Read the book: «Зов Альфы»

Глава 1.

— Лер, ты закрываешь!

Вздрагиваю от резкости звука. Не ожидала, что Даша подошла так близко. А я задумалась. Самое смешное, что если меня спросят, о чём именно, я и не отвечу.

Дашка стоит в куртке, закидывает сумку на плечо и выжидательно смотрит на меня. Одной ногой уже дома, другой ещё в подсобке. Старается скрыть довольную физиономию и я понимаю, что она явно собралась не домой. Пахнет мужским парфюмом. Значит, ее ждет бойфренд, к которому она бегала на перерыве и просила ее прикрыть. Я усмехаюсь и киваю. Не хочу обламывать свидание, не по-дружески это.

— Ага, — киваю я, старательно вытирая стол. Сегодня у какой-то девушки разлилось кофе, я вытерла второпях, пока Даша делала ей новое. За день кофе высохло, и теперь приходится прикладывать усилия, чтобы оттереть разводы. Безлактозное отмывается хуже обычного. — Даш, иди, я всё слышу. Закрою.

— Не дуйся, солнышко. Ты же не обижаешься? — Это уже Кристина. Она выскальзывает из-за витрины с десертами, видимо дождавшись, пока Даша отпросится. Смешно: мы все на равнозначных должностях, не считая старшего бариста, но это должность скорее формальность, так как выполняем мы все функции одинаково, да и возраста примерно одного, но девочки всегда относятся ко мне как к старшей. Потому что я живу одна, без родителей, и содержу себя сама. и это не хилый такой признак взрослости. — У меня мама приехала, я реально не могу. Я её очень давно не видела, соскучилась. А Дашка…

— А Дашка торопится на свидание, — подсказывает сама Дашка без малейшего смущения. Улыбается во все тридцать два, глаза озорно блестят. — У нас пока конфетно-букетный период. Три раза на свидание сходили за эту неделю. У меня, можно сказать, личный рекорд.

— Третий раз за неделю — это не рекорд, это диагноз, — бормочу я, но беззлобно. Устала слишком, чтобы язвить по-настоящему. Да и рада я за девочек. Вот моя мама не приезжает ко мне, и на свидания я не хожу. И дело не втом, что меня никто не зовет. Зовут. Но на первом месте у меня учеба и работа. На всё остальное не хватает физических и моральных сил. А может мне просто еще не повстречался тот, ради которого я буду бежать на свидание, роняя тапки.

Кристина хихикает. Дашка посылает мне воздушный поцелуй.

— Лерочка, ты святая. Завтра я тебе латте сделаю. Бесплатно. С двумя сиропами.

— Ты и так мне латте делаешь бесплатно. Это называется «остатки молока из-под капучинатора».

— Не обесценивай мой жест! — Дашка уже в дверях, тянет Кристину за рукав. — Давай, давай, мы опаздываем! Лера, не забудь кассу снять и сигнализацию!

— Иди уже, — отмахиваюсь я.

Дверь хлопает, но стекло дребезжит, а я делаю себе пометку, что надо сказать об этом Тимуру. Он управляющий, значит пусть следит за такими мелочами. Это его работа, как никак. Я остаюсь одна. В воздухе витают запах молотой корицы, тёплого молока и чужих духов, которые никак не выветриваются.

Одиннадцать вечера. За окном чернильная темнота, только витрина ещё горит, бросая на тротуар бледно-жёлтый прямоугольник. Я поворачиваю табличку на двери: «ЗАКРЫТО». Буквы зеркальные, и я вижу в них своё отражение. От недосыпа у меня темные круги под глазами. Хвост растрепался и съехал в сторону. Про заляпанный фартук вообще молчу.

Мысленно усмехаюсь. Красавица.

Снимаю фартук, комкаю и с силой закидываю в шкафчик. Завтра возьму чистый. Мою руки, но пальцы пахнут кофе. Этот запах въелся так глубоко в меня, что в институте думали, что это мой парфюм. Даже спрашивали где покупала. Сейчас уже привыкли. Два года уже работаю в этой кофейне. Кофе для меня давно не утренний ритуал. Пью без удовольствия, на автопилоте.

