окон и тяжелыми дверями, которые были в городе необходимостью, просторный атриум, украшенный мозаиками из цветного мрамора и увешанный изображениями прославленных предков, принимал гостей и политических союзников семьи, деловых агентов и старых компаньонов, дожидавшихся, пока их проведут в набитый свитками кабинет Фауста Суллы либо в какой-нибудь грандиозный зал или галерею для приемов. Если им везло, они могли пройти через анфиладу тенистых, хорошо политых дворов и пообщаться в неформальной обстановке за обедом. Великолепные и пышные, городские дома римской знати были при этом предназначены для negotium – дел, связанных с политикой и сохранением имущества. Витрувий, успешный архитектор I в., написавший архитектурный трактат, который сохраняет значение и поныне, напоминает своему читателю, что в домах знатных людей,

которые, занимая почетные и государственные должности, должны оказывать услуги гражданам, следует делать царственные вестибулы, высокие атриумы и обширнейшие перистили, сады и аллеи, разбитые с подобающим великолепием; кроме того, их библиотеки, картинные галереи и базилики должны сооружаться с пышностью, не уступающей общественным постройкам, потому что в их домах часто происходят и государственные совещания, и частные суды и разбирательства⁵⁰.

В сельской местности, вдали от политической суеты, свободный от требований клиентов¹⁶, аристократ мог позволить себе немного расслабиться. Старый республиканский идеал простого сельского убежища, далекого не только от стрессов, но и от роскоши городской жизни, давно уступил место предпочтению обширных комфортных и роскошно оформленных загородных домов. Как и его хозяева, архитектура римского дома приобретала расслабленность, покинув город. Портики были обращены наружу, обрамляя сельские виды, а не внутрь, перекрывая внутренний двор, широкие крылья главного дома простирались по обе стороны, длинные коридоры вели гостей в просторные частные банные комплексы или наружу, через сады, на природу. Это были пространства, предназначенные не для negotium, а для otium – термин, который буквально переводится как «досуг», но на латыни несет дополнительные смысловые оттенки правильно проведенного досуга, саморазвития через культуру, искусство и созерцание. Ради столь благородных целей виллы были оснащены щедрыми библиотеками, картинными галереями, греческими скульптурами (подлинниками или копиями) и огромными перистильными садами, которые имитировали и приспосабливали для домашних условий гимнасии – характерные для эллинистических городов общественные площадки для физических упражнений и образования. У семьи Мессалины наверняка была не одна такая вилла, возможно на землях, составлявших сельскохозяйственные угодья Домиции Лепиды, на наследственных владениях родни Фауста – рода Корнелиев Сулл, или на живописных холмах Лация, где царило деревенское очарование и при этом до Рима было рукой подать.

Жизнь на сельских виллах родителей Мессалины могла быть приятной и развивающей, но едва ли была оживленной. За яркими впечатлениями римский бомонд отправлялся на побережье Амальфи. В I в. н. э. цепочка богатых курортных городов, расположенных у Неаполитанского залива, была единственным местом, где проводили лето; у всех, кто хоть что-то собой представлял, были там виллы. Среди них, скорее всего, были Домиция Лепида и Фауст и уж точно была старшая сестра Домиции Лепиды: ее владения в Байях были настолько желанны, что говорят, император Нерон приказал убить ее, лишь бы заполучить их⁵¹. Лучшие виллы возвышались на скалах над морем, с многоуровневыми террасами, открывавшими виды на залив, и вырубленными в скалах крутыми ступенями, ведущими к воде⁵².

В летнее время социальная жизнь здесь бурлила: великий оратор Цицерон охарактеризовал эти места как чашу для смешивания сладострастной роскоши¹⁷. Дома предназначались для развлечений, с уединенными бухточками для пляжных вечеринок, с причалами для швартовки увеселительных лодок и кухнями, позволявшими накормить гостей, число которых измерялось сотнями. Марциал, поэт конца I в. н. э., писал, что это место способно развратить любую скромницу:

 
Чистой Левина была, не хуже сабинянок древних,
И даже строже сама, чем ее сумрачный муж,
Но, лишь она начала гулять от Лукрина к Аверну
И то и дело в тепле нежиться байских ключей,
Вспыхнула и увлеклась она юношей, бросив супруга:
Как Пенелопа пришла, но как Елена ушла⁵³.
 

Неудивительно, что у Мессалины, которая выросла в подобных местах, сформировался вкус к роскоши. Но она могла также приобрести некоторое понимание того, что значило быть римским аристократом в эпоху расцвета Юлиев-Клавдиев I в. н. э. Величественные залы и анфилады городских домов ее родителей показывали проницаемость границы между частной жизнью и общественным долгом; их загородные дома, наполненные книгами и предметами искусства, свидетельствовали о значении культурного капитала; а богатые виллы вокруг Неаполитанского залива отражали растущую уверенность патрициев в том, что удовольствие – право римлянина по рождению.

Какие бы уроки ни извлекла Мессалина из imagines своих предков и роскошных владений родителей, это было всего лишь подстрочное примечание к ее формальному образованию.

По меркам общества, откровенно патриархального по строю и зачастую яростно мизогинного по культуре, древние римляне охотно давали женщинам образование. По-видимому, в первые века до и после нашей эры (период, задокументированный лучше всего) значительная доля горожанок, даже не принадлежавших к высшему эшелону элиты, была как минимум частично грамотна. Ряд авторов, не выражая какого-либо удивления, упоминают, что девочки наравне с мальчиками посещали за умеренную плату начальные школы, обучавшие чтению, письму, арифметике, иногда основам литературы детей высших слоев среднего класса в тенистых уголках городских форумов по всей Италии⁵⁴. Фрагменты помпейских надписей, нацарапанных на стенах в общественных местах города, – «Ромула гуляла тут со Стафилом», «Серена ненавидит Исидора», «Атимет меня обрюхатил»¹⁸ – говорят о том, что некоторые женщины, даже находящиеся на более низкой ступени социальной лестницы, могли написать, по крайней мере, имена и несколько фраз. Еще больше женщин, возможно, в силу того, что они выросли в городской среде, где так агрессивно писали, могли, вероятно, прочитать несколько ключевых слов, которые повторялись снова и снова, в официальных надписях и неформальных граффити: имена богов, возможно, магистратов или самых популярных гладиаторов сезона.

