Read the book: «По нам не плачут»

1. (09.2013)

Однажды жизнь отмечала один из своих многочисленных дней рождения. Она собрала вокруг себя хоровод, и я держал двоих за руки. Мы пели по традиции «каравай, каравай, кого хочешь – выбирай». Жизнь игриво улыбнулась, после чего, прищурившись, сказала: «Я люблю вас всех, только Саню меньше всех», и ткнула в меня пальцем. Вот так я и оказался в подземке.

Липкий прохладный ветер, гул от вагонов и чёрные окна – это практически всё, чем я жил изо дня в день. В бесконечной тряске я набирал воздуха в грудь и выкрикивал в толпу:

– Уважаемые дамы и господа! Вашему вниманию представлена карта города! Всего за сто рублей вы сможете приобрести все популярные туристические маршруты, включая направления общественного транспорта и карту метро! И самое главное…

Я ходил вдоль сидений, держа в руках карты и протягивая их заинтересовавшимся туристам. Они смотрели на мои руки и видели вспухшие вены и вросшую под ногти грязь. Они смотрели на меня с обыкновенным любопытством и, наверное, видели во мне то же самое, что всегда видел я, когда отражался в черных стёклах. Они видели невысокого, темноволосого и смуглого человека в старой и местами рваной одежде, в свои шестнадцать явно выглядевшего года на двадцать два. Они постоянно смотрели на меня, кто с жалостью, кто с опасением или презрением, поэтому я старался не задерживаться со своими речами. И, когда поезд останавливался, я без колебаний выходил на платформу, чтобы пересесть в другой вагон или перейти на другую ветку. Есть станции, на которых я выходил специально, чтобы встретиться со своими «поставщиками». Итак, я сделал шаг на платформу, и голос за моей спиной предупредил: «Осторожно, двери закрываются».

Эту фразу я слышал, наверное, чаще всех остальных, вместе взятых. Она проскальзывала в мои уши сотни раз за день и стала настолько привычной, что мой мозг перестал улавливать в ней какой-либо смысл. Я вдохнул подземный воздух и пошёл к центру станции. Уже издалека я услышал возмущённое:

– Санька, Санька! Костян опять отобрал у меня мешок!

– Он всё равно тебе не нужен, так что не гони на меня…

Мне навстречу бежал маленький человечек по имени Ваня. Восьмилетний и светловолосый, в таких же обносках, как у меня, только в глазах еще осталось что-то детское и невинное. Когда он оказался рядом со мной, я потрепал его по голове.

– Что, опять братская ссора? – ухмыльнулся я.

– Заткнись, – огрызнулся второй, неторопливо шедший за Ванькой, и почесал ухо.

Он был на год меня старше, на голову выше и шире в плечах. Светлыми волосами и веснушками на щеках он отличался от меня гораздо сильнее, чем грязной одеждой и какой-то болезненностью в глазах. Из-под его посеревшей футболки торчали туго обтянутые жилистой кожей рёбра, а большая рука небрежно сжимала старый серый наспинный рюкзак, похожий на один из тех, в котором обычно носят спортивную форму.

– Что в мешке? – поинтересовался я.

– Сегодня почти ничего интересного, да и вообще почти ничего. Пять пачек пластырей, три карты и что-то ещё по мелочи…

Он протянул мне мешок, который был заметно легче обычного, и я понял – дело дрянь.

– Опять карты? Костян, эти-то никто не берёт, смысл тащить ещё?

Я отдал ему сумку и с шумом втянул воздух. Костян, не отличавшийся особой сдержанностью, без лишних колебаний мог ответить мне что-то резкое или просто меня послать. Но вместо этого он спокойно спросил, так ничего мне и не ответив:

– У тебя тоже сегодня не очень?

– Ага. По нулям.

Костян тоскливо вздохнул, словно принимая заведомо известное поражение. Ванька несколько раз подёргал его за штанину:

– Ну отдай мне мешок, ты всё равно уже всё рассказал Сане! Тебе что, жалко, что ли?

– Да забирай его, мелочь. – Парень кинул мешок брату. – И чего ты к нему так прицепился?

– Ничего, – буркнул Ванька в ответ, прижимая почти пустую сумку к груди.

– Ну-ну, – согласился Костян.

Пару недель назад он в шутку сказал брату, что если этот мешок доверху забить полезными найденными вещами, то сбудется любое желание. И с того момента Ванька действительно подбирал любую вещь, представлявшую для него какую-либо ценность, а Костян незаметно выкладывал из мешка всё, что можно было бы продать или сдать – на крайний случай. Поэтому Ванька всё ещё верил в чудо, в отличие от нас. Никто из нас не спрашивал, что же такого он загадал, но почему-то я догадывался, чего он хотел больше всего.

– Долго ещё ты будешь его обманывать? – спросил я несколько отстранённо.

– Да брось, – небрежно ответил Костян. – Что будет то?

– Ничего, – я помотал головой и про себя прибавил:

Особенно если ты детдомовец.

Костян отдал мне карты, после чего мы распрощались, и я поехал дальше, пытаясь продать хотя бы ещё штук пять. Мне оставалось проездить около трёх часов, и можно было возвращаться. Хотя отчего-то у меня было стойкое предчувствие, что удачи мне в тот вечер будет не видать. Я ходил по вагонам, предлагая людям свой товар, а все мои мысли были о Ваньке и его привязанности ко всему, что хоть как-то могло скрасить нашу жизнь.

2.

Упомянув детдом, я не хотел вызывать жалость к себе или что-то подобное. Я, как и Костян с Ванькой, оказался в подобном месте не по иронии судьбы, не по трагичной случайности, а примерно так же, как большинство ребят: по закономерному стечению обстоятельств. Были, конечно, и исключения, но чаще всего нас просто приводили сюда и оставляли, не обещая забрать. И самое смешное, что каждый до какого-то момента верил, что за ним обязательно придут, что его вытащат и вернут домой. Со мной этого не случилось, хотя и я свято ждал спасения до моих лет десяти. А потом мне дали твёрдо понять, что если никто из твоей семьи за тобой не вернулся, значит, они все умерли. И эта мысль была гораздо приятнее той, в которой я просто оказался никому не нужен.

А после того, как я смирился с этой мыслью, осталось сделать самое главное – притвориться, будто меня это не касается. В этом не было ничего особенного, ведь так рано или поздно делал каждый, с кем я был знаком. Это помогало всем нам отстраняться от неприятностей и жить примерно так, как все остальные. И как бы жестоко или странно это ни прозвучало, но я рад, что и Костян, и Ванька оказались рядом со мной. Но прошло уже больше года с тех пор, как нас видели в приюте в последний раз, а мы всё ещё держимся. Потому что всегда есть люди, которые нам помогают. Люди, которые покупают у меня то, что стащит Костян или найдёт Ванька. И именно благодаря всем этим людям мы всё ещё живы.

3. (09.2013)

Весёлой нашу историю не назовёшь, но всё же мы нашли свою нишу и даже смогли неплохо в ней обосноваться. И пускай тот день прошёл не так удачно, как мне бы того хотелось, но я знал точно, что пройдёт несколько часов, и он обязательно закончится. Мне оставалось обойти несколько вагонов, и, может быть, – думал я, – мне повезёт.

Костян с братом к вечеру уже закончили свою основную работу, и теперь им осталось раздобыть что-нибудь на ужин. Я знаю, потому что так происходило почти каждый день. Всё, что от них требовалось – это ловкость рук и умение быстро бегать. А от меня – терпение и выносливость, чтобы по десять часов в день толкаться среди людей в вагонах. Мне оставалось около двух часов до возвращения, когда резкий порыв липкого воздуха взъерошил мои волосы, а искусственный белый свет в очередной раз ослепил глаза. Состав проехал мимо меня и, лязгая, остановился. Я переступил жёлтую черту и оказался в вагоне.

– Добрый вечер, уважаемые дамы и господа!

Да уж какой там добрый…

– Позвольте представить вашему вниманию новейшие карты города!

Ага, самые-самые новые, Ванька с Костяном стащили их только этим утром…

– Всего сто рублей, и все ландшафты ваши, во всех их мельчайших подробностях! Приобретайте, не стесняйтесь!

Я говорил громко и чётко, чтобы меня услышал каждый в вагоне. Я всегда старался заходить в среднюю дверь, чтобы мне не пришлось повторять дважды. Кто-нибудь из людей обязательно высовывался, чтобы лучше рассмотреть моё лицо. По сути, товар зачастую интересовал их не так сильно, как всякие люди, не похожие внешне на остальных. И не важно, были ли это инвалиды, старухи с иконами или такие оборванцы вроде меня. Им не были нужны мои карты, но они всё равно протягивали мне деньги. Мятые сотни, мелочь из карманов, мне всё равно. Я отдавал им «новые» карты, и на следующей остановке снова выходил из вагона. Всё просто, главное – вызвать в людях побольше жалости и не пересекаться с настоящими продавцами.

За весь день я продал всего четыре карты, но на пиво нам с Костяном уже должно было хватить. И на хлеб могло остаться, может, даже на пару пирожков из ларька. Не так много, как хотелось бы, но в любом случае, была пора возвращаться. Я доехал до конечной станции и вышел на свежий воздух. Полчаса пешком, если срезать через пустырь, и я дома. Хотя «дома» ‒ слишком сильно сказано. Мы называли своё убежище конурой. Это укромная будка под теплотрассой, множество вроде неё можно заметить, если идёшь гулять по трубам. Такие маленькие кирпичные домики, обитые стекловатой и залитые чёрной смолой, с горячими трубами. В эти домики никто никогда не решит сунуться, будучи в здравом уме, хотя иногда можно услышать голоса, доносящиеся из них. Иногда можно увидеть сделанные из прутьев решётки или накинутую сверху плёнку, защищающую от ветра. Чаще всего такие домики находят дети, когда убегают гулять слишком далеко от дома, а потом, увидев нас, бегут прочь.

Иногда мне казалось, что люди боятся не столько нас самих, сколько той жизни, которой мы живём. Иногда мне казалось, что они боятся представить, что кто-то всё ещё может жить без проточной воды и электричества. Но это были лишь мои догадки. В любом случае, до тех пор, пока я возвращался в конуру практически каждый вечер, я мог называть её своим домом.

Пока я пробирался по пустырю, думая обо всех этих людях, кто-то хлопнул меня по плечу и с силой развернул к себе. Я находился всего в двух кварталах от конуры, в месте, где нет ни одного фонаря в радиусе нескольких десятков метров. Я не смог разглядеть того типа в темноте, но я отчётливо слышал его голос, прохрипевший мне прямо в лицо:

– Это моё место.

Его зловонное дыхание смешалось с запахом дыма и серы с соседнего химического завода, а здоровая рука вцепилась в меня мёртвой хваткой. Я не знал, откуда он вообще взялся, ведь я практически каждый вечер возвращался именно этой дорогой, и мне крайне редко кто-то встречался на пути. Возможно, этот парень забрёл сюда по пьяни, но он явно хотел от меня чего-то большего, чем просто предупредить о разметке территории. Я ничего ему не ответил.

– Ты слышишь, пацан? – рыкнул он отрывисто. – Или ты слишком борзый тут?

Я зачем-то огляделся, хотя в такой сентябрьской темноте всё равно никого бы не смог увидеть. Я отвернулся от него и схватил руку, сжимавшую моё плечо, пытаясь отвести её в сторону.

– Я просто иду мимо, – я старался вести себя как можно спокойнее. Возможно, будь рядом со мной Костян, я бы не был столь вежливым и малословным, но я был один, времени было около половины двенадцатого ночи, а этот парень был раза в полтора шире меня.

Но, к моему счастью, он всё-таки поддался и немного ослабил хватку. Я осторожно вывернул плечо из цепких пальцев и потёр его.

– Что в мешке? – спросил меня парень, осматривая мой старый рюкзак, съехавший на руку. На мгновение мне даже показалось, что он как будто принюхивался к нему.

– Карты местности. Ничего особенного.

«Осторожно, двери закрываются», – пронеслось у меня в голове. Не то, чтобы у меня начинали колени трястись от страха, но мне явно хотелось скорее вернуться в конуру, и он каким-то образом это почувствовал. Он резко вырвал рюкзак из моей руки и начал в нем ковыряться. Он помял мои карты, значит, продать их я уже никому не смогу.

– Надо делиться, – снова прорычал он, нащупав часть моей заначки – купюру в сто или пятьдесят рублей.

Может, я должен был и дальше молча стоять и ждать, пока он обчистит меня целиком, но моё терпение лопнуло. Я выхватил у него свой рюкзак и был готов к побегу, но парень опередил меня. Его рука, сжатая в огромный кулак, прижгла мою левую скулу, и я, с трудом устояв на ногах, инстинктивно схватился за неё, чтобы унять боль. Следующий удар пришёлся в живот. Я согнулся пополам, задыхаясь от его нападок, и тогда он пнул меня в левый бок, повалив на холодную землю. Он наклонился ко мне, стащив с меня рюкзак и куртку, поковырялся в карманах, вытаскивая из них оставшийся заработок, и швырнул кожанку мне обратно, угодив железной собачкой от молнии прямо мне в бровь. Он ещё раз пнул меня в живот, задев рёбра, наклонился и схватил меня за волосы.

– Ещё увижу – убью, – он прохрипел мне в ухо, брызгая слюной на мою больную скулу, и отпустил мою голову, приложив лбом к мокрому песку.

Я с трудом подавил в себе желание хорошенько пнуть его напоследок, или хотя бы обматерить. Но если бы я это сделал, в конуре меня той ночью явно бы не увидели. В итоге я поднялся с земли спустя несколько минут после того, как он ушёл, и, пошатываясь, продолжил идти домой, время от времени потирая саднящую скулу. Всё тело ныло и болело так сильно, что я не мог передвигаться с нормальной скоростью, но спустя где-то полчаса я всё-таки одёрнул родную полиэтиленовую плёнку на входе и оказался в конуре.

Там меня уже ждали Костян с Ванькой. Они сидели на старом покрывале под тусклой лампой, прислонившись к кирпичной стене, и смотрели в одну точку абсолютно туманным взглядом. В руке у старшего был смятый пакет, грязный и выцветший.

– С возвращением, – просипел Костян, даже не повернув голову в мою сторону.

– Мне осталось? – я спросил, держась за больной бок.

Он помотал своей белобрысой головой из стороны в сторону, ни о чём меня не спросив, но всё равно протянул мне пакет со слипшимися краями. Я взял его, стараясь аккуратно открыть, и сделал несколько неглубоких вдохов.

– И правда, ничего, – ответил я и швырнул пакет на землю.

Я завалился рядом с ними, случайно задев рёбра, и, застонав, облокотился на ту же стену, медленно сползая на покрывало.

– Где еда? – спросил я, щурясь.

– Там, – махнул рукой Костян на какие-то остатки куриных костей на одноразовой тарелке, частично присыпанных песком и на несколько кусков зачерствевшего хлеба. Я хмыкнул, взяв сухарь из пакета и запихал его в рот, надеясь не сломать о него зубы. Костян, наконец, посмотрел на меня и спросил:

– А где деньги?

– Завтра будут.

Он бегло осмотрел моё разбитое лицо и больше не стал ничего спрашивать. Я выругался про себя. Таких поганых дней уже давно не было, около месяца точно. Обычно я спокойно возвращался вечером, спокойно ел, если было что, и спокойно ложился спать. А теперь ни поесть, ни поспать. У меня от пульсирующей боли, казалось, мутнело в глазах, а Костян даже клея мне не оставил, чёрт!

– О, Вискас! – пропищал Ванька, когда зашуршала плёнка, и в конуру заполз кто-то ещё.

Вискасом он последние несколько дней стал называть Катьку, которая поселилась здесь всего через пару месяцев после нас. Однажды летним вечером Костян подобрал её в метро, и с тех пор она периодически приходила в конуру на ночь. Ей скоро должно было исполниться пятнадцать, хотя она выглядела немного старше. Наверное, такая внешняя прибавка к возрасту – результат того, что она уже знала, как правильно собой распоряжаться, чтобы заработать на «жизнь». Чаще всего Катька возвращалась в хорошем настроении, но, видимо, тем вечером и у неё дела шли не очень: она едва подошла к нам на дрожащих ногах, прижимая полной шрамов рукой распухший фиолетовый нос.

– Что с тобой? – поинтересовался я из вежливости. Ведь если ей тоже сегодня перепало, значит, мы могли бы друг друга пожалеть или утешить каким-нибудь образом.

– Клиент всегда прав, – прогнусавила она с попыткой улыбнуться.

Её обычно большие серые глаза превратились в щёлки, обрамлённые тёмно-лиловыми пятнами; скулы, и так выделявшиеся на бледновато-розовом лице, торчали ещё сильнее. А недлинные тёмные волосы, казалось, слиплись от засохшей на них крови. И, судя по всему, ей досталось гораздо больше, чем мне. Я подозвал её, и она послушно уселась рядом со мной. Она слегка приобняла меня, поглаживая по рёбрам.

– Тебе ведь тоже сегодня не повезло, да? – тихо спросила Катька, рассматривая моё лицо и ощупывая грудную клетку.

– Не так, как тебе.

Я отвёл её хрупкую руку от своего лица и крепко сжал холодные пальцы в своей руке.

– Это хорошо, – просто ответила Катька.

На какой-то миг мне захотелось прильнуть к ней плотнее, словно она могла избавить меня от любой боли, но она мигом пресекла все мои попытки фразой:

– Ванька ещё не спит.

Я отлип от неё и снова прислонился к стенке, но руку её отпускать не стал. Она, кажется, не возражала против этого, и я был рад. Всё же это лучше, чем ничего. А Ванька смотрел на нас и хмурился. Может, дулся, шут его знает. Он пытался немного расшевелить Костяна, но тот, кажется, полностью принадлежал своему миру, не существующему для остальных.

– Он опять надышался? – спросила у меня Катька, и я коротко кивнул. – Ясно.

Катька встала с земли, случайно оголив тонкие коленки. Она тут же одёрнула помятую юбку рыжего платья и подползла к Ваньке, не сводившего взгляда с её покалеченного лица.

– Чего не спишь так поздно? – ласково спросила она, усаживаясь напротив ребёнка.

– Я не сонный, – зевнул Ванька в ответ. – Больно?

Он потрогал её нос, и Катька поморщилась.

– Немного. Но ничего, скоро пройдёт, главное, что нос не сломан.

Ванька убрал руку от её лица и сочувственно поморщился, как будто больно было ему самому, и Катька немного приободрилась, глядя на такую его реакцию.

– Хочешь, я тебя уложу? – спросила она у Ваньки.

Он в ответ кивнул, слегка отводя глаза, и встал, чтобы поменяться с ней местами. Катька прилегла к стене, вытянув ноги, и Ванька тут же забрался на них, уткнувшись мягкой щекой в костлявую грудь, и моментально засопев. Вскоре задремала и сама Катька. Даже во сне она обнимала Ваньку, и им было тепло вдвоём. Спустя какое-то время отключился и Костян, громко захрапев рядом с трубами.

А я остался сидеть, стараясь отвлечься от боли в рёбрах. Я смотрел на изнанку крыши, с которой осыпалась штукатурка, и думал, почему же Ванька так сильно привязался к Катьке.

– Потому что она – живое воплощение той теплоты и нежности, которой нам всем не хватает, – прозвучало в моей голове. – Вот почему.

4. (09.2013)

Ночь для меня длилась недолго, но я был рад тому, что она закончилась. Хотя и утром легче не стало. Рёбра болели всё так же, а из-за опухшей скулы мне было тяжело шевелить губами и языком. Я поднялся самым первым, заметив какое-то подобие солнечного света, протискивающегося в конуру через входную плёнку. Мне нужно было найти какой-нибудь воды, чтобы смыть с лица кровь, засохшую с вечера. Я оглянулся по сторонам и увидел, как Катька с Ванькой обнимали друг друга, напомнив мне двух свернувшихся в клубок котят. Мне казалось, я понял, за что ребёнок называл её Вискасом: в такие моменты она и правда была похожа на кошку, побитую и слегка облезлую, но всё же заботливую и тёплую. Я перевёл взгляд на Костяна, зарывшегося во все одеяла и старые тряпки, какие он только смог присвоить себе во сне. Он храпел так же громко, как и прошлым вечером, и я был уверен, что в таком состоянии никакие земные силы не способны его разбудить. Я переполз через него без особой осторожности, чтобы пробиться к дальней трубе, за которой было какое-то подобие кладовки, но запнулся ещё обо что-то. Видимо, за ночь вернулись ещё два человека, бомжеватых на вид, и на одного из них я только что наступил. Я почти ничего о них не знал, кроме того, что они жили в конуре ещё до нас, и что они спали ещё крепче, чем Костян.

Я переступил и через это тело без особой осторожности и стал рыться на «складе». Складом мы называли две древних картонных коробки в самодельной кладовке. В них лежало всякое барахло, кем-то когда-то найденное, в том числе и то, что могло нам пригодиться: почти тупые ножницы, куски зеркал, а также куча всяких тряпок и каких-то инструментов. Катькина коробка была отдельно от нашей; она была чище, больше, да и выглядела аккуратней. К тому же, у неё были какие-то минимальные запасы косметики, нужной ей в первую очередь для маскировки следов, оставленных некоторыми «клиентами». Меня всегда удивляло, как при подобном образе жизни она умудрялась держать в чистоте себя и свою одежду. У неё всегда было мыло, зубная щётка с пастой и расчёска. Так что в отличие от нас с Костяном по ней вообще нельзя было сказать, что она периодически ночевала в подобном месте.

Но хватит о ней. Я поковырялся в коробках и нашёл зеркало. Я стащил у Катьки мыло с каким-то платком, похожим на кусок вафельного полотенца, и пополз к бочке с водой, снова неуклюже переступая через спящих людей. Бочка стояла на улице слева от выхода из конуры, мы заносили её внутрь только на время заморозков, да и то не всегда. Её притащили сюда ещё до нашего появления и использовали в качестве отстойника для воды, которой можно было вымыться и даже напиться. Но тем утром она была практически пустой и пахла чем-то тухлым. Другой воды не было, поэтому я зачерпнул из бочки ковшом, привязанным к ржавой ручке, и быстро умылся. Я посмотрел в зеркало и оттёр платком оставшиеся на лице пятна. На мне всё ещё виднелись следы вчерашнего провала, и это меня весьма нервировало.

Я зашёл обратно в конуру, достаточно громко одёрнув плёнку, и легонько пнул Костяна, чтобы тот пришёл в себя. Он резко сел, едва не задев головой трубу, и стал оглядываться по сторонам воспалёнными красными глазами.

– Пошли за водой, – сказал я.

Костян мотнул головой, словно соглашаясь, и начал подниматься, слегка пошатываясь. Я помог ему встать на ноги, и он всё-таки приложился головой о низкий потолок. Он выругался и, скрючившись, вышел вслед за мной на прохладный воздух. Мы поковырялись в груде хлама, окружавшего конуру, и вытащили три припрятанных ведра, сложенных друг в друга. Их около года назад с какого-то склада принесла Катька, и только благодаря божьей помощи и большому количеству замазки в них всё ещё можно было перетаскивать воду.

Взяв вёдра, мы отправились по дороге, ведущей дальше от города. Утро было холодное, сентябрьское. Как раз то самое утро, когда деревья еще зелёные, но на траве под лучами солнца тает едва заметный иней. Мы прошли пару сотен метров, сбивая ботинками капли росы, и спустились по склону к небольшой реке.

– Надо менять воду, – заметил Костян, подойдя к уступу, рядом с которым начиналась глубина. – От неё уже болотом несёт.

Костян всё ещё не отошёл до конца от вчерашнего, но даже в таком своём состоянии он был способен мыслить здраво. Пить из реки, рядом с которой стоит химический завод, дело весьма рискованное, но другого источника воды поблизости у нас просто не было. Я полностью понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт, и поэтому ответил Костяну немного нервно, что мы можем сходить на поиски позже.

Костян хмыкнул и окунул ведро в реку, до краёв наполняя ёмкость коричнево-желтоватой скверно пахнущей жидкостью. Потом он наполнил второе ведро и отодвинулся, чтобы я тоже смог подойти к уступу и набрать воды.

– Отстоится, и будет нормально, – сказал я, зачерпывая воду.

– Наверное, – пожал плечами Костян. – Но нам всё равно предстоит ещё несколько заходов.

Так и было. Мы вернулись к конуре, вылили в бочку воду и пошли снова к ручью. Мы всегда чередовались с Костяном, когда ходили на водопой, так что на этот раз настала моя очередь тащить два ведра. А к тому моменту, когда нашими усилиями бочка наполнилась практически до краёв, мои рёбра смертельно ныли. Поэтому, как только я заполз в конуру, я плюхнулся на своё место, думая немного поспать. Но тут ко мне подполз Костян, сел рядом со мной и с предельно серьёзным видом заявил:

– Ваньке нужна новая куртка, эта ему уже совсем маленькая. Да и кроссы бы не помешали…

Я не знал, с чего в его голову так резко заползли такие мысли, но его серьёзность мне не очень-то нравилась. В тот день я вообще весьма неохотно с кем-либо разговаривал, так что к подобным обсуждениям я тем более не был готов. Мне хотелось отмахнуться от него какой-нибудь шуткой, чтобы отвлечь от этих мыслей, но мои брови нахмурились сами собой.

– Нам тоже не помешало бы что-нибудь, тебе не кажется? – ответил я, осматривая рукав своей потёртой и местами облупленной кожанки. – И что ты предлагаешь?

Костян уткнулся глазами в пол, словно валявшиеся на нём песчинки казались ему самыми интересными вещами на свете. Не то, чтобы ему было за что-то стыдно. Нет, он делал так всегда, когда речь заходила о вопросах, касающихся брата. То есть формально Костян не спрашивал, не советовался, а просто ставил перед фактом, что всё будет сделано так, как ему вздумается. Его не заботили всякие мелочи вроде денег или способе их заработка, для него как бы само собой разумелось, что часть нашей общей выручки поделится уже на троих. Мне не было ничего жалко для Ваньки, но, когда Костян принимал форму «я ничего не хочу слышать», это меня напрягало. Я снова спросил его, что он хочет в данном случае от меня.

– Можно спросить у Катьки, на чём можно сэкономить, и где найти подешевле. Она же спец в подобных вопросах.

Странно было слышать эти слова от человека, который тратил бóльшую часть выручки на клей и выпивку, но я решил с ним не спорить. В конце концов, он снова был прав, уже второй раз за день. Мне иногда приходила в голову мысль о том, что если мы продолжим в том же темпе, то через несколько лет мы вообще не будем отличаться от наших бомжеватых соседей. Но сказать «давай начнём работать и перестанем бухать» гораздо проще, чем сделать. И, к счастью, мы оба это прекрасно понимали. Тем не менее, отвечать Костяну я ничего не стал.

Мы несколько минут просидели в тишине, нарушаемой только храпом, доносившимся из глубины конуры. Мне захотелось размяться, и я начал подниматься, хватаясь за рёбра, но потерял равновесие и плюхнулся обратно, застонав. Я случайно задел Ваньку коленом, и он зашевелился. Вместе с ним открыла глаза Катька и лениво потянулась.

– Извини, – негромко сказал я. – Можешь спать дальше.

– Как рёбра? – спросила она у меня, не обратив внимания на моё извинение.

– Нормально, – соврал я. – Как нос?

– Почти не болит, если не трогать, – так же честно ответила она, гнусавя.

Мы улыбнулись друг другу скованно и болезненно, после чего она опять легла обнимать ребёнка. Я вдруг подумал, глядя на них обоих, хотел ли я оказаться на месте Ваньки. Я даже не знал, хотел бы я, чтобы меня обнимала именно Катька, или же чтобы меня просто обнимали, но я представил себе, как им было тепло, и мне захотелось вообще не вылезать из конуры. Решив не загружать себя подобными мыслями, я просто от них отвернулся. Костян, кажется, настолько ушёл в себя, что вообще не заметил, как Катька проснулась. Он всё так же сидел у стены рядом со мной и смотрел в одну точку. Я немного его потряс, и он, кажется, вернулся в реальность. Он приподнялся на корточки и, немного порывшись в тряпках, на которых спал его брат, достал свою старую сумку.

– Сегодня ещё за едой, – Костян кинул мне мешок, за который ещё вчера цеплялся Ванька, и про который забыл в тот же момент, когда пришла Катька. Я смял его в руке и резко поднялся, стараясь не думать о боли в рёбрах, но ударился головой о трубу. Костян заржал и вышел.

За толстой плёнкой нас всё ещё ждало холодное утро и отсутствие здравых идей. Поход за едой каждый раз проходил по одной и той же схеме: я стоял с мешком у порога магазина, в то время как Костян, находясь внутри него, с невероятной ловкостью тащил всё то, что влезало ему под одежду. Он всегда зарывался в места, где не было камер наблюдения, и поэтому с абсолютно невозмутимым видом подходил к кассе, пробивал сигареты, и выходил наружу. Он закуривал одну, заходил за угол ближайшего дома, где его уже не могла заметить охрана, и ждал, когда я неспешно подойду к нему, чтобы переложить еду в мешок. Он тушил сигарету и шёл в следующий магазин, оставляя меня следить за обстановкой. Как правило, спустя несколько часов у нас набиралось еды дней на пять и около трёх пачек сигарет.

Костяна вполне устраивал такой расклад: сигареты в любом случае стащить стало практически невозможно после того, как их везде убрали с прилавков, а мораль воровства еды его не волновала в принципе. Он всегда считал, что на фоне краж, которые устраивают сами работники магазинов, наше «мелкое вмешательство» едва ли будет заметно. Единственный вопрос, к которому он подходил с особой тщательностью, касался его умения остаться незамеченным. Чаще всего у него получалось спокойно выйти из магазина с консервами под курткой, но иногда и с Костяном случались неудачи. И в таких случаях ему приходилось включать в себе умение быстро бегать, чтобы не оказаться побитым и голодным, а мне лишь оставалось курить за какой-нибудь подворотней и ждать, когда он либо оторвётся от охранников, либо поднимется с земли.

Но, к счастью, весь запас неудачи мы исчерпали за предыдущий день, и на этот раз всё прошло более-менее гладко. Костян даже умудрился добыть две шоколадки: для Катьки и Ваньки, как я понял. На обратном пути случилась ещё одна очень приятная вещь: я заметил потёртую сотню под чьим-то балконом. Я поднял её с влажной земли и, немного повертев в руках, решил, что её как раз-таки можно отложить на одежду ребёнку. Мне пришла в голову мысль, что и мне иногда везёт не хуже, чем Костяну, так что я с улыбкой протянул ему бумажку, искренне надеясь, что она не уйдёт на водку.

К тому моменту, как мы вернулись в конуру, Катька кое-как прибралась и стала читать ещё не до конца проснувшемуся Ваньке какую-то тоненькую книжку с картинками, зачем-то (может быть, на растопку) притащенную нашими бородатыми соседями, которых на момент нашего возвращения уже не было видно. Завидев нас, Катька расправила юбку и, оторвавшись от чтения, сказала Костяну, привалившемуся к стене:

– Его в школу надо…

– Это зачем? – весьма безразлично спросил Костян, потянувшись и взяв гамбургер из пакета, откуда я уже успел достать шоколадки.

– Ему уже восемь, а он не то, что по слогам читать не умеет, а даже буквы не все знает. Об остальном я вообще молчу…

– Ну вот ты и научи, – резко ответил Костян, – а у меня нет на это времени.

И с булкой в руках он снова вышел из конуры, не обратив внимания на то, как надулся Ванька.

– Обиделся? – спросила Катька у меня, мотнув головой в сторону шуршащей входной плёнки.

– Не знаю, – честно сказал я, садясь справа от неё. – Держите, это вам.

Я протянул Катьке обе шоколадки, и одну она тут же отдала Ваньке, который раскрыл её, моментально забыв о колких словах брата.

– Сегодня праздник, – улыбнулась Катька, разламывая свою шоколадку на дольки, не вскрывая упаковки. – В кои- то веки все трезвые и живые. Спасибо.

– Спасибо Костяну скажешь, это он утащил.

– Вискас, научи меня читать! – вдруг выкрикнул Ванька так, что у меня немного зазвенело в ушах. – Научи, и тогда я тоже буду читать тебе книжки!

– Хорошо, – согласилось она, и уголки её губ немного приподнялись. – Но только если ты пообещаешь стараться.

Она погладила его по голове, и спустя несколько минут после того, как он дожевал половину шоколадки (съесть больше не дала Катька, сказав, что надо оставить на потом), он снова закрыл глаза и впал в лёгкую дрёму.