Дальше все тоже на автопилоте: Касса, сигнализация, ключ. Два рывка ручки, моя привычка, въевшаяся в ладонь, как мозоль.

Ночь встречает прохладой. Сентябрь днём притворяется летом, а к полуночи срывает маску, и асфальт отдаёт сырой горечью, так будто кто-то раздавил в ладони горсть полыни. Я ежусь, застегиваю джинсовку до горла и иду. Пешком. Три остановки на автобусе — это ждать двадцать минут, потом ехать пятнадцать в салоне, где пахнет чужим потом и химической лавандой освежителя. Пешком выходит где-то двадцать пять. Ноги идут, голова отдыхает.

В наушниках бормочет подкаст про городскую архитектуру, это я так готовлюсь к завтрашнему семинару. Надо бы и за курсовую сесть, и конспекты пересмотреть, а то у меня в тетради три строчки и рисунок кота на полях. Голос диктора убаюкивает. Как им так удается так монотонно читать текст, что слова про «модерн» и «лепнину» пролетают мимо. А ведь я люблю архитектуру.

Но в голове упорно крутится свое. Про интернет и еду в холодильнике. Это я так пол пакета кефира и вчерашний рис, окрестила “едой”. Затем приходит мысль, что через три недели сдавать курсовую. У меня написана какая-то жалкая треть, а то и меньше. Вспоминаю, что мама звонила сегодня. Я конечно перезвонила на перерыве, но она не взяла трубку и потом не перезвонила. Надо еще ее набрать, а то вдруг что-то случилось. Но не сейчас. Завтра. Или послезавтра, если не забуду.

Все таки у меня четвертый курс, а еще подработка, и как следствие вечный недосып. Всё как у всех. Ничего героического. Даже скучно.

Сворачиваю в парк. Всегда так хожу, по этому маршруту. Короткий путь. Красивая липовая аллея, деревянные скамейки, фонари светят через один. Свет от них ложится на дорожку рваными жёлтыми пятнами. Образующиеся тени между ними густые, плотные, почти осязаемые. Я иду быстро, почти маршевым шагом, и считаю трещины в плитке. Раз. Два. Три. Семнадцать. Двадцать четыре. Глупая игра, но работает. Ещё с детства так делала, когда страшно, не хило так отвлекает. Не думаешь о том, что за спиной темнота. Что в темноте шевелится листва. Или кто-то стоит. А может, и не стоит, и это лишь моё богатое воображение. Но проверять не хочется. Страшно.

Лера, успокойся! Это ветер. Это просто ветер, а не шелест листьев под ногами.

И тут я останавливаюсь.

Тело замирает, будто кто-то нажал паузу. Подкаст в ухе всё ещё бубнит про карнизы и пилястры, а я смотрю вперёд, на пустую скамейку под фонарём, и по затылку ползёт холод. Это страх. Вернее, не совсем. Это животный ужас. Тот, который возникает в теле, а ты не можешь понять, чего боишься. Конечности перестают слушаться. Впереди скамейка.

Моргаю.

Скамейка пуста. Липы шумят. Где-то далеко гудит проспект, переполненный машинами, и звук этот кажется нормальным, живым, городским. Именно он то возвращает мое сознание в тело.

— Идиотка, — говорю я вслух, чтобы услышать свой голос и успокоиться. Не помогает. Голос звучит хрипло и жутковато в тишине аллеи. Пугает еще сильнее, чем пустая скамейка, на которой словно бы только что кто-то сидел и смотрел на меня. Но ведь я же видела, что она была абсолютно пуста.

Поправляю лямку рюкзака. Иду дальше, уже быстрее. Еле сдерживаюсь, чтобы не побежать. Сердце колотится где-то в горле, не давая нормально дышать. Двадцать один год. А я шарахаюсь от теней, как в семь лет, когда казалось, что за шторой кто-то дышит, а в шкафу сидит монстр и шкребётся по двери.