Образование Мессалины должно было пойти гораздо дальше. В отличие от образования римского мальчика из высшего класса, которое мыслилось в первую очередь как систематическая подготовка к государственной карьере, образование патрицианской девочки не имело ясно определенной цели, кроме как снабдить ее знаниями и хорошими манерами, подходящими ее социальному статусу. Возможно, по этой причине о нем никогда не писали с такой методической ясностью, как в трактатах, посвященных образованию мальчиков. Наши сведения обрывочны и случайны, но мы можем собрать достаточно данных из истории Поздней республики и Ранней империи, чтобы представить себе, как могло выглядеть образование Мессалины; какие факты ей могли быть известны, каким способам мышления ее могли обучать, с какими навыками она могла вступить во взрослый мир.

Домашние учителя, вероятно, учили Мессалину латинскому и греческому и, может быть, основам математики. Она читала, декламировала и порой учила наизусть отрывки из произведений «великих» – Гомера, греческих трагиков и прославленного поэта эпохи Августа – Вергилия. Эти книги формировали костяк вселенной цитат и аллюзий, которыми образованные римляне любили украшать свои письма, стихи и речи. От нее также можно было ожидать анализа языка этих текстов, их грамматики и стихотворного размера. В числе других уроков могли быть теория музыки, пение и игра на лире. Могли даваться и уроки танцев с целью научить ее красиво двигаться (но не настолько красиво, чтобы поставить под сомнение ее респектабельность). Чтобы придать своим письмам определенный риторический блеск, она могла участвовать в упражнениях по сочинению прозы, на которых основывалось обучение ее брата ораторскому искусству. Возможно, было предусмотрено и кое-какое обучение философии, предназначенное для того, чтобы научить Мессалину оценивать идеи, мыслить логически и, что самое главное, вести себя нравственно⁵⁵.

В конечном итоге от Мессалины, вероятно, ожидали достижений, аналогичных тем, за которые восхваляли двадцатиоднолетнюю вдову Корнелию Метеллу, в 53 г. до н. э. вышедшую замуж за Помпея Великого. «У этой молодой женщины, – пишет Плутарх, – кроме юности и красоты, было много и других достоинств. Действительно, она получила прекрасное образование, знала музыку и геометрию и привыкла с пользой для себя слушать рассуждения философов»⁵⁶.

Иным патрицианкам, жившим лет за сто до рождения Мессалины, столь многогранное образование могло казаться безжалостной либеральной подготовкой к консервативно ограниченной взрослой жизни. Плутарх, в конце концов, увенчал свою похвалу образованию Корнелии заявлением, что «эти ее качества соединялись с характером, лишенным несносного тщеславия – недостатка, который у молодых женщин вызывается занятием науками»⁵⁷. Если римлянка писала стихи, от нее ожидалось, что она не будет их обнародовать; если она писала умные письма выдающимся мужам, то обычно собирались и публиковались только их ответы; если она изучала философию, то ей следовало использовать ее для того, чтобы находить утешение в пределах своей женской доли.

Однако к 20-м гг. н. э. старые различия между знаниями, которыми женщина могла обладать, и знаниями, которые она могла применять на практике, начали стираться. От римской патрицианки всегда ожидалось, что она будет использовать свое образование для воспитания сыновей, готовя их к республиканской службе. Но в династической системе, где мальчику было гарантировано славное будущее с самого момента рождения, эта роль приобрела совершенно новый потенциал. У женщины в императорской семье появились и более непривычные (и, по мнению мужчин-наблюдателей, более пугающие) способы применять свое образование с пользой. В мире, где государственные и законодательные вопросы все чаще обсуждались не открыто, на форумах или в сенате, а приватно, в залах, столовых и даже в спальне императора, умная женщина приобретала новые возможности. Она могла использовать знания в области политики или истории, чтобы дать совет, а знания в области литературы или риторики – чтобы сделать этот совет заманчиво убедительным.

Именно к этой роли готовило Мессалину ее воспитание – знала она об этом или нет.

IV
Подслушивая Тиберия

Вслед за тем наступила пора безграничного и беспощадного самовластия.

Тацит. Анналы, 5.3

Богатство родителей Мессалины, их имения, их армии слуг и близость к власти обеспечивали привилегированное детство. Но скорее всего, оно было и неспокойным.

Когда Мессалина вступала в пору отрочества, она вряд ли могла не заметить сквозившее в разговорах, которые она подслушивала в коридорах своего отчима, чувство растущей политической неуверенности. Рим был городом, построенным на социальных связях; богатство и положение Домиции Лепиды и Фауста означали непрерывную череду ужинов и встреч, пиров и концертов, лекций и чтений, загородных поездок и садовых вечеринок – на которых присутствовали высшие слои римского общества.

Это был социальный мир, в который Мессалина в какой-то степени была включена. Детство римских патрицианок вовсе не было затворническим. Рассказывая о смерти тринадцатилетней дочери своего друга, Плиний Младший, политик, писатель и оратор начала II в., демонстрирует, как общалась римская девочка с друзьями своих родителей. Плиний явно хорошо знал девочку: «Ей не исполнилось еще и 14 лет, но в ней были благоразумие старухи, серьезность матроны и в то же время прелесть девочки вместе с девической скромностью». И вспоминает: «Как она бросалась на шею отцу! Как ласково и застенчиво обнимала нас, друзей отца!»⁵⁸ Так как ее родители были близки к ядру политической элиты при Тиберии, список друзей семьи, которых встречала Мессалина, должно быть, походил на справочник о влиятельных людях нового принципата. Она могла слышать краем уха брошенные при ней слова о политической среде, которая все больше скатывалась к кризису; она могла заметить, когда то или иное прежде знакомое лицо внезапно навсегда исчезало из родительских списков гостей. Это, вероятно, и окажется наиболее важным в ее воспитании.

Тиберий стал императором после смерти Августа в 14 г. Отчим не считал его наследником первой очереди¹⁹. Только после смерти нескольких потенциальных наследников Август начал готовить его к роли ключевого игрока в своих династических планах, заставив его развестись с беременной женой Випсанией Агриппиной и жениться на дочери Августа, Юлии Старшей. Сердце Тиберия было разбито. По словам Светония, когда Тиберий впервые увидел Випсанию после развода, то «проводил ее таким взглядом, долгим и полным слез, что были приняты меры, чтобы она больше никогда не попадалась ему на глаза»⁵⁹. Неудивительно, что брак Тиберия с Юлией Старшей вскоре распался, и в 6 г. до н. э. он, вопреки воле императорской семьи, покинул Рим и в поисках покоя удалился на остров Родос, оставив свою озлобленную жену на радость городу. Во 2 г. до н. э. Тиберий получил письмо, извещавшее о том, что Юлия Старшая обвинена в прелюбодеянии и выслана и что Август уже начал от его имени процедуру развода⁶⁰. В конце концов во 2 г. до н. э. Тиберий собрался вернуться в Рим на условии, что не будет принимать участия в общественной жизни. В тот же год, однако, умерли оба наследника Августа – его внуки Гай и Луций⁶¹. Тиберий, после десятилетия не у дел, стал теперь наследником империи.