– Почему он зовёт меня Вискасом? – Катька шепнула мне на ухо, и я ощутил тепло её дыхания на своей левой мочке.

– Не знаю, может рекламу где увидел, – просто ответил я, так и не сказав ей, что в такие моменты, как сейчас, она бывает очень похожа на кошку.

5. (10.2013)

С того дня прошло почти два месяца, и на наш здоровый город опустился колючий снег. Ночами стало холоднее, поэтому, несмотря на горячие трубы, засыпать нам приходилось с растопленным мангалом. У этого мангала, как и почти у всех вещей в конуре, была своя отдельная история: его раздобыл Костян нашим первым летом вне приюта. Причём «раздобыл» – не совсем верное слово: в один из жарких дней он заметил каких-то мужиков на природе, недалеко от реки, где мы набирали воду. Они успели напиться и заснуть, абсолютно позабыв и про мангал, и про несколько пластиковых банок с мясом, так и оставшихся нетронутыми. Костян, конечно же, не мог этим не воспользоваться. Спустя несколько часов мы от души благодарили создателей спиртных напитков за роскошный ужин и огонь, возле которого мы просидели до глубокой ночи, заливаясь смехом и давясь крупными кусками впервые попробованного шашлыка.

Но то лето со своими жаркими днями осталось далеко позади. Теперь мангал служил в основном для подогрева конуры, когда тепла от труб катастрофически не хватало. Поэтому в начале октября к поискам воды прибавлялись поиски каких-нибудь деревяшек для растопки, а так как «топливо» нужно было подкидывать всю ночь, приходилось спать по очереди. Чаще всего этим занимались мы с Костяном, но в те редкие ночи, когда нас смертельно одолевала усталость, Катька тоже следила за огнём. Иногда она даже нам что-нибудь готовила, ставя старую кастрюлю на раскалённую решетку. Мне казалось, что Катьке на самом деле нравилось заботиться о нас.

К слову, она и правда стала потихоньку учить Ваньку. То ли благодаря её усилиям, то ли благодаря какому-то природному таланту, он стал намного лучше читать, и даже неплохо писать для ребёнка восьми лет. Он очень быстро научился считать на пальцах и стал помогать нам пересчитывать мелочь, а по вечерам сам начал читать Катьке детские книжки, которые она находила где-то на распродажах. И в один из таких вечеров, перелистывая страницы сказки о какой-то ведьме, Ванька спросил у неё:

– А ты когда-нибудь видела ведьму?

– Нет, – улыбнулась она. – Их никто не видел, они вымерли давно.

– Когда – давно?

– Не знаю, – пожала плечами Катька. – Задолго до нас, наверное.

– А что было до нас?

Ванька никак не унимался со своими вопросами, и Катька начала немного смущаться. Её знаний, может, и хватало, чтобы научить Ваньку основам начальной школы, но его любопытство иногда ставило её в тупик. Да и не её одну, если честно. Я тоже зачастую не знал, как отвечать на детские вопросы, а Костян вообще старался делать вид, будто он не при чём. Катьку выводила из себя его безучастность, но каждый раз, когда она говорила Костяну, что Ваньку надо отправить в школу, заканчивалось это потоком громких речей со стороны старшего брата. То же самое случилось и после книжки про ведьму.

– И куда он пойдёт без денег и документов?! – заорал Костян. – Ты что, думаешь, что мне совсем плевать на своего брата?! Думаешь, я без тебя не знаю, что я порчу ему жизнь в этой грёбаной канаве?!

Да, Костян стал нервным с тех пор, как решил бросить пить. Мы уже несколько раз попадались под его горячую руку, и в итоге всё заканчивалось одинаково: кто-то бежал успокаивать Ваньку, а кто-то обязательно уходил из конуры. В этот раз ушла Катька. Она молча привела себя в относительный порядок у своего карманного зеркала и тихо задёрнула за собой входную плёнку. И, судя по тому, как ярко она разрисовала себе лицо, отправилась она прямиком на «заработки».

Это может показаться странным, но Катька была весьма популярна среди мужиков среднего возраста, больных до четырнадцатилетних девочек. Она крайне редко рассказывала о своих клиентах, но иногда нам с Костяном случалось видеть её растрёпанной и побитой. И тогда она просила налить ей немного нашей палёной водки, и рассказывала о женатых и приличных сволочах, таскающих своим детишкам сладости и издевающихся над уличными проститутками. Но, к счастью, такое случалось достаточно редко. В основном она приходила смертельно уставшая, но живая и с деньгами. Иногда ей попадались действительно неплохие люди, и она очень быстро начинала называть их друзьями.

Если честно, меня удивляло, как она всё ещё не сломалась. Прошло больше года с того момента, как Катька поселилась в конуре, а она до сих пор не пристрастилась ни к выпивке, ни к куреву, ни к клею. И я не знал, как именно она оказалась вместе с нами, но что-то мне подсказывало, что она должна была находиться в абсолютно другом месте. Хотя это уже её дело. Главное, что она ушла и не возвращалась неделю. Всё это время Ванька ходил грустный и унылый, Костян злой, а я просто метался от одного к другому, пытаясь привести их в чувство. Все эти дни мы питались лапшой из пакетов, на которую мне пришлось потратить практически всю свою мизерную заначку, потому что вытащить Костяна из конуры можно было только на перекур, да и то пока не кончились сигареты. Желания воровать еду у него не было вообще, вода в бочке пополнилась лишь один раз моими силами, да и то где-то на половину, а дрова для мангала подходили к концу. В общем, помощи от него ждать было бесполезно. Через два дня после того, как ушла Катька, Костяну исполнилось семнадцать, и он отчего-то заметно погрустнел, хоть и принял наши поздравления. На четвёртый день он целиком погрузился в себя, не обращая внимания ни на кого, включая своего брата. А на вечер пятого, когда я точно так же сидел, прислонившись к стене, Ванька потянул меня за рукав и тихонько спросил:

– Почему Вискас не возвращается? Она нас больше не любит?

– Конечно же, любит, – ответил я, чувствуя, как начинают бегать мурашки по моей спине. – Но у неё есть дела, вот она и задерживается…

– А… – протянул Ванька, усаживаясь слева от меня. – А то я подумал, что она испугалась и поэтому убежала…

– Здесь нечего бояться, – я потрепал его по волосам в надежде, что он немного успокоится, но в ответ он лишь резко мотнул головой и шепнул мне так, чтобы его смог услышать только я:

– Она боится Костяна. Мама тоже боялась, когда папа кричал на неё, поэтому и уходила…

Я увидел, как детские глаза начали наполняться слезами, и секунду спустя Ванька всхлипнул:

– А потом она ушла и не вернулась…

Я не знал, что мне сказать или как мне его успокоить. Эту проблему мигом решил Костян, наконец поднявшись с места и отвесив Ваньке щедрую оплеуху. Тот в свою очередь резко замолчал, и, казалось, даже слёзы высохли моментально. Ванька посмотрел на брата то ли с укоризной, то ли с какой-то обидой.

– Ну что ты разнылся, как девчонка? – Костян сел перед Ванькой на корточки, случайно наступив на мою ногу. – Вернётся твоя Катька, так что не реви. Или я расскажу ей, какой ты на самом деле нытик.

– Я не нытик, – с вызовом пропищал Ванька и быстро вытер щёки.

После недолгой разъяснительной беседы Костян всё-таки решил покинуть ненадолго конуру и подышать свежим воздухом. Ванька недовольно пыхтел и потирал левое ухо, как будто сожалея, что вообще поднял эту тему. Я попробовал немного смягчить обстановку, убедив Ваньку в том, что Катька на самом деле скоро вернётся.

И я оказался прав. Она заползла в конуру промозглым вечером спустя два дня с каким-то пакетом в руках, бледная и исхудавшая. Её серые глаза стали казаться ещё больше и темнее, а пальцы тоньше. Её бил лёгкий озноб, и, казалось, ещё чуть-чуть, и она упадёт без сил. Но Катька поставила пакет на землю, подползла к Ваньке, застывшему на месте от радости и неожиданности, и сказала тихо и нежно:

– Всё хорошо, да?

Вместо ответа он просто бросился к Катьке и, едва не сбив её с ног, уткнулся ей в живот, и заревел.

– Плакса, – бросил ему Костян, отвернувшись от брата.

Я улыбнулся, подумав с облегчением, что наконец-то всё встанет на свои места. Я подобрался поближе к Катьке и взял пакет, который оказался практически неподъёмным. Оттащив его к противоположной стене поближе к затухающему мангалу, я спросил:

– Я посмотрю, что там?

– Конечно, – зевнула Катька. – Вы разложите всё аккуратно, а я немного посплю.

Она отпустила Ваньку, который тут же прибежал ко мне, и улеглась на покрывало, не снимая куртки и поджав под себя колени. Казалось, прошло всего несколько минут, прежде чем она начала тихонько посапывать. Чуть позже к ней осторожно и несколько скованно подполз Костян, и, дотронувшись до её холодных волос, сказал:

– Ты извини, что психанул на тебя тогда…

– Да ладно, – сонно пробормотала Катька. – Всё хорошо… Уже всё хорошо…

Она дотянулась до его руки, и, кажется, мгновенно заснула. Я отвернулся от них, и мы с Ванькой начали осматривать содержимое пакета. Мы вытащили из него несколько потрёпанных школьных учебников по истории, географии и математике. Мы нашли несколько тетрадок типа прописей, карандаш, линейку и ластик. А на самом дне пакета лежала очень аккуратно сложенная тёплая синяя куртка. Мне или Костяну эта куртка была бы явно мала, а, значит, Катька купила её для Ваньки.

Мальчик тут же залез в неё, и она оказалась ему почти как раз: в плечах широковата, да рукава пришлось подогнуть. А то, что куртка свисала Ваньке практически до колен, так это даже к лучшему, хоть зимой не застудится. В любом случае Ванька просто светился от счастья, бегая вокруг меня и рассматривая свою обновку. Я смотрел на него с едва уловимым ёканьем в груди и думал о том, через что пришлось пройти Катьке, чтобы достать всё это, и для чего она это делала. Я думал, наверное, она и правда нас очень любит, может, даже считает нас семьёй. И пока я собирал мысли в своей голове, Ванька лёг рядом с Катькой, не снимая своей новой куртки, и моментально уснул.

6. (12.2013)

Морозы крепчали, и близился Новый год, заражая практически всех своим праздничным настроением и магазинными распродажами. Людей в метро с каждым днём становилось всё больше, и мы гораздо проще растворялись в толпе. Мы становились настолько незаметными, что иногда даже казалось, будто мы составляли с ней одно целое. Когда людей слишком много, волей-неволей начинаешь замечать, что они все одинаковые, и в такие моменты даже у нас есть шанс почувствовать себя немного похожими на них.

Но посмотрите на нас! Вот они мы – полноправные члены общества! Оборванные, грязные и голодные. Именно такие, рядом с которыми любой сможет в полной мере ощущать своё превосходство. Осуждать нас, пялиться на нас, ограждаться от нас. Подать Ваньке мелочи в переходе, выронить кошелёк, протянуть мне стольник за ненужную вещь…

Мы именно такие, какими нас хотят видеть.

7. (12.2013)

До смены календарного года оставалась всего неделя. Я возвращался в конуру поздно вечером, неся с собой почти пять тысяч рублей. Однозначно, это был весьма удачный день. Я продал всё, что было в сумке, и к тому же, нашёл чей-то бумажник. Денег в нём было чуть меньше трёх тысяч наличными, хотя он казался увесистым из-за накопленных в нём пластиковых карт. Я выбрал из кошелька все бумажные купюры, и через пару станций отдал его женщине-оператору, которая посмотрела на меня с большим недоверием:

– Спёр небось? – она нахмурила брови, и лицо её немного исказилось от гримасы презрения.

– Нет, – я честно ответил ей и посмотрел прямо в глаза. – Мне его выбросить? Могу хоть сейчас под рельсы кинуть.

– Давай сюда, – она протянула мне руку, отодвинув тонкое стекло своей будки. – И с чего вдруг такая щедрость…

– Праздники портить не хочется.

Я отдал ей бумажник, и пошёл к следующему поезду. Я понятия не имел, что сделает эта женщина с кошельком, и, если честно, я не хотел об этом думать. Костян, возможно, никогда бы так не поступил, но мне, почему-то, вдруг стало так легко дышать, что последующие несколько часов в вагонах пролетели для меня практически незаметно.

Впервые за долгое время я был так счастлив. И у меня было как минимум два повода для счастья: деньги и осознание того, что я могу купить Катьке с Ванькой не только шоколадку, а даже пирожное или самый настоящий торт. Даже более того, мы сами могли бы устроить себе праздник на эти деньги. И я практически уже бежал в конуру, чтобы сообщить всем эту радостную новость, но, когда я вернулся, вся радость вылетела из меня как пробка из шампанского, которого я никогда не пил. Я увидел Костяна, сидящего у левой стены с разбитым носом, трясущуюся от едва сдерживаемых слёз Катьку и одного из наших бомжеватых друзей, спавшего практически у входа в конуру и сжимавшего в руке практически пустую бутылку дешёвой водки.

– Что случилось? – резко спросил я, бросая на землю сумку с деньгами и подбегая к Катьке. Я обнял её, и она разрыдалась в голос. Я повернулся к Костяну за ответом, и он, шмыгнув носом, из которого сочилась кровь, выдавил из себя:

– За водой сходили.

– С кем? – тупо спросил я.

– С нашими соседями, – махнул он в сторону бомжа. Я только сейчас обратил внимание на то, что второго нашего друга не было видно, хотя они, как правило, уходили и возвращались вместе.

– А где второй? – я старался говорить как можно тише и спокойнее, хотя внутри меня начало разрастаться какое-то неприятное чувство.

– Нету. Уже.

В ответ на его слова Катька разрыдалась ещё сильнее, а я зачем-то выбежал на улицу, как будто мне стало очень сложно дышать. Я не понял ничего из разговора с Костяном, спрашивать что-то у Катьки я не рискнул, а за пределами конуры было слишком темно, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Я постоял несколько минут на морозном воздухе, чтобы хоть немного прийти в себя, привести мысли в порядок и отдышаться. Когда я откинул плёнку, мне на какой-то миг всё показалось игрушечным: и конура, и кровь на лице Костяна, и даже бутылка, почти выпавшая из руки бомжа. Но это чувство прошло, как только я сел на холодную землю. Я молчал, и Костян тоже разделял эту мёртвую тишину, нарушаемую только Катькиным всхлипыванием, да негромким храпом.

– А где Ванька? – спросил я через несколько минут, когда Катька немного успокоилась.

– Спит, – ответил Костян, махнув рукой на левый угол.

Я повернул голову и увидел груду старых тряпок и покрывал, в которые с головой зарылся Ванька. Не удивительно, что я не сразу его заметил.

– А он как?

– Да ничего, – снова ответил Костян, и отстранённо прибавил: – Спит.

Костян помолчал ещё несколько минут, после чего медленно подполз к спящему бомжу, взял полупустую бутылку из его грязной руки и направился к куче, в которой лежал его брат. Он достал из одеял старый грязный стакан и налил в него водки.

– Ты что, Ваньке тоже наливал?

– Наливал, – спокойно ответил Костян. – Чтоб спалось крепче. На вот, я и тебе налил.

Он протянул мне стакан, и я, всё ещё ничего не понимая, взял пойло из его рук.

– Ну, вздрогнем, – произнёс Костян и глотнул из бутылки.

– Вздрогнем, – прошептал я в ответ и опустошил свой стакан.

Тогда мне казалось, что я смогу заснуть ещё очень нескоро, но мои глаза закрылись сами собой, и я погрузился в долгий, практически безмятежный сон. А утром, когда начало светать, я вышел на холодную улицу покурить и, пока бродил вокруг конуры, заметил небольшие тёмно-красные пятна, вмёрзшие в ледяную землю. Они, кажется, вели куда-то в лес, ближе к нашему водопою. Я пошёл по этим следам и минут через десять наткнулся на человеческое тело, окоченевшее и покрывшееся за ночь тонким слоем снега. Один из наших бомжеватых друзей лежал, поджав колени, на луже собственной замёрзшей крови. Я не могу сказать, что именно я почувствовал в тот момент. Это нельзя было назвать страхом или отвращением, но я отчётливо ощутил какую-то пустоту, словно из меня выпустили весь воздух. Я докурил сигарету и повернул обратно в сторону конуры, несмотря на то, что бордовые пятна вели ещё глубже в лес. Осознание увиденного нагнало меня уже практически у входной плёнки, и тогда я понял, что нас и правда стало на одного меньше.

Когда я вернулся, все ещё спали. Я подошёл к Костяну и начал его будить. Неохотно, с бранью и ворчанием, он проснулся, и я вывел его на холод, чтобы он поскорее пришёл в себя. За то утро я успел продрогнуть насквозь, но события прошлой ночи интересовали меня куда больше возвращения в конуру. И после того, как я дал Костяну сигарету, он, наконец, начал более-менее чётко формулировать свои мысли.

– Мы за водой пошли, – он прохрипел, с трудом шевеля опухшими губами. – Ну с этими двумя ребятами. А там, на нашем месте, какие-то придурки бухали впятером. Видимо, им стало скучно, а мы как раз им под руку попались…

Костян остановился, чтобы передохнуть. Ему, казалось, было очень сложно разговаривать, а когда он затягивался, то его скулы начинали выступать ещё сильнее, реагируя на боль. Я немного подождал, и снова его спросил:

– Так они местные?

– Не, они на каком-то внедорожнике приехали. Как будто эти богатые ублюдки другого места не могли найти, чтобы нажраться, – Костян со злостью сплюнул на землю, и от боли громко выругался. – Хорошо хоть зубы целы…

– Так а дальше что?

Меня начинало трясти от холода и нетерпения, и я, словно клещами, вытаскивал из Костяна эту историю. Но он, в свою очередь, как будто специально говорил всё медленнее.

– А дальше они решили поиграть с нами в догонялки, и почему-то начали с меня. Я одного ведром огрел, и они словно с цепи сорвались. Набросились всей толпой… Я думал, попинают, да отстанут, но нет. Наши попытались им помешать, но в их возрасте силы уже не те.

Костян снова задумчиво затянулся, но ощутив на себе мой пристальный взгляд, сделал ещё один вдох и потушил сигарету.

– Ну, а когда им надоело, один из них принёс откуда-то охотничий нож и решил напоследок проверить, как глубоко он войдёт в одного из нас…– Костян с шумом втянул воздух, сглотнул, и, прохрипев, прибавил:

– А остальное ты сам видел.

Костян опустил взгляд на замёрзшие капли крови и попросил у меня ещё одну сигарету. На самом деле я всегда был уверен в том, что ему хватило бы дури справиться с этой ситуацией, но он, словно прочитав мои мысли, ухмыльнулся через силу.

– Повезло вообще, что они свалили так быстро, иначе…

Он взял у меня ещё одну сигарету и снова затянулся.

– Я был уверен в том, что смогу их уложить, но это оказалось гораздо сложнее, чем я думал.

Пока он рассказывал мне всё это, мы обошли вокруг конуры раз десять. Мои пальцы онемели, куртка, казалось, успела примёрзнуть прямо к телу, а Костян даже ни разу на меня не взглянул. И, когда мой взгляд в очередной раз упал на нашу входную плёнку, меня посетила ужасная мысль, от которой все волосы на моём теле встали дыбом.

– А если бы они нарвались на Катьку с Ванькой?! – я прикрикнул на Костяна, и он, всё ещё пялясь в землю, остановился.

– А что я должен был делать? – произнёс он с вызовом.

Я ничего ему не ответил. Я ведь и понятия не имел о том, что такое может произойти с нами. Костян хмыкнул.

– Они видели? – спросил я, стуча зубами.

– Кто?

– Катька с Ванькой.

– Немного…

Я вздохнул. Наш разговор зашёл в тупик. Я не знал, стоило ли мне ещё что-либо у него спрашивать, а Костян всем своим видом показывал, что ему надоело отвечать на мои вопросы.

– Ладно, пойдём обратно, – я сделал несколько шагов и одёрнул плёнку.

Я заметил, как Костян сгребал снег своими кроссовками, чтобы хоть немного припорошить следы крови. Он заполз в конуру через пару минут после меня, и сразу же улёгся на одеяло рядом со мной, чтобы не будить остальных. Немного мы помолчали, а потом, оглянувшись по сторонам, он чуть приподнялся и сказал мне вкрадчиво и тихо:

– Валить надо отсюда, не думал об этом?

– Думал, – ответил я честно. – Но вряд ли сейчас это будет сделать так просто…

– Согласен, только, например, через месяц или через неделю это, может, будет и просто, но уже не нужно. Кто знает, сколько ещё отморозков будет периодически здесь ошиваться, и что ещё сможет прийти им в голову. И мне не очень хочется, чтобы следующим стал кто-то из нас.

Костян говорил тихо, но весьма резко, всё ещё морщась от боли. Он на самом деле очень переживал за Ваньку с Катькой, да и мне после всего случившегося было немного не по себе. Только куда нам идти, вот в чём вопрос.

– Если бы можно было вернуться… – едва слышно пробормотал Костян, и эти его слова подействовали на меня не хуже звонкой, сделанной от всей души оплеухи.

– Нам некуда возвращаться, – напомнил ему я. – Или ты думаешь, что можно так запросто вернуться туда, куда нас отправили наши предки? А еще лучше сразу туда, откуда они нас вышвырнули, и сказать: «Мам, пап, я буду жить с вами» ?!

– Нет, я не это…

– А что тогда?!

Мне кажется, я начал практически задыхаться от какой-то необъяснимой злости. Костян не сказал ничего плохого, но почему-то его слова задели во мне что-то живое, оставшееся далеко в прошлом, и я перестал на какой-то миг контролировать себя. В тот момент, когда я набрал в грудь достаточно воздуха, чтобы сказать ему что-то ещё, он бесцеремонно прижал свою большую лапу к моему лицу.

– Не ори, – просто сказал он, и, подождав, пока я сделаю пару глубоких вдохов, убрал руку. – Я не собираюсь назад, но было бы неплохо жить там, где будет не так легко нас угробить.

– Это где, например?

– В городе, в какой-нибудь дешёвой комнате. Найдём какую-нибудь работу и всё будет путём…

– Давай поговорим об этом со всеми, – предложил я после очередного глубокого вдоха, хотя понимал, что эти разговоры ни к чему не приведут. Костян практически всегда предлагал всем свои идеи и планы действий. Вернее, он ставил всех перед фактом и не принимал никаких возражений, и именно поэтому в тот момент я решил с ним не спорить. Я прекрасно знал, что без денег и документов нам ничего не светит, но доказывать это Костяну я не стал.

К счастью, Костян сам понял, что разговор этот был абсолютно бесполезен, и поэтому он просто лёг обратно на одеяло и накрылся тряпками. Но те слова, которые в нём кипели, не давали ему спокойно заснуть, да и у меня после нашей беседы желания поспать осталось ещё меньше. Я резко поднялся, поплотнее застегнул на себе куртку и вытащил сумку, потерявшуюся под тряпками. Когда Костян демонстративно перевернулся на другой бок, я в очередной раз одёрнул плёнку и направился к метро, чтобы немного остыть и привести свои мысли в порядок.

Примерно через полчаса я подошёл к большим дверям и увидел рядом с ними ребёнка. Лет ему было на вид как Ваньке, хотя может и чуть побольше. На нём были уже привычные моему взгляду обноски, но разукрашенные синяками открытые участки тела всё же заставили что-то внутри меня сжаться в комок. Парнишка протягивал какие-то листовки, и, когда я подошёл к нему вплотную, он дал мне одну из сотен бумажек, которые держал в голых, немного потрескавшихся от мороза руках.

– Спасибо, – он посмотрел на меня абсолютно счастливыми детскими глазами, когда я взял листовку, и тут же отвернулся от меня, чтобы не упустить из виду других людей, которым можно будет отдать бумажки.

Я улыбнулся через силу и, толкнув тяжёлую дверь, сошёл по скользким ступеням в подземку. Я бросил монетку в прорезь, и эскалатор повёз меня к старым синим вагонам. Моя рука всё ещё сжимала в кармане листовку, и, может, дело было в том, что я давно ничего не читал, но отчего-то мне захотелось развернуть эту бумажку. Я поднёс её поближе к глазам, и вдруг мне стало настолько противно, что я мигом скомкал листовку обратно и выбросил прямо на мраморный пол, как только сошёл с эскалатора. На листовке на сероватом фоне большими синими буквами красовалась надпись: «Подари Мне Жизнь», а внутри был текст о вреде абортов. Дополняла эту листовку фотография молодой улыбающейся девушки, прижимающей к груди голову новорождённого ребёнка и воодушевляющий лозунг в самом конце: «Твоя семья – Твоё счастье!». Я прочувствовал какую-то насмешку, когда представил, как ребёнок, раздающий такие листовки, отдаст все заработанные деньги своей мамаше, чтобы та купила себе бутылку водки. Да, правильно, сохраняйте своим детям жизни, и, скорее всего, они будут вам благодарны.

Я зашёл в вагон, подошедший к станции, и сел на подобие диванчика из искусственной кожи. «Осторожно, двери закрываются!» ‒ прогремело у меня над ухом, и поезд тронулся.

8. (01.2014)

Мы смогли пережить этот год. Мы пережили голод, холода и сломанные кости. Мы отметили Катькино пятнадцатилетие, а потом наступило первое января. Тот день, который с нетерпением ждёт вся страна, день, когда весь город погружается в бесконечный сон, когда улицы забывают о том, как выглядят люди. Для кого-то это время расслабиться и посмотреть телевизор. А для нас – поблагодарить небо за то, что мы ещё живы и загадать желание дожить до следующего Нового Года.

9. (03.2014)

Январь плавно сменился февралём, а потом и мартом. Над городом снова стало появляться солнце, и под его лучами таял снег, превращаясь в глубокие лужи. За это время много чего успело произойти.

Например, в самом начале марта Костян умудрился загреметь к ментам, когда его поймали на краже еды в магазине. Но вместо того, чтобы подержать его за решёткой и покормить несколько дней, его побили почти до потери сознания и вышвырнули на улицу прямо лицом в весеннюю грязь. Поэтому помимо синяков и ссадин он заработал себе ещё и простуду. Мы вместе с Катькой пытались сбить ему температуру три дня к ряду. Денег снова не хватало, работать было некому, но как-то мы смогли справиться и с этим. Костян за неделю встал на ноги, и мы снова пошли на заработки.

В один из наших рабочих дней мы случайно столкнулись с Катькой на одной из станций. Она, кажется, ехала к кому-то из своих «клиентов», хотя нам ничего по этому поводу не сказала. В любом случае, она решила провести немного времени с нами. Я помню, что в тот день на ней было её единственное, а потому любимое рыжее платье чуть выше коленей, подвязанное красным поясом на талии, старая куртка с искусственным мехом и сапоги с почти сквозными дырами на подошвах. Их было хорошо видно, когда Катька куда-то бежала или просто быстро шла. Она старалась не обращать на это внимания, но всё же такой внешний вид порядком её смущал. В конце концов, ей, как и любой другой девушке, хотелось красиво выглядеть, но вместо того, чтобы тратить деньги на телефоны, шмотки и накладные ногти, она их откладывала «до лучших времён». Причём Катька свято верила в то, что эти лучшие времена наступят совсем скоро, и она снова будет жить где-нибудь с крышей над головой, водой в кране и теплом в батареях. Но до этих времён ей нужно было ещё работать и работать.

И вот, в тот день, когда мы случайно пересеклись, она нашла время, которое захотела провести с нами. Мы стояли и разговаривали о чём-то неважном, когда с Катькой поздоровался мужчина лет сорока ‒ сорока пяти. Она оглянулась и резко дёрнулась, словно хотела спрятаться за чью-то спину, но быстро взяла себя в руки и выдавила из себя короткое:

– Здрасьте.

– Что ты здесь делаешь в такое время? – прицепился он к Катьке. – Неважно выглядишь.

Мы с Костяном переглянулись. Эта беседа явно не была дружеской, да и мужик не вызывал доверия. По крайней мере он явно не был похож ни на одного из Катькиных клиентов.

– Гуляю, – небрежно ответила Катька, стараясь скрыть презрение и страх, которыми отдавал каждый произнесённый ею звук. Но мужик не отставал.

– А бабка знает, где ты ошиваешься? – допытывался он с мерзкой ухмылкой на толстой физиономии.

– Не ваше дело, – прошипела она.

Катька отвернулась от него на какой-то миг и снова посмотрела ему прямо в глаза, но ничего не ответила. У неё от злости начинали раздуваться ноздри и дрожать губы. Что-то зашевелилось внутри меня, когда я смотрел на этих двоих и на Костяна, буквально пожиравшего Катьку глазами. В тот момент мне захотелось схватить её за костлявую руку и увести туда, где она больше никогда не увидит этого урода. Но я ничего не сделал. Вместо этого я остался наблюдать, как он продолжал издеваться, подходя всё ближе:

– Ааа… – протянул он, переводя взгляд сначала на меня, а потом на Костяна с Ванькой. – Я вижу, что ты смогла приспособиться. Не удивлюсь, если это – один из твоих выродков…

Он собирался, видимо, показать своим жирным пальцем на Ваньку, спрятавшегося за спину брата, но не успел. Я уже был полон решимости сделать ему нестерпимо больно, но Костян меня опередил. Годы уличной жизни на нём сказались, и буквально через пару секунд он уже вовсю месил своим кулаком мягкую, рыхлую плоть. От первого удара мужик опрокинулся на холодный мраморный пол и, закрывая лицо руками, что-то выкрикивал, но его вопли заглушал проносящийся мимо поезд. Мне пришлось схватить Ваньку, чтобы он случайно не попал под горячую руку, а Катька словно застыла в каком-то оцепенении, и взгляд её падал не на драку, а как будто бы сквозь неё, словно всё происходящее резко перестало для неё существовать. На всякий случай я перекинул руку, не занятую Ванькой, через её хрупкое тело и с силой прижал Катьку к себе. Костян продолжал заносить кулаки, и вокруг нас уже начали собираться люди. Кто-то охал, кто-то снимал на камеру, кто-то тупо смотрел. А потом кто-то позвал охрану, и только тогда Костян отпустил ублюдка.

Тот с трудом поднялся на дрожащих ногах и, вытирая кровь с разбитой губы, хрипло заявил:

– Ты ещё пожалеешь об этом, тварь. И твой кусок мяса тоже, – он с ненавистью посмотрел на Костяна и на Ваньку, который вцепился в мою куртку и стоял, всё ещё зажмурив глаза.

– Я передам привет твоей дорогой маме, – обратился он напоследок к Катьке, которую я всё ещё держал рядом с собой. – Пусть порадуется, какая у неё дочка.

И, отвернувшись от нас, он ушёл, с чувством сплюнув на пол. Всего лишь на какое-то мгновение мне захотелось догнать его и швырнуть прямо на рельсы под проезжающий мимо поезд. Я даже очень живо представил себе, как он превращается в огромную тёмную лужу, хотя понимал, что никогда не смог бы сделать ничего такого, даже ради Катьки. И почему-то от этой мысли мне стало так противно, что рука, державшая Катьку, сжалась как будто сама собой. Послышался слабый вскрик, я разжал руку, и Катька буквально выпала из неё. Пошатнулась и навалилась на ближайшую мраморную колонну, едва дойдя до неё на дрожащих ногах. Потом сползла на пол, поджимая под себя юбку, и уронила лицо в колени.

– Всё в порядке, – спокойно и тихо сказала она, когда мы подошли к ней вплотную. – Я сейчас отдышусь и встану.

Когда она говорила, её лицо всё ещё было вжато в её колени, и голос искажался. Я осторожно взял её за руку, и по моей спине пробежали мурашки.

– Не бойся, – я сказал ей эти слова несмотря на то, что был уверен в их бесполезности. Более того, эффект от них оказался совсем неожиданным: Катька вырвала свою руку из моей, резко встала и расправила складки на юбке.

– Отвали! – прокричала она, когда Костян, успокаивавший Ваньку, решил подойти к ней поближе. Люди снова начали поворачивать головы в наши стороны, и у меня появилось опасение, что в скором времени на самом деле сможет появиться охрана. Но Катьку, казалось, это волновало меньше всего. У неё, как будто, открылось второе дыхание, и она продолжала кричать на нас:

– Я не просила вас вмешиваться! Мне от вас ничего не нужно!

А потом она резко отвернулась от нас и быстро зашагала в сторону перехода на другую ветку. Мне показалось, что я даже видел дыры на её подошвах.

