Read the book: «Факультет тишины»

Глава первая. Приёмная

Меня не слышат.

Это не поэзия и не жалоба — это квалификация. Когда я говорю, живые люди видят мои губы, слышат, как в воздухе что-то движется, и через секунду забывают, что я говорила. Голос у меня есть — он просто не задерживается. Звук мой проходит сквозь этот мир, как свет сквозь воду: видно, что идёт, — не слышно.

Зато я слышу мёртвых. С девяти лет, с той зимы, когда я лежала в «немой горячке» и не слышала вообще ничего, — а когда горячка сошла, живой мир стал для меня немым, а мир умерших заговорил. Они не говорят словами. Они звучат именами: имя человека, который ушёл, висит там, где он жил, и звучит, как звучит колокол под водой — глухо, низко, вечно. Я выросла среди этих имён, как выросла бы среди колоколов.

В приёмную академии Тишины меня привёл дед.

— Слава, — сказал он в дверях, и я прочла это по губам, потому что живых я читаю глазами. — Скажи им, кто ты.

Приёмная была длинная, каменная, с высоким окном, и за длинным столом сидели трое. Первым — секретарь с реестром, толстая книга в досках; вторым — женщина с рано поседевшей косой; третьим — старик, которого в академии все, как я узнала позже, звали Смотрителем.

— Имя, — сказал секретарь, и его слова я прочла по губам.

— Ярослава Тень, — сказала я вслух.

Секретарь не записал. Секретарь не моргнул. Секретарь смотрел сквозь меня на деда, и на губах у него стояло: «Следующий».

А потом встань, — на губах было, — встань в круг.

В середине приёмной был нарисован круг, мелом, широкий, в шесть шагов поперёк, и по краю круга стояли свечи — двенадцать, по числу месяцев, — и все двенадцать были зажжены. Я встала в круг. Дед остался за порогом: в круг принимающих входят одни.

— Абитуриентка, — сказал на губах Смотритель, и голос его, которого я не слышала, был, по всему видно, ровный и тихий, как у всех, кто живёт при Тишине. — Экзамен первый. Скажи своё имя вслух.

— Ярослава Тень, — сказала я.

Свечи не дрогнули. Секретарь не записал. Женщина с косой наклонила голову набок — так наклоняют голову, когда слушают и слышат, — и сказала что-то двоим, и я прочла по её губам одно слово: «Пусто?»

Смотритель покачал головой.

— Экзамен второй, — на губах было. — Посмотри в круг. Что ты слышишь?

Я посмотрела под ноги. В мел, в круг, в пол — а под полом, глубоко, под камнем, под академией, под всем этим зданием, — звучало имя.

Не живое. Имя, у которого нет хозяина, звучит иначе, чем имя умершего: умершие имена висят над местами, а это лежало под местом и лежало давно, и оно было — пустое? нет. Оно было закрытое. Я не знала тогда такого слова. Я слышала его, как слышат через толщу воды колокол: глухо, низко, всем телом.

— Там кто-то есть, — сказала я. — Под полом. Имя. Оно не умершее — оно запертое.

Приёмная замолчала так, как не молчит даже Тишина: двенадцать свечей, трое принимающих, дед за порогом — и я, стоящая в круге, только что назвавшая то, что под этим зданием не звучало для живых ни разу за двести лет.

Секретарь открыл реестр. Секретарь взял перо. И в графе «Особая одарённость» напротив моего имени, которое он теперь вдруг мог записать, он написал — я видела через стол, по движениям пера: «Слышит запертое».

— Принята, — на губах было у Смотрителя. — Факультет тишины. Первый курс.

А за моей спиной, в дверях, стоял мальчишка моего возраста — высокий, черноволосый, с одним слуховым свистком на шнурке, — и смотрел на меня так, как смотрят на вещь, которая должна была быть его. Я узнала его сразу: Дамир Каюм, наследник громкого рода, «слышащий на версту», у которого за плечами было три курса по слуху и ни одного — по тишине. Он подал документы на факультет тишины четвёртый год подряд. И его каждый раз не брали.

— Почему её взяли, — сказал он вслух, громко, и от его голоса, живого, плотного, звенящего, у меня, привыкшей к тишине, заболели зубы. — Она глухая. Она не слышит даже наставников!

— Именно поэтому, — сказала женщина с косой вслух, впервые заговорив в приёмной, — её и взяли, Дамир Каюм. На факультет тишины мы берём тех, кого не слышно. Тебя слышно на версту. Ты в этой академии — как колокол в библиотеке.

Дамир посмотрел на меня — в упор, с ненавистью, из которой потом, как я узнала, вырастает всё самое важное в моей жизни, — и отвернулся.

А я в этот момент смотрела не на него. Я смотрела в реестр, куда секретарь вписывал меня, — и в реестре, выше моей строки, была вписана строка, которая молчала.

Не была зачёркнута. Не была вырезана. Она была — пустая: имя в ней стояло, курс стоял, дата стояла, — и всё это было, как бывает у мёртвых имён, — а звука не было. Строка была немая.

Строку звали: «Кай Варяж, третий курс, факультет тишины».