Тиберий был самодержцем поневоле. Хороший оратор, хладнокровный дипломат и великий полководец, он снискал как военную славу, так и репутацию человека безупречной дисциплины в ходе своей блестящей карьеры, которая заносила его от богатых границ Парфии на востоке к дикой глубинке – Германии и Паннонии. Однако природа не одарила его склонностью к взаимодействию с общественностью; у него не было чутья на переменчивые настроения толпы, и он явно чурался всего, что связано с пышными зрелищами или народным весельем. Со своей чопорностью и отчаянной тоской по некоему смутному образу «старых времен», Тиберий, вероятно, был лучше приспособлен к славной жизни на поле боя и на Форуме ранних дней республики. Теперь, в возрасте 54 лет, он очутился в роли, для которой был совершенно непригоден, и получил высшую власть над политической системой, явно несовместимой с его личными идеалами аристократического консерватизма.

В первые годы своего правления Тиберий изо всех сил старался примирить свои традиционные аристократические идеалы коллегиальности, либеральности, скромности и умеренности с требованиями доставшейся ему роли самодержца. Он отверг ряд почетных именований, в частности титул Отца Отечества (Pater Patriae), определявший положение Августа, и попытался избавиться от наиболее нелепых изъявлений подхалимажа; месяц сентябрь в его честь не переименовали. Как-то, когда один сенатор²⁰ попытался кинуться ему в ноги, подобострастно демонстрируя почтение, Тиберий так шарахнулся от него, что потерял равновесие и кувыркнулся навзничь на землю⁶².

Даже обычно настроенный критически Тацит вынужден был признать, что в ранние годы правления Тиберия «государственные дела, равно как и важнейшие частные, рассматривались в сенате и видным сенаторам предоставлялась возможность высказать о них мнение ‹…› Воздавалось должное уважение консулам, должное – преторам ‹…› и если случались у него [императора] тяжбы с частными лицами, то разрешали их суд и законы»⁶³.

Однако личные идеалы Тиберия разошлись с политической реальностью возглавляемой им системы. Когда в 21 г. н. э. Тиберий предложил сенату выбрать нового наместника в Африке – одной из последних провинций, номинально остававшихся под контролем сената, сенаторы, парализованные страхом, что их выбор не будет одобрен, сразу же предоставили решать вопрос императору. Иностранные послы, которых направляли (что было правильно с точки зрения республиканского устройства) в сенат, жаловались, что им мешают осуществить их миссию: они были посланы, по их словам, чтобы поговорить с императором. Отсутствие энтузиазма иностранных посольств по отношению к сенату могло сравниться только с отсутствием энтузиазма сената по отношению к иностранным посольствам. Когда в 22 г. н. э. несколько делегаций обратились в сенат с вопросами, касающимися права убежища в провинциальных храмах, его члены быстро устали выслушивать бесконечные петиции и подробные свидетельства и целиком передали свои полномочия по расследованию и вынесению решений консулам⁶⁴. Если Тиберий хотел заставить своих сенаторов вести себя независимо, то эта затея была обречена на провал. К концу того же года, как сообщает Тацит, Тиберий, выходя из здания сената, по обыкновению бормотал: «О люди, созданные для рабства!»⁶⁵

Однако, даже когда Тиберий осуждал неудачи сената, сам он бездействовал, оказавшись в ловушке противоречия между самовосприятием Тиберия-человека и Тиберия-принцепса со своими корыстными интересами. Он хотел, чтобы сенаторы демонстрировали свободу слова, но для выживания принципата было важно, чтобы они оставались его сенаторами; абсолютная свобода для сената неизбежно означала бы конец принципата и, естественно, принцепса. Тиберий это понимал, и при всем своем неприятии автократической природы системы Августа он также активно укреплял ее, сохраняя жесткий контроль над армией и насильственно устраняя своих самых серьезных соперников²¹.

Это была игра с нулевой суммой: Тиберий знал, что каждое предпринятое им действие по укреплению собственной позиции ослабляет старый моральный порядок, который он чтил, и все же недостаточное укрепление своей позиции означало смерть – в конце концов, не было такого понятия, как экс-император. Тиберий возглавлял систему, не им созданную, – систему, в которой ему было не вполне уютно. Он выполнял работу, о которой не просил, к которой не был приспособлен и которую не мог бросить – разве что медленно умереть от старости или совсем уж непривлекательной насильственной смертью.

Древние историки любили делить периоды правления «плохих» правителей на две части: поначалу многообещающий период кажущейся либеральности и умеренности, за которым неизбежно следовало скатывание в тиранию, жестокость и безумие. Такое деление давало авторам полезный способ обоснования действий, кажущихся противоречивыми, и удовлетворительную структуру для биографий, которая хорошо вписывалась в классическую концепцию человеческой истории как по сути дегенеративной. Но, пусть это и был литературный троп, в случае Тиберия он, вероятно, весьма близок к истине.

Мессалина родилась как раз в поворотный момент. В 19 г. н. э. Германик – брат Клавдия, будущего мужа Мессалины, а также чрезвычайно популярный приемный сын и предполагаемый наследник Тиберия – умер при загадочных обстоятельствах, находясь по государственным делам в Сирии⁶⁶. Его вдова Агриппина Старшая подозревала убийство, утверждая, что эта болезнь была слишком ужасной и тяжелой, чтобы иметь естественное происхождение. Говорили об отравлении и даже колдовстве, шептались, что в стенах и под полом его комнаты обнаружились части человеческих тел, угольки и свинцовые таблички с проклятиями в адрес Германика. Очевидным подозреваемым был Тиберий, и суд общественного мнения, по-видимому, практически обвинил его в этом преступлении⁶⁷. Затем в сентябре 23 г. н. э. после непродолжительной, внезапной и необъяснимой болезни скончался единственный сын Тиберия Друз. Подозрения тогда не высказывались, но позже стали утверждать, что и это было убийство⁶⁸.