За парком начинается моя улица. Обычные пятиэтажки, аптека, продуктовый с вывеской, где буква «П» перегорела ещё весной и теперь там гордо значится «РОДУКТЫ». Здесь всё знакомое до безобразия. Место, которое я считаю домом, а значит, оно безопасно.

Достаю телефон, чтобы проверить время. Без десяти двенадцать. Набираю код на подъездной двери. Она пикает и я тяну ее на себя. Еле сдерживаюсь, чтобы не оглянуться. В подъезде пахнет краской и кошками. Бегу наверх по ступеням. Третий этаж. Два оборота ключа. Кроссовки в угол. Выдыхаю. Иду на кухню. Ставлю чайник. Снова выдыхаю. Кажется, успокаиваюсь.

Обычный вечер. Завтра смена. Потом семинар. Потом курсовая.

Ещё один вечер в моей обычной жизни. Всё как всегда.

****

А на скамейке под фонарём, там, в парке, ещё несколько секунд держится след. Не отпечаток подошвы — что-то другое. Вмятина в рыхлой земле, глубокая, будто кто-то очень тяжёлый стоял там и смотрел мне вслед.

Потом ветер шевелит опавшие листья. И вмятина исчезает.

Словно её и не было.

__________

Знакомтесь с героями и атмосферой книги

Глава 2.

Будильник орёт в полседьмого, как будто его лично наняли мои враги.

Я вскакиваю на третьем звонке, потому что первые два считаются разминкой для слабаков, и первым делом здороваюсь с бабушкиной квартирой. Вслух, да. С тех пор как я осталась здесь одна, у меня появилась эта дурацкая привычка: «Доброе утро, пол. Доброе утро, герань. Доброе утро, коврик, не подставляйся».

Квартирка маленькая. Находится в пятиэтажке-хрущёвке. Принадлежала бабушке. Ей, ее на заводе выдали в свое время. В ней вырос папа. Пахнет здесь так, как пахло в детстве, когда мы с папой приезжали в гости. Старыми книгами, мятой и чуть-чуть валерьянкой. На подоконниках герань в коричневом горшке. На стене ковёр, не с оленями, но со знакомым геометрическим рисунком по которому я в свое время водила пальцем, перед тем как уснуть. В серванте стоит хрусталь, который, по “завету” предков нельзя трогать. Я и не трогаю, только всё равно протираю его раз в месяц, потому что бабушка велела. Я вообще много чего делаю «потому что бабушка велела». Мне кажется, что так проще жить. А самое главное ощущается все так, будто бы она рядом и жива.

На кухне, между магнитиками, фотография папы. Он там молодой, смеётся, держит меня на шее. Я целую палец и прикладываю к стеклу.

— Доброе утро, пап.

И тут же, как всегда после этого, приходит вспышка воспоминаний.

секунда и вот уже перед глазами появляется резко картинка, будто кто-то чиркнул спичкой по коробке.

«Запах мокрой земли и хвои. В воздухе низкий гул, от которого вибрируют рёбра. Периферическим зрением вижу чью-то тень между деревьями. Она огромная. А папин голос разрывает барабанные перепонки. Я никогда не слышала его таким. Он кричит: „Беги"».

Я моргаю, и вспышка гаснет, а ложка звякает о кружку. Я снова на кухне, а не в лесу. На плите шипит убежавшая овсянка, герань стоит на своем месте и папа с фотографии как всегда смеётся.

— Не сегодня, — говорю я себе. — Сегодня у нас по плану хорошая жизнь.

И это правда. Я не из тех, кто киснет. Характер у меня, по маминому выражению, «с шилом в одном месте», по папиному: «двигатель прогресса». Оба были правы. Если я начну складывать в голову всё плохое, что со мной было, я просто не встану с этой кухни. А мне надо встать, потому что пора на работу.

Утренняя рутина: овсянка, банан, чай из бабушкиной чашки с золотой каймой, и так по кругу. И снова: душ, хвост, джинсовка, рюкзак. В семь двадцать я уже бегу по двору, перепрыгивая через знакомые трещины в асфальте, и на ходу кричу соседке тёте Вале:

— Доброе утро! Коту привет!

— И тебе, Лерочка! — орёт тётя Валя с балкона. — Опять бежишь! Смотри замуж так не выйдешь, муж просто тебя не догонит!