– Нам, видимо, тоже пора, – несколько ошалело произнёс Костян и взял Ваньку за руку. – Надо работать.

– Точно, – согласился я с ним.

Пора была возвращаться. Костян передал мне ещё несколько побрякушек, и я быстро, но аккуратно сложил их в сумку. Я перекинул сумку через плечо и залез в ближайший вагон.

За тот вечер я пересаживался в общей сложности раз пятьдесят, сменил четыре ветки и порядком измотался. Но при всём при этом мне так и не удалось выкинуть из головы дневную сцену. Мне было жаль Катьку. Она никогда нам не говорила, почему оказалась рядом с нами, да и мы её не расспрашивали, решив, что это – её личное дело. Но после всего увиденного мне пришла в голову мысль о том, что у неё, всё-таки, было место, в которое можно вернуться. Только по какой-то причине у неё не получалось переступить родной порог, и я, кажется, начал догадываться, по какой. И именно эти мысли я пытался отогнать от себя, как нечто весьма назойливое.

Заработав чуть меньше тысячи, я решил вернуться в конуру. Дошёл до неё без приключений и, когда залез внутрь, уселся на свои тряпки и закрыл глаза. Кроме меня ещё никого не было: ни Катьки, ни Костяна с Ванькой, ни даже нашего бомжеватого друга. Я откинулся на кирпичную стену и мне показалось, что в такие моменты мне не хватало этих людей.

Дело не в том, что они были нужны мне для чего-то конкретного, но, когда я смотрел на них, во мне просыпалось что-то от нормального человека. Я смотрел на них, и мне хотелось быть лучше. Не лучше, чем они, но лучше, чем все остальные, или чем я был на тот момент. Но исключительно ради них. Если бы меня спросили, люблю ли я Катьку, Костяна или Ваньку, я бы не задумываясь ответил да. Может быть, у Катьки и старое платье с рваными сапогами, зато глаза у неё честные. Костян, может, и бывает порой слишком вспыльчивым, но зато я знаю, что он всегда протянет мне руку. И именно поэтому каждый, кто попытается навредить им, оскорбить их или же просто ткнуть в них пальцем, навсегда перестанет для меня что-то значить.

Я лежал с этими мыслями, мял в кармане куртки заработанные деньги, и, почему-то чувствовал, как меня наполняла какая-то тоска, и как она превращалась в непонятную мне злобу. Но беспокойство покинуло меня в тот же миг, когда я спустился на одеяла и погрузился в сон. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем что-то мягкое и холодное прикоснулось ко мне, но, когда я открыл глаза, рядом со мной по-прежнему никого не было.

Костян с Ванькой ещё не вернулись, и я заскучал ещё сильнее. Близилась ночь, но я уже выспался достаточно для того, чтобы ложиться снова. Мне хотелось выйти куда-нибудь за едой, может – купить чего-нибудь выпить, но что-то держало меня в конуре, и тупой голос в моей голове без устали повторял: «Они скоро вернутся».

И они пришли, уставшие и голодные, но мне нечего было им предложить: Катька, скорее всего, так и не появлялась, значит, на еду можно было не рассчитывать.

– Пойдём купим что-нибудь, – предложил я спустя примерно полчаса после их возвращения. – Магазины ещё открыты.

– Не, Ванька уже спит. Поэтому никак. – Костян уложил сонного ребёнка на тряпки и укрыл его всем, что нашёл под рукой. Тут же послышалось слабое сопение, а Костян о чём-то задумался.

– Ладно, пойдём, – передумал он под громкое урчание живота.

Мы поплотнее задёрнули вход в конуру и вышли на воздух. Когда мы дошли до места, где начинали гореть фонари, я вдруг услышал шорох справа от себя, но Костян сказал, что ничего не слышал. И тогда ко мне в голову прокралась мысль о том, что что-то пошло не так. Я отчётливо помнил мягкое прикосновение, но это явно была не Катька, ведь она никогда не возвращалась для того, чтобы тут же уйти. Мне стало не по себе от этой мысли, и я предложил вернуться.

– Нам жрать нечего, – Костян посмотрел на меня как на полоумного. – Купим и вернёмся. К тому же, это была твоя идея.

– Тогда давай быстрее.

– Что случилось-то? – озабоченно спросил он у меня.

– Ничего.

Ничего, сказал я и прибавил шаг. Я не мог объяснить ему, что не так, но отчего-то по моей спине пробежали мурашки, словно я очень живо представил себе, как на меня с крыши падает кирпич. Сердце начало ускоряться, казалось, я чувствовал его биение уже во всём теле, но я лишь сильнее зашевелил ногами.

Костяна, видимо, стало напрягать моё поведение: он схватил меня за плечо, развернул, и я бегом кинулся в конуру. Костян рванул за мной. Он бегал гораздо быстрее меня, и поэтому обогнал меня за считанные секунды. Я старался не отставать от него. Я дышал так, словно несколько минут провёл под водой; лёгкие болели, горло сохло, а холодный воздух выжигал лицо. Но я не останавливался.

Только когда я забежал в конуру, я понял: чего-то не хватает. И тогда до меня дошло.

– Где Ванька??? – взревел Костян, перерывая тряпки.

Ванька исчез.

10. (03.2014)

Костян ревел, как раненый зверь; он мотался по округе, кричал и звал брата, но ответа не было. Вместе с ним я всю ночь рыскал по кустам и деревьям, по ближайшим свалкам и небольшим холмам бывших бомбоубежищ, но Ваньку мы так и не нашли.

Уже утром, когда рассвело, мы вернулись в конуру, уставшие и словно кем-то опустошённые. От бессилия и отчаяния Костян уткнулся в грязное покрывало и заплакал. Это был первый раз, когда я слышал его слёзы и даже видел мельком, как они сочились из красных опухших глаз и терялись в его веснушках. Он не всхлипывал, он не ревел навзрыд. Он просто кричал. Кричал так, словно ему никогда ещё не было настолько больно. И несмотря на то, что мне было гораздо проще воспринимать всё адекватно, успокоить Костяна я всё равно не мог. Я не знал, что мне делать. Не знал, что сказать ему, чем помочь. И я молча сожалел о том, что Катьки в тот момент не было рядом с нами. Некоторое время спустя Костян притих, после чего неуклюже поднялся с одеял и, подползая ко мне, заорал:

– Ублюдок! – он схватил меня за грудки и прижал к холодной стене. – Ты ведь знал! Ты знал, что что-то должно было случиться!

Мне всегда было несколько не по себе, когда я видел Костяна на взводе, но после всего случившегося за последние несколько часов, мне было по-настоящему страшно. Я чувствовал его грубые руки рядом со своей шеей, и мне хотелось скорее вывернуться из его пальцев. Почему-то именно тогда я впервые так чётко осознал, насколько Костян сильнее меня, и на какой-то миг мне даже показалось, что я совсем не знал этого человека. Я схватил его руку в ответ и попытался отвести её от себя. Что-то вспыхнуло в моей памяти, и тут же угасло.

– Я не при чём, – спокойно ответил я. – Я ничего не сделал.

Костян тяжело дышал. Он отпустил меня, я немного сдвинулся в сторону, и тут же мне от него прилетело. Его мозолистый кулак крепко впечатался в мою левую скулу, и чувство, словно всё повторяется, стало ещё назойливее. Я отполз от Костяна, не нашедший в себе силы подняться и посмотреть ему в лицо, как будто внезапно меня охватило чувство вины. Почему-то я не был зол или обижен на Костяна. Да, мне было больно, но ему – смертельно. В тот момент он напомнил мне большого хищного зверя из передачи про животных, которую иногда нам включали в приюте для общего развития. Он словно был загнан в угол и посажен в клетку, а я – брошен к его лапам для того, чтобы отвлечь его от собственной ярости. Я попал под его горячую руку, но ничем ему не ответил и ничего не сказал. Казалось, я был милосерден. И в голове снова что-то вспыхнуло. Моя личная молитва о милосердии. И она отдавалась во мне искажённым, глухим голосом: «Уважаемые пассажиры! Уступайте места инвалидам, пожилым людям, беременным женщинам и пассажирам с детьми…»

Пассажирам с детьми…

Я поднялся с пола и посмотрел на Костяна:

– Мне кажется, я знаю, где может быть Ванька.

– Где? – Костян посмотрел на меня с недоверием, всё ещё тяжело дыша.

– С тем придурком, который сегодня приставал к Катьке…

– А она где?!

– Не знаю, – резко ответил я, ощущая себя как на допросе.

Костян опять завыл и сел рядом со мной, вцепившись в свои лохматые волосы.

– Прости, – он ответил мне после нескольких минут молчания. – Я не знаю, что делать.

– Видимо, только ждать Катьку. Другого нам не остаётся.

Костян ничего больше не сказал. Он так и сидел у стены, и легонько покачивался. Я просидел рядом с ним в полной тишине около часа, а потом не выдержал, взял все накануне заработанные деньги и вышел из конуры. На улице стало уже совсем светло, но по-весеннему пасмурно. Я пошёл до ближайшего магазина, больше напоминавшего старый ларёк, и выложил почти две сотни за бутылку водки. Добавил ещё сотню и купил две пачки сигарет. Я распихал всё по карманам и решил вернуться в конуру, но мелькнула мысль, что пить в таком состоянии на голодный желудок всё-таки не стоит. И я взял штук десять каких-то пирожков и колбасы, впервые за долгое время ощутив какую-то радость от покупки еды за собственные деньги. Я поблагодарил продавщицу и, выйдя из магазина, поспешил назад.

Костян всё ещё сидел на том же самом месте, где я его оставил, и, судя по всему, крепко спал. Я не стал его трясти, но, пробираясь вглубь к коробкам, случайно задел его ногу. Костян открыл глаза, показавшиеся мне в полумраке красными и воспалёнными, что-то пробубнил и снова отключился. Мне было не по себе видеть его в таком состоянии. Не то, чтобы я ни разу не видел Костяна пьяным (потому что чаще такой вид у него был на утро после попойки), я не видел его настолько отсутствующим и потерянным, даже когда он был под клеем. Мне было страшно подумать, какие мысли копошились под этими белобрысыми волосами. Я сам старался не думать о том, что происходило с Ванькой, и с трудом с этим справлялся. Я потряс своей грязной головой, чтобы отогнать ненужное шевеление страшных картин в моём воображении, и это, вроде бы, помогло. Я порылся в коробках и в одной из Катькиных нашёл подобие тарелок, пыльных и несколько замытых. Я не знал, где она их взяла, но и мыть их не стал, а просто подул на одну из них, чтобы избавиться от явного слоя пыли. Я взял тарелку и, пробравшись с ней к Костяну, выложил на неё пирожки, наломал кусками колбасу и открыл бутылку с водкой. В нос ударил резковатый привычный запах. Я вдохнул и сделал несколько глотков. Слегка обожгло горло, я выдохнул себе в рукав и подошёл к Костяну.

– Держи, – я вложил бутылку ему в руку, и он открыл глаза, которые вблизи оказались даже при очень тусклом освещении не только опухшими, но ещё и влажными.

Костян взял у меня бутылку и тупо уставился на неё, как будто впервые её видел и не понимал, что с ней надо делать.

– Пей, – попросил я его. – Легче станет.

И он послушался. Он сделал глотков восемь, прежде чем оторвал бутылку от своих губ. Он закашлялся, и я тут же дал ему кусок колбасы с тарелки, в который Костян буквально вцепился зубами. Я тоже сидел и ел рядом с ним, и в тот момент мне казалось, что не было ничего вкуснее тех пирожков с капустой и колбасы за семьдесят пять рублей. Время от времени я забирал бутылку у Костяна, и минут за двадцать мы её практически прикончили, в ней оставалось чуть больше четверти. Меня унесло практически сразу: я слишком давно не пил, чтобы суметь сохранить голову, да и Костян тоже.

К сожалению, именно в тот момент, когда мы были уже достаточно пьяными, но недостаточно сонными, в конуру забралась Катька, сильно шатаясь и держась за живот. Она прятала лицо и, видимо, не хотела с нами разговаривать. Она старалась не привлекать внимания и делать вид, что она нас едва ли знала, и что вообще её как будто не было. Я ещё мог это стерпеть, но Костян с таким её поведением был полностью не согласен. Он только крепче сжал почти пустую бутылку в своей жирной от колбасы руке, поднапрягся, чтобы привстать и пополз за Катькой, которая уже успела перебраться в свой угол с коробками. Я смотрел на широкую спину Костяна и на миниатюрную спину Катьки, сидевшей съёжившись и держась то ли за живот, то ли за тонкие колени.

Костян подполз к ней вплотную, выронив бутылку, и потянул её за плечо, Катька дёрнулась обратно, и от этого Костян просто рассвирепел. Он схватил её за плечо с такой силой, что, я уверен, его пальцы оставили на её коже тёмно-красные следы. После этого он повалил её на тряпки, хотя мне больше казалось, как будто бы он её отшвырнул, но я всё ещё не видел её лица. Катька сжалась в комок и захныкала. Костян сел на неё, придавив своим весом и практически упираясь головой в потолок. Мне было жаль Катьку. Я не знал, что именно у неё случилось, но было видно, что ей плохо. Но Костяну было не лучше, и поэтому я не стал к ним лезть.

Костян был пьян, и я понятия не имел, чего именно он хотел от Катьки. Это меня пугало. Я боялся, что он мог ударить, но вместо этого он слез с неё и сел рядом с ней на колени. Он запустил руку ей в волосы, и со стороны казалось, словно он хватал её, чтобы сделать ей больно. Но Костян просто притянул Катьку к себе и уткнулся носом в её шею. Он что-то шептал ей на ухо и гладил по слипшимся волосам. Я слышал, как они оба тихо всхлипывали и как будто бы еле заметно дрожали.

Но я не понимал, что происходило вокруг. Более того, я не хотел этого видеть. Моё отравленное спиртом нутро было против подобной картины, но я снова ничего не сделал. Мне хотелось надеяться, что когда-нибудь я прощу сам себя за подобное бездействие. Хотя нет. Скорее я надеялся, что не вспомню об этом, когда проснусь снова.

– Идиот, – я отвёл взгляд от Костяна, но вслух ничего не сказал. Мою левую щёку саднило.

11. (03.2014)

Когда я в следующий раз открыл глаза, Костян крепко спал, а Катька снова исчезла. И так получилось, что она исчезла на три с половиной дня. И всё это время Костян почти не вылезал из конуры, словно он ждал чего-то, хотя мне ничего не говорил по этому поводу.

Всего через несколько часов тишины после Катькиного ухода я понял, что бессмысленно сидеть на месте. Я взял сумку, сложил в неё запасы «товаров», оставшихся с предыдущих дней, и собрался идти работать.

– Ты со мной? – я посмотрел на Костяна, полностью готовый к выходу.

Костян покачал головой. Это был достаточный ответ для того, чтобы я молча направился к ближайшей станции метро.

Все те три дня я работал, как проклятый. Я таскался по самым разным станциям и переходам, я рвал голосовые связки и возвращался в конуру практически охрипшим. Мне казалось, что ещё немного, и в мои уши окончательно врежется шум поездов и стук колёс о рельсы. А пустой голос, остерегающий и призывающий уступать места тем, кто физически слабее, молитвами впечатается в мою память.

Всё это я слышал бесчисленное множество раз, и почему-то меня немного расстраивало то, что я ни разу не встретил Катьку ни в одном из вагонов, ни на одном переходе, нигде. Да, я прекрасно знал, что шансов с ней пересечься практически не было, но почему-то у меня было ощущение, что она просто не появлялась в подземке. Я беспокоился за неё, хотя в голове настойчиво проносилось что-то, похожее на «это не твоё дело». Но ничего не изменилось, как бы я ни убеждал себя. Сколько бы я ни отрицал, но мне, как и Костяну, Катька была необходима, хотя мы бы никогда не признались в этом ни ей, ни друг другу, ни, тем более, себе.

Мой третий рабочий день заканчивался, в кармане старой куртки шелестели мелкие бумажки. Я вышел из тёплой подземки на холодную тёмную улицу, оглядываясь по сторонам. Слева от меня стоял ларёк, больше напоминающий избушку из детских сказок, которые Катька читала Ваньке. Я подошёл к этому ларьку, протянул несколько десятирублёвых монет уставшей продавщице и купил большую молочную шоколадку. Я не знал, зачем я вообще покупал что-то сладкое, но, видимо, мне настолько хотелось увидеть их обоих. Мне хотелось, чтобы всё наладилось. И я думал обо всём этом, когда возвращался назад в конуру. Пока мои рваные кроссовки с громким чавканьем пережёвывали мокрую землю, я думал о нас. О Ваньке, о Костяне, о себе. О нашей кошке, разумеется. Я думал, простит ли она меня. Простит ли она всех нас, и сможет ли всё вернуться на свои места. И в этих мыслях я даже не заметил, как дошёл до конуры.

Я пробрался через кучу мусора, не выносимого уже несколько дней, и залез внутрь. Костян, казалось, прирос к старому одеялу, с которого так и не сдвинулся к тому моменту, как я пришёл. Он, судя по всему, сходил с ума, а я всё ещё не знал, как ему помочь, и что мне для него сделать. Единственным, что пришло на ум, была та самая шоколадка. Я вытащил её из кармана, разломал на несколько частей (не снимая упаковки, чтобы крошки не рассыпались на землю) и положил на самое видное место у входа в конуру. Костян, наконец-то, оторвался от своих мыслей и своих коленей и перевёл на меня вопросительный взгляд.

– Что это? – поинтересовался он, глядя на меня, как на сумасшедшего.

– Приманка, – ответил я практически шёпотом, показавшимся мне тогда несколько заговорческим. – Для сладкоежек.

Я рассмеялся себе под нос, не отдавая себе отчёта в том, что в тот момент был похож на психа не меньше, чем Костян. Да, возможно, у меня уже не было здравого рассудка, но была вера. Вера в то, что они обязательно вернутся. В конце концов, именно благодаря такой вере мы всё ещё не сломались до конца, как бы смешно это ни звучало. Я посмотрел на плод своих трудов, оценил кривизну их положения на грязной поверхности и подсел к Костяну.

– Они скоро вернутся? – Костян практически проныл свой вопрос, и, хотя я не мог ничего ему пообещать, я ответил ему:

– Конечно.

Он изобразил некое подобие улыбки, и я мысленно съёжился. Я пожелал Костяну спокойной ночи, он что-то буркнул в ответ, и я повернулся на бок. Мне хотелось заснуть самым крепким сном, но я просыпался от каждого звука. Несколько часов спустя моей спячки, я открыл глаза от шороха у входа. Я не просто пришёл в себя, я вскочил с места и кинулся к источнику звука. Я очень надеялся, что вернулась Катька или Ванька (а ещё лучше – оба сразу), но это оказался всего лишь наш бомжеватый друг. Я поздоровался с ним, не скрывая своего разочарования, но он не стал отвечать мне тем же. Вместо этого он с трудом повернулся ко мне боком, стараясь не задеть головой потолок, и просипел, дыша перегаром:

– Это ведь ваш, да?

Я не понял, о чём он, но тут же перевёл взгляд на горб, из-за которого он не мог нормально развернуться, и воздух застрял внутри моей грудной клетки, не позволяя мне сделать выдох и заново насытиться кислородом. Я увидел бледную ручку, свисающую со спины бомжа, а потом и всё тело. Это, несомненно, был Ванька. Наш друг примотал его грязными тряпками, чтобы было проще нести, и ребёнок безвольно колыхался, повиснув в этом креплении.

– Костян! – я проорал первое, что мне пришло в голову, хотя абсолютно не знал, чем он сможет помочь. Я мог только орать, чтобы он выполз из своего сна. Чтобы он за меня решил, что нужно делать.

– Костян! Ванька здесь! – я проорал эти слова так громко, насколько мне позволил осипший после метро голос, но Костян меня услышал. Он поднялся и побежал ко входу так резко, что едва не упал, запнувшись об одну из тряпок.

Он тут же начал отвязывать Ваньку и его колотило, словно он оказался зимой на улице в мокрой одежде. Наконец, Ванька очутился в руках у брата, бледный, слабый и едва живой.

– Где ты нашёл его? – спросил Костян, глядя на нашего друга больными глазами.

– В лесу тут недалеко, – коротко ответил он. – Сам спросишь, когда он придёт в себя.

И практически сразу, без лишних слов бомж завалился под свои тряпки и моментально захрапел. А мы с Костяном столпились вокруг Ваньки, с трудом представляя, что делать дальше.

Костян потрогал брата за пальцы – они были не теплее уличной грязи, и Костян решил скорее согреть Ваньку. Он вытащил мангал, который Катька заботливо запрятала вглубь конуры, отправил меня за остатками дров, а сам попытался найти бумагу для розжига. Когда я вернулся с деревяшками и ветками в руках, он вырвал несколько штук и кинул их поверх скомканных газет. У Костяна сильно тряслись руки, он сломал спичек десять, прежде чем зажёг первую, которая моментально потухла. Через минуту стараний он передал мне в руки коробок, и дело пошло быстрее. И пока я смотрел за огнём, Костян начал снимать с Ваньки одежду. Куртка, подаренная Катькой, была вся в грязи и в дырах, но Костяна это волновало меньше всего. Он расстегнул её, на миг замолчал, а после дико и отчаянно зарычал. Я оторвался от мангала и подполз к Костяну, чтобы узнать, что его так разозлило. Долго думать не пришлось: я чётко видел синяки и кровоподтёки на шее и руках ребёнка даже при том освещении. На запястьях желтели следы, похожие на те, которые остаются от «крапивки», но самое ужасное я увидел после того, как Костян снял с брата штаны. Кожа на бедрах была изодрана, в нескольких местах синяками отпечатались чьи-то пальцы, и создавалось ощущение, словно Ванька прошёл через то, через что не раз проходила Катька. Я отвернул голову, будто надеясь на то, что всё это вылетит из моей памяти.

Костян отреагировал куда хуже: он выбежал из конуры, прижимая ладони ко рту. Я слышал, как он блевал, и от этих звуков меня тоже начинало мутить. Но, я уверен, что был бы в таком же состоянии, как и Костян, если бы последовал его примеру и начал прокручивать в своей голове все те часы и минуты, которые Ванька провёл вдали от нас.

Примерно через десять минут Костян вернулся. Он был очень бледен, и я принёс ему воды из бочки, от которой несло чем-то тухлым. Но Костян вцепился в неё губами и пил так, словно ничего вкуснее в своей жизни не пробовал. Потом он отдышался и снова подполз к Ваньке. Ребёнок всё ещё крепко спал, и мы начинали беспокоиться с каждой минутой всё сильнее, хотя и уверяли друг друга в том, что «всё в порядке, раз Ванька всё ещё дышит».

Костян уложил брата себе на колени, и тот, пробормотав что-то во сне, перевернулся на бок. У меня отлегло от сердца, и я, позабыв про мангал, уселся рядом с Костяном и смотрел, как он, едва не плача, гладит Ваньку по мягким слипшимся волосам. Так в абсолютной тишине, нарушаемой лишь храпом нашего друга, прошёл час или два. А потом сквозь собственную полудрёму мне снова послышался шорох плёнки. Я открыл глаза и увидел Катьку, спускающуюся к нам на чуть дрожащих ногах. Я чуть было не бросился к ней, но тот вечер отобрал у меня все силы. Единственное, что я смог сделать – это подползти к ней метра на три поближе.

– Привет, – она улыбнулась мне, и я улыбнулся ей в ответ. Только сказать ничего не смог. А она пошла дальше, практически сгибаясь пополам, чтобы не зацепить макушкой трубы, и села рядом с Костяном.

– Дай мне его, – попросила она, и Костян аккуратно переложил Ваньку ей в руки.

– Всё нормально? – спросила она у нас.

– Нет, – резко заявил Костян.

– Не совсем, – я подал голос в надежде немного разрядить обстановку. – Ты знала, что он уже вернулся?

– Да, мне Коля сказал…

– Кто? – тупо спросил я.

– Коля, – повторила Катька и указала тонким пальцем на нашего храпящего друга. Почему-то только тогда я впервые подумал, что никогда не знал его имени, хотя оно было, пожалуй, единственным, чего годы уличной жизни не смогли в нём изменить.

– Где ты была? – Костян, почему-то, отнёсся к её внезапному появлению весьма подозрительно, и глядел на неё с недоверием.

– Искала его… Ну и исправляла свои косяки.

Я ничего не понял из того, что сказала Катька, но я и не хотел ничего понимать. Главное, что все были на месте. Этого мне было достаточно.

– Костя, – она тихо обратилась к Ванькиному брату, не отрывая глаз от ребёнка и касаясь его щёк, – у него температура.

Костян как-то ёрзал и заметно нервничал, но Катька быстро пресекла его панику. Она глубоко вздохнула и немного резко сказала:

– Слушайте меня внимательно: сейчас ты, – она посмотрела на Костяна, – пойдёшь в аптеку. Я напишу тебе список того, что надо купить. Ещё в ближайшем круглосуточном супермаркете постарайся найти фильтр или просто купи самую большую бутыль обычной чистой воды. И да, мне будет нужен чистый таз.

Костян, кажется, ничего не запомнил, поэтому жалобно посмотрел на Катьку. Она вздохнула и попросила меня принести ручку и листок из Ванькиных запасов. Я немного повозился с сумками, но всё же принёс то, о чём она просила. Катька достаточно быстро набросала весь список лекарств и даже нарисовала примерный маршрут, чтобы Костян не сбивался с ног в поисках остальных материалов. Она протянула Костяну листок, и посмотрела на меня:

– А тебе придётся сбегать за едой. Только за нормальной. Купи гречки, тушёнки и масла с хлебом. Купи яблок и каких-нибудь леденцов, хорошо?

Я кивнул, абсолютно уверенный в том, что Катька запросто сможет подлатать нам Ваньку, но вот один вопрос не давал мне покоя.

– Где мы возьмём столько денег? – спросил у неё Костян, как будто прочитав мои мысли.

Катька вздохнула ещё раз и вытащила из-за пазухи несколько крупных купюр. Она дала три тысячи Костяну и полторы мне.

– Откуда у тебя? – удивился я.

– Потом расскажу, – пообещала Катька. – Вы идёте?

– Идём, – согласился я, направляясь к выходу.

– Саш, – Катька окликнула меня напоследок, – ты только не тащись далеко, а постарайся купить что-нибудь в магазине поближе.

– Так он же не работает, – удивился я. – Слишком рано ещё…

Катька чуть улыбнулась и ответила:

– В восемь уже работают практически все.

Я не стал с ней спорить и быстро вышел, хотя и не мог поверить в то, что уже наступило утро. Костян вышел вслед за мной, пряча деньги во внутренний карман куртки. Мы молча дошли до развилки, а потом рванули каждый в свою сторону. Я побежал в ближайший магазин, в котором вместо корзинок и касс со штрих-кодами всё ещё работали две женщины, стоявшие каждая за своим прилавком. Обычно одна из них продавала мне водку, и она порядком удивилась, когда вместо беленькой я накупил два пакета еды и пачку сока. А ещё я достал немного денег, заработанных за предыдущий вечер, и, забыв о том, что только прошлым вечером покупал сладости, снова купил Катьке самую большую шоколадку, которую только смог найти в том магазине. Я очень надеялся успеть подарить её до того, как вернётся Костян.

Обратно я шёл раза в два медленнее из-за пакетов. Мы давно не закупались едой так массово и честно. К счастью, в том магазинчике не было охранников, а, значит, на меня никто не смотрел так, словно я что-то украл, и не останавливал на выходе. Значит, я мог нормально вернуться в конуру.

И я вернулся. Я отодвинул плёнку, забрался внутрь и поставил пакеты перед Катькой, которая всё ещё сидела у стены и гладила Ваньку.

– Вытащи сок из пакета, – попросила она, и я покорно протянул ей коробку с нарисованными яблоками.

Катька расшевелила ребёнка, приподняла его голову и поднесла горлышко коробки к его рту.

– Вань, выпей, пожалуйста, сколько сможешь.

Ванька открыл глаза и взял пачку из Катькиных рук. Он сделал всего несколько небольших глотков и отдал сок обратно, после чего уткнулся Катьке в живот.

– Болит что-нибудь? – тихо спросил я.

Ванька покачал головой, но ничего больше не ответил, лишь крепче вцепился в Катьку. Я вспомнил про шоколадку и, недолго поковырявшись в пакете, протянул её нашей кошке.

– Это вам, – добавил я.

– Спасибо, – отозвалась Катька, немного удивившись. – А я тут ещё одну нашла…

– Это тоже вам, – немного смутился я, вдруг вспомнив про свою «приманку».

Катька улыбнулась и поблагодарила меня ещё раз. Она быстро разломала плитку, раскрыла упаковку и положила дольку себе в рот. Взяла ещё одну, разломала её на две части и предложила Ваньке. Он тоже съел, но чуть-чуть поморщился, после чего снова закрыл глаза. Только тогда я решился сесть вплотную к Катьке. Я чуть приобнял её, и она не стала сопротивляться. «Ты станешь когда-нибудь замечательной матерью», – сказал я. Она улыбнулась, и я напомнил:

– Ты обещала всё рассказать.

– Да тут особо нечего рассказывать…

Я посмотрел на неё с недоверием, и она вздохнула.

– Ну, тогда слушай, – Катька опустила голову и тихо начала свой рассказ.

12.

Я старался запомнить Катькину историю до мельчайших подробностей и пересказать её именно так, как она отложилась в моей голове. Конечно, я никогда бы не смог оказаться на месте Катьки и почувствовать, как она, но мне хотелось, чтобы она рассказала мне всё с самого начала, иначе я боялся упустить что-то важное.

Её жизнь начиналась так же, как практически у всех людей: счастливая семья, фотографии с детского сада на фоне какого-нибудь нарисованного замка и коробки с конфетами на новый год. Мама и папа, самые красивые и добрые, вместе отводят девочку с бантами на тёмных волосах в первый класс. Счастливые и, казалось бы, беззаботные, дарят ей книжку на первый школьный выпускной.

Можно сказать, что Катькина жизнь до её одиннадцати лет напоминала волшебный сон. А потом всё перевернулось с ног на голову, когда она впервые начала замечать, как мама всё чаще стала хвататься за бутылки с обжигающей жидкостью. Через несколько месяцев постоянной родительской ругани Катька пришла со школы и увидела опрокинутую табуретку рядом с балконной дверью и висящего под потолком отца. Как в каком-то кошмаре, её жизнь стремительно начала меняться, и никто не смог ей сказать, почему.

После смерти отца мама стала пить чаще. Она напивалась в хлам и приводила домой тех, кто, по её мнению, мог стать достойной заменой её покойному мужу. И всё было терпимо до тех пор, пока она не привела того урода, которого мы встретили в метро. Вот именно тогда всё сломалось окончательно.

Катьке было чуть больше тринадцати, когда её новый папа начал проявлять к ней ненужный интерес, и впервые попросил девочку перед ним раздеться. Тогда же, в первый раз, она ему отказала. И в первый раз ощутила жгучую боль от пощёчины, прилетевшей за столь вопиющее неповиновение. Мать была слепа и глуха к жалобам дочери, а к её слезам относилась с явным раздражением. И поэтому в конце концов папочка всё же осуществил задуманное, и в тринадцать лет Катька впервые ощутила на себе чужие руки.

Несколько дней спустя, после маминых истерик и криков, было решено отвезти Катьку к бабушке по материнской линии, где она и обосновалась практически на полгода. С того момента она называла домом небольшую комнату в общаге, за которую её бабушка отдавала почти половину своей пенсии. А девочка изо всех сил старалась помогать, чем могла. Работа по дому, хорошая учёба в школе и ещё тщетные попытки раздобыть хоть немного денег, раздавая листовки в любую погоду за жалкие семьдесят рублей в час. О матери старались практически не говорить, чтобы не портить друг другу настроение. О том, почему бабушка перестала являться частью семейного круга, Катька мне не рассказывала. Тем не менее, они жили практически душа в душу, и впервые за долгое время Катька снова ощущала себя счастливой.

Но счастье опять длилось недолго. Однажды бабуля подхватила простуду, и врачи отказались отвозить её в больницу, лишь выдали список антибиотиков. Денег на них не хватало, и от безысходности девочка решила вернуться за помощью к маме. Когда она дрожащей рукой нажала на дверной звонок, открыл ей отчим, ответив, что её мать несколько дней назад улетела на юг. Катьке ничего не оставалось, кроме как попросить денег напрямую у того человека. Он выслушал её просьбу и согласился помочь на определённых условиях. Катька согласилась спать с ним за пять тысяч в течение недели до тех пор, пока мать не вернётся с отдыха. Я даже не хочу себе представлять, сколько раз ей становилось плохо за эти часы, проведённые в когда-то родном доме.