Тацит описывает это как переломный момент в правлении. Его анализ, пусть он и грешит упрощением, вероятно, нельзя сбрасывать со счетов. В годы после смерти Друза Тиберий, по-видимому, все больше замыкался в себе и приобретал черты параноика; он все реже посещал заседания сената и все охотнее шел на судебные преследования на основании скудных улик, за туманные преступления. Больше всего боялись обвинений, связанных c законом о величии – maiestas, что чаще всего, хотя и неточно переводят как «закон об измене». Этот набор законов карал действия, которые, как считалось, дискредитировали «величие» или «власть» государства. В эпоху республики, когда слово «государство» подразумевало сенат и римский народ, правонарушения, преследуемые по закону об оскорблении величия – lex maiestatis, обычно были самыми серьезными военными преступлениями: восстание во главе армии против государства, помощь врагу, сдача крепости. Теперь, когда под «государством» все чаще имелся в виду император, закон был открыт для толкований. Все, что могло рассматриваться как умаляющее достоинство дома Цезарей, теоретически наказывалось изгнанием или смертью.

К 26 г. н. э. желание бегства, которое тремя десятилетиями ранее привело Тиберия на Родос, охватило его снова. На этот раз он выбрал Капри: гористый, сложенный вулканическими породами остров, вздымавшийся из моря в восьми километрах от побережья Неаполитанского залива. Тиберий унаследовал там имение – виллу на вершине горы, когда-то принадлежавшую Юлию Цезарю, – и теперь вознамерился пользоваться им. Оттуда открывались прекрасные виды, но Тацит выражает убеждение, что «больше всего ему понравилась уединенность этого острова, ибо море вокруг него лишено гаваней ‹…› так что никто не мог пристать к нему без ведома стражи»⁶⁹.

Чем бы Тиберия ни привлекал Капри, в Рим он больше не вернется. Именно это нагадали астрологи вскоре после того, как он отбыл из города в 26 г. н. э. (под предлогом освящения храмов Юпитера в Капуе и Августа в Ноле), и это было всеми истолковано как знак его близкой смерти⁷⁰. Идея, что римлянин добровольно станет жить вдали от своего родного города в течение какого-то времени, была непостижима. Тиберий проживет так все последние одиннадцать лет своей жизни и правления; хотя порой он будет подъезжать почти вплотную к римским стенам, он никогда больше не пересечет померий (pomerium), священную границу, официально обозначавшую пределы города.

Отшельничество, как выяснилось, не смягчило его сердца. Когда Тиберий удалился из города, его отношения с сенатом пришли в упадок. Сенат всегда находил, что истинные намерения Тиберия трудно разгадать, а теперь эта задача стала вовсе невозможной. Император посылал длинные письма, которые зачитывали в курии (curia), и сенаторы часами пытались распутать возможные двойные смыслы выбранных им слов. Тиберий, со своей стороны, все больше и больше уверялся в том, что сенат недоволен и раздражен его руководством – и что они хотят его смерти.

В этой атмосфере взаимной подозрительности один человек чувствовал себя прекрасно. Луций Элий Сеян не был родственником императора, не был даже сенатором, однако числился префектом (командиром) преторианской гвардии. Бывшая чем-то вроде разросшейся личной охраны императора, гвардия составляла теперь около десятка тысяч человек, и, что важно, это были единственные военные когорты, которым официально разрешалось размещаться в самом Риме. Преторианцы присягали непосредственно императору, а император, в свою очередь, опирался на их поддержку – полтора десятилетия спустя убийство Калигулы и воцарение Клавдия с Мессалиной покажут, насколько существенна была эта опора. Тиберий безоговорочно доверял Сеяну и, все больше удаляясь от своих общественных обязанностей, он обнаружил, что префект претория неизменно был готов подменить его.

Теперь, когда император был надежно изолирован на Капри, Сеян получил свободу действий в роли серого кардинала. Поскольку императорская почта находилась под охраной преторианцев, а ухо императора было монополизировано префектом, сенаторы знали, что Сеян контролирует и потоки информации, и поступающие императору советы – и действовали соответственно. Сенат проголосовал за освящение алтарей, украшенных статуями Тиберия и Сеяна, в честь Милосердия и Дружбы⁷¹. Встречи с Сеяном были на вес золота; сенаторы следовали за ним из Рима в Кампанию и обратно, толпясь в переднем дворе его дома, отчаянно пытаясь снискать благосклонность и покровительство рабов, охранявших его дверь. Как-то под Новый год ложе в его атриуме развалилось под тяжестью усевшихся на него посетителей⁷². Ситуация была такова, пишет Дион, что казалось, будто это Сеян император Рима, а Тиберий, удалившийся на Капри, всего лишь владыка острова⁷³. Эти опасения из-за коварных советников, не относящихся к числу сенаторов, при Клавдии вернутся вдвойне – хотя на этот раз тревоги будут связаны с влиянием императорских вольноотпущенников и его жен. Поднимающуюся волну преследований по закону о maiestas приписывали консолидации власти Сеяна. Некий Сабин, арестованный и казненный по обвинению в измене в начале 28 г. н. э., когда его волокли на казнь, непрерывно кричал, что «так освящается наступающий год, такие жертвы приносятся Сеяну»⁷⁴.

В императорской семье тоже назревал кризис. О расколе давно ходили слухи, и теперь они драматически подтвердились. В 29 г. н. э. умная, популярная и амбициозная вдова Германика Агриппина Старшая со своим старшим сыном Нероном Цезарем были объявлены врагами народа и изгнаны. На следующий год то же самое произошло с ее вторым сыном Друзом Цезарем. К 33 г. н. э. всех троих уже не было в живых⁷⁵. Об этих смертях Мессалина должна была знать. Семьи были тесно связаны: Германик был ее родственником как по материнской, так и по отцовской линии, а дочь Агриппины, носившая то же имя, только что была выдана замуж за дядю Мессалины, Домиция Агенобарба. Немало влиятельных аристократов уже пало из-за дружбы с Агриппиной и ее семьей, в их числе прославленный военачальник Гай Силий и его жена Сосия Галла⁷⁶. Ложно обвиненный в подстрекательстве к мятежу и вымогательстве, Гай Силий покончил с собой, а Сосия Галла была выслана – оставшийся у них сын-подросток был тем самым Силием, который в 48 г. н. э. будет низвергнут в качестве «мужа» Мессалины⁷⁷. И снова в семейном расколе источники винят Сеяна.