— А я сначала на работу, а замуж потом!

Смеюсь, машу рукой и сворачиваю за угол.

Утро пахнет сентябрём: холодом, листвой и бензином. Город просыпается, и я вместе с ним. Мне нравится это время: ещё никто не успел никому нахамить, маршрутки полупустые, солнце только-только вылезает из-за крыш, будто тоже опаздывает на смену.

Утренняя смена в кофейне это отдельный вид спорта.

К семи сорока у стойки уже очередь из вечно сонных и вечно спешащих. Я влетаю в этот поток, как в реку, и дальше тело работает само: рожок, таблетка, трамбовка, молоко, крышка, имя на стаканчике.

— Павел Маркович, вам как всегда? — кричу я, не глядя.

— Как всегда, деточка, — басит из очереди пенсионер с кроссвордом. — Американо. И не вздумай опять написать на стакане «ПавелМ» с сердечком, я человек серьёзный.

— Серьёзный человек с сердечком, — бормочу я и рисую сердечко.

Дашка, которая сегодня тоже с утра, фыркает и кидает в меня скомканной салфеткой. Она, между прочим, «старший бариста», то есть кидается салфетками по регламенту. Но выше по должности она только по документам, а так мы все выполняем одинаковые функции, так что все наравне.

— Лер, у окна твоя женщина с корги! — кричит она.

— Уже бегу!

«Моя женщина с корги» это Инна Сергеевна, бухгалтер с соседнего бизнес-центра, и её корги по кличке Батон. Батон — единственный пёс в городе, который презирает всех, кроме меня. Я выношу ему собачье печенье из банки «для особенных гостей», и Батон делает вид, что снисходит до моего общества и, естественно, до печенья.

Но сегодня что-то не так.

Батон не берёт печенье. Он сидит у окна, шерсть на холке дыбом, и из его груди идёт низкий, утробный рык. Инна Сергеевна краснеет и тянет поводок:

— Батон! Фу! Батон, что с тобой?!

Я приседаю рядом, протягиваю руку:

— Батоша, ты чего?

Корги не смотрит на меня. Он смотрит в окно. Туда, где через улицу, у самого края тротуара, сидит собака. Большая, чёрная, с прямой спиной. Не дворовая. Таких дворовых не бывает. Она слишком крупная и слишком спокойная. Сидит и смотрит на нашу витрину. На меня.

— Чья это? — шепчет Инна Сергеевна.

— Понятия не имею, — говорю я. –Раньше ее здесь не было.

Моргаю и чёрной собаки нет. Просто нет: тротуар пуст, только лист крутится по асфальту. Но она там точно была. Ее и Инна Сергеевна видела.

Батон взвизгивает и прячется за хозяйкины ноги. У меня по затылку ползёт знакомый холод, тот самый, вчерашний, из парка.

— Показалось, — говорю я вслух. Слишком быстро, чтобы это было правдой.

Дашка выглядывает из-за стойки:

— Лер, ты чего там застыла? У тебя рожок течёт!

— Бегу! — отзываюсь я и улыбаюсь Инне Сергеевне самой своей беззаботной улыбкой. — Печенье оставлю, вдруг Батон передумает. Он у вас гурман.

Смеёмся. Разъезжаемся по своим делам. Но холод с затылка не уходит до конца смены.

В институт я влетаю за четыре минуты до звонка. В руке пустой стаканчик, подмышкой конспект, который я так и не открыла пока ехала в автобусе. Снова о чем-то думала.

Архитектурный факультет занимает старое здание с высокими окнами и скрипучими полами, и я это здание люблю, честное слово. Даже когда оно скрипит, так словно хочет намекнуть нам, что ему не мешал бы апгрейд. К сожалению финансирование не позволяло сделать ремонт и поэтому мы наслаждались старой архитектурой и скрипучими полами.