В последний день их уговора, когда, к счастью, Катька додумалась для надёжности вытащить из дорогого пиджака несколько тысячных купюр, в двери послышался скрип от поворота ключа в замке. Мама вернулась домой, загорелая и обвешанная золотом, и увидела, как её дочь выходит взъерошенная из комнаты её мужа. Тогда Катька получила вторую в жизни пощёчину. Она пыталась оправдаться, рассказать про бабушкину болезнь, но всё было тщетно. Мать топила Катьку в обвинениях, осуждая за то, что её дочь специально соблазнила собственного «отца», чтобы вытрясти из него денег. Она назвала Катьку шлюхой, и девочка в слезах ушла из дома, уверенная в том, что видела эти лица в последний раз. Тогда она даже не представляла себе, сколько подобных людей она ещё встретит на своём пути, и сколько синяков ещё получит. У неё была лишь одна мысль: у неё, наконец, есть деньги.

Но когда в тот злосчастный день Катька вернулась к себе домой, было уже поздно покупать таблетки. Бабулю увезли на машине скорой помощи с двусторонним воспалением лёгких, и вскоре она умерла от осложнений, сделав свой последний вдох в палате с белой кафельной плиткой. У Катьки наворачивались слёзы даже в тот момент, когда она об этом рассказывала, хотя прошло уже около двух лет с того момента, как ей пришлось пережить такую трагедию. Я не мог себе представить, что она чувствовала тогда. И самым печальным в итоге оказалось то, что не нашлось ни одного человека, который утешил бы её и сказал: «Катенька, всё будет хорошо». Катенька не была нужна ни там, где она выросла, ни там, где она жила последние полгода. В итоге девочка протаскалась по подругам и знакомым, но поняла, что дальше так продолжаться не может. И, в конечном счёте, мы встретились в конуре.

Казалось бы, на этом история должна была закончиться, но один вопрос у меня всё же остался. Тогда я спросил Катьку о том, что же всё-таки случилось несколько дней назад, и она снова мне рассказала. Дело в том, что её мать всё время думала, что Катька так и осталась жить в той комнате, словно не подозревая о том, что ей будет нечем платить за аренду. Но сам факт, что Катька не возвращалась обратно даже в подобной ситуации, сильно бесил её отчима, слабого до молодых тел. И он при каждом удобном случае старался унизить её настолько, насколько это вообще было возможно. К тому же, по словам Катьки, он занимал достаточно высокую должность среди каких-то чиновников, и поэтому делал всё, чтобы люди видели, что у него есть связи и много денег. И если такого человека прилюдно повалить на грязный пол метро (что он делал в подземке, так и осталось для всех нас загадкой), он никогда этого не забудет. А если прибавить к гордости и злопамятности жажду к издевательствам, то и последствия покажутся очевидными…

В любом случае вина за то, что случилось с Ванькой, частично лежала на Костяне, но я твёрдо для себя решил никогда ему не говорить об этом. К слову, он успел вернуться до того, как Катька договорила, что случилось с его братом.

– Потом, ‒ тихо сказала она и приподнялась с прохладной земли. Только тогда я заметил, что всё это время она гладила Ваньку по горячим щекам.

13. (03.14)

Костян сделал всё предельно правильно, он вернулся так быстро, как только смог. Взмыленный, раскрасневшийся и полный какого-то отчаянного, нездорового энтузиазма. Он сгрузил с себя зелёный пластиковый таз, который тащил на спине, как черепаший панцирь, и в который напихал две пятилитровых бутылки воды. Потом он достал прозрачный пластиковый кувшин (видимо, это и был фильтр) и пакет с кучей таблеток. Костян ничего не сказал, лишь тяжело дышал, упираясь на свои колени.

Катька тут же отдала мне Ваньку и взяла таз, налив в него около стакана воды из бутылки. Она что-то прополоскала и вылила жидкость в ведро, которое Костян притащил с улицы по её просьбе. Потом она с поразительной быстротой нашла в коробках старую жестяную ёмкость и заполнила её водой из той же бутылки, поручив Костяну поставить её на решётку мангала, в который я всё же успел покидать достаточно деревяшек. Пока грелась вода, Катька что-то делала с лекарствами, Костян носился вокруг неё, бегая по всяким поручениям, а я просто сидел с Ванькой на руках.

Почему-то, глядя на то, как они суетились, во мне зарождалось чувство беспомощности и бесполезности. Я ушёл в свои мысли, целиком пропуская мимо себя картины Ванькиного лечения. Я даже не заметил, как Катька забрала его у меня из рук. Отчего-то мне казалось, что они с Костяном выглядят слишком счастливыми, когда они вдвоём, и ничего не мог поделать с этими мыслями. Тогда я почувствовал себя совершенно ненужным и как будто бы чужим, хотя я должен был понять, что на деле единственным, о чём могли тогда думать Костян с Катькой, был Ванька, ещё сильнее побледневший с момента возвращения в конуру. Уже позже до меня дошло, что в тот момент я выглядел в их глазах безучастным и безразличным. Но это было потом.

– Держи, – Катька аккуратно передала мне ребёнка, и я очнулся от своих мыслей.

Судя по всему, она искупала Ваньку, промыла все его ранки с особой тщательностью и замотала его в чистые тряпки, которые, видимо, держала про запас. Он сильно дрожал и краснел с поразительной скоростью; мне показалось, словно даже через слои ткани я чувствовал его тепло.

– Теперь всё будет хорошо? – спросил я.

Катька покачала головой, выражая сомнения, и Костян заёрзал.

– Это была самая лёгкая часть, – произнесла она.

Катька вытащила ещё три упаковки с таблетками и размолола по одной из них в старой алюминиевой ложке, аккуратно перемешав. После этого Катька подвинулась ко мне с белой смесью и пачкой сока.

– Надо это съесть, тебе легче станет, – она нежно погладила Ваньку, и тот открыл глаза. – Ладно?

Он кивнул в ответ и открыл рот. Катька тут же налила немного сока на ложку и дала Ваньке проглотить эту смесь, после чего сразу поднесла к нему пачку. Ванька всё проглотил, но сильно сморщился. В какой-то момент мне даже показалось, что Ванька выплюнет лекарства обратно, но он держался молодцом.

– Пей, сколько сможешь, – попросила его Катька.

Ванька сделал глотка три и остановился, после чего больными глазами посмотрел на неё и попросил почитать ему книжку.

– Конечно, – улыбнулась она. – Какую хочешь?

– Ту, про котят…

Мне показалось, что в тот момент Костян, присевший рядом с Катькой, слегка шмыгнул носом. Почему-то само по себе слово «котят», произнесённое ребёнком, даже у меня, понятия не имевшего, о какой книжке говорил Ванька, вызвало слабый холодок между лопатками. А у Костяна был такой вид, словно он вот-вот закричит от бессилия, но, глядя на своего брата, лежащего на моих руках, он не издавал ни звука. Мне ничего не оставалось делать, кроме как слегка покачивать Ваньку, и ждать, когда Катька разрядит своим чтением напряжённую тишину. Она присоединилась к нам через несколько минут ковыряния в коробках, держа в руках обещанную книгу. Катькин голос успокаивал меня, и я уснул всего через несколько минут под её мурлыканье. Сквозь сон до меня доносилось тихое «тётя, тётя кошка, выгляни в окошко», и я чувствовал на себе мерное дыхание Ваньки и тепло от затухающего мангала.

Когда я открыл глаза, Катька уже держала ребёнка у себя на руках, в полудрёме прислонившись к стене, а Костян куда-то пропал. День выдался слишком насыщенным, и я не сразу смог определить, сколько было времени на тот момент, когда я пришёл в себя. Ванька спал крепким сном, а, значит, я снова мог спокойно поговорить с Катькой о том, что же случилось в тот злосчастный день. Я сел слева от неё, и она уронила голову мне на плечо.

– Как он? – поинтересовался я.

– Вроде лучше, – отозвалась Катька.

– Ты не договорила в прошлый раз, – я напомнил ей, говоря как можно тише, и стараясь не шевелиться.

– Ты же понимаешь, что даже если я всё тебе расскажу, ничего уже не изменится?

Она всё ещё держала голову на моём плече, и я словно чувствовал, как уголки её губ складывались в вымученную улыбку. Я ответил, что всё понимаю, хотя мой внутренний голос пытался бороться с её словами. Мне очень хотелось всё переделать, но ещё сильнее мне не хотелось никого ненавидеть. Я надеялся, что она даст мне такой шанс. Катька вздохнула.

– Помнишь, как он подошёл ко мне на станции? Если бы Костян тогда не вмешался, я уверена, всё было бы в порядке. Он бы поиздевался, да ушёл довольным. А так…

Катька тихо втянула воздух ртом, и так же тихо выдохнула.

– Я тебе уже говорила, что он не потерпит унижения, к тому же прилюдного. Вот он и пытался как-то восстановить свою справедливость, заставив всех нас пережить последние несколько дней. Хотя я бы никогда не подумала, что его ненависть ко мне когда-нибудь затронет кого-то ещё…

Мне казалось, что она чувствовала себя очень виноватой перед нами, но я в последнюю очередь смог бы поверить в то, что она была причастна ко всему случившемуся. Но, почему-то, я так и не сказал ей об этом. Ни тогда, ни позже. Я всего лишь продолжал её расспрашивать.

– А как ты узнала, что Ванька у него? – Я не знал, зачем задал тот вопрос. В тот момент мне казалось, что вся Катькина история – лишь результат моего чрезмерного любопытства, но Катька рассказывала её с таким видом, будто все те моменты переживал за неё кто-то другой, незнакомый, а она лишь наблюдала со стороны. И вот, когда я спросил её, она снова ответила так, словно все недавно произошедшие события едва ли её затрагивали.

– Он сам сказал мне. В ту ночь, когда вы напились, вы были в конуре вдвоём. Тогда я решила поискать Ваньку где-нибудь на станциях, и у входа в метро ко мне как раз подошёл этот человек. Он сказал, что «подобрал ребёнка, который, вроде как, был с тобой».

– А почему ты сразу не сказала нам? – протянул я, и Катька пожала плечами.

– Я хотела, чтобы Ванька вернулся скорее, прежде чем что-то случится… А вообще – не знаю.

– Ты боишься его?

Я спросил её так тихо, что мне пришлось прижаться губами к её левой мочке. По её шее, а, может, и по остальным частям тела, пробежали мурашки, но я не знал, были ли они вызваны моим прикосновением, или же заданным мной вопросом. Катька кивнула мне в ответ, и ненадолго замолчала. И чем сильнее ощущалась тишина, тем быстрее мурашки перерастали в дрожь. Наконец, она перестала делать вид, словно рассказывала чужую историю. Катька начала заикаться.

– Я пришла к нему, и он… Он уже держал у себя Ваньку, и тот вёл себя немного странно. Мне показалось, что он был как будто не в себе, словно его чем-то напоили… Но, я клянусь, тогда я не заметила на нём ни ран, ни синяков. Мой отчим, конечно, сволочь, каких поискать, но я, почему-то, не думаю, что он смог бы сделать что-то ужасное ребёнку… Я тут же бросилась к Ваньке, чтобы увести его оттуда, но тот человек сказал, что мы не можем уйти вместе, и что я должна остаться, если хочу, чтобы с Ванькой ничего больше не случилось…

Катьку сильно колотило. Она всё ещё говорила шёпотом, но мне казалось, что ещё немного, и она сорвётся. Я обнял её так крепко, как только позволяло её хрупкое тело, но ничего говорить не стал. Тогда она продолжила:

– Я согласилась, и он закрыл меня в комнате. Я слышала, что они о чём-то даже разговаривали перед тем, как щёлкнул замок и хлопнула дверь, а через несколько минут он вернулся обратно, и…

Мне не нужно было, чтобы она рассказывала дальше. Я мог представить себе и без чьих-либо слов, через что ей пришлось пройти. Я чувствовал подступающую тошноту от одной только мысли о том, как это мерзкое дряхлое тело проникало в полупрозрачную белизну нашей с Костяном святыни и оставляло на ней бурые фиолетовые пятна. Он делал то, чего мы заведомо никогда бы сделать не смогли, и за это я ненавидел его ещё сильнее.

– Ты всё сделала правильно, – произнёс я через силу, хоть и не до конца понял, что же всё-таки случилось на самом деле. – Да и Ванька молодец, если после всего, что с ним случилось, он всё же смог добраться практически до дома…

– Да, он молодец, – вздохнула Катька.

На этом разговор оборвался, и несколько минут мы молчали, а потом Катька отдала мне Ваньку, сказав, что у неё затекли ноги. Я забрал ребёнка, и она тут же обняла свои колени, положив на них подбородок.

– Господи, за что всё это? – Катька практически возвела глаза к небу, и её голос застрял внутри меня холодным куском. Я не знал, как мне заставить её поверить в то, что она ни в чём не виновата, в то, что всё снова будет хорошо. Я не мог помочь ни ей, ни себе, ни Костяну с Ванькой. Поэтому я не стал предпринимать никаких попыток её успокоить, и лишь наблюдал, как она вытирала едва заметные слёзы своим тоненьким кулачком.

– Прости, – я снова обнял её, но уже несколько скованно, чтобы ненароком не разбудить Ваньку. Катька заплакала ещё сильнее, периодически всхлипывая и вздрагивая от сдерживаемых рыданий. В тот момент мне было жалко и её, и себя, и, пока я думал, что можно сделать в этой ситуации, она выбралась из моего полуобъятия и направилась к бочке с тухловатой водой.

– Там нет почти ничего, – предупредил я, и Катька остановилась в нерешительности.

– Я хочу смыть всё с себя, – простонала она.

– Давай дождёмся Костяна, и мы сходим за водой? Или хочешь, я сам сейчас схожу, но это будет дольше.

– Не надо, я подожду, – Катька снова села ко мне и забрала у меня Ваньку. – У него температура всё ещё держится… Можешь принести мне сока? Ему нужно снова дать таблетку.

Я сразу же вскочил с места, покорно протянув ей полную коробку и пакет с таблетками, который Костян кинул в смятые тряпки.

– Как ты взяла их без рецепта? – поинтересовался я.

– На них не нужен рецепт, – просто ответила Катька. – У меня один знакомый фармацевт работает в той аптеке, куда я отправила Костю. Я его знаю ещё с тех пор, как бабушка болела, так что я просто написала на бумажке симптомы и подписалась. Он хороший человек, крайне редко мне в помощи отказывал…

– А деньги тоже от этого знакомого фармацевта?

Возможно, я произнёс эти слова слишком резко, но отчего-то в тот момент мне было противно слушать о Катькиных «знакомых», как будто она могла знакомиться с людьми исключительно на своей «работе». Но даже при всём своём отвращении я прекрасно понимал, что без посторонней помощи Ванька вряд ли смог бы встать на ноги. Но после моих слов Катька резко поменялась в лице. В её голосе отчётливо прорезалось презрение, и она посмотрела на меня с вызовом.

– А деньги от того, кто трахает меня и мою мамашу.

В этот раз она даже не понизила голос, и Ванька зашевелился в её руках. Она тут же вытащила несколько таблеток из упаковки, размяла их едва трясущейся рукой и опять накормила ребёнка сумасшедшей смесью.

– Поспишь ещё? – Катька спросила Ваньку так нежно, словно я не сказал ей чего-то ужасного всего за минуту до этого.

Ванька прокашлялся от выпитого, и Катька погладила его по щекам.

– Не хочу, – сморщился он. – А где Костян?

Я посмотрел Ваньке прямо в глаза и решил честно ответить, что его брат зачем-то ушёл несколько часов назад.

– Он должен скоро вернуться, –добавила Катька. – Мы сами его ждём, чтобы сходить за водой.

Ванька насупился и уткнулся в Катьку.

– Ну и ладно, – надулся он и через несколько минут снова задремал.

Я просто не мог оставаться наедине с Катькой. Я понимал, что обидел её, причём обидел сильно. И извиниться перед ней, почему-то, язык не поворачивался. Поэтому я вышел на стылую улицу, дребезжащую тусклым, плесневелым светом. Значит, мы спали достаточно долго, и неудивительно, что мы упустили Костяна, который, я уверен, не смог и на минуту сомкнуть глаз. Я обернулся на вход в конуру, из которого сочился едва заметный свет, про себя попросил прощения у Катьки и отправился в метро искать Ванькиного брата.

14. (03.14)

За те несколько дней, которые я не появлялся в подземке, там абсолютно ничего не изменилось. Я наскрёб мелочи на одну жёлто-коричневую монетку с буквой «М» и привычным движением бросил её в щель. Я свободно прошёл через турникет к эскалатору и спустился на несколько десятков метров под землю. Я знал, что обычно Костян в такое время шатается где-то в центре, кочуя с одной станции на другую, и поэтому решил поехать прямо туда.

Минут десять я просидел практически в пустом вагоне, ожидая, пока тот тронется. В этом и заключается вся прелесть конечных станций – всегда можно занять место и посидеть на мягких кожаных сиденьях. Но, почему-то, в тот раз я обратил внимание на то, что спустя полчаса вагон был набит практически битком, а место рядом со мной всё так же пустовало. Мне казалось, что люди не то, чтобы сторонились меня, они от меня шарахались. И моё грязное, опухшее отражение в надтреснутом чёрном стекле только усиливало мои подозрения.

На самом деле не было ничего удивительного в том, что вокруг меня почти всегда было пусто. У меня даже иногда появлялось чувство, словно все люди, встречающиеся мне на пути, были как будто из другого мира. Формально, так оно и было, но меня действительно удивляло, почему люди, одетые в дорогую одежду и играющие на дорогих телефонах, могли сидеть с такими кислыми лицами. Скорее всего, у них всегда была возможность нормально поесть, нормально согреться и помыться, в конце концов. Почему-то я был уверен в том, что, если бы кто-то из них заболел или оказался при смерти, помощь пришла бы незамедлительно. Так же я был уверен в том, что они не знали о том, что такое простуда без таблеток или рваные летние кроссовки зимой, хоть и боялись слов типа «СПИД» и «рак», бросающихся в глаза с рекламных плакатов.

И так я смотрел на их пресные лица, ощущая одновременно и какую-то тоску, и дикую зависть. Конечно, я никогда бы не сказал никому об этом, но мне действительно хотелось бы жить так, как живут все эти люди. Мне хотелось бы бояться не холодных зим, а того, что, скорее всего, никогда со мной не случится. Да и Катьке с Костяном, наверное, хотелось бы того же самого.

Я потратил несколько часов на трясущиеся вагоны, прежде чем понял, что желание оказаться в подземке было не столько надеждой найти Костяна, сколько необходимостью остудить голову. Тем не менее, Костяна я так и не нашёл. Возможно, было бы лучше, если бы я задержался под землёй на пару часов, но отчего-то я решил вернуться. Я снова бежал по хлюпающему снегу в конуру, готовый извиняться перед Катькой до тех пор, пока она меня не простит. Но, как только я забрался под трубы, я увидел картину, от которой мне снова захотелось на улицу.

Катька подпирала стену, что-то тихонько напевая себе под нос, а Костян лежал между её ног, обхватив грязными руками её коленки. Он сложил свой белобрысый затылок Катьке на живот и смотрел на потолок абсолютно невидящим взглядом. Кажется, Катька смотрела в ту же сторону, что и Костян. Она держала желтоватый липкий пакет прямо у себя под грудью, сантиметрах в десяти от шевелюры Костяна. В тусклом свете мерцающей лампы мне показалось, что Катькины губы расплылись в улыбке.

Ничего не говоря я снял с неё этот мусор и поднёс его к лицу. Костян снова вынюхал весь клей, только в этот раз он поделился с Катькой. Скорее всего, это был её первый раз, проведённый с пакетом, поэтому я несколько волновался за неё. Я сел рядом с ними и потрепал Катьку за костлявое плечо. Она чуть вздрогнула и повернула ко мне голову; на лице застыло глупое, но довольное выражение.

– Ты как? – я спросил её, и мой голой голос на секунду сорвался, тут же прорезавшись снова.

– Хорошо, – хихикнула она. – А что не так?

– Где Ванька?

Катька еле подняла руку и куда-то показала.

– Спит, – промямлила она.

Я бесцеремонно перешагнул через этих двоих и чуть не наступил на замотанного в тряпки ребёнка, еле слышно сопящего рядом с Катькиным плечом. Мангал рядом с ними давным-давно потух, пакет с принесёнными мной продуктами стоял практически нетронутым, и никакой еды так и не появилось. Честно говоря, я даже не мог вспомнить, когда ел в последний раз, и я неволей задумался о Ваньке, которому нормальная еда была на тот момент просто необходима. Но то, как он тихо и спокойно посапывал, навело меня на одну нехорошую мысль.

– Вы и его нанюхали, что ли?! – я спросил так резко, что Катька невольно вздрогнула, но всё же нехотя мне кивнула.

– Идиоты, – я тихо прополз к мангалу и добавил так, чтобы меня никто не услышал, – ненавижу вас.

Я разобрал пакеты, лежащие со вчерашнего вечера, и взял подобие кастрюли, в котором Катька обычно готовила всякую стряпню. К счастью, в запасе еще оставалась чистая вода, так что мне оставалось только заново разжечь мангал, чтобы обеспечить себя ужином. Когда я вернулся с несколькими отсыревшими ветками и с огромным трудом смог их растопить, Катька снова рассмеялась неестественным смехом, больше напоминающим мне истерику:

– Шеф, я хочу устриц с ананасами и какое-нибудь бланманже или как его там…

Она издевалась надо мной. Я не знал, был ли клей причиной такого её поведения, либо же она всё ещё на меня обижалась. Костян повернул ко мне голову и протянул:

– Пришёл бы пораньше, и тебе бы досталось…

Я отвернулся от них, и их смех за моей спиной надавил мне на барабанные перепонки. Мне хотелось ударить Костяна за то, что он сделал с Катькой, но мне чего-то не хватило, чтобы разукрасить его веснушчатое лицо. Может, желания, может, смелости, может, ещё чего-нибудь такого. Костян, видимо, почувствовал мою слабину, поэтому, дождавшись, когда я всё-таки повернусь в их сторону, перевернулся и начал елозить щекой по Катькиному животу, гладить её по плечам и талии. Сначала мне показалось, что они просто дурачатся, но клей окончательно снёс им крышу. Я старался не обращать внимания на их вздохи; я проходил пару раз мимо них сначала за ложкой, а потом ещё раз за дровами. До того вечера я ни разу сам не готовил, но иногда наблюдал, как это делала Катька. Я насыпал в кастрюлю где-то полпачки гречки и залил её водой. Вспомнить, что нужно было делать дальше, мне было сложно: мешали крики и восторженные стоны. На самом деле тогда мне бы очень хотелось, чтобы Катька выползла из-под Костяна и подошла ко мне. Но вместо этого я был вынужден слушать, как они имели друг друга, и ждать, пока закипит вода. И, казалось, мне предстояло перевести все продукты на свои жалкие попытки приготовить ужин.

Но, хвала небесам, они закончили минут за пятнадцать, и Костян отрубился. Только тогда Катька, чуть отдышавшись, подползла ко мне, но вместо предложения помощи я услышал от неё три мерзких слова:

– Ты тоже хочешь?

Я схватил её за плечо с такой силой, словно готов был его сломать. Катька никогда ещё так сильно меня не злила. Я едва смог выдавить в ответ, чтобы она от меня отвалила, но она не стала меня слушать. Она схватила меня за руку и потянула вниз:

– Ведь хочешь, да?

Я одёрнул руку и приподнялся, собираясь бросить её одну с Ванькой, Костяном и кастрюлей, но запнулся о тряпки и упал на колени. А Катька в это время села напротив меня и вонзила свои тонкие холодные пальцы в мои грязные волосы. Тогда меня охватило смешанное чувство: мне захотелось обнять её до хруста в рёбрах и одновременно тут же убрать от неё руки и больше никогда не трогать. И плевать на всех. Мне хотелось смеяться, кричать и плакать, как будто бы я сам вынюхал несколько тюбиков клея, но вот только не было во мне ничего такого, что должно было вызвать это душераздирающее чувство.

Но в итоге я ничего не сделал, чтобы злоба внутри меня хоть немного утихла. Я, словно окаменевший, застыл под властью Катькиных пальцев в моих волосах и смотрел на грязные тряпки у себя под ногами. И тогда она еле слышно прошептала:

– Мне было больно из-за тебя.

Я ничего не ответил.

– Тебе ведь тоже, да?

Я продолжал молчать. Тогда Катька усмехнулась и резко убрала руку от моей головы. В тот момент меня будто обесточили: шея едва не надломилась от удара подбородка о костлявую грудь, и вся жизнь во мне как будто замерла от Катькиного пьяного вида. Именно в тот момент она ничем не отличалась для меня от сотен других шлюх, которых я видел бесчисленное количество раз в метро. Но даже тогда она казалась мне абсолютно прекрасной, и я понимал, что никогда не смог бы возненавидеть её по-настоящему.

Я пришёл в себя от звуков закипающей воды. Пузырик с воздухом лопнул в старой кастрюле и эхом отразился внутри моего черепа. Он как бы говорил мне, что пора перестать мучить себя и Катьку, пора перестать упрямиться.

– Помоги мне закончить с ужином, – попросил я.

– Хорошо, – согласилась она и, слегка пошатываясь, подползла к мангалу. – Солил уже?

– Нет, ещё нет.

Катька впервые за то время, что я вернулся с подземки, улыбнулась нормально. Странно, но насыпая в кастрюлю соль, она снова начала казаться мне обычной пятнадцатилетней девчонкой, старающейся угодить таким типам, как я.

Катька достаточно быстро отошла от клея, и тогда я решил извиниться перед ней по-настоящему.

– Ничего, – ответила она. – Я должна бы уже к этому привыкнуть.

Она отвечала мне весьма миролюбиво, но всё же я слышал нотки упрёка в её голосе. Я пообещал ей, что она больше никогда не услышит ничего подобного, и она сказала мне:

– Хорошо, если так.

И она поверила мне, хотя сам я ещё долго сомневался в своих словах.

15. (04.2014)

Катька зареклась больше никогда не дотрагиваться до клея, чему я был весьма рад. Мне было намного спокойнее, когда она вела себя адекватно, но Костяну, похоже, не хотелось дышать в одиночку. Я замечал пару раз, как он передавал пакет Ваньке, когда Катьки с нами не было. С того момента, как нашёлся младший брат Костяна, прошло почти три недели. Всё это время сам Костян разговаривал со мной как-то прохладно, а временами игнорировал меня вообще. Катька тем временем была слишком занята выхаживанием Ваньки, поэтому ей было не до наших мелких проблем. В последний день марта мне исполнилось семнадцать, но и это событие потонуло во всеобщей суете.

Ванька выздоровел, но замкнулся в себе. Он не сказал ни слова о том, что с ним произошло, и о том, как он оказался в подобном состоянии. Он больше не хотел читать книжки и учебники, с таким трудом добытые для него нашей дорогой кошкой. Он не хотел абсолютно ничего; он не ходил с нами в метро и практически не говорил ни с кем, кроме Катьки. Зато Ванька начал дышать клеем благодаря Костяну, но тот упорно твердил, что хуже от этого никому не станет, а говорить ему что-то было бесполезно.

Мне было не по себе смотреть, как разлагался Костян, но ещё неприятнее было наблюдать за тем, как он тянул за собой Ваньку. И глядя на них обоих я пришёл к выводу, что мне осточертела жизнь в этой всеми забытой коморке под трубами. Мне надоело, что на меня везде смотрели, как на мусор. В конце концов, я и сам прекрасно осознавал, что не особо смахивал на нормального человека, и что у других людей было право не замечать меня вообще. Но я не хотел пробухать свою жизнь, как моя мать, чтобы потом подохнуть в какой-нибудь канаве. Я мечтал совсем о другой жизни, а для этого мне нужна была помощь. Мне был необходим Костян. Мне никогда не хотелось этого признавать, но на самом деле я привык полагаться на него практически с самого детства. Я был зависим от него, и, наверное, завишу до сих пор. Он всегда оставался моей семьёй после того, как из неё исчезла мать.

Но я наблюдал моменты его липкой эйфории и начинал его ненавидеть. И именно по этой причине я решил сперва поделиться с Катькой своими соображениями. Она немного удивилась, спросив меня, насколько сильно я хочу избавиться от такой жизни.

– Я на всё готов, – я выпалил те слова слишком опрометчиво, даже не подумав о том, насколько по-ребячески они звучали. Ведь на самом деле я не знал, чем ещё можно было пожертвовать для того, чтобы начать жить нормально. У меня не было ни денег, ни плана, ни чёткой цели. Лишь детское желание что-то изменить.

Катька словно чувствовала те мысли во мне и понимала, что на одном лишь моём (да и в принципе нашем общем) желании мы далеко не уедем. Она честно призналась в том, что успела накопить чуть больше половины суммы, необходимой для покупки маленькой комнаты в общаге на окраине города. Я честно предложил ей любую финансовую помощь, обещал, что буду работать, как проклятый, но Катька лишь покачала головой.

– Ты же сам знаешь, что ничего не сможешь сделать без Кости, – ответила она, – так что поговори с ним для начала.

И вот, на Костяне круг и замкнулся. Я был беспомощен без него, он бóльшую часть времени находился в двух состояниях – недовольства и неадекватности, и я не мог ни поговорить с ним, ни сделать чего-нибудь сам. Денег снова катастрофически не хватало, и Катьке приходилось какое-то время тянуть всё на себе. Я злился на себя и на свою беспомощность, но больше всего на Костяна, представляя, как мой прекрасный новый мир трещал по швам из-за одной белобрысой морды. Казалось, хуже уже не куда, но я ошибался.

Переломным моментом в нашей жизни стал один тёплый апрельский вечер, когда я впервые попытался со злости выбить из Костяна всю дурь, но слишком переоценил свои способности. Костян влепил мне сдачи со всей своей силы, и едва не отправил меня на тот свет.

Всё началось с утра, когда мы с Костяном (который, кстати, в тот раз был абсолютно трезв и чем-то доволен) отправились за водой для Катьки. Мы натаскали почти бочку воды, пахшей чем-то очень тухлым даже на фоне запахов конуры. После того, как мы вылечили Ваньку, фильтр для воды пришлось положить обратно в коробку в связи с его временной непригодностью. Вещь была удобная, но с ней пришлось расстаться, и мы снова начали пользоваться водой из реки.

Катька уже несколько дней мечтала нормально помыться, и мы захотели предоставить ей такую возможность. Мы вытащили на улицу мангал, разожгли его и поставили греться кастрюлю с водой, в которой ещё недавно я пытался варить гречку. Спустя где-то минут двадцать из конуры вылезла Катька, прихватив с собой новый таз, старую мочалку и кусок детского мыла. Она всегда так делала, если позволяла погода, и в скором времени она возвращалась обратно, чистая и довольная.

И в тот раз Катька запрыгнула в конуру и прижалась к стене, смахивая капли с чистого тела. Она убрала свои мокрые волосы за уши, и лишь только одна тонкая прядь тёмной змейкой вилась по её белой шее. Я наблюдал за ней с каким-то умилением, и вдруг заметил, что Катька стала чесать свою кожу чаще обычного. А потом она словно на глазах распухла; вся её белизна начинала стремительно покрываться красными волдырями.

– Что это? – спросила она, паникуя. – Что со мной?!

Катька чесала себя ещё сильнее и истеричнее, она царапала волдыри и раздирала себя до крови. Мне было страшно, я не знал, что с ней творилось, и чем ей можно было помочь. Я смотрел на неё, как вкопанный, не рискуя произнести ни звука. А потом Катька заревела, судорожно всхлипывая. В тот момент я выбежал из конуры, прихватив все свои оставшиеся деньги, и бросился в самую ближайшую аптеку. Я попытался объяснить продавщице, что именно случилось с Катькой, и в ответ она засыпала меня кучей непонятных слов, предлагая разные средства от аллергии. Мне было плевать, сколько стоили лекарства, лишь бы они смогли помочь. Поэтому я взял коробку с маленькими белыми таблетками и бутылку воды, чтобы Катька смогла их запить. Я побежал обратно, и, когда вернулся в конуру, увидел Катьку заплаканной, дрожащей, и корчащейся на правом боку. Я поднёс ей пачку таблеток и воду.

– Сказали, можно две штуки сразу, – я передал Катьке слова аптекарши, и она тут же проглотила два маленьких колеса. К воде она даже не притронулась.

Когда я присмотрелся к Катьке, то увидел, как слёзы всё ещё вытекали из её глаз, оставляя мокрые следы на расцарапанном лице.