Теперь, удобно устроившись в самом сердце власти, родившийся простым всадником Сеян, как утверждают источники, устремился ни много ни мало к самому принципату. В начале 31 г. н. э. казалось, что он может его добиться; 1 января он принял консульство, с Тиберием в качестве своего коллеги, и, как утверждает Светоний, император намекнул, что речь может идти о браке с Ливиллой, вдовой сына Тиберия – Друза⁷⁸. Если бы этот год пошел по плану, Сеян стал бы и сенатором, и членом императорской семьи, и тем самым потенциальным преемником Тиберия. Но вышло так, что Сеян не дожил до 32 г. н. э.

Не вполне ясно, что именно ускорило падение Сеяна – часть сочинения Тацита, описывающая события 31 г. н. э., утрачена, и ни одно объяснение из других источников не выглядит полностью убедительным. Согласно самой правдоподобной версии, будущая свекровь Мессалины, Антония Младшая, написала императору письмо, обвиняя Сеяна в заговоре или просто намекая Тиберию, что его преданный фаворит не столь безоговорочно предан, как кажется⁷⁹. Что бы ни стало поводом, когда падение случилось, оно было впечатляющим⁸⁰.

Приблизительно в мае Сеян и Тиберий передали свои консульские полномочия другим сенаторам. Это было нормально; институт так называемых консулов-суффектов был создан с целью позволить большему количеству сенаторов побывать на высшей должности и расширить возможности императорского покровительства. Консулом-суффектом, сменившим Сеяна в мае, был не кто иной, как отчим Мессалины, Фауст Сулла²²⁸¹. В своей новой роли Фауст Сулла должен был возглавлять заседания сената, но эта задача постоянно усложнялась. Когда весна сменилась летом, Тиберий послал в сенат ряд писем, каждое из которых было запутаннее и противоречивее, чем предыдущее. То Тиберий писал, что так болен, что вот-вот умрет, то что он чувствует себя хорошо и скоро вернется в город; то сообщал, что поддерживает какого-то близкого союзника Сеяна, то бранил другого; то хвалил Сеяна, то клеймил его. Фауст Сулла пытался поддерживать порядок, в то время как сенат, отчаявшись разобраться в истинных намерениях императора, увяз в бесконечных спорах по поводу их толкования.

Сенаторы во главе с Фаустом Суллой и его соконсулом, отчаянно стремясь не просчитаться с выбором стороны, подстраховывались: публично они воздавали почести Сеяну, но личных встреч с ним избегали. Родня Мессалины, должно быть, испытала облегчение, когда наступил октябрь, и Фауст смог сложить полномочия, уступив их новым консулам-суффектам. Сам Сеян начал беспокоиться; он не чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы строить собственные планы, но и не настолько был напуган, чтобы принять отчаянные меры. Под предлогом того, что Ливилла больна, а на самом деле, по-видимому, стремясь получить больше контроля над ситуацией, он спросил Тиберия, нельзя ли ему приехать на Капри повидаться с ними. Тиберий отказал. Он пообещал, что скоро сам вернется в Рим и тогда увидится с Сеяном.

Ни одно из этих обещаний не было выполнено. Когда осенью 31 г. н. э. Тиберий наконец нанес удар, он сделал это быстро и без предупреждения. Под покровом ночи он направил с Капри в Рим нового префекта преторианцев по имени Макрон, чтобы тот доставил письмо. Макрон никому не объявил о своем прибытии, за исключением одного из новых консулов-суффектов, Меммия Регула, и префекта ночной стражи (praefectus vigilum). Когда на следующее утро началось заседание сената, Макрон расставил по периметру здания стражу и передал письмо консулам. Он не ждал, пока его зачитают.

Содержание письма стало неожиданностью для многих сенаторов, в том числе, вероятно, для Фауста, поразило оно и Сеяна. В нем, как утверждает Дион, не было прямого приказа предать Сеяна смерти, но оно содержало длинный перечень претензий и распоряжение казнить двух его ближайших соратников, а также заключить в тюрьму его самого.

В том, что произойдет дальше, сомневаться не приходилось. Сеян был казнен прямо в день ареста. Его тело сбросили с расположенной между тюрьмой и Форумом крутой лестницы, известной как Гемониева терраса. Там разбитое тело пролежало еще три дня, пока толпа глумилась над ним, прежде чем сбросить в Тибр. Трупов становилось все больше, так как бывшие союзники Сеяна принялись обвинять друг друга, надеясь таким образом спасти себя.

Дети Сеяна тоже были казнены. Его дочь Юнилла, недавно помолвленная с Клавдием Друзом, сыном Клавдия, будущего мужа Мессалины, от его первой жены Плавтии Ургуланиллы, примерно одних лет с Мессалиной, умоляла сказать ей, куда ее тащат, какое преступление она совершила и почему за ее проступок недостаточно «детской порки». Считалось недопустимым казнить девственницу, поэтому вначале ее изнасиловали, а потом удавили и сбросили вместе с телами ее братьев со ступеней Гемониевой террасы⁸².

Мессалина уже достаточно подросла, чтобы понимать кое-что из происходящего. Этот кровавый хаос – включая зверскую казнь ее ровесницы, которую она должна была знать, – стал, должно быть, ее первым настоящим знакомством с суровой реальностью высокой римской политики.

Дальше – больше, на сей раз милостью бывшей жены Сеяна Апикаты, и удар придется еще ближе к дому семьи Мессалины. Сеян и Апиката развелись в 23 г. н. э., по-видимому расставшись отнюдь не друзьями – учитывая, что она не попала в списки арестованных и казненных вслед за падением Сеяна. Не в силах вынести вида казни своих детей за преступления их отца, Апиката написала Тиберию прощальное письмо и покончила с собой.

Письмо содержало ряд необычных обвинений, относящихся к событиям почти десятилетней давности, связанным со смертью Друза, сына Тиберия, в 23 г. н. э. Тогда никто не счел смерть Друза подозрительной. Она была внезапной и неожиданной, но свидетельств нечестной игры не было. В письме Апикаты излагалась иная версия событий. Она утверждала, что ее муж рассматривал Друза как соперника в его притязаниях на верховную власть и решил от него избавиться. Сеян оценил ситуацию с несколькими потенциальными союзниками и нашел одного более подходящим, чем остальные: это была жена Друза, Ливилла.