Первая пара история архитектуры, вторая по градостроительству. Я сижу на своём законном месте у окна. Рисую в тетради колонны, хотя больше конечно дорисовываю кота, и жизнь мне кажется вполне сносной. Курсовая, правда, по-прежнему написана на треть, потому что я за нее не садилась. Но как поется в песне, что так любила бабуля: “эту неприятность, мы переживем”. Я всё переживу. Я вообще живучая.

Раздается долгожданный звонок и на перерыве мы с Милой и Настей оккупируем подоконник в коридоре. Все знают, что это наше официальное место заседаний. Мила, высокая, рыжая, со смехом, от которого оборачиваются. Настя же маленькая, в очках, знает всё про всех и ещё немного сверху.

— Так, — говорит Настя, понизив голос, — вы их сегодня видели?

— Кого? — Я откусываю булку. Кажется я что-то пропустила.

— Новеньких, — Мила закатывает глаза. — Лера, ты где витаешь? Они же уже неделю тут ходят. Великолепная трио. Перевелись к нам, на заочное-очно-вечернее, я не поняла, короче, просто появились и всё.

— И живут за городом, — добавляет Настя. — В «Сосновом». Слышала про такой? Коттеджный поселок элитный. Там дома строят, как крыло самолета.

— Почему? — спрашиваю я.

— Не знаю! — Настя сияет очками. — Говорят, места там заповедные. А еще говорят, там даже собаки не лают.

— Собаки, к слову, там лают, ещё и как. Вернее, воют, — фыркает Мила. — А я слышала, что это не посёлок, а какая-то секта.

— Или закрытый клуб, — предлагаю я. — Я бы вступила.

— Тебя не возьмут, — Мила толкает меня локтем. — Смотри, вон они.

Я поднимаю глаза и булка застревает где-то в горле.

У противоположного окна стоят трое. Высокие. Широкоплечие. Такие широкие, что старое наше здание рядом с ними кажется картонным. Один, светлоглазый, со спокойным лицом человека, которому никогда никуда не надо. Второй, рыжий, вертится, скалится, но даже в его вертлявости есть что-то хищное, пружинистое. Третий, черноволосый, со шрамом над бровью, стоит чуть в стороне и смотрит в окно.

И в тот самый момент, когда я поднимаю глаза, все трое, одновременно, как по команде, поворачиваются ко мне.

Воздух в коридоре становится густым. Я не знаю, как это объяснить. Просто вдруг, в одночасье, как в парке вчера. Как будто кто-то нажал паузу. Шум голосов отдаляется, скрип пола пропадает, и остаётся только этот взгляд: три пары глаз, и от каждой по позвоночнику идёт холод.

— Ого, — шепчет Мила. — Они на тебя смотрят.

— Ещё как, — шепчет Настя. — Лера, ты им явно понравилась. Светлоглазый вообще не моргает.

— Поздравляю, — говорю я, и голос звучит бодрее, чем я себя чувствую. — Только мне таких поклонников не надо.

— Это почему? — возмущается Мила. — Они же как с обложки!

— Потому что это мажоры из элитного посёлка, — я отвожу глаза, но боковым зрением продолжаю видеть их. стоять неподвижные, как памятники. — А как известно мажоры не понимают слова «нет». У них вместо «нет» включается режим охоты. Спасибо, я постою в стороне.

— Ну ты и зануда, — смеётся Мила, но я вижу, что она тоже косится на них с опаской.

Светлоглазый чуть наклоняет голову, как будто прислушивается к чему-то, чего не слышу я. Черноволосый со шрамом вдруг кладёт ему ладонь на плечо, кажется, что-то говорит, и все трое разворачиваются и уходят. Мгновение, их и след простыл, словно и не было. Мистика какая-то.

— Странные они, — говорит Настя тихо. — Я рядом с ними как будто в холодильнике стою.

— Ага, — соглашаюсь я.

И думаю: держаться. Подальше. Как можно дальше.

После второй пары я выхожу во двор и сажусь на лавочку под старым клёном. Надо заполнить образовавшееся окно между сменами. Решаю немного поучить конспекты, и достаю тетрадь, но буквы плывут.

Смотрю вдаль, чтоб расслабить зрение, но вместо того чтобы расслабиться, перед глазами вспомнились те трое. Вернее светлоглазый. Его взгляд. У меня от этого взгляда, снова разливается холод по затылку. Ненавижу это чувство.