– Всё будет хорошо, – на автомате сорвалось у меня с языка, и я попытался обнять Катьку.

Она дёрнулась от меня, как ошпаренная, и заорала:

– Больно же!

Я извинился перед ней наспех, хотя и понимал, как сильно я облажался. Во всей этой суматохе я просто не заметил сразу Костяна, который отсел подальше от Катьки и привалился к стене. Его лицо ничего не выражало на первый взгляд, и мне показалось, что он снова успел надышаться. Я подполз к нему поближе, и понял, что он был абсолютно трезвым, но очень напуганным. Ему было точно так же страшно за Катьку, как и мне, только он не смог ничего для неё сделать, и я прекрасно понимал, насколько ему было паршиво в тот момент. И мне показалось, что за Костяном где-то в тряпках еле слышно всхлипывал Ванька.

– Сань, – жалобный голос Костяна ударил по моим ушам. Я уже давно не слышал, чтобы он звал меня по имени.

– М?

– Нам нужно валить отсюда…

Его слова стали для меня той самой последней каплей в огромном ведре злости, что копилась во мне несколько недель. Я запрыгнул на него сверху и схватил его за грудки.

– А где ты раньше был?! Ты, мать твою, только и можешь, что ширяться и сваливать свою вину на других! Так какого чёрта ты лезешь сейчас?!

И вот, я занёс кулак для удара, но Костян меня опередил. Он вмазал мне с размаху с такой силой, что я слетел с него на землю и приложился горячей головой о холодный камень. Он подполз ко мне и нагнулся так близко, что я мог видеть блики на его глазах и мелкие веснушки на лице.

– Я не заставлял тебя идти за мной или ждать меня. Если хочешь валить, вали.

Он с силой тряхнул меня, и я ещё раз задел головой землю. Голос Костяна эхом отдавался внутри меня, и, казалось, что я слышал шум воды. И среди этого шума мне было сложно слышать что-то ещё: ни Катькины всхлипы, ни Ванькино сопение, ни шаги Костяна. С трудом перевернувшись на бок, я увидел тёмные пятна на песке и красные разводы на моих пальцах.

Этот мудак разбил мне голову.

16. (05.2014-06.2014)

Наступил май. Долгожданные тёплые дни омрачались нехваткой денег и толпами людей в метро. Когда Катька поговорила с Костяном, он перестал срываться на всех по пустякам, и мы вернулись к работе. Мы хотели поскорее найти денег на комнату, поэтому вкалывали без перерыва практически до июля. И в этот раз мы не ограничивались картами, крючками на присосках и прочей мелочью. Костян загорелся идеей переезда сильнее, чем мы с Катькой, причём думал он, кажется, больше всего о Ваньке. Поэтому он стал переступать через наши моральные принципы: он вытаскивал из сумок кошельки и телефоны, крал всё, на чём можно было заработать и убегал со всех ног, если рядом оказывались менты. Возможно, благодаря этому я уже около месяца не видел, чтобы Костян брал в руки клей, хотя иногда в конуре я всё же находил липкие пакеты. Но, возможно, я просто придавал этому слишком большое значение.

Катьку я видел реже. Она появлялась раз в несколько дней, забегала привести себя в порядок и снова убегала обратно. Время от времени я замечал на ней синяки и ссадины, но она ничего не говорила об этом. Она вела себя тихо, зачастую разговаривала лишь шёпотом и иногда резко оборачивалась, вздрагивая, и тут же продолжала вести себя, как ни в чём не бывало. У Катьки была не самая безопасная работа, поэтому я не мог обвинять её за такое поведение. Кроме того, она никогда не забывала о Ваньке, который с каждым днём становился более мрачным и замкнутым. Но всегда после разговора с Катькой он казался хоть ненамного, но веселее. Он улыбался, когда находился рядом с ней, хотя на нас с Костяном он так не реагировал. Он даже снова начал читать книжки ради Катьки и постоянно рассказывал ей прочитанные истории, когда она возвращалась домой. И, кажется, больше всего на свете Ванька ждал, когда Катька погладит его по голове.

К сожалению, мы больше не могли брать Ваньку с собой на работу, и поэтому он сидел один в конуре часами напролёт, дожидаясь нашего возвращения. Я честно не знаю, чем Ванька занимался всё то время, когда нас не было, но я был уверен в том, что ему было тоскливо от одиночества и паршиво от своего бездействия. И мне казалось, что я его понимал.

Я и сам ощущал себя менее полезным для Костяна с Катькой, чем мне бы того хотелось, но, в отличие от этих двоих, у меня не было никаких навыков, позволяющих быстро заработать денег. Я не мог так быстро бегать, как Костян, не мог сходиться с людьми (тем более так, как это делала Катька). Поэтому я старался найти себе любую подработку, и в перерывах между поисками я был на подхвате. Я всегда как будто чувствовал, где Костян с Катькой могли находиться, и очень часто я искал их для того, чтобы они передали мне деньги на хранение. Без неприятностей также не обходилось: иногда Костяна метелили за то, что он крал, и отбирали у него все деньги. Иногда я попадался ментам, и мне приходилось отваливать им часть общего заработка, чтобы они от меня отстали. Но крупных провалов у нас всё же не случалось. До одного дня.

Я помню вечер двадцать третьего июня, когда мы заработали денег больше, чем обычно. В среднем у нас выходило от трёх до семи тысяч в день, но тогда мы получили около двадцати. Казалось, что это дело даже нужно было отметить, и Костян отметил. Он отметил эту дату даже слишком особенно. Нет, он не вернулся к клею, но лучше бы он снова надышался. Вместо этого он вылез из-под земли на палящее июньское солнце в центре города и потащил меня за собой.

– Сегодня мы развлечёмся, – жадно произнёс он.

Костян сказал мне идти за ним, и я снова пошёл. Я соглашался идти за ним каждый раз, как он просил об этом. Каждый раз с самого детства он вёл меня, а я покорно шёл за ним, хотя жизнь неустанно наказывала меня за это. Тем не менее, с тех пор ничего не изменилось.

И вот, я следовал за Костяном сквозь дворы и толпы людей. Мы проходили мимо помоек и рекламных щитков, а я даже не подозревал, где мы должны были оказаться в итоге. Несколько кварталов мы шли молча, а потом Костян тормознул меня у захудалого магазинчика. Он вышел оттуда спустя примерно три минуты, держа в руках какую-то стеклянную бутылку с жидкостью. Сперва я подумал, что это был спирт, который, судя по наполненности, уже успели немного выпить до нас. Но я знал, что Костян не стал бы тащиться несколько кварталов по центру ради шила, которое можно было достаточно легко достать и рядом с конурой. У меня зарождалось плохое предчувствие.

– Ты что, реально это пить собрался? – с недоверием спросил я, глядя, как Костян откручивал пробку и принюхивался.

Но на мой вопрос он лишь ухмыльнулся.

– Как знать, – ответил Костян и замолчал снова.

В следующий раз мы остановились лишь полтора квартала спустя, углубившись в небольшой спальный район со старыми кирпичными домами.

– А вот теперь надо подождать, – вновь заговорил Костян и присел на сухую землю дворового парка.

– Сколько ждать?

– Час, может быть, полтора. Как повезёт.

Я не знал, что именно он хотел показать мне, но такая его загадочность начинала выводить меня из себя. Все мои вопросы он игнорировал, а на лице застыло выражение умиротворения и ожидания чего-то волшебного.

Как Костян и обещал, мы просидели на земле больше часа. А потом он резко вскочил, и как будто залаял на проезжающую мимо чёрную иномарку. Я схватил его за рукав, но он одёрнул руку.

– Пошли, – сказал Костян, когда машина скрылась за поворотом. – Время не терпит.

Вместе мы дошли до соседнего двора. На улице только начинало смеркаться, хотя часы на подъезде показывали 23.45. На лавках уже не осталось ни одной бабульки, и все дети уже спали в своих кроватях. Двор был абсолютно пустым, как и машины на парковке. Убедившись в том, что никто не смотрит на нас из окон, Костян достал купленную бутылку из-за пазухи, и снова её понюхал. А потом он вытащил из кармана длинную тряпку, похожую на жгут, и запихал её в бутылку, оставив снаружи подобие хвоста.

– Сейчас будет жарко, – сказал Костян, – смотри.

Но от его слов у меня побежали мурашки по спине. До меня вдруг дошло, что он собирался сделать, и я даже попытался сказать ему что-то, что смогло бы его остановить, но думать было уже слишком поздно, когда его пальцы пробежались по кремниевому колесу дешёвой зажигалки. И я словно в замедленной съёмке наблюдал, как загоралась ткань, как Костян заносил руку для броска, и как бутылка, выпущенная из его ладоней, ударялась о лобовое стекло той самой чёрной иномарки и разбивалась вдребезги.

Пару секунд я ошалело пялился на происходящее, и этого времени хватило, чтобы переднюю часть машины начало охватывать пламя. Я был не в силах осознать, что мы сделали, но я быстро пришёл в себя, когда в нос ударил резкий запах жжёного пластика.

– Ты совсем охренел?! – проорал я, уверенный в том, что перебудил как минимум половину жителей двора, но Костян как будто оглох. Он лишь мирно улыбался, глядя на синевато-желтоватые языки пламени. Он шептал себе что-то под нос, разговаривая с кем-то, кого, видимо, никогда не существовало вне его воображения.

– Валим отсюда, быстро!

Я схватил Костяна за предплечье и потащил прочь от того места. Пока я судорожно соображал, куда нам надо бежать, и есть ли вообще смысл в нашем побеге, Костян ржал, как бешеный, выкрикивая что-то несвязное. Когда мы всё же остановились, центр города остался где-то вдали от нас, а улица, ставшая нашим пристанищем, выглядела брошенной и одинокой, но всё же весьма грязной даже в отсутствии людей. Странным было то, что только после того, как мы пробежали несколько километров, я понял, что впервые стал тем, за кем пошёл Костян, и где-то внутри меня даже радостно вспыхнуло некоторое удовлетворение, хотя я и понимал, что Костян навряд ли стал бы придавать этому какое-то значение.

– Не дуйся, – бросил Костян, сползая на зелёную траву и опираясь спиной на забор.

Его слова меня вывели из себя настолько, что мне захотелось в тот же миг встать и уйти, хотя я так ничего ему и не ответил.

– Знаешь, о чём я жалею? – сказал Костян и, не дожидаясь момента, когда я подам голос, продолжил: – Что он уже вышел из машины…

– Кто? – тупо спросил я.

Костян посмотрел на меня, как на полоумного.

– Тот придурок, который приставал к Катьке в метро, – ответил он. – Или ты подумал, что мне просто захотелось протащиться несколько километров, чтобы сжечь тачку?

Он продолжал смотреть на меня так, словно впервые меня видел. И вдруг до меня дошло, что поджог не был спонтанным. Костян хотел отомстить за то, что случилось с Ванькой, и, видимо, плана получше у него не нашлось. Но, почему-то, после его слов мне стало легче настолько, что я даже рассмеялся, хотя почему-то не смог отнестись к ним серьёзно. Я вспомнил, что Костян говорил о своём сожалении, и спросил:

– Думаешь, смог бы убить его?

– Не знаю… Вряд ли. – Костян немного задумался. – Хотя ты знаешь, я много раз представлял себе, как он умирает в мучениях, и мне становилось легче.

Потом он тихо рассмеялся, ещё сильнее стекая по забору, и назвал себя слабаком. Я сел с ним рядом и достал из кармана помятую пачку сигарет. Вытащил одну, прикурил и протянул её Костяну.

– Скоро всё должно закончиться, – я потрепал его по плечу и вытащил ещё одну сигарету.

Мы молча сидели и вдыхали дым, глядя на другую сторону улицы. А потом, докурив, я поднялся с травы.

– Нас дома ждут, – сказал я. – Пойдём.

– Дома, говоришь, – Костян ухмыльнулся себе под нос, но быстро поднялся. – Ладно, пошли.

И он снова шёл за мной, не говоря ни слова о том, что я вёл его каким-то сомнительным маршрутом. В конце концов, город был устроен так, что в какую бы сторону мы ни пошли, мы бы всё равно оказались у какой-нибудь станции метро. И действительно, минут через сорок мы дошли до подземки. Единственным, о чём мы забыли, оказалось время, которое каждое лето сходило с ума. И так почти опустевший город нелепо смотрелся под заходящим солнцем, а все входы на станции были уже закрыты. Нам не было никакого смысла возвращаться пешком: мы слишком сильно устали за день, и поэтому решили заночевать прямо у ступеней, а утром обратно отправиться в конуру.

– Извини, – зевая сказал Костян, – за то, что втянул тебя в это…

– Да ладно, – ответил я. – Херня.

Я улёгся на прохладный пролёт и почти моментально уснул. Но со скрипом входных ворот на станцию я проснулся и растолкал Костяна. Нам действительно пришла пора возвращаться. Мы вошли в метро, опустив по золотистой монетке в прорези на турникетах, и спустились к пустым вагонам по разрисованному эскалатору. Я приметил маленькую надпись чёрным маркером на когда-то белой стене. Там было написано «… = жизнь», но слово перед знаком равенства было закрашено. И следующие несколько минут я перебирал в своей голове слова, которые могли быть там написаны, но ничего путного мне так в голову и не пришло.

Костян снова спал, когда мы доехали до конечной, но он быстро очнулся благодаря оглушающему голосу машиниста. Снаружи по асфальту расползалось палящее солнце и неестественным блеском жгло нам глаза. Мы медленно шли до конуры, практически не разговаривая. Мы не ели практически сутки, и, казалось, что наши животы вот-вот прилипнут к спинам, и поэтому решили прикупить еды в магазине с пирожками. Мы набрали увесистый пакет с соком, булками, и лапшой в коробках, и снова молча продолжили свой путь. По дороге я пытался переварить предыдущий вечер, и меня посещали разные мысли. С одной стороны, я полностью поддерживал Костяна: тот урод заслуживал подобного обращения хотя бы за то, что он сделал с Катькой, и тем более за то, что случилось с Ванькой. Я был рад, что Костян всё же смог что-то сделать, и я даже слегка завидовал ему. Но с другой стороны я боялся, что поджогом эта история не закончится. Я боялся, что может начаться самая настоящая травля, но говорить об этом я не хотел.

Но когда я заполз в конуру, все мои страхи просто исчезли. Они вылились в смесь какого-то панического оцепенения и недоверия к окружающей действительности, когда я увидел, что происходило внутри. А внутри бегал Ванька (в силу его возраста и роста ему ещё удавалось носиться по конуре, не сгибаясь) и пытался подскакивать, ударяясь о стены и трубы. Я позвал его, но он меня как будто не слышал. Тогда я схватил его за бледную руку, и он начал вырываться.

– Пусти! – пропищал Ванька.

– Куда?

– Надо переловить их всех, пока не улетели!

Я обернулся вокруг себя и не увидел ничего, кроме обычного мусора и застывшего на месте Костяна. Но Ванька всё ещё рвался из моих рук.

– Санька, они разлетаются! – снова пропищал он и в рывке зарядил мне локтем в районе лёгких. Я тут же сжался, с трудом подавляя желание моментально разжать руки. Но я плотно держал его, поэтому сильно мне не досталось. Когда я всё-таки выпытал у Ваньки, что же он пытался поймать, он ответил что-то несвязное про бабочек, и в тот же миг получил увесистую оплеуху от старшего брата. Костян напомнил мне в тот момент взбесившегося быка из мультика про Тома и Джерри, который нам иногда показывали в приюте. Он яростно раздувал ноздри, пропитывая свои лёгкие затхлым, плесневелым воздухом, и тряс перед Ванькиным потерянным лицом несколькими грязными желтоватыми пакетами, найденными на полу.

– Что это такое?! – Костян орал на брата, тыкая пакеты ему в лицо, но ребёнок пялился по сторонам, не издавая ни звука. Тогда Костян швырнул пакеты на землю, вырвал Ваньку из моих рук и хорошенько его встряхнул.

– Я тебя ещё раз спрашиваю, что это, твою мать, такое?!

Ванька всё ещё молчал, чем очень сильно бесил Костяна, и поэтому ему досталось ещё две хороших оплеухи от старшего брата. После этого Костян орал на него минут десять, периодически «взбадривая». Я испугался, что Костян того и гляди переборщит с воспитанием, поэтому остановил очередную его замашку. Старший от души выругался, швырнул младшего на землю и выполз курить на открытый воздух.

Ванька поднялся с земли, перебрался в свой угол и разревелся. Но отчего-то, несмотря на всё происходящее, состояние Костяна волновало меня куда сильнее. Я присел на корточки перед Ванькой, вытер его слёзы грязным пальцем и пообещал поговорить с его братом.

– Я скоро вернусь, – сказал я ребёнку и вышел из конуры вслед за Костяном.

Тот докуривал уже, кажется, вторую сигарету из моей пачки подряд, и собирался приняться за третью. Но как только он подкурился, я выхватил у него сигарету и зажал между пальцев.

– Ты нас так без курева оставишь, – произнёс я в попытке отвлечь Костяна от неприятных мыслей.

– Не оставлю, – огрызнулся он. – Последнюю даже бомжи не забирают…

И с этими словами он кинул мне пачку, в которой жалко шуршали две сигареты.

– Спасибо, – я поблагодарил Костяна, но он ничего мне не ответил.

– Клей? – спокойно спросил я после нескольких затяжек.

– Клей, – так же спокойно ответил Костян, но отчего-то поёжился.

– Ну…

– Что? – он раздражённо посмотрел на меня и сплюнул на землю.

– Дурной пример заразителен, – изрёк я народную мудрость, уже готовый к срыву Костяна, но он отчего-то так мне и не ответил. В обычной ситуации он мог бы взорваться на кого угодно за все свои и чужие косяки, но в тот раз он молчал. Может быть, он действительно чувствовал себя виноватым передо мной за что-то.

Мне даже показалось, что Костян чувствовал себя глубоко несчастным, потому что, как только я докурил, он сказал мне:

– А что, если я ему жизнь испортил?

И тогда уже я не знал, что ему ответить, а Костян продолжал:

– Ты не думал о том, что если бы мы сидели смирно в приюте, всё было бы не так плохо? Может, мы бы никогда не встретили того урода или не увидели, как убивают людей? Может, даже и в конуре бы не оказались…

Мне свело пальцы на руках, – так сильно я сжал ладонь в кулак, оставляя глубокие красные вмятины от ногтей. Костян выглядел так, словно изо всех сил сдерживал свои слёзы. Он уставился куда-то вдаль, и от этого зрелища мне стало совсем не по себе. Я немного успокоился и спросил его:

– Ты жалеешь?

– Да, – Костян попросил у меня ещё одну сигарету.

– Но ведь это была твоя идея…

– Об этом жалею вдвойне, – он наклонился к зажигалке, и его веснушки на миг озарились солнцем.

– Я не смог бы тебя остановить, ты же знаешь.

– Но я всё равно рад, что ты пошёл со мной, – Костян вернул мне пачку. – Спасибо.

Мы молча стояли с ним и курили, а когда вернулись в конуру, Ванька спал уже крепким сном. День ещё только начинался, хотя по ощущениям всё вокруг больше напоминало вечер. Костян предложил тоже немного поспать, и я согласился. Я заметил, как он украдкой потрепал Ванькины волосы.

– Всё будет хорошо, – я подумал про себя. – И у меня, и у Костяна с братом, и у Катьки. Уже совсем скоро.

И я заснул. Во сне я видел тёплое море, на котором я никогда не был, и мне было слишком хорошо и спокойно. А когда я открыл глаза, то понял, что грело меня вовсе не южное солнце, а Катька, обнявшая мою руку и уснувшая рядом со мной.

17.

Мне стало сниться море слишком часто. Я видел его практически каждый раз, когда закрывал глаза. Оно всегда было тихим, спокойным и бесконечным. Оно излучало какое-то странное и, казалось, давно забытое материнское тепло, от которого мне не хотелось просыпаться. И так проходила почти каждая моя ночь. Возможно, это что-то значило, но тогда я не придавал своему морю никакого значения.

Ведь уже скоро, очень скоро нас всех должна была ждать новая жизнь.

18. (08.2014)

Мы решили не рассказывать Катьке ни о Ванькиных проблемах с клеем, ни о поджоге. Решили, что ей незачем знать обо всех неприятностях в то время, когда мы перешли к последнему пункту нашего плана.

К концу августа мы собрали достаточно денег для того, чтобы навсегда проститься с конурой, но оставалась другая трудность: ни у кого из нас, кроме Катьки, не было никаких документов. И в один солнечный безмятежный четверг в конце августа мы спускались в метро, чтобы решить эту проблему. Катька пообещала посоветоваться с одним своим знакомым, занимающимся подобными вопросами. Так как мы должны были прийти все вместе (кроме Ваньки, пожелавшего остаться в конуре), то она решила, что нужно выглядеть более-менее прилично, и по такому поводу мы все вымылись, а Катька даже постаралась отстирать нашу одежду.

И благодаря этому я был в очень хорошем настроении, так что ничего не замечал вокруг. Сначала я не обратил внимания на то, как резко побледнела Катька у входа в метро по неизвестной мне причине. Потом я пропустил мимо ушей возмущение Костяна, хотя мне запомнилось, как он сказал: «мусоров сегодня, как грязи». Все шли вперёд, как будто бы всё было в порядке, поэтому я тоже просто шёл за ними.

А потом мозг резко включился, когда я услышал до омерзения знакомый голос. В голове быстро защёлкали механизмы, когда до меня дошли и слова Костяна, и Катькина бледность. Но было уже поздно о чём-то думать после одной короткой фразы:

– Да, вот этот парень.

Я инстинктивно повернул голову в сторону этого звука и увидел человека, которого меньше всего хотел встретить ещё когда-либо в своей жизни. В костюме и начищенных до блеска туфлях он как будто бы казался воплощением всех наших проблем, и, улыбаясь кривой ухмылкой, тыкал в Костяна коротким и толстым пальцем.

Костян, не задумываясь, дал дёру, а мы с Катькой, наоборот, застыли, как вкопанные. Катька, видимо, боялась пошевелиться, а я не мог сообразить, что должен сделать, чтобы никому не стало хуже. После нескольких секунд раздумий я понял, что предпринимать что-либо было бесполезно, потому что Костяну быстро заломали руки и надели на них стальные браслеты. Его пару раз ударили в живот, но дёргаться он всё равно не перестал. Когда Костяна подвели к тому уроду, он попытался вырваться, но тот схватил его за чистые белобрысые волосы и вкрадчиво начал вталкивать в него каждое слово:

– Ты что, думал, можно просто взять и испортить то, что принадлежит мне? Ты так и не понял, что лучше мне говна не делать? Даже твой брат оказался куда сообразительнее…

Слова про Ваньку разозлили Костяна ещё сильнее, и он, недолго думая, плюнул мужику прямо в лицо. Тот ухмыльнулся, вытерся платком, и два раза ударил Костяна коленом в живот. Потом прошёлся по лицу, разбив ему нижнюю губу и, кажется, правую бровь. И после этого он небрежно обронил:

– Уведите его.

И двое молодых парней в форме поволокли измотанное, практически бессознательное тело Костяна в сторону выхода из подземки, шаркая его коленями по каменному полу. Я оглянуться не успел, как оказался с Катькой вдвоём. Мы были замкнуты в кольце зевак, которым до нас не было никакого дела, кроме удовлетворения собственного любопытства. Я опасался, что Катька расплачется во весь свой немного охрипший голос, чем привлечёт ещё больше ненужного нам внимания. Но, видимо, слёзы застряли в ней так же, как во мне застряли все слова и умные мысли. Поэтому мы молча стояли и ждали, когда толпа вокруг нас рассосётся.

– Пойдём, – глухо произнесла Катька спустя несколько минут и пошла к эскалатору.

Я последовал за ней. Без единого слова мы спустились под землю, в такой же тишине вошли в старый вагон. Всё это время Катька была впереди меня; я смотрел на её тонкую шею, всё ещё бледную, несмотря на цепкое летнее солнце, под которым она практически непрерывно находилась последние пару месяцев. Я видел тёмные серо-зелёные пятна на её плечах и ногах, и мне хотелось, чтобы она смогла забыть о всём том, что её когда-либо калечило. И тогда мне пришло в голову, что, наверное, ни один день, проведённый на заработках, не причинял ей столько боли, сколько наши с Костяном выходки. Мне не хотелось извиняться перед Катькой за всё случившееся, и тем более за случившееся по вине Костяна. Но при этом мне никак было не выбросить из головы одну мысль: куда его увезли и когда он к нам вернётся. А если он не вернётся сегодня, то что сказать Ваньке. Я перебирал все возможные варианты развития событий, но ни один из них не был утешительным.

Я не видел Катькиного лица, поэтому даже не мог представить себе, о чём она думала все те долгие минуты, пока поезд тянул нас к нужной станции метро. А потом, когда мы вышли из душного вагона, прохладный ветер обдул наши лица, снова вселяя нас в обыденную жизнь. И, почему-то, казалось, будто вся наша затея по поводу смены места нашего обитания была задумана вечность назад, и что без Костяна она просто не существует и никогда не будет существовать. А Катька всё же уверенно шла вперёд, оставляя меня молча плестись за ней следом.

Мы вышли наружу на душный, ещё тёплый воздух и прошли несколько сотен метров, прежде чем она остановилась и, наконец, повернулась ко мне.

– Почему его забрали?

В её взгляде и голосе было что-то настолько печальное и болезненное, что заставило меня отвести глаза от её лица. Я соврал ей.

– Я не знаю…

– Ты знаешь, – заявила Катька. – Ведь он неспроста был там.

Я промолчал, всё ещё не в силах посмотреть на неё. Тогда Катька встала прямо напротив меня, насильно повернула мою голову к себе, и попросила:

– Расскажи мне всё.

В тот момент мне явно вспомнилось старое детское чувство. То было чувство вины и сожаления за прогулянные в первом классе уроки или за разбитую посуду. Чувство, избавиться от которого можно было лишь сознавшись матери в своей вине. И это воспоминание, подпитываемое теплом Катькиных пальцев на моих щеках, заставило меня рассказать ей всё про подожжённую машину, упуская детали про дальнейшее «раскаяние» Костяна. И пусть мне стало легче от того, что я рассказал, но Катьке от услышанного явно не полегчало.

– Вы идиоты…

Это было единственным, что она смогла ответить, прежде чем принялась колотить меня своими маленькими кулачками. Ей было плевать, что мы находились на людной улице, что она делала себе гораздо больнее, чем мне, но останавливаться она, кажется, не собиралась. Я мог бы с лёгкостью перехватить её удары, но, во-первых, я боялся случайно её поранить, а, во-вторых, я чувствовал, что заслужил как минимум её отчаянную попытку наставить на мне синяков.

Я не знаю, сколько мог бы терпеть Катькины «побои», но всё закончилось очень быстро. Катька выдохлась секунд через сорок и снова от меня отвернулась, тяжело дыша. Я опять стоял за её спиной и смотрел на её шею. Я не знал, стоило ли мне извиняться перед ней или же вообще что-нибудь говорить, поэтому я не произносил ни звука. Катька тоже молчала. И казалось, что между нами было пространство, созданное из напряжения и тишины, связывающей нас практически изначально. И только оживлённая улица, напичканная машинами, магазинами и голосами, нарушала саму суть наших с Катькой глухонемых отношений, пропитанных невидимой и нескончаемой обидой на всех, кто позволил нам стать теми, кем мы стали. И мы молчали друг другу. Она молчала лицом в окружающие её стены, а я всем своим существом молчал ей в спину.

А потом она сделала шаг, ещё один и ещё. Она отправилась дальше, ни разу не оглянувшись, а я пошёл за ней несколько секунд спустя, чтобы случайно не потерять её в толпе. Мы прошли всего несколько домов, прежде чем она свернула во двор, где вошла в подъезд старого, но ухоженного здания. В подъезде пахло сыростью и чем-то ещё, напоминавшим запах аптеки, так что я невольно начал принюхиваться. Казалось бы, за два с половиной года, проведённых в конуре, я должен был привыкнуть к любым запахам, но, почему-то, каждый раз морщил нос, когда попадал с улицы в закрытое помещение.

Катька же никак не отреагировала на запах в подъезде, видимо, он волновал её в самую последнюю очередь. Она свернула налево и открыла первую дверь, оживляющую своим приличным видом вход в длинный прохладный коридор. Я заметил, что это была едва ли не единственная дверь в поле моего зрения, с которой ещё не начала осыпаться краска, и ручка которой ещё сохранила свой золотистый блеск.

За дверью на расстоянии пяти шагов стоял чёрный кожаный диван, напротив которого красовался стеклянный стол в деревянной окантовке строгой формы. И пока Катька непринуждённо общалась с владельцем того стола, добродушным пухлым коротышкой лет тридцати, я оглядывался вокруг. Я смотрел на все вещи, казавшиеся мне дорогими и недоступными, и думал о том, что даже в чистой одежде, с чистыми волосами и без грязи на руках и лице я всё равно выгляжу более ничтожным, чем смог бы выглядеть Катькин собеседник, даже если бы он надел свои самые старые и дешёвые брюки. Я думал о том, что внешний вид мало меняет отношение к человеку, если всё остальное по-прежнему выдаёт его природу. Но мне хотелось верить, что я всё-таки исключение из такого правила, хотя, если признаться, я плохо представлял себя в строгом костюме, а Катьку в вечернем платье. Но, возможно, мне было бы интересно увидеть нас такими в будущем. И так я озирался вокруг, пока не услышал своего имени:

– Кстати, Лёш, это Саша, – учтиво произнесла Катька, добавив: – Мой друг.

Толстячок протянул мне руку, я удивился и на миг замешкался, но пожал ему руку в ответ. Я почувствовал тепло, и он сказал мне:

– Будем знакомы, Александр, – и улыбнулся.

После мы с ним не разговаривали, и я с его позволения присел на мягкий стул с резной деревянной спинкой. А Катька, перестав трепаться с ним ни о чём, подсела к нему поближе, объясняя ему нашу ситуацию с документами.

На лице человека появилось нечто жалостливое, что сделало его похожим на живую карикатуру, и тогда он ответил:

– Тут я бессилен, Кать… Твой паспорт мог бы подойти, но так как тебе ещё нет восемнадцати, нужно согласие родителей или опекунов. А махинации с документами – это слишком большая ответственность, и потом…

Дальше я слушать не стал. Мне всегда казалось, что Катькина наивность не знает границ, и слова этого человека были лишним тому доказательством. Мне захотелось встать и выйти обратно за дверь, прихватив с собой Катьку, но я прекрасно понимал, что не имел на это никакого права. Я тоскливо смотрел на то, как она понимающе улыбалась толстяку, и как он обещал ей подумать над её ситуацией. В конце концов, Катька просила всего лишь добавить ей пару лет официального возраста в паспорте (который у неё хотя бы был, в отличие от нас с Костяном), и я не видел в этом ничего сложного или криминального. Но, видимо, человек за столом знал о подобных вещах куда больше моего, и потому имел совсем другое мнение на этот счёт. Тем не менее, понять я его всё равно не мог.

Мы уже собирались уходить, и я даже переступил порог, ведущий обратно в длинный коридор, как вдруг коротышка немного неуклюже подбежал к нам и, повернувшись к Катьке, спросил:

– Ты сможешь прийти в субботу?

– Послезавтра? – ни капли не удивилась Катька.

– Да, у меня это…

Катька удивлённо подняла на него глаза, глядя на то, как толстячок нервно потирал руки. Он запнулся и с содроганием выдохнул:

– У меня мама в субботу приезжает…

– Я рада за тебя, – посмеялась Катька. – Но мне то что делать на вашей встрече?

– Она мне уже весь мозг выклевала, говоря, что мне пора остепениться. Вот я и соврал ей, что встречаюсь кое с кем, а она захотела познакомиться…

Мне показалось, что за одну минуту этот человек успел покраснеть, побледнеть и покраснеть снова. Видимо, одно только представление о встрече с матерью внушало ему ужас. Наверное, я даже слегка ему сочувствовал, но Катька отнеслась к ситуации попросту дружелюбно.

– Без проблем, – сказала она. – Только мне надеть нечего.

– С этим я всё решу, ты только появись. Пожалуйста.

И он сложил ладони, словно от Катьки зависела вся его жизнь, и Катька улыбнулась:

– С тебя ужин. А остальное просто по старой дружбе.

Он с благодарностью посмотрел на Катьку, и мы ушли. Она вроде как слегка повеселела на какое-то время, хотя лично мне казалось, что ситуация была хуже некуда. По крайней мере я не мог придумать, что делать с Костяном, что делать с документами, а главное – как сказать Ваньке о том, что он остался без брата.