Ливилла приходилась Мессалине двоюродной теткой, а ее будущему мужу Клавдию сестрой. Не будучи хорошенькой в детстве, взрослая Ливилла тем не менее стала одной из редкостных красавиц своей эпохи и, по-видимому, была несчастлива в браке с часто пьяным и порой склонным к насилию Друзом⁸³. Сеян, утверждала Апиката, соблазнил Ливиллу объяснениями в любви и заставил ее надеяться, что, стоит только избавиться от мужа, как они смогут пожениться и совместно управлять империей. Ливилла стала выдавать ему подробности мужниных секретов, и наконец, подготовившись как следует, Сеян нанес удар, выбрав яд, «действие которого – медленное и постепенное – создавало бы подобие случайного заболевания»⁸⁴.

Сделав дело, Сеян развелся с Апикатой и написал Тиберию, прося разрешения жениться на овдовевшей Ливилле – просьба, которая вначале была отклонена и удовлетворена наконец только в год его падения.

В Тацитовом изложении событий супружеская измена Ливиллы и ее роль в политически мотивированном убийстве мужа идут рука об руку. «Изобразив, что воспылал к ней любовью, – рассказывает Тацит, – он [Сеян] склонил ее к прелюбодеянию и, принудив к этому первому постыдному шагу, внушил ей желание соединиться с ним в браке, стать его соправительницей и умертвить мужа (ведь потерявшая целомудрие женщина уже ни в чем не отказывает!)»⁸⁵ Эта связь – изображение прелюбодеяния как прямого пути к государственной измене – впоследствии будет обыгрываться в источниках, когда речь пойдет о Мессалине и ее злосчастном двоебрачном «супружестве» с Силием.

Разумеется, у нас нет способа узнать, правдивы ли были утверждения Апикаты, но правда вряд ли имеет значение. Тиберий поверил предсмертному свидетельству Апикаты, и Ливилла была казнена. Она стала первой женщиной, подвергшейся damnatio memoriae – официальному уничтожению всех изображений и надписей, связанных с данным лицом. Через семнадцать лет Мессалина станет второй. Согласно Диону, Тиберий не приказывал казнить Ливиллу напрямую. Вместо этого он передал ее матери (будущей свекрови Мессалины) Антонии Младшей, которая заперла свою непутевую дочь в комнате и уморила голодом⁸⁶.

Вопреки надеждам многих сенаторов, после смерти Сеяна положение не улучшилось. Тиберий лишился последнего человека, которому мог доверять, своего «сотоварища и сподвижника», как он его называл⁸⁷. Император оставался в изоляции на Капри и сохранял отчужденность в отношениях с сенатом; общественному долгу он по возможности предпочитал личные удовольствия; все меньше он обуздывал свою недоверчивость и терзавшую его паранойю.

Император Тиберий не был счастливым человеком; его голове было неуютно под тяжестью короны, которой он никогда не хотел. В 32 г. н. э., на следующий год после смерти Сеяна, Тиберий начал письмо к сенату следующими словами: «Как мне писать вам, отцы сенаторы, что писать и чего пока не писать? Если я это знаю, то пусть волей богов и богинь я погибну худшей смертью, чем погибаю вот уже много дней»⁸⁸.

Пусть Тиберий и ощущал в 32 г. н. э. свое существование как ежедневную смерть, с реальной смертью его встреча состоится лишь спустя пять лет, в 37 г. н. э. Тиберий скончался в своей постели на Капри, процарствовав двадцать два с половиной года²³. Теперь титул императора унаследовал его племянник, молодой Гай Калигула.

Понять Мессалину или истории, которые о ней рассказывают, невозможно без понимания долгого и зачастую тягостного правления Тиберия.

Мессалина была подростком, когда Тиберий умер; именно в годы его правления она родилась и выросла. Именно интриги и кризисы Тибериева двора начала 30-х гг. н. э. стали для нее школой римской династической политики; ужасные смерти Агриппины, Юниллы, молодой дочери Сеяна, и Ливиллы продемонстрировали ей, каким опасностям подвергается женщина, вовлеченная в политику Юлиев-Клавдиев.

Но, что, вероятно, важнее всего, именно в обстановке изоляции и секретности, характерной для последнего периода правления Тиберия, вступил в свои права «жанр» пикантных слухов. Истории, разраставшиеся вокруг замкнутого Тиберия, положили начало долгой и почтенной традиции распространения слухов, которая повлияет на ход короткой жизни Мессалины и ее долгой жизни после смерти.

Говорили, что император скрывался потому, что его некогда благородная внешность сделалась физически отталкивающей, его лицо покрылось пятнами и язвами⁸⁹. Говорили также, что эти изъязвления были всего лишь внешними проявлениями внутренней растленности, постыдных желаний, которые Тиберию все меньше удавалось контролировать и скрывать. Говорили, что он скатился к сексуальной одержимости и извращениям; что двенадцать соединенных между собой вилл, построенных им на вершине Капри, были полны эротических фресок и пособий по сексу; что гроты и террасы у него в садах населяли проститутки, переодетые нимфами и сатирами. Говорили, что он насиловал юношей, выбирая их не только за красоту, но и за аристократическое происхождение; что у него были отборные команды проституток – актрис, «изобретательниц чудовищных сладострастий», которые «наперебой совокуплялись перед ним, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть»⁹⁰. Тиберий, бывший чопорный традиционалист, создал на Капри порочное царство «злодеяний и любострастия»⁹¹.

Кое-что из этого, возможно, было правдой. Тиберий мог быть не первым мужчиной во власти, злоупотреблявшим этой властью ради извращенного сексуального удовлетворения, и безусловно не последним. Но многое, скорее всего, правдой не было. Отшельничество Тиберия в последние годы вкупе с более чем зримым кровопролитием начала 30-х гг. стали питательной средой для народного воображения, той, в которой связи между сексуальной распущенностью и тускло освещенным, приватным миром имперской политики могли взращиваться, пока не заживут самостоятельной жизнью.

Структуру власти римского самодержавия создал Август, но именно при Тиберии новая культура автократии заявила о себе. Вот где начинаются все тайны, показательные процессы, прелюбодеяния и извращения, с которыми вскоре будет неизбывно ассоциироваться дом Цезарей, и в особенности имя Мессалины.

V
Неудачный год для свадьбы

Узри же, как светочи

треплют золотом локонов –

новобрачная, выйди.

Катулл. 61 (Свадебный гимн)²⁴

Год свадьбы Мессалины с Клавдием начался зловеще. 1 января 38 г. н. э. раб по имени Махаон забрался на священное ложе²⁵ Юпитера Наилучшего Величайшего (Jupiter Optimus Maximus) в храме на Капитолии – сердце римской государственной религии. Вначале он произнес «много страшных пророчеств»; затем зарезал щенка, принесенного с собой, вероятно, специально по этому случаю, и наконец зарезался сам⁹².