Почему-то он цепляет что-то внутри. Какое-то скрытое где-то далеко воспоминание. Что-то, что я давно похоронила.

«Запах хвои и мокрой земли». Мне кажется я ощущаю это запах сейчас.

Боже, как же я не хочу вспоминать. Но память не спрашивает разрешения.

Мне только исполнилось семнадцать. Перешла в одиннадцатый класс. На дворе осень, такая же, как сейчас, только, мне кажется, еще холоднее. Мы с папой едем за город. Он обещал показать мне «одно место», говорил, там сосны до неба и тишина такая, что слышно, как растет трава. Я не хотела ехать и потому дулась всю дорогу. Дома меня ждал невыученный английский. Он мне не давался и потому каждый раз когда надо было его учить, настроение портилось. Папа же смеялся и крутил руль одной рукой, и в машине пахло его одеколоном. Хвоя и табак, хотя он не курил никогда, но запах этот нравился.

Потом машина заглохла.

Просто так. Посреди лесной дороги. Уже наступили сумерки и фары выхватывают стволы. Дальше ничего не видно, темнота.

На удивление, папа не ругается и не ворчит. Это первое, что неправильно. Папа всегда бурчит себе под нос бессвязные ругательства, когда машина глохнет.

— Сиди, — говорит он тихо. — Дверь на замке. Не выходи.

— Пап, ну что ты…

И тут я вижу то от чего у меня волосы на затылке зашевелились. В полосе фар, у самой кромки света, глаза. Жёлтые,как у зверя. Расположены на уровне фар, но сами по себе они слишком крупные для зверя.

Одна пара. Вторая. Третья.

Гул вокруг. Я бы даже сказала какое-то давление. У меня вибрируют рёбра, от этого звука.

Папа выключает фары. Он уже понял, что я увидела эти жутки глаза.

— Папа!

— Тихо, — его рука прижимает мою голову к сиденью, словно хочет чтоб я присела и спряталась, как в детстве, когда он видел впереди на трассе гаишников. — Тихо, Лера. Не дыши.

Вдруг удар в бок машины. Такой сильный, что весь мир подпрыгивает. Затем второй. Когда раздается скрежет металла, папа кричит мне:

— Беги.

Я не успеваю. Если точнее, я помню лишь как лопнуло стекло и меня обдало осколками. Затем боль в виске и темнота.

Дальше, белые пятна. Больница, белый потолок и спокойный, я бы сказала равнодушный голос врача: «…психика защищается… блок памяти… это пройдёт. Или не пройдёт. Но лучше так, понимаете? Она же была рядом и все видела. Мозг спрятал то, что не должен видеть ребёнок».

Я не считала себя ребенком. Семнадцать лет это уже далеко не детский возраст. Но мозг решил иначе.

Похороны были в закрытом гробу, но меня на них не было. Я еще была в больнице, когда хоронили папу. В справке написано: «дорожно-транспортное происшествие». Машина, мол, съехала в кювет и тело постардало именно из-за этого. А я якобы вылетела через лобовое стекло. Я читала эту справку сто раз и сто раз видела в ней дыру размером с лесную дорогу, с жёлтыми глазами и со словом «беги».

Мама не объяснила ничего.

Я спрашивала. Один раз, на кухне, когда мы остались вдвоём:

— Мам. Как он погиб? На самом деле, а не то что в справке. Я же знаю, что там вранье. Скажи честно.

Мама долго молчала, а потом сказала фразу, которую я помню до сих пор, дословно:

— Тебе лучше не знать. И лучше уехать отсюда.

— А ты?

— Кто-то должен ухаживать за могилой твоего отца, Лера. Поэтому я останусь. А ты уедешь. И не спрашивай больше ни о чем и никогда.

— Почему ты не скажешь мне правду?

— Потому что с этой правдой не живут, — ответила она. И всё. Занавес.