– А так и скажешь, – раздражённо ответила Катька, когда я всё же решился начать с ней разговор и поделиться своими соображениями. – Скажешь, что его брат сам виноват, что его уволокли в ментовку за то, что он поджёг машину того, кто испортил нам жизнь, и который, я уверена, ещё не раз сделает то же самое, если некоторые из нас продолжат лезть на рожон. А, и ещё не забудь сказать Ваньке о том, что это ты не смог всему этому помешать.

Мне было не по себе. Дышать резко стало труднее и больнее. Я явно не это ожидал услышать в ответ.

– Ты серьёзно? – у меня пересохло во рту.

– А чем вы думали, когда лезли во всё это?

Я замолчал, и Катька тоже. И только когда мы прошли два с половиной двора, я ответил ей:

– Не знаю…

Катька ничего не сказала в ответ. Она дальше шла вперёд, не проронив ни одного слова из тех, что, возможно, я так хотел от неё услышать.

И лишь когда мы уже доехали на метро до нашей конечной станции и свернули на знакомую тропинку, ведущую в конуру, Катька заметила вслух:

– Кажется, уже снова осень…

И сняла жёлтый листик со старого сапога.

Когда мы прошли последний поворот, я вспомнил о том, что ничего не рассказал ей про Ванькино увлечение клеем, и потому я едва ли не молился о том, чтобы он вёл себя нормально. К счастью, мои мольбы были услышаны, и, к тому моменту, как мы вернулись в конуру, он мирно спал на полу. Я подошёл к Ваньке вплотную, и, почему-то, именно в тот момент заметил, как он не похож на брата. Может быть всё дело было в том, что я привык к тому, что Костян и Ванька просто не существовали по отдельности, а поэтому воспринимал их, как единое целое. Но когда они оказались порознь, я отметил у них лишь одну общую черту, – цвет глаз, когда они просыпаются. Отчего-то каждый раз, когда они с Костяном просыпались, их глаза становились жёлто-карими, а потом чудесным образом цвет менялся на серый. Костян говорил, что эта странность досталась им от матери, а вот об отце он никогда не заикался. Да я никогда и не спрашивал его о семье, так же, как не спрашивал о ней и Катьку.

Я присел рядом с Ванькой и тихонько потрепал его по волосам, но от этого он не проснулся. Несмотря на то, что несколько месяцев назад мы зареклись не оставлять Ваньку одного, иногда иначе просто не получалось. Как, например, в этот раз.

Катька подошла ко мне, сильно наклонившись, и села с другой стороны ближе к ребёнку.

– Слава Богу, с ним всё в порядке, – сказала она, укрыв Ваньку тряпками.

– Да, – прошептал я в ответ, потупив взгляд. – Слава Богу.

19.

Наверное, когда-то у меня было всё. Наверное, у меня, как и у всех, был неплохой дом, приличные родители. Когда-то, наверное, меня хвалили за мелкие достижения и покупали мне сладости или игрушки. Наверное, у меня было всё это.

Но я этого не помню.

Моя более или менее сознательная жизнь началась примерно с сотой бутылки водки, вылаканной матерью. Я помню, как впервые сам попробовал эту тошнотворную жидкость, случайно оставленную в грязной кружке на липком столе. Я перепутал её с водой, и, сделав два крупных глотка, едва не задохнулся от страха и неожиданности, когда всё моё горло обожгло, а в висках прорезался пульс. Тогда я подумал, а что, если в кружке была не вода, а отрава для тараканов, которых у нас было слишком много для маленькой коморки, где мы жили. Тогда я впервые испугался мысли, что я могу умереть. Но вскоре я увидел, как моя мать пила ту же самую жидкость из той же самой кружки, и страх сменился отвращением.

Кажется, именно в тот момент мне впервые стало стыдно, что у меня была такая мама. Я не мог понять, зачем она вообще прикасалась к этой дряни, после которой часами сидела у подоконника, проливая над чем-то слёзы. Сначала мне казалось, что это я был виноват в её состоянии, даже бегал за ней и просил у неё прощения. А потом я понял одну простую истину: ей просто на меня плевать. Единственное, что она испытывала ко мне вместо любви и привязанности, это раздражение и сожаление о том, что я появился на свет. Жаль, что я понял это лишь тогда, когда меня забрали в приют. Мать, кажется, даже не заметила моего отсутствия. По крайней мере она не пришла ни разу ни ко мне, ни за мной. Стыдно, но мне правда хотелось верить в то, что она меня любит.

Хотя я ждал её. Ждал до тех пор, пока не появился Костян с Ванькой. Я помню, как их привели одной зимней ночью: у Костяна правая рука была в гипсе, а грязное веснушчатое лицо в почти сошедших синяках. К нему прижимался худющий парнишка лет трёх-четырёх, одетый в чьё-то длинное тёмное пальто. Я помню, как рукава нелепо свисали до крашенного деревянного пола.

У меня не было к ним ни сожаления, ни сочувствия, только ехидное злорадство. Чувство, дававшее мне понять, что я такой не первый и, тем более, не последний. Чёрт побери, мне ведь было всего десять, когда меня переселили из дома! Всего десять! Я понимаю, что многие оказывались в приюте гораздо раньше меня, если даже не с самого рождения. Но я никогда не хотел быть одним из них.

Я действительно скучал по матери и хотел вернуться домой. Хотя, на самом деле, жизнь в приюте оказалась ничем не хуже прежней. В том желтоватом здании с характерным названием «Ёлочка» всем было точно так же на меня (да, в прочем, и на всех остальных) наплевать, но там я хотя бы мог нормально учиться, не думая о том, где достать еды или куда спрятать украденные у матери деньги, чтобы она не пропила последние средства к выживанию. В принципе, в приюте вообще не надо было ни о чём думать. Всё, что нужно было делать – сидеть тихо, смирно и ни в коем случае не давать понять остальным, что тебе хотелось вернуться назад.

В моём случае всё было просто: я никого не трогал, поэтому меня тоже обходили стороной. Но в случае с Костяном всё было иначе. Я не попадал в переделки чуть меньше двух лет. А потом, когда они появились в моей жизни, всё изменилось. Мы и сошлись, главным образом, из-за того, что Костян ввязался в драку с какими-то парнями, немногим старше нас. Я случайно проходил мимо коридора, когда его пинали всей толпой, и так получилось, что именно я успел поймать зарёванного ребёнка до того, как он влез в кучу, где молотили его старшего брата. После того, как все разошлись, и Костян смог подняться с пола, он подошёл ко мне, облизал кровоточащую губу и пристально уставился мне в лицо:

– Спасибо за то, что помог с Ванькой, – коротко сказал он и протянул мне ладонь. – Костя.

Я пожал ему руку и назвал себя в ответ.

– Саша, – просто ответил я.

Вот так мы и начали общаться. У нас практически не было ничего общего, и мы часто бесили друг друга, но отчего-то мы всё равно держались вместе. Костян был настоящим генератором идей: благодаря ему нам всегда удавалось достать то, чего не было у других. Я понятия не имел, как он всё это делал, но я был уверен в том, что если буду идти за ним, то опасаться будет нечего. Костяна любили многие дети, и он почти всегда был дружелюбен. Более того, он мог терпеть любые издёвки, насмешки и провокации, пока дело не касалось Ваньки. Стоило кому-то хотя бы нелестно отозваться о его брате, и Костян превращался в бомбу с часовым механизмом. В самые напряжённые моменты мне казалось, что я слышал тикающие стрелочки его терпения, и тогда на каждый «тик» он становился краснее, скрипел зубами и шумно втягивал воздух. А когда время кончалось, он вставал с места и начинал разносить всех и всё вокруг. Первое время я пытался его остановить, но после десятка случайно полученных синяков и шишек выбросил эту идею из головы.

Мне всегда было интересно, почему Костян так отчаянно и слепо оберегал своего брата. Я был единственным ребёнком в семье, поэтому мне некого было защищать, кроме себя самого. Костян когда-то сказал мне, что все люди делятся на тех, кто просит о помощи и на тех, кто может помочь. И он по праву относил себя ко вторым. И хотя мне не очень нравилось признавать то, что Костян был сильнее меня, он был прав. Я не знаю, как всё было бы без него, но с ним я правда чувствовал себя весело и спокойно.

И мы на самом деле жили неплохо примерно два с половиной года. А потом что-то случилось, и нас всех перевели в другое место, в нескольких километрах оттуда. То был такой же приют, как и «Ёлочка», только грязью и обшарпанностью сильно напоминал мне ту квартиру, где я жил до десяти лет. И, самое интересное, что, видимо, не только мне. Костян съёжился сразу, как только увидел то место, где мы должны были спать, и сразу же заявил мне:

– Сваливать отсюда надо.

И так новые люди, новое отношение и новые порядки (которые были куда неприятнее предыдущих), и мысль Костяна перестала казаться мне безумной. А новая атмосфера, сочетавшая в себе какую-то злобу и раздражение, так напомнившую мне родной дом, прочно заселили эту мысль в мозгу. Мы много разговаривали о побеге, мечтали и фантазировали о том, как было бы хорошо за пределами этих стен, но для осуществления любого плана всегда нужна какая-то отправная точка. Нужна последняя капля, переполняющая ржавую бочку, которая могла бы заставить нас забыть об этом плане.

И вот, такой момент настал, когда в середине февраля двенадцатого года Ванька прибежал к Костяну с огромным синяком на левой щеке. После долгих уговоров он всё же рассказал брату, что его ударила воспитательница за то, что он не хотел есть суп в столовой (что было не удивительно, ведь еду там, казалось, готовили из того, что обычно выбрасывалось из магазинов по причине истёкшего срока годности). Думаю, мне не стоит рассказывать, как взбесился тогда Костян. Он позвал меня с собой, схватил брата, и мы все вместе пошли в столовую, где обитала та самая воспитательница. Когда я увидел её, то сразу понял, что именно о ней и отзывались, как о любительнице поразмахивать руками. Жирная, с трудом залезшая в костюмное тёмно-синее платье в белый горошек, она ходила между столами и брезгливо смотрела на обедающих детей лет шести. Костян, несмотря на то, что ему на тот момент было всего пятнадцать, уже был выше её почти на голову, и на порядок её сильнее. Поэтому он без страха подошёл к ней сзади и схватился своей большой рукой за её полуседые сальные волосы, убранные заколкой. Она взвизгнула, безуспешно пытаясь высвободиться из его цепкой хватки. Костян подтащил её к обеденному столу и от души приложил двойным подбородком о деревянную столешницу, после чего, не ослабляя руки, повернул её лицо ближе к своему, и проорал ей прямо на ухо:

– Что, старая мразина, нравится детей бить?

Она издала звук, похожий на смесь стона и какого-то жабьего бульканья. И этот звук эхом разнёсся по столовой, так как с нашим приходом тишина воцарилась полнейшая. А Костян умудрился пододвинуть к себе ближайшую тарелку с супом и от души окунул в неё эту стерву.

– Нравится? Вкусно? Ещё хочешь?

С каждым вопросом он макал её лицом в остывший суп, разбрызгивая по столу жирные капли с кусками горелого лука. Она стала задыхаться. Костян в последний раз с остервенением швырнул её о столешницу и снова проорал ей на ухо:

– Ещё раз узнаю, что ты подняла на кого-то руку, клянусь, я убью тебя! Тебя и всю твою вшивую семейку.

А потом, подняв её в последний раз, он резко разжал кулак так, что женщина сама рухнула на стол под собственной тяжестью. И, тяжело дыша, Костян схватил за руку Ваньку и скомандовал:

– Пошли.

Я повиновался и покорно проследовал за ним, как всегда это делал.

– А дальше что? – я спросил его, когда мы поднимались по лестнице, ведущей к нашим спальням.

– А дальше мы свалим, как хотели.

– Когда?

– Сейчас.

И молча он повёл нас в нашу «обитель». Он взял старый мешок, валявшийся на чьей-то кровати, свалил туда все вещи, которые попались ему на глаза (я до сих пор не знаю, кому они принадлежали на тот момент), перекинул мешок через плечо и, взяв Ваньку за руку, направился к выходу. Я боялся спрашивать у Костяна что-либо, но он заговорил первым:

– Первое время будет туго.

– А потом?

– А потом мы привыкнем, – нахмурился Костян. – Тебе ещё не поздно вернуться.

Костян повернулся ко мне, но я лишь отрицательно помотал головой, выражая свою решительность идти с ним до конца.

– Куда мы идём? – это было всё, что я смог из себя выдавить.

– Я знаю одно местечко, – усмехнулся Костян.

И так мы оказались в конуре. С тех пор прошло больше двух с половиной лет, и за это время мы успели многому научиться, встретить Катьку, выжить, в конце концов. Всё это было благодаря Костяну. Абсолютно всё.

А теперь его нет.

20. (09.2014)

Я не знал, как сказать Ваньке о том, куда делся Костян. За прошедшую неделю я прокрутил в голове десятки диалогов, но так и не придумал способа донести до него как-нибудь помягче тот факт, что на этот раз его брата забрали надолго, и мы даже не знали куда.

Сначала я говорил Ваньке, что Костян скоро вернётся, что он занят поисками денег, но Катька со мной была не согласна.

– Нельзя врать детям, – прошептала она, когда мы сидели по разные стороны от спящего ребёнка.

– Почему?

– Они тебе верят, – просто ответила Катька.

Я поёжился от её ответа. Я уже давно забыл о том, каково это – верить людям. Да и Катька, наверное, тоже. У всех нас слишком рано отняли детство, и, видимо, Катьке хотелось, чтобы хотя бы малая его часть всё же осталась в Ваньке. А я об этом даже не подумал.

– Тогда придумай что-нибудь сама, – попросил её я.

– Хорошо.

Мы замолчали, и спустя несколько минут меня склонило в сон. Глубокий и долгий сон, в котором я снова видел море. Я плавал на волнах, отражающих россыпь солнечных лучей, когда кто-то разбудил меня, несильно потрепав по плечу.

– Сань, а где Катька?

Я отмахнулся от Ваньки, ответив что-то невнятное, но он не отстал.

– Где Катька? – он начал хныкать и трясти меня ещё сильнее. У него снова начиналась истерика, а я совсем не хотел просыпаться.

– Она скоро вернётся, – неуверенно сказал я, наплевав на Катькино мнение о вранье детям. – Нам нужно подождать её немного.

Ванька нахмурился, шмыгнул носом и заявил:

– Я есть хочу.

Это была проблема. Еды у нас не было, и без Костяна раздобыть её было проблематично. Хотя я и сам с радостью съел бы что-нибудь.

– Давай лучше ещё поспим? – я предложил ему эту бредовую идею в надежде как минимум на две вещи: на то, что к нашему пробуждению вернётся Катька, и на то, что она принесёт с собой что-нибудь поесть.

Но Катька вернулась только утром, зато с едой, как я и предполагал. Всю ночь я ждал её возвращения и не мог нормально уснуть по причине того, что Ванька пинался во сне с силой, не свойственной восьмилетнему ребёнку. Хотя, возможно, у них с Костяном это было семейным.

Тем не менее, Катька уже была с нами. Она даже вытащила пачку пельменей с надписью «красная цена», и мне казалось, что прошла вечность, пока она их варила. И когда Катька сняла кастрюлю с огня, мы все набросились на неё с какой-то необъяснимой яростью. Мы глотали эти пельмени, практически не жуя; они обжигали язык и горло сильнее любой, даже самой палёной водки.

И только когда мы доели всё до конца, я спросил у Катьки, где она была.

– Ты сам просил что-нибудь придумать, – ответила она, поглаживая по волосам Ваньку, прильнувшего к ней с того момента, как она появилась в конуре.

– И что?

Катька вздохнула. Посмотрев на меня глазами побитой собаки, она тихо сказала мне:

– Угадай.

Внутри меня всё съёжилось. Не от её слов, и даже не от тона, которым она произнесла их, но от осознания того, что за ними скрывалось. Я догадывался о её способе решить проблему Костяна, ведь Катька практически всегда бросалась во все тяжкие, лишь бы, по её мнению, «всё было хорошо». Но тогда мне отчего-то стало трудно дышать. И я всё же осмелился задать ей вопрос, который крутился у меня на языке:

– Ты опять ходила к нему?

Мой голос даже слегка дрогнул, но Катька ничего не ответила. Она молча протянула мне бумажку с адресом, где держали Костяна. Я сжал её в кулаке и прижал руки к лицу. Я сказал ей:

– Спасибо.

Катька снова ничего не ответила. Она молча гладила Ваньку по волосам минут десять, после чего всё же решила меня спросить:

– Так ты пойдёшь?

– Да надо бы. Надо Ваньку к нему отвести, он скучает, наверное.

Катька улыбнулась. Её проницательности хватило сполна, чтобы понять, что я переживал за Костяна не меньше, чем все остальные, и что я отчего-то не хотел себе и кому-либо ещё в этом признаваться.

– Завтра?

– Можно и завтра.

– Тогда спроси об этом Ваню.

Я кивнул ей в знак согласия. Я не знал, что сказать Костяну при встрече, и пустят ли нас к нему вообще. В глубине души я надеялся на то, что у Катьки уже был план, как исправить ситуацию и вернуть нашу жизнь в прежнее русло, где мы остановились на безумной идее найти себе крышу над головой. И я так привык полагаться на Катьку, это стало для меня настолько естественным, что даже совесть во мне практически не скулила. Я оправдывал себя тем, что у неё было больше опыта в общении с людьми и в решении всяких проблем. При этом я старался упускать из виду все причины, по которым этот опыт был приобретён. А тем временем Катька меня ни разу не подводила.

Она легонько потрясла Ваньку за плечо, чтобы он выпал из дрёмы, и когда он приоткрыл глаза, я сказал ему:

– Завтра мы увидимся с Костяном.

Ванька вылупил на меня свои серые глаза, но ничего не ответил.

– Не хочешь? – спросила Катька.

– А сегодня он разве не придёт?

Ванька нахмурился, явно ожидая положительного ответа, но по совету Катьки я решил не врать ему слишком сильно, и поэтому ответил, что у него ещё были дела, которые он был обязан доделать ради всех нас.

– Какие дела? – Ванька посмотрел на меня с подозрением и поджал губы.

– Он не сказал, – пришла на помощь Катька.

– А что мы сегодня будем делать? – не отставал ребёнок.

– Я тебе почитаю, а Саша пока за водой сходит, идёт?

Я мысленно поблагодарил Катьку за участие и с радостью стал частью её плана, взяв вёдра и отправившись к берегу. Я сделал четыре круга, чтобы наполнить водой старую бочку, – теперь именно она заменяла нам фильтр. После того, как Катька заработала себе аллергию, было решено отстаивать воду в вёдрах минимум два дня, прежде чем переливать её в бочку, если появлялась такая возможность, поэтому умываться мы стали ещё реже. Катька была очень расстроена из-за этого, но быстро смирилась, решив мыться где-нибудь в другом месте, чтобы не рисковать после приступа.

Когда я занёс вёдра в конуру, она уже дочитывала Ваньке «Кошкин дом», который я успел за последнее время выучить практически наизусть: это была единственная целая книжка, которую Катька читала Ваньке, в других явно не хватало страниц из начала или из середины. Причём сама книжка представляла собой несколько склеенных цветных глянцевых листочков, время от времени отлетающих от обложки из тонкого картона. Катька каждый раз старательно приклеивала листы обратно, но время брало своё: я знал, что очень скоро и этой книжке настанет конец.

С такими мыслями я сел рядом с Катькой и, подождав, пока она дочитает, спросил:

– А ты бы так смогла?

– Как – так?

– Как котята. Простить через столько лет…

– Я не знаю, – она аккуратно отложила склеенные листочки в сторону. – А ты?

– Не знаю, – в моём голосе проскользнула слабая неуверенность. – Наверное, не смог бы.

Катька хмыкнула. Она прекрасно знала, что мне просто некого было прощать. Я давно уже не надеялся встретить свою мать, более того, я сомневался, что смог бы узнать её в толпе людей на улице. Я, как мне казалось, ненавидел от всей души эту женщину, но, почему-то, не мог представить на её месте никого другого. Мне всего лишь хотелось, чтобы она вела себя так же, как вели себя мамы других детей, которых я видел в детском саду или в начальной школе. Но этого так и не случилось. Я рассказал Катьке о своём глупом детском желании, на что она мне ответила:

– Тогда я бы хотела мать, которая бы меня никогда не рожала.

Я посмотрел на Катьку, но так и не смог определить, была ли она серьёзна, когда произносила те слова.

– Что мы завтра будем делать? – я решил перевести тему.

–Сядем на метро и поедем.

– А потом?

– На автобус или маршрутку.

– А дальше?

– А дальше будем надеяться на лучшее.

С этими словами она сползла по стенке и, подложив кучу мелких тряпок под голову, завернулась в тряпки побольше. На улице становилось прохладно, особенно ночами, но труба над нашими головами всё ещё была холодной. Как правило, центральное отопление в городе включали к первому октября, значит, осталось чуть больше трёх недель до искусственного тепла. Это было утро пятого сентября, и мы встречали нашу третью осень в конуре.

21. (09.2014)

Утром, шестого, как Катька и говорила, мы вышли из дома и вместе с Ванькой направились к станции. Вагоны были наполовину пустыми, поэтому почти час мы ехали, сидя на мягких сидениях. После этой тряски мне хотелось немного размяться: я привык бóльшую часть времени находиться под землёй и пересаживаться с поезда на поезд, но такие долгие путешествия были редкостью для меня. И только я решил развеяться, как Катька схватила меня за локоть и потащила к эскалатору, чтобы оттуда привести нас на остановку и посадить в бело-зелёный автобус.

Катька сказала, что нам ещё долго ехать, поэтому, когда к нам подошла старая кондукторша с весьма миловидным лицом и недостающими зубами, Катька покорно передала за троих на проезд.

– А почему за троих? – поинтересовался я, когда кондукторша ушла. – Ваньку можно было бы провезти бесплатно, сэкономили бы сороковник.

– Ему уже девять, не вышло бы, – уверенно заявила Катька.

Я вздохнул. Пару недель назад мы собирались отметить Ванькин день Рождения, даже хотели потратить часть скопленных денег на маленький тортик с девятью свечками и поздравить его, как положено. Ванька родился второго сентября, и каждый раз к этому дню Костян готовил ему маленький сюрприз. Но в этот раз Костяна с нами не было, и после его ухода у нас с Катькой не осталось никаких моральных сил на проведение праздника, поэтому Ванькин день Рождения прошёл не ярче, чем остальные дни. Взамен мы пообещали, что отметим даже веселее, чем обычно, но когда его брат вернётся к нам. К тому же, я считал, что за возвращение Костяна можно было и выпить, поэтому я решил поделиться с Катькой своими соображениями, когда мы вернёмся домой.

Около полудня мы, наконец, доехали до какого-то небольшого городка, где, видимо, и находился Костян. Мы шли около километра, периодически спрашивая дорогу у прохожих, прежде чем перед нами нарисовалось блеклое, слегка обшарпанное здание, обнесённое по периметру высоким бетонным забором с двойной колючей проволокой.

– Это и есть тюрьма? – спросил я Катьку, и Ванька заметно занервничал.

– Нет, это, вроде, следственный изолятор, – ответила она, но я так и не понял разницы.

Я впервые так близко наблюдал подобный тип зданий, и что-то мне подсказывало, что я неплохо прожил бы свою жизнь и без подобных познаний. Я шёл за Катькой вдоль этого забора, и она привела нас к будке с турникетами, где сидел охранник лет тридцати. Катька что-то тихо сказала ему, протянув свой паспорт и какую-то бумажку, и красный крест на вертушке превратился в зелёную стрелку. Так мы оказались внутри. Охранник сказал нам ждать, пока к нам не подойдёт другой человек, который и приведёт нас к Костяну.

Мы прождали около семи минут и увидели нашего проводника – мужика неопределённого возраста с нахальной рожей. Он был очень крепким и, судя по выражению лица, не особо умным. За ним мы прошли по узкому коридору до пункта досмотра. Там нас по очереди обыскивали, сначала меня, затем Ваньку. Меня попросили вывернуть карманы и снять футболку. Охранник смотрел на меня с каким-то самодовольством, словно про себя он не раз повторял «смотрите, я лучше этих». Я подумал, чёрт с ним, в конце концов, главное, что он меня не трогал. Он сказал мне одеться, и я быстро нацепил на себя футболку, стараясь не забыть о том, что она была вывернута наизнанку. Следующим после меня зашёл Ванька, но он так быстро прошёл комнату, словно его не осматривали вообще. Катька вошла последней, и пробыла там минут пять, после чего вышла с отчётливым выражением брезгливости на лице.

Охранник что-то пробубнил в рацию, видимо, попросил его подменить, и повёл нас к Костяну по недлинному, но весьма извилистому коридору.

– На кой вам сдался этот псих? – охранник издевательски усмехнулся.

– Он не псих, – смело заявил Ванька и вцепился в мою руку, словно ища в ней защиты.

– А кто он? – охранник решил докопаться, и ему было абсолютно всё равно, стоит ли перед ним хрупкая девушка или же девятилетний парнишка. Я мысленно попросил Ваньку не обращать внимания на подобные выпады, но он меня не услышал. Он набрал в грудь побольше воздуха и выпалил, собрав в себе всю храбрость и гордость:

– Он мой брат.

Охранник рассмеялся и ничего не ответил. Тут уже не выдержал я. Мне не хотелось омрачать Катьке жизнь, но когда речь зашла о Костяне, я воспринял всё слишком лично. Я с вызовом посмотрел на охранника и спросил:

– А что здесь смешного?

Я почувствовал, как Ванькины пальцы вцепились в мою руку. Охранник на миг остановился.

– Да уж, и правда, смеяться не над чем…

– В смысле? – тупо спросил я.

– Сами скоро увидите.

Меня насторожили его слова, хотя я говорил себе не прислушиваться к тому типу. До конца коридора мы шли молча, причём мы с Ванькой плелись за Катькой, которая бесшумно семенила рядом с охранником.

– Пришли, – сказал он. – Сейчас приведут вашего красавчика. Ждите.

– Спасибо, – Катька вежливо намекнула ему, чтобы он ушёл, на что в ответ он фальшиво прокашлялся. Катька достала ещё один конверт, вздохнула и отдала его охраннику. – Большое вам спасибо. Дальше мы сами.

– Дальше сами, – повторил он, удаляясь.

И он закрыл за собой дверь. Мы остались одни в светлой комнате, посередине которой стоял старый деревянный стол с деревянными табуретками. Ванька побежал садиться, и когда он попытался пододвинуться к столу, мы заметили, что вся весьма скромная мебель была прибита к полу. Я не знаю, для чего это было сделано, но вместе с решётками на окнах те стены будто излучали безысходность. Атмосфера того помещения словно создавала дополнительные невидимые оковы, причём даже для тех, кто оказывался в нём в качестве посетителей.

Никто из нас раньше никогда не был в подобных заведениях, поэтому скованность и неловкость царили там наряду с отчаянием, только выражались они чуть ярче: Ванька без перерыва болтал ногами, Катька ёрзала на табуретке, и каждый молчал, видимо, представляя, какие слова будут сказаны при встрече с Костяном. Но долго ждать не пришлось: Костяна привели спустя минут пять после того, как мы оказались внутри, и, плюхнув его на стул, нам сказали:

– У вас есть пятнадцать минут. – Если будут проблемы, я за дверью.

Очередной охранник скрылся из поля нашего зрения, но неловкость никуда не исчезла. Я подумал, что пришла пора разрядить обстановку, и спросил у Костяна:

– Ну что, ты как?

Он нервно посмотрел на меня и, чуть приблизившись ко мне, тихо ответил:

– А ты догадайся.

И он вытянул вперёд руки, закатал рукава на серо-голубой рубашке, и Катька ахнула. У Костяна на месте сгибов рук красовались тёмно-лиловые синяки, плавно переходившие в гематомы, причём явно виднелись следы от уколов.

– Зачем это? – Катька боялась смотреть на его руки, но перевести взгляд на его лицо ей было ещё страшнее.

– Развлекаюсь, – язвительно бросил Костян, но, заметив выражение наших лиц, просто ответил: – чтобы я успокоился.

Катька промолчала, да и я не знал, что ему ответить.

– А что ты сделал? – Ванька, наконец, подал голос, и мне казалось, что он вот-вот расплачется. Только тогда Костян пришёл в себя и виновато посмотрел на брата:

– Охранников покусал…

Я понимал, что смешного во всём этом было мало, но отчего-то заржал в голос. Такое поведение было целиком и полностью в стиле Костяна, и, когда я представил себе подобную картину, мне показалось, словно он снова был с нами. Меня немного развеселило даже то, как он отреагировал на вопрос своего брата. Но Катьке, в отличие от меня, смешно не было. Она резко оборвала мой хохот простым вопросом, задать который ни у кого из нас больше не хватало смелости:

– И что дальше?

– Что? – недоумённо спросил Костян.

– Что ты дальше будешь делать?

Костян помолчал немного.

– Посижу немного, да выпустят, – протянул он после неловкой паузы. – В конце концов, всегда отпускают.

– Конечно выпустят, – согласилась Катька. – Только на этот раз ты двумя неделями не отвертишься.

– Да ну?

– Ты просто не понимаешь, насколько ты вляпался…

– Слушай, я же не в первый раз в ментовке, так что не лечи меня. Всё будет нормально, пару дней ещё тут поторчу, и вернусь.

Терпение Костяна начинало стремительно испаряться, и с Катькой происходило то же самое. Мы с Ванькой могли лишь наблюдать за ними, но нам обоим было не по себе. Несколько секунд напряжение начало казаться осязаемым, и в конце концов Катька сорвалась и буквально зашипела:

– Ты совсем идиот?! Ты же в этот раз не бухло из магазина вынес! А что, если ты тут на год застрянешь?!

Я впервые видел Катьку в таком состоянии. Я следил за их пререканиями, как за теннисным мячиком: я вертел голову из стороны в сторону, наблюдая, как колкости Костяна отскакивали упрёками от Катьки и ударялись о мои барабанные перепонки. Игра была окончена после того, как Костян признал своё поражение:

– Ну ладно, допустим, я отсижу тут год, а потом выйду. Тут хотя бы кормят три раза в день, да и зимой от холода здесь не сдохнуть.

Было понятно, что последнюю фразу он сказал назло Катьке, но зацепило всех. Лично я захотел разбить ему нос, Ванька ещё раз разреветься, но Катька сделала хуже. Она встала со стула, подошла к двери и громко позвала охрану. Когда в замке заскрежетал ключ, она повернулась и тихо сказала Костяну на прощание:

– Я надеюсь, когда-нибудь ты всё-таки начнёшь думать о ком-то, кроме себя.

После чего, оставив его на меня и Ваньку, Катька вышла из комнаты.

– У вас три минуты, – напомнил охранник, закрывая за Катькой дверь.

– Костян, – проныл Ванька, – а что нам теперь делать?

– Я скоро выберусь отсюда, обещаю, – Костян протянул руки, но рукава уже были опущены до конца. – Иди ко мне?

Ванька в тот же миг бросился к брату, вцепившись в него мёртвой хваткой.

– Ты странно пахнешь, – заметил он. – Как-то совсем непривычно…

– Наверное местным мылом, – Костян пожал плечами и повернулся ко мне. – Слушай, извинись за меня перед Катькой, может, вместе мы что-нибудь придумаем…

– А что мы можем придумать?

– Ну… Как вытащить меня отсюда…

– Прости, Костян, но пока мы ничего не можем с этим сделать, – казалось, мой голос дрожал и ломался, словно всеми силами сопротивлялся этим словам. – Прости.

Охранник постучал по двери.

– Время, – скомандовал он.

Я с силой оттащил от Костяна Ваньку, который словно приклеился, и мы повернули к выходу. Но Костян бросился и схватил меня за плечо.

– Саня, стой, Саня, ну вытащи меня! – его глаза увлажнились от охватившей его паники. – Саня, я не хочу обратно, забери меня, я тебя прошу!

Костян сжал моё плечо с такой силой, словно его освобождение зависело от моего желания.

– Саня, я же не убивал никого! Я не хочу сидеть с психами и извращенцами! Саня, вытащи меня!!!

Он произносил моё имя снова и снова, я видел страх и отчаяние в его глазах, я чувствовал, как его пальцы вцеплялись в моё плечо, но ничем не мог ему помочь. Я взял его руку и попытался убрать её от себя, но тщетно.

– Нам пора, – я потупил взгляд, чтобы не видеть всего разочарования и безумия Костяна.