Ни безумные пророчества раба, ни даже убийство собаки не могли омрачить настроений аристократии в тот январь. Старый император Тиберий скончался на Капри в марте предыдущего года, и Рим наслаждался бурным медовым месяцем со своим новым принцепсом. Калигула был молод, весел, говорил правильные вещи – и после суровых двадцати двух лет при Тиберии патриции были готовы ему поверить.

Кроме того, планы замужества Мессалины уже не подлежали дальнейшему отлагательству. Большинство патрицианских девушек выдавали замуж лет в четырнадцать – восемнадцатилетняя Мессалина была уже стара для первого брака. Хотя предыдущий брак, безусловно, был бы упомянут в источниках, это могла быть не первая помолвка. В середине 30-х гг. было очень легко потерять жениха – и даже двух, в случае его неосторожности, – из-за болезни, военной службы или постоянных кризисов придворной политики Тиберия. Возможно, Мессалина уже была обручена и ее помолвка сорвалась.

Какова бы ни была причина задержки, в 38 г. Домиция Лепида наконец увидит свою дочь в наряде невесты. Утром на заре дня свадьбы Мессалину разбудили рано – ее комнату оккупировали мать и другие родственницы, служанки, несущие одежды и украшения, профессиональные парикмахеры и старые рабыни семьи. Ее одели в белоснежную свадебную тунику, tunica recta, складки которой на талии были схвачены поясом, возможно, свисавшим под тяжестью жемчуга и каменьев и завязанным сложным геркулесовым узлом. Это узел предназначался для того, чтобы муж развязал его в брачную ночь. Ее волосы ритуально разделили на пряди наконечником копья – в угоду какому-то мистическому символизму, значения которого уже никто не мог вспомнить, – а затем переплели и уложили в замысловатую шестиярусную прическу невесты, известную как seni crines. Этот «венец башненосный» был украшен венком из листьев вербены, майорана и цветов, которые, если Мессалина блюла традиции, она должна была собрать сама⁹³. На ноги ей надели изящные желтые сандалии, на шею повесили драгоценные камни и жемчуга, запястья обвили браслетами. Наконец, голову Мессалины покрыли flammeum. Это покрывало, цвет которого сравнивали кто с «яичным желтком», кто с «кровью», кто с «огнем», было самой характерной отличительной особенностью римской невесты.

Облаченная в этот пышный наряд, Мессалина помолилась и совершила жертвоприношение богам, предлагая им благовония и вино или, возможно, своих детских кукол⁹⁴. В последний раз были проверены брачные контракты, авгуры постарались найти благоприятные предзнаменования счастливого брака. Вероятно, от Мессалины ожидалось, что она будет плакать, покидая родительский дом на закате. Плачущая невеста, впервые выходящая замуж, была расхожим образом в латинской поэзии – в одном из своих свадебных гимнов Катулл, поэт периода Поздней республики, написал: «Распахнитесь пред девою, / двери! ‹…› стыд природный мешает ей, – / плачет, им заворожена, / а ведь надо идти-то»⁹⁵.

Процессия родственников, знатных друзей и клиентов, скорее всего, привлекала толпы зрителей, когда она шествовала по улицам города в свете пылающих факелов, распевая ритмичные свадебные гимны Гименею: «О Гименей! Ио Гименею, Гимену!»²⁶

Пунктом назначения был городской дом Клавдия, один из трех новых домов Мессалины, дверь которого была увита цветами и ярко освещена по такому случаю²⁷⁹⁶. Внутри молодую невесту ждали большой свадебный пир, украшенное брачное ложе и жених – Клавдий, сорокасеми- или сорокавосьмилетний двоюродный дядя Мессалины, дядя нового императора, до сих пор не знавший счастья ни в жизни, ни в любви⁹⁷.

Клавдий, или, выражаясь учтиво, Тиберий Клавдий Нерон, был третьим и последним выжившим ребенком Друза Старшего и Антонии Младшей. Он родился в 10 г. до н. э., в самый разгар лета в первый день месяца, который вскоре переименуют в «август», в честь правящего императора.

Родословная Клавдия, вполне в стиле Юлиев-Клавдиев, была столь же запутанной, сколь высоким было его происхождение. Его отец Друз формально был пасынком Августа. Ливия была беременна им на шестом месяце, когда развелась с первым мужем и стала третьей женой Августа; мальчик, таким образом, родился под крышей принцепса. Юридически отцом мальчика был признан бывший муж Ливии, но, естественно, ходили слухи, что настоящий его отец более августейшего рода. В одном стихотворении современника саркастически отмечалось, что «везучие родят на третьем месяце»⁹⁸.

У матери Клавдия, Антонии Младшей, были более официальные, хотя, возможно, и не столь прямые, родственные связи с императором. Антония Младшая была дочерью Октавии, сестры Августа, и Марка Антония, его бывшего союзника, ставшего злейшим врагом. Ее старшая сестра была бабушкой Мессалины. Дата рождения Клавдия, 1 августа, должна была вызывать неоднозначные чувства у его матери Антонии. Двадцатью годами раньше в тот же день ее дядя Август захватил египетскую столицу Александрию, восстановив контроль над империей, но также доведя своих последних соперников – ее отца Марка Антония и Клеопатру, женщину, ради которой он оставил ее мать, – до самоубийства.

Отец Клавдия Друз Старший подавал большие надежды. К моменту рождения Клавдия Друз утвердился в роли военного героя с чередой успешных северных кампаний за плечами и репутацией храбреца. Что, возможно, еще важнее, Друз, в отличие от своего старшего брата, будущего императора Тиберия, обладал непринужденностью манер, и это придавало романтического шарма сообщениям о его победах²⁸.

В 10 г. до н. э. Друза послали обратно на северо-западный фронт. Этот регион оставался одним из самых нестабильных в империи, и в начале сезона летних походов Друз выступил из Галлии через Рейн, чтобы встретиться с полчищами германских варваров. Антония на сносях осталась в Галлии, в столице провинции Лугдунуме (современный Лион), и там родился Клавдий⁹⁹. Друз успешно завершил летний поход 10 г. до н. э., и осенью семья вместе с новорожденным Клавдием вернулась в Рим, где Друз был избран консулом.