Когда я поступила, я ещё раз предложила ей переехать вместе. Она обняла меня, от неё пахло валерьянкой, и сказала: «Кто-то должен остаться. Мне нужно ухаживать за могилой отца». Я уехала одна. В бабушкину квартирку. С геранью, ковром и фотографией папы на кухне.

Я не держу на маму зла. Она просто сломалась тогда, а я — нет. Мы по-разному живучие. Я выбрала жить. Она выбрала сторожить.

Клён шуршит надо мной. Я трясу головой, как пёс, отгоняя воспоминания и тяжелые мысли и говорю себе:

— Всё. Хватит. Живём дальше.

Булка доедена. Конспект открыт, но не выучен. Зато кот в тетради дорисован. Через два часа, вечерняя смена, и если я хочу курсовую когда-нибудь дописать, то писать её я буду в перерывах между «капучино» и «мне без сахара, девушка, вы меня слышите».

Слышу. Я всех слышу.

Вечерняя смена начинается бодро, а к девяти кофейня затихает: студенты с ноутбуками, пара влюблённых у дальнего стола, старушка с книжкой, она приходит за «тем самым какао» и читает нам вслух детективы. Все же будний день и народа не так как в выходные. И не смотря на все это я люблю эти часы. Город за окном зажигает огни, и витрина горит тёплым пятном на тёмной улице.

Без пятнадцати одиннадцать дверь звякает.

Я поднимаю голову от кассы, и внутри всё тихо сжимается.

Черноволосый. Со шрамом над бровью. Тот самый парень из института.

Он неспешно подходит к стойке и останавливается напротив меня. Вблизи он ещё больше. Плечи широченные, и кажется что он в дверь боком входил. Пахнет от него хвоей. И ещё — мокрой землёй.

— Здравствуйте, — говорю я. Голос ровный. Я профессионал. — Что вам?

— Чёрный кофе, — отвечает он. Голос низкий, с хрипотцой. — Без сахара. Без молока. Без всего.

— Без всего, — повторяю я механически и приступаю к приготовлению. Ловлю себя на том, что руки не дрожат. Хмм. Это уже хорошо. — Ещё что-нибудь?

Он не отвечает. Всматривается в меня. Не на лицо, а выше, как будто читает что-то у меня на лбу. И ноздри его чуть заметно дрогнут, как будто он… нюхает?

— Вы домой через парк ходите? — спрашивает он вдруг.

Я замираю с крышкой в руке.

— Простите? – переспрашиваю, чтобы дать себе время осознать его вопрос.

— Через парк, — в интонации нет вопроса, исключительно утверждение и мне то очень не нравится. — Липовая аллея, под деревьями деревянные старые скамейки, и еще фонари.

Холод по затылку. Откуда он знает?

— Есть такая дорога, — говорю я осторожно. Не опровергаю и не подтверждаю. — А что?

— Ничего, — он смотрит мне в глаза, и в его глазах мелькает что-то странное. Не похоть, не наглость, которые я ждала от мажора. Настороженность. И ещё, жалость? — Просто совет.Можете конечно ему не следовать, – усмехается парень. – Ходите по улице. Желательно по освещённой.

– Почему, – вопрос вылетает из меня, быстрее чем я успеваю сообразить.

– Парк сейчас… не для вас, – и снова на лице хищная усмешка.

— Спасибо, — я улыбаюсь самой вежливой из своих улыбок. — Я как-нибудь сама разберусь со своими маршрутами.

Он криво улыбается. Уголком рта, при этом в глазах ни капли веселья.

— Упрямая, — говорит он так тихо, что я почти не слышу. — Вся в него.

— В кого — в него?

Но он уже отстраняется от стойки, берет стаканчик, бросает на кассу купюру. Заплатил больше, чем надо, и идет к двери. У самой двери останавливается, не оборачиваясь:

— До встречи, Лера.

Дверь звякает. Колокольчик покачивается.

Я стою и смотрю ему вслед. Потом опускаю глаза на грудь. Бейджик. Точно!

«Лера». Ну да. Бейджик. Конечно же, бейджик.

Только он ни разу не посмотрел вниз. Ни разу.