Мне было не по себе ещё и от того, что эта сцена происходила на глазах у Ваньки. Мне хотелось скорее уйти оттуда, даже если это означало бросить Костяна. Я успокаивал свою совесть мыслью, что Костян сам был во всём виноват, и в глубине души я был благодарен охраннику, в конце концов оттащившего от меня цепкие пальцы. Костян двинул ему локтем в челюсть, и на фразе «Ах ты, сука!» дверь за нами захлопнулась. Я слышал глухие удары, но криков за ними не последовало.

Я решил, что, видимо, всё было в порядке, но Ванька смотрел на ту дверь так отрешённо, словно воспринимал всё происходящее только наполовину. Я снова взял его за руку, и мы пошли к Катьке, ждавшей нас в конце коридора. Ванька больше не оглядывался и ничего у нас не спрашивал, а просто взял и уткнулся Катьке в живот. Она погладила его по голове ещё где-то с полминуты, после чего мы прошли обратно на улицу, только в этот раз без сопровождения: охранник погрузился в чтение какого-то детектива, и ему было на нас наплевать.

Снаружи воздух пах ещё по-летнему пряно, хотя в нём уже ощущалась приближающаяся осенняя сырость. Катька вела нас обратно к остановке, разглядывая желтеющие листья. Ванька держал её за руку, а я думал о том, что могло случиться с Костяном, если он был так напуган. Я хотел поговорить об этом с Катькой, но только в конуре, дождавшись, пока Ванька заснёт покрепче. Но он сам начал разговор, тихо спросив у Катьки:

– А когда Костяна выпустят?

Катька присела перед ним на корточки, поправив юбку на помятом оранжевом платье и, подумав немного, ответила:

– Я не знаю точно, может, через несколько недель, может, через месяц…

Ванька вытаращил на неё глаза, словно впервые видел, и с недоверием произнёс:

– Что значит месяц? Он же обещал, что скоро…

Катька попыталась объяснить ему, что несколько недель – не такой уж большой срок, но Ванька упорно не хотел ей верить. Он отцепил от неё свою руку и демонстративно надулся, сказав Катьке, что она врёт. А у Катьки после его слов затряслись губы, словно это её обвиняли во всех наших бедах.

– Ладно, – сказала она дрожащим голосом и выпрямилась во весь рост, убрав руки в карманы куртки. – Дальше вы сами.

И пошла в обратную сторону. Я с трудом вспомнил, как дойти до остановки, ещё с бóльшим усилием – какой автобус нам был нужен. К счастью, в моих карманах завалялось достаточно мелочи, чтобы доехать на метро и спуститься под землю. На обратном пути людей в вагонах было намного больше, поэтому нам пришлось стоять, вжавшись в угол напротив центральных дверей. На одной из станций зашёл мужик лет сорока и, шепеляво прикрикивая, предлагал купить у него обложки для документов и увеличительные стёкла с фонариками. Я смотрел на него, и в голове мелькнула мысль, что именно так я обычно выглядел со стороны: жалко и безнадёжно. И, как только он повернулся в мою сторону, я сразу же отвёл взгляд. Странно, но за два с лишним года, проведённых под землёй, я испытывал подобное чувство лишь несколько раз. И в каждую подобную встречу я думал, что больше никогда не стану ходить по вагонам. Правда, меня хватало обычно на пару недель голодовки, и потом я снова возвращался к работе.

Мужик на следующей вышел, но у меня перед глазами он стоял до конечной станции. Там мы выползли на поверхность, на нашей стороне города небо было затянуто облаками. Мне хотелось успеть добраться домой до того, как начнётся дождь, и я ускорил шаг так, что Ванька едва поспевал за мной. Несмотря на то, что ему пришлось почти перейти на бег, я не услышал от него ни одной жалобы, и в итоге мы добрались минут за двадцать. Немного взмыленные и уставшие мы плюхнулись на тряпки, и Ванька сказал:

– Есть хочется…

– Потерпи, – попросил я под голодное урчание своего живота. – Мы же вчера уже ели.

– Знаю, – он согласился. – Но от этого хочется не меньше.

Я вздохнул и предложил Ваньке в таком случае поспать. Я потратил всю мелочь на дорогу, и, к тому же, мне было лень куда-то выходить после столь долгой прогулки. Я подумал, что мог бы заняться поисками еды вечером, если смогу найти какую-нибудь заначку, или подождать Катьку, и мы бы сходили вдвоём, заодно бы и поговорили. Но Катька никогда не появлялась вовремя: она либо приходила раньше, чем могла потребоваться её помощь, либо же задерживалась на несколько дней. На этот раз она снова пропала, поэтому, когда совсем стемнело, я разбудил Ваньку и потащил за собой в магазин. В моих карманах оставалось меньше тридцати рублей, поэтому на ужин нас ждали две пачки лапши быстрого приготовления, которые Ванька любил есть сухими вместо чипсов. Катька, правда, говорила, что это вредно, но что-то мне подсказывало, что подобная еда была едва ли не самой безобидной вещью в нашей жизни. Да мы и не могли позволить себе что-то другое: в подобное время суток в супермаркетах немного народу. Я не знал, было ли это связано с запретом на продажу алкоголя после десяти вечера или с каким-то другим фактором, но отсутствие людей в магазине приковывало к нам с Ванькой взгляды практически всех охранников. Костян как-то справлялся с этим, но до его мастерства мне было далеко. В общем, лапша, так лапша.

Дорога домой казалась длиннее и холоднее. Ванька ёжился в старом свитере, найденном Костяном несколько месяцев назад, а я изо всех сил сопротивлялся соблазну начать стучать зубами. Быстрее идти было сложно, в темноте мы запросто могли зацепиться обо что-нибудь острое или споткнуться и упасть, чего мне совсем не хотелось. Поэтому, когда почти сорок минут спустя мы пришли обратно, Ванька попросил меня разжечь мангал, чтобы хоть немного согреться. Он сидел, завернувшись в одеяло, и хрустел своими макаронами, щедро посыпая их солёной приправой. Мне хотелось присоединиться к нему, но я взялся за мангал, в котором накопилось слишком много сажи, чтобы я смог его разжечь. Через несколько минут мои пальцы приобрели стойкий чёрный оттенок, и, чтобы их отмыть, мне пришлось дойти до ручья с двумя вёдрами воды, потому как наша бочка оказалась практически пустой.

И пока я брёл по тропинке, я думал о том, что почти каждый раз, когда мне приходилось вычищать мангал, случалось что-нибудь непредвиденное, что жутко меня раздражало. Особенно меня бесило, когда Катька выносила мангал на улицу, мотивируя это тем, что в конуре и так мало места, не говоря уже о возможности сгореть. Но в тот раз я твёрдо для себя решил, что ничего никуда убирать не буду как минимум до Катькиного возвращения, иначе мы замёрзнем до смерти.

У ручья было чуть теплее, чем на пустоши возле конуры, от воды пахло гниющей тиной и как будто тухлыми яйцами; вода обжигала, и от холода сводило руки. Я потёр их влажным песком, чтобы отмыть грязь, и вдруг что-то острое полоснуло меня по ладони. Я резко окунул руку в воду и смыл с неё песок, после чего привычно вытер её о джинсы.

Обратно я шёл практически на ощупь, хотя дошёл всего за несколько минут, почти не расплескав воду из вёдер. Отставив их в сторону, я прихватил с собой несколько крупных веток, собранных Костяном и заботливо уложенных под пакеты у наружной стены конуры. Ветки немного распухли от влажности, поэтому разжечь мангал у меня получилось не сразу, пришлось, к тому же, доставать таблетку для розжига. И когда, наконец, потеплело, Ванька снова спал крепким сном, и ничто, казалось, его не тревожило.

Я так думал.

Я вспомнил про свой ужин и, последовав Ванькиному примеру, стал шуршать пачкой с макаронами. Когда я закончил, огонь почти угас, только угольки продолжали переливаться и отдавать своё тепло. Я нащупал в куртке помятую пачку, в которой оставалось всего три сигареты, и подкурился прямо от мангала.

И в тот момент, когда я остался практически один, мне было абсолютно наплевать на все Катькины негодования, касающиеся курения в конуре, оставленного без присмотра Ваньки, и всего остального. Я впервые за долгое время был рад тому, что вокруг меня почти никого не было, и на самом деле наслаждался тишиной, думая, что Катька вернётся ещё не скоро. И, бросив окурок в мангал, я уснул вслед за Ванькой.

22. (09.2014)

Утро выдалось прохладное, я пытался завернуться во всё, что мог найти под руками, но согреться всё равно не мог. У меня отчего-то сильно болела голова и жгло горло, словно накануне я сильно перепил, поэтому встал я с трудом. Я решил доползти до Ваньки, вдвоём спать было бы теплее, но напоролся на мангал, который вчера из принципа не стал убирать, и который чуть не рассыпался от удара. Я шёпотом выругался и подвинулся к Ванькиному тёплому телу. Я заметил, что Ванькины волосы увлажнились от пота, поэтому потрогал его лоб, но он не был горячим. Может, Ваньке снился какой-то кошмар, но он не дёргался и не издавал никаких звуков, поэтому я не стал его будить. Мне снова показалось, что всё было хорошо. Я приобнял Ваньку, накрыл нас ещё несколькими тряпками и опять провалился в сон.

Очнулся я от того, что меня с силой подвинули с моего места. Я открыл глаза и увидел рядом с собой Катьку, уставшую и явно чем-то недовольную. Судя по выражению её лица, она была раздражена и расстроена, но вместо того, чтобы рассказать о том, что случилось, она кинула мне холодное «двинься». Я немного сместился влево поближе к Ваньке, и Катька легла рядом, демонстративно завернувшись в тряпки отдельно от нас и повернувшись в другую сторону.

– Сказать ничего не хочешь? – я спросил у неё с некоторой отстранённостью, на что Катька ответила:

– Отвали.

Я надеялся на то, что, вернувшись в конуру, она будет более ласковой и, может, даже принесёт нам что-нибудь съестное. Но, видимо, я хотел от неё слишком многого. Я больше ничего не спрашивал, и Катька быстро засопела. Она свернулась в комок, поджав под себя колени и обняв их руками. Даже тогда в ней было что-то милое, и я подумал, что если она злилась на меня, то лучше мне было какое-то время держаться от неё подальше.

Больше я не мог заснуть. Я решил выйти на холодный воздух, подумав, что было бы неплохо что-то сделать. Например, натаскать хвороста и воды. Отчего-то я чувствовал себя виноватым перед Катькой, и мне хотелось загладить свою вину. Мне надо было занять себя чем-нибудь, чтобы время пошло быстрее, к тому же, я достаточно давно ничего не делал. За водой я решил сходить позже, чтобы не было повода снова зайти в конуру. Я около часа собирал и ломал полусырые ветки, пока порезанная ладонь не начала снова кровоточить. Я вернулся к конуре, скинул все ветки в кучу под пакеты и облизал рану. Боль от пореза начала ещё сильнее пульсировать, и мне показалось, что моя ладонь как будто начинала гореть. Я подумал, что именно этого мне и не хватало для хорошей жизни, и нехотя заполз в конуру. Пахну́ло влажностью, плесенью и чем-то резким, но вдохов через пять я привык, как привыкал каждый раз, когда возвращался с улицы. Я согнулся, казалось, сильнее, чем обычно, чтобы не задеть головой трубы, и ползком доковылял до «кладовки» в поисках чего-то похожего на бинт, чтобы перевязать руку. Бинта не оказалось, но я смог найти тряпки, оставшиеся после выхаживания Ваньки и тщательно выстиранные Катькой. Я намотал одну из них на руку, взял вёдра и пошёл набирать воду. Мне пришлось сделать восемь кругов, чтобы наполнить бочку и оставить отстаиваться два ведра, поэтому я порядком измотался. С Костяном это получилось бы сделать быстрее: он всегда составлял мне компанию и мы по очереди таскали третье ведро, которое каким-то образом прохудилось практически мгновенно после того, как Костяна забрали. Несмотря на то, что я добровольно взялся за работу с целью выбросить из головы все неприятные мысли, перестать думать о Костяне у меня всё равно не получалось.

Зато, когда я вернулся окончательно, Катька уже открыла глаза и, вроде как, подобрела.

– Там так же холодно? – спросила она у меня.

– Вроде нет, – пот стекал с меня ручьями, пропитывая грязный свитер. – А что?

– Просто. У вас всё нормально было?

Я сказал да, хоть и не был в этом уверен даже наполовину. Катька спросила, что у меня с рукой, на что я в красках ей рассказал, за что я не люблю ходить к ручью по ночам.

– Везунчик, – она хихикнула.

Наконец-то Катька пришла в норму. Я предложил ей прогуляться, и она согласилась. Я ждал минут десять, пока Катька соберётся и убедится в том, что с конурой даже после её отсутствия всё было в порядке. Тогда мы вылезли из затхлости, и Катька с шумом втянула прохладный свежий воздух, привычно опьяняющий по утрам. Мы обошли пару раз вокруг труб, дошли до ручья, из которого я таскал воду, но я так и не придумал, с чего начать разговор. Меня опередила Катька, просто спросив:

– Как Ванька? Больше не дуется?

– Нет… Наверное, нет. А ты?

Я посмотрел на неё, и она от удивления округлила глаза.

– А я и не дулась.

– Тогда почему ушла? – не унимался я.

– Дела были.

Катька ответила не сухо и не холодно, даже как-то по-детски просто, но отчего-то по мне побежали мурашки. Я прекрасно понимал, какие у неё могли быть «дела», и мне хотелось спросить у неё, с кем на этот раз и почему, но я не стал задавать ей вопросы, ответы на которые ничего для меня не изменят, а её только начнут раздражать. Но я представлял, как Катька кого-то развлекала, пока мы ждали её днями напролёт, и мне становилось обидно, хоть я и прекрасно понимал, насколько глупо это могло выглядеть со стороны.

– Костян попросил меня извиниться перед тобой, – я наконец-то передал его слова. – И сказать, что он вёл себя, как кретин.

Последнее было от меня, разумеется.

– Хорошо, – Катька улыбнулась.

– Я ещё хотел спросить тебя, – я начал издалека, – как насчёт того, чтобы отметить Ванькин день Рождения?

– Так ведь пять дней уже прошло, разве нет?

– Ну да, но я подумал, что небольшой тортик мог бы поднять всем настроение.

Катька ненадолго задумалась, и сказала:

– Ну рублей сто пятьдесят у нас есть, может, двести…

– Двести? Мы нигде не найдём такой дешёвый торт, разве что вафельный…

Катька ничего не ответила.

– У нас же есть ещё деньги, – я попытался повернуть разговор в нужное русло и заодно посоветоваться, как и чем можно помочь Костяну, но она резко спросила меня:

– Деньги? Какие деньги?

– Те, которые мы откладывали, – неуверенно ответил я.

– Ааа, – Катька зевнула и сделала вид, словно что-то припоминала. – Это случаем не те самые, которые пришлось отдать за испорченную машину? Или те, с которыми пришлось проститься, чтобы нас не искалечили за поджог? А может быть те, благодаря которым мы смогли попасть к Костяну?

Я тупо посмотрел на неё, не решаясь ничего ей ответить.

– Ты разве не понял? Нет у нас никаких денег! Вот всё, что осталось!

Катька поковырялась в карманах, достав оттуда шесть или семь смятых бумажек по сто рублей и немного мелочи. Она вложила их мне в руки, посмотрев на меня, чуть не плача, и пошла вперёд. Я медленно пошёл за ней, и мои ноги едва могли шевелиться, словно воздух вокруг меня стал вязким, как приютский кисель с комками. Я не мог поверить в то, что из-за одной выходки Костяна мы потеряли всё, что заработали за последние месяцы, но зато я понял, почему Катька так вела себя с утра. Ей было сложнее всех принять факт расставания с деньгами, потому что больше никто из нас не толкал себя на такие жертвы ради них.

Я слышал, как Катька всхлипнула, но делать ничего не стал, успокаивая себя мыслью о том, что утешить её я бы всё равно не смог. Спустя пару минут она остановилась и сказала, не оборачиваясь:

– Пойдём за тортом.

– Ты уверена?

– Ваня не виноват в том, что всё сложилось именно так, поэтому смысл лишать его хотя бы такой радости?

В Катькином голосе прозвучала такая горечь, что я с трудом подавил в себе желание наброситься на неё. Мне было гораздо легче, когда она устраивала истерики и психовала на всех вокруг: так я мог свалить всё на плохую погоду, на головную боль, да в принципе вообще на что угодно, лишь бы знать, что всё это пройдёт. Но когда она вела себя так отчаянно и молчаливо, я отчего-то перекладывал всю вину на себя. Мне хотелось сжать Катьку до хруста в рёбрах, чтобы выжать из неё всю боль, перенять хотя бы малую её часть себе, но мне казалось, что я никогда не смогу сравниться с ней в способности отдавать другим своё тепло.

Я молча смотрел на её спину и думал: «Боже, ну нельзя же быть людям настолько святыми».

23. (10.2014)

На деревьях почти не оставалось листьев. К концу октября воздух пропитался холодом, сыростью и какой-то необъяснимой тоской. Она находилась везде: в конуре, под землёй и в центре города. Она въедалась в мысли и отражалась в усталых глазах, и это касалось не только нас, но и всех людей, встречавшихся мне на пути. Город начинал погружаться в долгий осенний сон, он затягивал в свою серость людей, как трясина, лишь ненадолго выплёвывая их из своей пасти, когда появлялось солнце.

К концу октября город выплюнул меня в последний раз. В тот день, в пятницу семнадцатого, было теплее обычного, и я трясся в вагоне по дороге к своей работе. После того, как я узнал, что мы остались без денег, я пообещал Катьке всё исправить. Я знал, что честным путём за короткие сроки собрать большую сумму не получится, но я старался, как мог. Я почти неделю бегал по городу в поисках людей, которым я смог бы пригодиться, и, наконец, мне посчастливилось оказаться грузчиком в маленькой фирме, в которой бóльшая часть работников вообще не понимала по-русски. По началу мне было трудно, но за пару недель я неплохо освоился. Мне платили по сто тридцать рублей в час за каждый вызов, и, работая по десять-двенадцать часов в день, у меня получалась вполне неплохая сумма. Конечно, там было нереально заработать так, как на сдаче краденых телефонов, но зато всё было честно. К тому же, у нас был обеденный перерыв, на который мы возвращались в «офис», располагавшийся в старом деревянном здании, где раньше по всей видимости было общежитие. Там нас бесплатно кормили почти горячим супом с двумя кусками чёрного хлеба (хлеб я старался всегда приносить домой), а в конце рабочего дня мы могли там же принять душ. Впервые за последние два с лишним года я наслаждался проточной горячей водой. И я старался пользоваться такой возможностью практически каждый раз, когда оставалось время до закрытия подземки, хотя это и получалось весьма редко. Зато меня утешала мысль о том, что я действительно что-то мог сделать сам. Я перестал воровать еду из магазинов; пусть и не каждый день, но я мог позволить себе накормить Катьку с Ванькой пачкой пельменей, сосисок или тушёнки. А благодаря тому, что я был похож на русского гораздо сильнее, чем все остальные ребята, с которыми я работал, мой начальник был ко мне чуть внимательнее, чем к другим. Он отдавал мне деньги каждый день за отработанные часы, и каждую полученную тысячу я бережно складывал в коробку, куда и Катька складывала почти всё, что смогла заработать.

Катька тоже постоянно пропадала в поисках заработка, поэтому Ваньке снова приходилось весь день сидеть одному. Мы понимали, что хорошего в этом было мало, но и сделать ничего не могли. В нашей ситуации выбор был очевиден, к тому же Ванька сам обещал вести себя хорошо, так что мы практически со спокойной душой оставляли его в конуре. Он ни на что не жаловался, даже снова взялся за книжки, которые мы с Катькой ему периодически приносили, и, видимо, это был единственный для Ваньки способ отвлечься, ведь из конуры он не мог далеко уйти по нашей просьбе.

В ту пятницу Ванька дочитывал книжку со сказками, принесённую Катькой от каких-то её знакомых, и улыбался. Он был весьма активен, носился с самого утра, как заведённый, и путался под ногами. Один раз мне пришлось даже прикрикнуть на него, чтобы он уселся на одном месте. Катька увидела эту сцену и в шутку заметила, что я веду себя, словно Ванькин папаня.

– Ха-ха, – я постарался передать всю иронию, с которой я смотрел на подобную ситуацию. – Очень смешно.

Я пожаловался Катьке на Ванькино поведение, на что она мне абсолютно спокойно ответила:

– Это нормально, сегодня же у Кости день рождения, вот он и носится.

– А это тут при чём?

Я постарался не выразить никакого удивления, вызванного её ответом, но Катька улыбнулась, словно видела меня насквозь.

– Забыл? – спросила она у меня.

Я ничего не ответил.

– Мы обещали Ване, что даже если мы и не сможем встретиться сегодня с его братом, то хотя бы ему позвоним.

– Мы? – я недоверчиво посмотрел на Катьку.

– Я, – немного смутилась Катька и тут же достала из кармана старой куртки бумажку. – Вот номер.

– А звонить мы с чего будем?

– С телефона, – язвительно ответила она. – Представь, можно выйти на связь и без наличия мобильного.

– Это где?

– На почте, например.

Я не стал с ней спорить. Казалось, я успел порядком её выбесить, и если не своими вопросами, то отсутствием инициативы точно. Я собирался на работу, Катька чистила юбку, а Ванька поочерёдно на нас пялился, прикрываясь книжкой.

– Ты не пойдёшь? – Катька посмотрела на меня с какой-то жалостью.

– Пойду, – буркнул я в ответ.

– Тогда мы зайдём за тобой на обеде, ладно?

– Угу.

Я не могу сказать, по какой причине я вёл себя так недружелюбно, но отчего-то мне не хотелось в тот день разговаривать с Костяном. Наконец-то у меня стало получаться жить нормально и без него, и я в какой-то мере наслаждался этим чувством, хотя голос в моей голове упорно повторял: «так нельзя, он же твой друг, в конце концов». С такими мыслями я вылез из конуры и направился к подземке по бледной улице, начинающей заливаться холодным солнцем.

И вот, я трясся в вагоне среди таких же людей, едущих на работу. Спустя пару отработанных недель я заметил, что начал ощущать свою принадлежность к толпе, и мне казалось, что люди от меня практически уже не шарахались. Мне даже иногда не было противно моё отражение в тёмных окнах, видимо из-за того, что я стал мыться намного чаще. Но в тот момент я казался себе больным и злым. Я знал, что через полчаса уже должен быть в робе, через час – затаскивать пианино на пятый этаж в доме без лифта. Через четыре часа я должен буду вернуться на базу и скорее всего увижу, как мой начальник в очередной раз будет безжалостно выпроваживать кого-нибудь за пьянство. Потом, если я успею всё сделать вовремя, меня покормят супом с картошкой и хлебом, и хлеб я отдам Катьке с собой, когда они с Ванькой за мной придут.

Но я едва успел прибежать с заказа к назначенному мне времени. И вот, когда ребята пришли, я попросил отгул на час и быстро переоделся, чтобы не заставлять себя ждать. Я был рад их видеть, в конце концов, это был первый раз, когда они пришли меня навестить.

– Быстро меня нашли? – я спросил Катьку, придав себе более весёлый вид, чтобы показать ей, что я был настроен более миролюбиво, чем утром.

– С первого раза, – обычно ответила она. ‒ Готов?

Я завязал шнурки, и Катька повела меня за собой. Ванька держал её за руку.

– И куда мы сейчас? – мне было интересно, что же она придумала, и далеко ли нам идти.

– На почту, как я и говорила. Минут за десять дойдём, –прибавила она, словно прочитав мои мысли. – Сильно устал?

– Да нет, не очень, – соврал я. Спина после таскания пианино нещадно ныла.

Катька улыбнулась.

– Мы сможем поговорить с ним минут десять, я думаю, – произнесла она.

– Этого хватит, наверное, – ответил я. – Всё равно я не знаю, о чём можно так долго разговаривать по телефону.

Да и по правде я почти этого не делал. Пару раз мне звонили со школы в приют, напоминая сдать взятые в библиотеке книги, и на этом всё. Но Катька, видимо, делала это гораздо чаще меня, поэтому и чувствовала себя куда увереннее перед разговором с Костяном. И скорее всего она заметила моё беспокойство, поэтому тихо сказала мне:

– Всё будет нормально, не переживай.

Я улыбнулся ей. Катька пошла вперёд и отпустила Ванькину руку, чтобы было удобнее обходить холодные лужи. Она всё ещё не сменила сапоги, хотя дырка в одной подошве уже явно бросалась в глаза, когда она делала свой очередной шаг. Она несколько раз пыталась их отремонтировать, брала остатки клея, которым дышал Костян, стараясь поставить на них подобие заплатки, но, видимо, сапоги уже отжили своё. Я подумал, что было бы неплохо, если бы Катька потратила часть денег на себя и купила себе что-нибудь новое, ведь если она заболеет, дела наши резко ухудшатся. А ещё было бы неплохо мне как-нибудь сказать ей об этом.

Дорога закончилась, когда мы свернули к кирпичному зданию, и Катька, дёрнув дверную ручку, громко чертыхнулась.

– Что? – я посмотрел на неё и нахмурился.

Она ткнула пальцем в табличку «обеденный перерыв с 13.00 до 14.00». Я чертыхнулся ещё громче.

– Может, пойдём в другую? – Ванька вдруг подал голос.

– До другой полчаса идти, – возразила Катька, – а Саше надо будет через полчаса уже вернуться.

– Тогда ждём? – я несколько напрягся и посмотрел на дешёвые китайские часы с пластиковым ремешком, которые я купил, чтобы не опаздывать на работу. – Вообще они уже шестнадцать минут как должны открыться… Ну ладно, подожду, может успею хотя бы с ним поздороваться.

– Успеешь, – уверенно заявила Катька.

Но она ошиблась. Мы облокотились о перила, пока болтали о всякой чепухе, и не заметили, как у нужной нам двери выстроилась очередь из одиннадцати человек, состоявшая в основном из бабулек. И, когда через пятнадцать минут нас впустили, мы попытались протиснуться в начало этой цепочки, но кто-то из людей рявкнул: «Очередь!», и остальные начали гневно высказываться в наш адрес. Моё заявление о том, что мы пришли первыми, было целиком проигнорировано, и кто-то из толпы сказал: «Совесть бы поимели!». Я начинал злиться. Я на миг представил, как бы отреагировал Костян в подобной ситуации, и от такой мысли мне стало чуть веселее. Хотя я не был уверен в том, что Костян вообще бы оказался в таком месте, решив поступить, как мы.

Тем не менее, до возвращения обратно мне оставалось чуть меньше десяти минут, когда перед нами в очереди в кассу стояло ещё четыре человека. Видя моё беспокойство, Катька предприняла попытку прорваться вперёд, за что была громко окрещена «наглой соской». Попытка оказалась безуспешной, и мне пришлось спросить у Катьки:

– Вы справитесь без меня?

Я посмотрел на часы ещё раз, и Катька кивнула.

– Уходишь? – Ванька, кажется, на меня обиделся. Он вообще очень часто стал обижаться, особенно если речь заходила о его брате. Но с этим я уже ничего не мог поделать.

– Поздравьте его от меня, – попросил я. – И извинитесь, что не смог с ним поговорить.

Больше мне никто ничего не сказал. Я быстро вышел на улицу и побежал на работу, успев переодеться буквально за несколько минут до следующего вызова. Пообедать я не успел, поэтому перетаскивание чужих пожитков сопровождалось утробным урчанием. Я вернулся далеко за полночь, к тому моменту Ванька уже спал, а Катька сидела, прислонившись к стене и при тусклом свете лампы читала одну из Ванькиных книжек. В конуре было очень тепло по сравнению с улицей, на которой за несколько часов без солнца всё успело заиндеветь. У меня начали гореть щёки. Я чувствовал какое-то удовлетворение каждый раз, когда возвращался после работы. Почему-то, когда я много времени проводил под землёй, я этого не ощущал. А теперь мне казалось, что даже воздух в конуре был не таким затхлым, как обычно.

Но Катька, казалось, не разделяла мою эйфорию. Она то водила глазами по строчкам, то отрешённо смотрела на стену, противоположную той, на которую облокачивалась. Меня это насторожило, и я аккуратно подполз к ней, спросив:

– Всё хорошо?

Она неуверенно кивнула, и в тот момент я подумал, что что-то явно пошло не так.

– Как поговорили с Костяном? Поздравили его?

Катька ответила короткое «нет», даже не потрудившись перевести на меня взгляд. Я напрягся ещё сильнее.

– Почему? – я спросил тихо и вкрадчиво, боясь спровоцировать на что-то, что могло разбудить Ваньку.

– Его не было, – так же тихо ответила Катька.

– Как не было?!

Я отчего-то подумал, что сбежать из клетки было вполне в духе Костяна, и даже чуть не ринулся искать его где-то в тряпках в конуре.

– Его перевели.

– Куда?

Катька, наконец, захлопнула книгу и глубоко вздохнула, ответив:

– В дурку.

Сначала я подумал, что ослышался, но после того, как Катька повторила произнесённое, меня как будто оглушили сильным ударом. Тогда мне показалось, что в Катькиных глазах не было ничего. Абсолютная пустота. Так она не смотрела даже когда рассказывала истории из своей жизни. Видимо, эта новость повлияла на неё слишком сильно, возможно, сильнее, чем на меня. Ей требовалось какое-то время, чтобы прийти в чувство, и я проклинал себя за то, что не остался с ней и Ванькой дожидаться звонка в очереди. Я хотел спросить, что случилось, но Катька меня опередила:

– Ему же исполнилось восемнадцать, вот его и должны были перевести в колонию общего режима.

– А при чём здесь дурка? – не понял я.

– Видимо, он снова решил броситься на охрану, так что его напичкали успокоительным, и врачи решили, что лучше ему будет посидеть со всякими психами… А, может, Костя специально их подначивал, чтобы его кололи. Я слышала, на эту штуку очень легко подсесть…

– Да не, он не стал бы такого делать, когда мы ждём его здесь, – уверенно ответил я.

– Думаешь? – Катька спросила меня и, не дожидаясь ответа, сказала: – Помнишь следы на его руках под рубашкой?

– Ну, – протянул я.

– Его уже тогда кололи, и, видимо, не раз. А от них крыша едет постепенно. И он тоже стал, – Катька приложила пальцы к виску, – того.

Она тяжко вздохнула.

– И что с ним? – моё сердце колотилось, как бешеное, как будто всеми силами старалось не верить Катькиным словам. Я не был готов к тому, что Костян сломается так рано. Я не был готов к тому, что нам придётся жить дальше без него. И я точно не был готов услышать от Катьки:

– Сказали, впал в детство, никого не помнит и всё время спрашивает, когда его заберёт мама.

Я не хотел больше слышать ни слова. Я закрыл лицо руками, и Катька приобняла меня.

– Вот и всё, – сказала она.

24. (10.2014)

Ту ночь я помню слабо. Я, наверное, спал, как убитый, учитывая, что проснулся только под третье пиликанье будильника. Но когда я открыл глаза, Катьки уже не было, да и мне надо было собираться на работу. Ванька должен был остаться совсем один после того, что случилось накануне. Я ведь с ним так и не поговорил с тех пор, как ушёл, и мне стало настолько не по себе от этой мысли, что я решил взять его с собой, надеясь, что он там никому особо не помешает. Ванька проснулся быстро, одеваться ему не пришлось, ведь одежду на ночь он не снимал, и вскоре мы вышли из конуры. Мы добрались до работы всего за час, и, увидев Ваньку, начальник спросил меня:

– Братишка твой, что ли?

– Да, – без колебаний согласился я. – Ничего, что привёл его сюда? Я не мог сегодня оставить его одного.

– Да пусть сидит, лишь бы под ногами сильно не путался, – ответил он. – Только скучно ему тут будет…

Я от души его поблагодарил. Мой начальник, Алексей Петрович, казался мне практически святым человеком. Ему было около семидесяти лет, из которых он больше тридцати проработал на лесопилке. У него были ровно подстриженные седые усы и небольшая лысина на макушке. Он курил крепкие сигареты, зажимая их между средним и большим пальцами правой руки, указательного у него не было: несчастный случай на производстве. За его плечами было много жизненных историй, которыми он охотно со мной делился. Скорее всего это было вызвано тем, что из всей бригады я был одним из немногих, кто его понимал в плане языка. Да и в плане его рассказов, наверное, тоже.