Следующий год был не столь благополучным. С самого начала, если верить Диону, писавшему триста лет спустя, предзнаменования были дурными; на Рим обрушились жестокие грозы, и молния попала в капитолийский храм Юпитера. Но каковы бы ни были предзнаменования, Друз планировал до конца года достичь Эльбы и зайти на северо-восток Европы так далеко, как не заходил еще ни один римлянин. Он добрался до берегов этой реки, а затем, как ни странно, вместо того, чтобы попытаться ее пересечь, развернул войска назад к Рейну.

И снова античные наблюдатели заметили недобрые знамения. Рассказывали, что на берегах Эльбы Друзу явился призрак варварской женщины «необычайно высокого роста», которая сказала на латинском языке: «Куда же стремишься ты, ненасытный Друз? Не видать тебе всех этих земель. Уходи, ибо грядет конец и дел твоих, и жизни»¹⁰⁰. Действительно ли Друз верил, что ему явился дух, или Эльбу просто оказалось труднее форсировать, чем казалось издали, сказать трудно. Так или иначе, он решил оставить эти темные леса на ее северо-восточном берегу в покое.

Это решение не довело его до добра. На обратной дороге в летний армейский лагерь Друз упал вместе с лошадью и получил серьезную травму – одна его нога оказалась раздавлена под тяжестью лошади. Он сумел добраться до лагеря, но через месяц умер¹⁰¹. Как и Мессалина, Клавдий остался без отца.

Смерть Друза вызвала всеобщее горе. Его тело встретили с почестями; по пути в Рим его по очереди сопровождали самые знатные граждане, затем его кремировали на Марсовом поле, а прах погребли в странном и грандиозном Мавзолее Августа. Крепость, в которой он умер, солдаты называли «прóклятым лагерем»; армия воздвигла ему кенотаф²⁹ на берегу Рейна, где ежегодно в память о нем устраивали соревнования в беге в полном вооружении. Города Галлии поклялись ежегодно совершать в его честь жертвоприношения; сенат воздвиг на Аппиевой дороге арку, украшенную военными трофеями, и присвоил Друзу и его потомкам почетное имя Германик.

Друз оказался тем самым идеальным политиком – блестящим и многообещающим лидером, умершим раньше, чем он успел дискредитировать себя как правитель, – чье наследие надолго оставит в истории темный след.

Трое детей – Клавдий, его шестилетний брат, известный теперь под почетным отцовским именем Германик, и четырех- или пятилетняя Ливилла (будущая жена Друза, сына Тиберия, и предполагаемая любовница Сеяна) – остались на руках у матери.

Несмотря на уговоры Августа, Антония больше не выйдет замуж. Современники усматривают в этом возвышенный романтический жест, поступок женщины, вечно скорбящей об утрате возлюбленного³⁰. Но, возможно, Антонию устраивал статус вдовы и относительная свобода, которую он ей предоставлял. Старое римское понятие univira – «однолюбка» – все еще сохраняло привлекательность, а как вдова народного героя Друза, опекающая его детей и его наследие, Антония знала, что у нее никогда не будет недостатка в общественном престиже или влиянии при дворе.

Не было и финансовых стимулов для повторного брака. Антония самостоятельно владела обширными и изобильными угодьями, простиравшимися в Италии, Греции и Египте, купленными, вероятно, на средства, выделенные ей Августом из конфискованного имущества ее отца Марка Антония. Сохранились обрывки папирусов с записями о ее владениях в Египте: плодородные пшеничные поля, пастбища для выпаса стад овец и коз и пальмовые рощи, вероятно, для выращивания сладких крупных фиников или для производства плетеных ротанговых корзин¹⁰². По новым законам Августа, нацеленным на рост рождаемости, с которой после столетия гражданской войны все еще были проблемы, рождение третьего ребенка, Клавдия, освобождало Антонию от tutela mulierum – юридической и экономической опеки, обычно осуществляемой над женщиной, что давало ей официальный контроль над ее собственными делами.

Вместо того чтобы думать о втором муже, овдовевшая Антония занялась своим домом. Она собирала под его крышей философов, поэтов и примечательный круг чужеземной знати – среди них были Антиох IV Коммагенский, Тигран V Армянский, Ирод Агриппа Иудейский и Птолемей Мавританский, – всех их отправляли в Рим на воспитание под ее покровительством³¹. Здесь Антония до какой-то степени воссоздавала условия своего собственного детства: ее самоотверженная мать Октавия старательно воспитывала троих детей своего бывшего мужа Марка Антония от Клеопатры (Птолемея Филадельфа и близнецов, Александра Гелиоса и Клеопатру Селену) вместе с собственными.

Пестрое и космополитическое семейство Антонии перемещалось между лабиринтом взаимосвязанных построек, которую представлял собой дворец Августа, и большой виллой близ Бай, на берегу Неаполитанского залива, ныне известной как Ченто Камерелле – дом из ста комнат. Сады, сбегавшие со скалы вниз к морю, были украшены извитыми колоннадами и декоративными рыбными прудами, где обитали мурены – модный садовый аксессуар у богачей Рима¹⁰³. Говорили, что Антония украсила свою любимую мурену серьгами¹⁰⁴.

Притом что Антония нянчилась со своими муренами, о Клавдии она не особенно заботилась. Первый сигнал, что что-то не так, поступил в год совершеннолетия Клавдия, в 5 или 6 г. н. э. Вступление римского мальчика в пору возмужания было ознаменовано сменой одежды: в 15‒16 лет он снимал детскую toga praetexta³² с цветной каемкой и менял ее на простую белую toga virilis, «тогу мужественности»¹⁰⁵. Это событие было поводом для праздника. После смены тоги совершались жертвоприношения, и novus togatus («нового тогоносца») в сопровождении отца и процессии гостей выводили к собравшимся на Форуме. Для мальчиков из дома Цезаря это событие приняло форму длинной и пышной череды публичных церемоний, предназначенных для того, чтобы познакомить народ с его будущими лидерами. Публике раздавали дары в виде продуктов и денег, на улицах устраивали пиры, в то время как новый тогоносец – часто его вел сам Август – шел через Форум вверх по Капитолию к храму Юпитера и дальше к своему блестящему общественному будущему лидера.

Опыт Клавдия, однако, был совсем иным. Его совершеннолетие отмечалось без обычной помпы – без публичных празднеств, без процессии, без пиров, без напутственного слова от Августа, без гордой демонстрации молодого принца его будущим подданным. Вместо этого его доставили на Капитолий совершить необходимые жертвоприношения в закрытых носилках под покровом ночи. Все выглядело так, словно Клавдия скрывают от публики¹⁰⁶.