Закрываюсь я в полдвенадцатого. Снова Дашка убежала на свидание, а у Кристины еще гостит мама, которая упорно пытается научить ее как жить, не смотря на то, что Крис так же упорно сопротивляется. Снова я снимаю кассу, и дергаю ручку двери, проверяя закрыта ли она.

Иду домой по улице. Перед поворотом в парк с липовой аллеей, замираю. Очень хочется свернуть, чтобы сделать назло, но я же не ребенок. Я понимаю, что доля истины в словах черноволосого есть. Не стоит испытывать судьбу, поэтому идут по освещенной улице. Ну и пусть так будет чуточку дольше. Скажем так, я решила просто подольше насладится приятным вечером, а не потому что, какой-то странный паренек решил что имеет право мною командовать и раздавать советы.

И вообще город ночью, мой. Я его знаю, как свои пять пальцев. Вот аптека, вот «РОДУКТЫ», вот двор, где тётя Валя кормит трёх котов и одного голубя по имени Гоша. Я иду и напеваю под нос, и фонари кивают мне желтыми головами.

Но где-то на середине пути я достаю телефон. Посмотреть время, проверить уровень батареи. Так, на всякий случай. Взгляд цепляется за оповещение из новостной ленты и вчитываюсь в броский заголовок: «Жители коттеджного посёлка „Сосновый" вновь жалуются на вой по ночам. Администрация просит не кормить диких животных».

Под постом куча комментариев: «Это не волки. Волки людей не трогают. А ЭТО ходит вокруг посёлка каждую ночь».

Я фыркаю. То же мне неженки. Вой им мешает. Ну да. Привыкли в своем элитном-то посёлке к тишине. Наверное, у кого-то хаски сбежала и скулит, а они из мухи слона раздули. Мажоры.

Вот только почему-то от этих слов «каждую ночь» по спине идёт холод.

Вот уже и мой дом. Ставшим за эти годы родным третий этаж. Привычные два оборота ключа. И снова кроссовки в угол. Чайник на плиту. Любимая бабушкина чашка. Оказывается я раб привычек. И вот, я уже стою у окна, пью чай и смотрю на свой двор. Голубь Гоша спит на карнизе, хотя, может это и не он. Уличный фонарь горит привычным желтым светом. Как говорится, всё спокойно.

И тут фонарь мигает.

Раз. Два.

Под ним, на асфальте, сидит собака. Большая. Чёрная. С прямой спиной. Слишком прямой для собаки. Она кажется чужеродной в нашем дворе. У нее плечи широченные, как у телёнка, голова поднята, и шерсть под жёлтым светом отливает серебром.

Неужели волк? Волк в моём дворе? Мелькает абсурдная мысль.

Я снова всматриваюсь. Хотя нет — собака. Просто очень большая. Очень…

Та самая.

Я узнаю её по посадке головы. Это та, что утром сидела через улицу от кофейни, на которую рычал Батон.

Собака поднимает морду. И смотрит на мои окна.

На меня.

Я не двигаюсь. Чашка застывает на полпути к губам. Её глаза, даже с третьего этажа, даже через стекло, я вижу, желтые, как у зверя. И при этом умные. Слишком умные для собаки.

Мы смотрим друг на друга секунды три. Потом собака встаёт, неспешно, без суеты, и поворачивает голову к арке. Как будто проверяет: не идет ли кто? И идёт в темноту. Не бежит. Не крадётся. Идёт. Будто двор принадлежит ей.

Фонарь мигает в третий раз, и собаки нет. Будто и не было.

Я отхожу от окна. Сердце стучит через раз. Я оказывается даже дыхание задержала. Я даже смеюсь тихо, в пустую кухню:

— Лера, ты просто устала. Так реагировать на простую собаку. Это просто…

За стеклом, в темноте двора, кто-то коротко и низко воет.

Один раз.

И замолкает, как будто его позвали.

Я выключаю свет. И, честно сказать, в эту ночь засыпаю, не глядя в телефон, а прислушиваясь к тому, что происходит на улице. Словно жду, когда меня позовут.

_____________

Напишите, вам нарвится такой формат, когда после глав идут визуалы, или у всех с воображением все хорошо и картинки только портят личное представление ?