Алексей Петрович родился в сорок шестом году двадцатого века где-то под Рязанью, и, когда пару лет спустя его родители умерли, не пережив послевоенной голодовки, его отправили в приют, из которого в шестнадцать лет уже выставили на улицу. Говорил, что все детские дома были переполнены, поэтому детей отправляли на все четыре стороны, как только они получали паспорта. Алексей Петрович рассказывал, что за любую работу брались, чтобы заработать на кусок хлеба. А вот воровать не воровали, – нечего было. Пили, говорил, по-страшному. Заливали в горло всё, что горело, почти все спились в итоге.

Но он не был похож на алкоголика.

– Так почти сорок лет в завязке, – он улыбался. – Жене моей за то спасибо.

Я тоже улыбался. Улыбался всякий раз, когда слушал эти истории, потому что мне практически ни с кем не удавалось так просто поговорить. Раньше я думал, что мне никто не был интересен, кроме Катьки и Костяна с Ванькой, но я впервые за долгое время встретил человека, который отнёсся ко мне непредвзято. Мне почему-то казалось, что я нашёл родственную душу, и я давно уже не чувствовал себя так спокойно.

Ванька тоже слушал эти истории вместе со мной, но отчего-то ему явно было не по себе. Хотя, может, всё дело было именно в Костяне, но я переживал о том, что Ванька останется один, когда я уеду на вызов. Алексей Петрович обещал присмотреть за ним.

В тот день мне, можно сказать, повезло: какие-то богачи переезжали с пятикомнатной квартиры в центре на частную виллу в пригороде, и мы с напарником (вроде как, азербайджанцем) четыре с лишним часа перетаскивали их вещи в машины. В итоге хозяин дома протянул мне пятитысячную купюру и сказал, что сдача ему не нужна. Я бережно засунул её в нагрудный карман на робе, и мой напарник посмотрел на меня то ли с завистью, то ли со скрытой злобой, но ничего не сказал.

Когда мы вернулись на базу, я протянул бумажку Алексею Петровичу, и он порядком удивился.

– Здесь больше, чем нужно, – заметил он. – На чай добавили?

– Наверное, – пожал я плечами. – Сказали, сдачи не нужно.

– Честный ты парень, – улыбнулся дед, убирая купюру в нагрудный карман куртки. – Это хорошо.

Внутри меня что-то кольнуло. Краденые телефоны, кошельки и подрезанные сумки, – всё это в меньшей степени говорило о моей честности. Но, почему-то я просто не смог не отдать этому старику всё до конца. Может, ещё и поэтому меня задели его слова. Я не стал с ним спорить, просто спросил у него, где Ванька.

– Спит, – ответил Алексей Петрович. – Я его в каморке положил, укрыл одеялом, так что, думаю, не замёрзнет.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Уже позже, дома, когда мы оба вернулись в конуру, я спросил у Ваньки, чем он занимался, пока я был на вызове, но он ничего внятного не ответил, лишь снова завалился спать. Мне пришлось самому разжигать мангал, так как Катька ещё не вернулась. Несмотря на то, что труба над нашими головами уже была достаточно тёплой, её тепла не всегда хватало, чтобы согреть нас после долгих уличных похождений. И хотя в последнее время я выносил мангал на улицу, чтобы Катька смогла что-нибудь нам приготовить, в ту ночь я почти до половины первого справлялся с обогревом, пока, наконец, не лёг, надеясь проспать часов до шести.

Но что-то разбудило меня задолго до будильника. Я услышал какой-то шорох, подумал, что это вернулась Катька, но я ошибся. Отчего-то проснулся Ванька и стал ползать по тряпкам, как будто что-то искал, и, видимо, наткнулся на меня. Я потрепал его по плечу и спросил, чего он хочет, но он буркнул что-то вроде «рыбка», и тут же упал рядом со мной, моментально уснув. Я впервые видел, как Ванька лунатил.

Проснувшись утром, я обнаружил его мирно спящим под кучей тряпок недалеко от меня. Я вышел покурить и поскользнулся на тонком слое выпавшего снега. Это был первый снег в ту осень, но радости он мне не приносил. У меня слегка онемели пальцы и замёрзли губы от пара, шедшего изо рта. Зима была близко и, значит, нам снова предстояло как-нибудь выживать.

Я вернулся в конуру с мыслью разбудить Ваньку и взять его снова с собой на работу, но, посмотрев на его крепкий сон, передумал. За пределами конуры ждала уже отработанная схема: прогулка, тряска в метро и двенадцать часов перетаскивания шкафов, сумок и прочего чужого хлама. Единственным отличием от всех остальных дней была предложенная мне чашка кофе на обеденном перерыве. Начальник подошёл ко мне и спросил:

– Будешь?

Это был гранёный стакан кипятка, в котором развели пакетик растворимого кофе за десять рублей. И я был счастлив, прихлёбывая горячую жидкость, ведь, во-первых, она очень хорошо согревала, а во-вторых, этот стакан мне дали из рук в руки.

– Спасибо, – я с благодарностью посмотрел на Алексея Петровича.

После обеда я отработал ещё семь часов и, вернувшись на базу переодеться, обнаружил поджидающего меня старика. Он отдал мне мои деньги и до того, как я ушёл, спросил:

– Сань, а почему ты всегда так мало ешь на обеде?

Мне показалось, что у меня загорелись уши. Я не ждал такого вопроса и, прежде чем я успел ответить, он спросил меня ещё раз:

– Брата кормишь?

– Он, – я потупил взгляд, – он мне не совсем брат…

– Я знаю, – старик улыбнулся. – Так ты ему относишь то, что не съедаешь здесь?

Я кивнул.

– Простите.

– Я ничего против не имею, но если ты и дальше не будешь нормально есть, то свалишься прямо на каком-нибудь заказе, и в итоге потеряешь гораздо больше.

Я не знал, что на это ответить, а Алексей Петрович продолжил:

– Я уже говорил, что ты хороший парень. И работаешь хорошо, честно. Мне бы не хотелось кем-то тебя заменять. Я могу представить, как тебе тяжело приходится, и хочу помочь нам обоим.

Я удивлённо поднял на него глаза, не понимая, что он от меня хочет.

– Моя дорогая супруга замечательно готовит, но с излишком, поэтому у нас всегда что-нибудь остаётся. И если ты не против, я мог бы приносить тебе что-нибудь на ужин для ребёнка, чтобы ты всё съедал здесь за обедом.

Я от души поблагодарил его за предложение, едва не прослезившись от такой милости.

Когда я вернулся в конуру, часы показывали почти час ночи, но лампа ещё горела. Ванька ещё не спал, он бродил вокруг мангала, который я так и не вынес с вечера на улицу, и пытался его разжечь, дрожа от холода. При этом трубы грели как обычно, и я даже вскоре снял куртку, чтобы не вспотеть.

– Что с тобой? – спросил я. – Чего не спишь?

– Там снег, – Ванька стучал зубами и дышал на свои пальцы. – Там холодно и много снега…

– Но тут-то тепло, – возразил я. – Но разжечь можно, если хочешь, я помогу.

Ванька отошёл от мангала, подпустив к нему меня. Я понял, почему его попытки достать тепло оказались тщетными: в мангале не было ничего, кроме пепла от старых углей и десятка сломанных спичек. Я вздохнул, попросив его принести мне несколько веток.

– Нету, – ответил Ванька.

– А где?

– Кончились.

Я выругался. В последнее время я так увлёкся перетаскиванием чужих вещей, что забыл про собственные. В итоге в конуре не осталось ни дров, ни воды в бочке для мытья, ни еды, кроме хлеба, принесённого с работы.

– Ладно, жди, я принесу.

Сказать было проще, чем сделать: на улице было слишком темно даже для того, чтобы просто прогуляться вокруг труб, не говоря уже о том, чтобы разглядеть на снежной траве тёмные ветки. Мне не хотелось возвращаться с пустыми руками, но другого выбора у меня не было. Я заполз в конуру с предложением дать Ваньке свою куртку, но он уже завалился под тряпки и начал сопеть. Я вздохнул, завёл будильник на шесть утра, выключил свет и лёг рядом.

От тихого пиликанья на часах я проснулся так резко, словно меня ударили наотмашь. Я открыл глаза, но не смог ничего разглядеть в темноте, поэтому наощупь пополз к выходу, стараясь не разбудить Ваньку. Я немного подсвечивал себе путь синим циферблатом и старался шевелиться как можно тише. Я всё ещё не привык просыпаться так рано, поэтому каждый лишний звук по утрам меня сильно нервировал. Раньше мы с Костяном выползали наружу только тогда, когда свет начинал просачиваться через плёнку в проходе между конурой и улицей, поэтому лампу по утрам мы почти никогда не включали. Чаще всего мы пользовались карманным фонариком, найденным когда-то Катькой, или обычными спичками. Но в фонарике сели батарейки, а остатки спичек потратил Ванька в попытках раздобыть немного тепла. Я, к своему стыду, даже не задумывался, каково ему было сидеть целый день в холоде при тусклом свете от мерцающей лампы. И я знал, что если Катька не появится, то сегодняшний день для Ваньки пройдёт и закончится так же, как предыдущий.

Но Катька вернулась за несколько часов до того, как я зашёл с пол-литровой банкой наваристого супа с кусками курицы. Я поздоровался со всеми, объявив о роскошном ужине, и Ванька тут же подбежал ко мне.

– У меня есть хлеб и ещё три гамбургера, – улыбнулась Катька.

Пока меня не было, они с Ванькой хорошо потрудились: насобирали веток, разожгли мангал и даже прибрались немного: тряпки лежали ровно друг к другу, создавая видимость относительно приличных постельных принадлежностей. Я от души поблагодарил их за порядок и спросил у Катьки, откуда она взяла еду.

– Подкармливают, – ответила она. – А ты?

– Тоже.

– Нас кто-то любит, – Катька чуть натянула улыбку.

Свет от углей попал ей на лицо, и я заметил большие тени под её глазами. За те пару дней, что её не было, она, похоже, ещё сильнее исхудала: колени, локти и скулы казались ещё острее обычного. Неудивительно, что она вызвала у кого-то желание её накормить.

– Не грузись, – посоветовала она мне, заметив на себе мой взгляд, и протянула гамбургер.

– Спасибо.

Я развернул бумажную обёртку и вцепился зубами в мягкую холодную булку. Я думал, неужели сегодня тот день, когда мы, наконец, ляжем спать с набитыми животами. Катька тоже уплетала за обе щёки; на её губах оставался кетчуп с майонезом. Ванька уже успел съесть свою часть ужина и теперь пытался открыть банку с супом.

– Помочь? – Катька подползла к нему, дожёвывая последний кусок, и положила подбородок ему на плечо. Ванька кивнул.

– Слабачок, – пошутил я.

Ванька зыркнул на меня так злобно, словно я его пнул.

– Не смешно, – заступилась за него Катька и не без усилий сняла тугую пластиковую крышку. Она заботливо отдала суп Ваньке, сказав, чтобы он меня не слушал.

Я не мог понять, что я сказал не так, и почему вдруг возникла какая-то напряжённая атмосфера. Позже, когда Ванька уснул, Катька подползла ко мне и попросила:

– Не надо издеваться над ним.

– Я и не собирался, просто пошутил.

– А вот Ваньке не смешно было, – жёстко заметила она.

– Ладно, ладно, я понял.

Мой голос прозвучал как-то холодно, возможно от того, что Катька приняла чью-то сторону и оставила меня виноватым. Я был уверен в безобидности своих слов, но никак не смог донести этого до Катьки.

– Он и так сейчас чувствует себя ненужным без брата, – продолжила она. – Он понимает, что он младше и слабее нас, и что не может ничем нам помочь, хотя, я уверена, он хочет нормальной жизни не меньше нашего.

– Я и не говорил ему никогда, что он нам не нужен…

Я пытался оправдаться перед ней, но все слова застряли где-то внутри меня. Катька, казалось, посчитала меня придурком.

– Ты можешь называть его идиотом, мелочью и так далее, но только не слабаком!

– Хорошо, хорошо, – быстро согласился я, чувствуя, как Катька начинала закипать, – успокойся.

– Я спокойна, – чуть сбавила тон она. – У Ваньки очень болят пальцы на руках, поэтому постарайся не давать ему что-то ими делать.

– Он ничего не говорил об этом, – удивился я.

Прошлой ночью он вполне нормально пытался разжечь мангал спичками, так что я даже и не подозревал о каких-то проблемах.

– Это не удивительно, особенно если учесть, как ты можешь среагировать на что-то подобное.

– Да понял я, понял! – я немного успокоился сам и спросил: ‒ А что с ним?

Катька пожала плечами.

– Сказал, больно пальцы сгибать на руках и ногах. У него костяшки слегка опухли.

– Может само пройдёт, – отмахнулся я. – Надо только подождать.

– Может, – вздохнула она. – И ещё немного о неприятном.

Я перевёл на неё взгляд:

– Что опять?..

В последнее время Катька приносила в основном гадкие новости, и я стал к этому привыкать. Так что я был готов слушать от неё что угодно. Но Катька не стала ждать, пока я созрею для очередного расстройства, а просто спросила:

– Ты всегда складываешь по тысяче?

– Да.

– Каждый день?

– Каждый. А что?

– Я посчитала, и там не хватает почти трёх тысяч.

– О господи, – простонал я и откинулся на тряпки.

Я был готов услышать что-то более серьёзное, из-за чего я не смог бы нормально заснуть, а подобные заявления мне казались пустяковыми и ничего не значащими. Но Катька, видимо, ждала, что я отвечу нечто более существенное, и мне пришлось уже с закрывающимися глазами пробормотать ей:

– Может, ты ошиблась, проверь завтра ещё раз…

– Может, – она неохотно согласилась со мной и, убедившись в том, что больше я не выдавлю из себя ни слова, легла рядом, повернувшись ко мне спиной. Впервые за долгое время мангал в её присутствии горел почти всю ночь.

25. (11.2014)

Ещё месяц мы жили в привычном ритме: я с чужими вещами, Катька с чужими людьми, а Ванька один в конуре. Единственной роскошью, которую позволила себе Катька, стал небольшой настольный светильник, работающий от батареек. Она ещё принесла несколько новых книжек, чтобы Ванька смог занять себя чем-нибудь, пока нас не было рядом с ним, и при этом не ослепнуть. Наша тусклая лампа, спасавшая нас от абсолютной темноты, была практически бесполезна при чтении, поэтому Ванька весьма обрадовался Катькиному подарку. За четыре недели он прочитал порядка десяти книг со всякими сказками и историями, но веселее или разговорчивее он не становился, несмотря на Катькино заявление о том, что чтение «бодрит».

Я старался не забывать о своих обязанностях в конуре и таскать воду и ветки для мангала, но с наступлением зимы поддерживать тепло становилось всё сложнее. Вечерами на заледеневшей земле даже с фонариком было практически нереально найти ветки для растопки, а постоянные холодные ветра на нашей пустоши залетали сквозняками в конуру, несмотря на плёнку. Лёд на реке, с которой мы набирали воду, с каждым днём становился желтее и толще. Из-за того, что я возвращался поздно, мне приходилось будить Ваньку своим шуршанием, хотя он иногда помогал мне нести фонарик, когда у меня были заняты руки вёдрами. Боль в его пальцах так и не прошла, он едва мог пошевелить ими без желания поморщиться, а костяшки разбухли ещё сильнее. Катька предложила показать его врачу, хоть это и стоило бы денег, но Ванька упорно сопротивлялся. Да и я надеялся, что всё как-нибудь обойдётся. По крайней мере я старался сделать всё для того, чтобы как-то скрасить его жизнь в конуре: я каждый день приносил ему суп с работы и раз в неделю брал с собой на базу, чтобы он мог нормально помыться в горячей воде. И я на самом деле надеялся, что такие мелочи смогут его осчастливить, но, видимо, я был слишком наивен.

С того момента, как мы остались без Костяна, прошло почти три месяца, да и виделись мы всего раз. За это время Ванька перестал спрашивать, когда он снова увидит брата, хотя тосковать по нему меньше не стал. Мне, как и Катьке, тоже не хватало Костяна, но мы были слишком заняты, чтобы часто думать об этом. Собирать заново деньги было намного труднее и медленнее, чем в прошлый раз. Я катастрофически не высыпался, казалось, я мог заснуть в любом месте и в любом положении, но мысль о том, что скоро можно будет забыть о подобной жизни, как-то держала меня на плаву. Катьке, видимо, тоже приходилось несладко: периодически я видел кровоподтёки на её запястьях и синяки на щеках. Она ни на что не жаловалась, скорее вообще не хотела обсуждать происходящее, но иногда я замечал, как она передвигалась по конуре с некоторой своеобразной скованностью, словно у неё что-то болело. Катька почти всё время возвращалась раньше меня, и от части я был рад, что не видел её при дневном свете.

К моему возвращению Катька обычно уже пересчитывала деньги, а Ванька ждал, пока я покормлю его супом из банки и отправлюсь с ним за ветками или за водой. Иногда Катька укладывала его спать до моего возвращения и снова твердила мне про то, что у нас куда-то деваются деньги. По её словам, из нашей «копилки», представлявшей собой коробку из-под конфет, перевязанную канцелярской резинкой, пропадало в районе ста – ста пятидесяти рублей в день, и она никак не могла понять, куда они девались. Но лично я был уверен в том, что Катька просто неправильно считала или же упускала что-то из виду.

В свете таких монотонных событий случилось две вещи: первая – меня на два дня оставили за главного на работе, и вторая – Костяна перевели из дурки в новую камеру. И всё это случилось под конец ноября. Ванька, узнав об этом, сразу же стал упрашивать Катьку пойти к брату, не дожидаясь моего возвращения, а я никак не мог оставить работу. В итоге решили подождать, когда я смогу взять выходной. Это должен был быть мой первый выходной за два месяца работы. А пока Катька с Ванькой решили позвонить Костяну без меня. Я ничего не имел против их идеи, учитывая то, что мне обещали дать оплачиваемый выходной только в начале декабря, когда работы чуть поубавится.

– Я знаю, что тебе пора отдохнуть, – вздохнул Алексей Петрович в ответ на мою просьбу, – Но Сань, ты пойми, ты же здесь незаменимый. Кто мне поможет, если не ты?

– Да я понимаю…

С одной стороны, мне было приятно слышать такие слова в свой адрес, а с другой мне безумно хотелось просто выспаться. Мне обещали предоставить такую возможность в пятницу пятого декабря, а до тех пор я старался заработать как можно больше. Почти две недели я спал по три-четыре часа в конуре и около часа на обеде, поэтому, возвращаясь домой, я машинально отдавал банку с супом Ваньке и ложился спать, не вспоминая ни про мангал, ни про бочку. Иногда Катька выручала нас двухлитровыми бутылками с питьевой водой, которые она где-то покупала рублей по пятнадцать, но в остальное время Ваньке приходилось заботиться о себе самому. Он быстро приучился к самостоятельности, отчего стал казаться ещё серьёзнее и взрослее. Когда я пытался спросить у Ваньки, как он провёл время, он отвечал мне коротко и прохладно, давая понять, что это не моё дело. С Катькой он разговаривал повежливее, но всё же в его голосе явно ощущались обидчивые нотки. Мне не хотелось думать о том, чем я мог задеть Ваньку. К тому же, скоро, как мне казалось, всё должно было наладиться. И у него с Костяном, и у нас с деньгами.

Четвёртого декабря Катька весь день не вылезала из конуры. Она приводила себя и наш дом в порядок, стирала некоторые наши вещи и даже готовила нам еду на вечер. Я взял с собой на работу Ваньку, чтобы он смог нормально отмыться на базе, пока я разгружал шкафы из старого фургона. В конце дня я помылся сам и, забрав, как обычно, банку супа, побежал домой. Мне было важно, чтобы Ванька возвращался засветло, поэтому он не стал меня ждать, и, когда я вернулся в конуру, он уже спал. Катька ждала меня с растопленным мангалом и сваренными в старой кастрюле пельменями, на которые я мигом набросился. Почему-то именно в тот вечер мне всё казалось вкуснее и приятнее, чем обычно. Даже Катька с её выступающими скулами и обветренными губами казалась мне в тот день очень красивой. Я не знал, было ли это связано с моим первым выходным, или же с предстоящей встречей с Костяном, но отчего-то весь мир для меня словно обострился, как будто я ждал, что что-то должно случиться.

Катька тоже нервничала, и делала это весьма заметно. Мне казалось, что, если бы не шум бегущей воды по трубам, я смог бы слышать её бешено стучащее сердце. Её руки были до плеч покрыты мурашками, несмотря на тепло в конуре. Я предложил Катьке накинуть на себя что-нибудь, но она отказалась. Больше мы не разговаривали до самого утра.

Странно, но я, так мечтавший выспаться, открыл глаза около семи утра и больше не смог заснуть. Я лежал и ждал, пока зашевелится Катька, и мне казалось, что прошло часа три, пока я не услышал от неё «с добрым утром», и мы не начали собираться. Потом проснулся Ванька, и, пока он переодевался в свежевыстиранную одежду, Катька помогала мне умыться и почистить зубы. Она стояла минут пять в своём любимом оранжевом платье и в накинутом поверх старом пальто и лила мне на руки воду из бутылки, пока её пальцы не покраснели от холода. Я поблагодарил её, и мы вернулись в конуру. Катька вползла первой и сразу же спросила меня:

– Ты ничего не чувствуешь?

– М? – спросил я, заползая следом за ней.

– Запах какой-то, как краской, что ли…

Я принюхался, проползая вперёд неё, и единственным, что я смог из себя выдавить, было: «Ванька». Я быстро прополз вглубь конуры, где запах становился острее, и нашёл там ребёнка с заспанными глазами и шуршащим пакетом. Я не хотел ни на кого орать, особенно зная, насколько близко к сердцу могла воспринять ситуацию Катька. По возможности тихо, сквозь зубы, я спросил у Ваньки, тряся пакетом, вырванным из ослабевшей руки:

– Какого хрена ты делаешь?!

Он ничего не ответил, лишь улыбнулся в ответ. Я с силой встряхнул Ваньку, и улыбка на его лице сменилась гримасой отвращения. Он крикнул, чтобы я отстал, и тут же подлетела Катька. Она посмотрела сначала на Ваньку, потом на меня и на пакет, и глаза её слегка округлились.

– Это что, клей? – спросила она.

Я кивнул.

– Откуда?

– Нашёл, – неуклюже соврал Ванька и отвёл взгляд, снова улыбаясь.

И тут до меня дошло, отчего Ванька лунатил по ночам, откуда были все его перепады настроения и, в конце концов, каких именно денег не могла досчитаться Катька в последнее время. Тогда мне захотелось от души влепить ему оплеуху и сказать всё, что я об этом думал, но Катька меня опередила. Она быстро приблизилась к Ваньке и звонко шлёпнула его по щеке. Она не стала повышать на него голос, но губы её дрожали так, словно она могла вот-вот взорваться от злости и обиды. Ванька посмотрел на неё немного ошеломлённо, но улыбку с лица не убрал. Более того, он хихикнул непонятно над чем и тут же вдогонку получил вторую пощёчину от Катьки. Потом она села, облокотившись о кирпичную стену, прижала к груди колени и, поправив юбку, спросила:

– Мы что, зря всё это делаем?

Никто из нас ей не ответил, а она продолжала:

– Сколько раз мне ещё придётся подставить свою задницу, чтобы хоть как-то продержаться на плаву, пока кто-то и дальше будет бухать, поджигать тачки и нанюхиваться? Знаете, что, мне всё это надоело…

И она медленно, но решительно поползла к выходу. Я посмотрел на Ваньку, которому, кажется, всё было безразлично, швырнул ему обратно липкий пакет и двинулся следом за Катькой. На холоде она вся дрожала и глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Я выпрямился в полный рост, достал из нагрудного внутреннего кармана куртки мятую пачку, и вытащил из неё две сигареты. Одну я протянул Катьке.

– Держи, так легче будет.

Я чиркнул колёсиком зажигалки и затянулся. Я думал, что Катька откажется, но она взяла у меня зажигалку и подкурилась. К моему удивлению, она не закашлялась, как если бы делала это впервые, а спокойно вдохнула и выдохнула дым.

– Что делать будем?

Катька крайне редко задавала подобные вопросы, но в такие моменты она с полной уверенностью давала всем понять, что больше ничего решать не собирается, и что ей, собственно, всё равно, что может случиться. И обычно это означало, что мы её достали. И в этот раз я верил, что она быстро отойдёт, несмотря на Ванькину выходку, ну а пока я решил взять ситуацию в свои руки.

– Что – что? Будем делать то, что собирались, тем более Костян нас ждёт. Так что надо выходить, пока не опоздали.

– Окей, – равнодушно ответила Катька. – Иди за Ванькой сам, я не хочу сейчас с ним разговаривать.

Я вздохнул и полез обратно в конуру. Ванька ещё не до конца пришёл в себя, но всё-таки его немного отпустило. Он быстро и молча оделся, и мы вылезли на воздух. Начинало светать, и снег под нашими ногами казался мне фиолетовым и очень колючим. Мы с Катькой пошли вперёд, а Ванька плёлся за нами, что-то бормоча себе под нос. К тому моменту, как мы доехали до того места, куда перевели Костяна, протолкавшись в метро и в двух автобусах, стало совсем светло. Мы немного помялись у входа, а потом, когда Катька проковырялась в сумке и переложила деньги в карман, мы зашли внутрь.

В этот раз мы прошли без проблем, несмотря на то, что Катька всё ещё единственная из нас была с документами. Охранник, похожий на добродушного дедулю-лесничего, посмотрел на Ваньку и просто предложил нам помощь, отказавшись от денег.

– Что вы, что вы, – пролепетал он. – Я же всё понимаю, сам когда-то так пробирался…

Я поблагодарил охранника, и он мне улыбнулся. Он проводил нас к пункту досмотра, где Катька быстро что-то записала под диктовку молодого тюремщика в журнал на столе. Нас по правилам досмотрели, как в прошлый раз, но Ваньку держали дольше всех. Через несколько минут тюремщик вышел вместе с ребёнком, сказав, что с Ванькой явно что-то было не так.

– Просто волнуется, – сказал я и придвинул Ваньку к себе. – Три с лишним месяца брата не видел…

– Дим, да отпусти ты их, – попросил дедуля тюремщика, чуть улыбнувшись, – что они натворят-то?

Охранник пожал плечами.

– Как скажешь, – ответил он и сел обратно за стол.

У меня не укладывалось в голове, почему тот человек так нам помогал, хотя мы не дали ему ни копейки. Я решил озвучить свою мысль, на что старик мне сказал:

– Человечность… А, хотя, сами когда-нибудь поймёте.

Он проводил нас до комнаты, примерно такой же, какую мы видели в прошлый раз, и сказал нам: «Ждите». Костян пришёл быстро. Он практически не изменился, разве что чуть побледнел и осунулся.

– Ну, привет, – он произнёс чуть смущённо и протянул вперёд руки для объятий. Ванька первый бросился к нему и уткнулся в грудь брату.

– Здорóво, – улыбнулся я и пожал его руку. Следом его обняла Катька.

– Как у вас?

Костян посмотрел на нас по очереди бесхитростным взглядом, словно мы только что вернулись с какого-то путешествия.

– Да ничего, – ответила Катька, присаживаясь на деревянный стул. – Могло быть и хуже.

– Но и лучше тоже могло, – подхватил я. – Когда ты к нам вернёшься?

Костян помолчал немного, словно обдумывая, как ответить, чтобы слова звучали помягче.

– Сказали, года через полтора, если буду хорошо себя вести…

Ванька поднял голову на брата и чуть не задохнулся от неожиданности.

– Как полтора года?! – едва выдавил он. – А как же мы?

– Это не мне решать, – помрачнел Костян. – Но это время быстро пройдёт, обещаю.

– В прошлый раз ты тоже обещал, что скоро вернёшься, но так и не вернулся…

Ванька надул губы. Его слова, казалось, сильно задели Костяна, ведь раньше он всегда держал слово, данное брату. И он явно не знал, что ему делать, и как ему оправдаться. Тогда он спросил у нас с Катькой, как обстоят дела с конурой, и получается ли у нас перебраться в какое-нибудь другое место.

– С трудом, – ответил я.

– Нет, – одновременно со мной заявила Катька.

– Понятно, – Костян чуть нахмурился и, видимо, чтобы не нагнетать обстановку, весело добавил:

– Если что, перебирайтесь сюда, здесь кормят нахаляву. Шутка, – быстро прибавил он, увидев наши лица.

– Не смешно, – Катька посмотрела на него несколько враждебно. – Мы так-то не прохлаждаемся без тебя, если что.

– Да знаю я, знаю, – Костян сделал от неё полшага назад, выпустив Ваньку из рук. – Извини.

Я не хотел слушать их перепалку даже несмотря на то, что она вызывала во мне лёгкую тоску по прежним временам. Я спросил Костяна, за что вообще его посадили.

– За кражу и умышленное повреждение имущества, – без запинки ответил Костян. – Хотели ещё вандализм приписать, но, почему-то, не приписали…

Я хотел спросить его, какой, к чёрту, вандализм, и что это вообще такое, но Костян заговорил первым:

– Помнишь, когда меня менты сцапали? Ну вот, сначала якобы за то, что я телефон стащил, там даже свидетелей долго искать не пришлось, мы хорошо примелькались. А потом и тачку ту повесили, поджог и всё такое… Там камеры, оказывается, были везде понатыканы, так что никак не отмазаться. Но ты там не засветился, – спешно сказал Костян, – так что тебе переживать не о чем.

– Ясно.

«Ясно». Это было всё, что я смог из себя выдавить. Катька лишь с шумом втянула воздух, и только Ванька спросил, подняв на него глаза:

– Какая тачка?

– Да это так, фигня.

Костян снова погладил Ваньку по голове, несколько минут мы пообщались практически ни о чём, а потом услышали звонок за дверью.

– Пора, – Катька поднялась со стула и закинула сумку на плечо.

– Да, пора…

Костян убрал руку с Ванькиной головы, и Ванька вцепился в него ещё сильнее. Катька позвала ребёнка к себе, и он, хоть и неохотно, но согласился. Они с Катькой пошли вперёд, а Костян подошёл ко мне и тихо попросил не рассказывать Ваньке о поджоге, чтобы он не посчитал себя лишний раз виноватым. Я кивнул, ответив, что мне бы и в голову такое не пришло, и вышел вслед за Катькой, пожав Костяну руку и обняв его на прощание. Катька, кажется, немного повеселела, когда мы оказались на улице. То ли от того, что мы увиделись с Костяном, то ли от того, что снова вышла на свежий воздух. Она даже нормально разговаривала с нами, пока мы ехали в маршрутке до метро. А потом, когда я мельком увидел, как она перекладывала деньги из кармана в свою помятую сумку, я понял, чему именно она обрадовалась больше всего.

– Сэкономили, – улыбнулась Катька.

Я улыбнулся ей в ответ. Меня, как и её, немало радовало, что ради одной двадцатиминутной встречи с Костяном мне не пришлось таскать диваны лишнюю неделю. А вот Ванька особой радости не показывал. Вернее, он вообще почти ничего не показывал. Он сидел на пыльном сиденье маршрутки, уставившись в одну точку и что-то бормотал себе под нос практически беззвучно. Но меня больше насторожило не столько его бормотание, сколько то, как покраснело и опухло его лицо: оно было таким бордовым, что казалось, будто он вот-вот взорвётся. Я спросил, нормально ли это, на что Катька ответила: «Торчать надо меньше». Её слова меня немного успокоили, но я не помнил, чтобы клей так долго «держался». Хотя, может, это было что-то вроде белочки у алкоголиков. В любом случае, я думал только о том, что через пару часов я заберусь в конуру, и высплюсь до самого утра. А дальше всё пойдёт, как обычно: конура-работа-конура. Доживём до нового года, переживём зиму. Наконец, переедем в комнату с проточной водой, и жизнь наладится.

По крайней мере именно так моё воображение рисовало мне моё будущее, пока Катька не потрепала меня по плечу. Оказалось, я умудрился заснуть прямо в маршрутке. Я немного вздрогнул от неожиданности, протёр глаза и поднялся к выходу. Мы высадились прямо у подземки, так что от визжащих турникетов нас отделяло шагов пятьдесят. Пока Катька покупала нам монетки на метро, я старался удержать на месте Ваньку, который то ли вообразил себя воздушным шариком, то ли на самом деле им себя чувствовал. В конце концов, никто не знал, чем ещё он мог ширяться в наше с Катькой отсутствие. Но держать его было действительно сложно: он вырывался и брыкался, привлекая тем самым внимание прохожих и ментов, дежуривших у выхода. Когда подошла Катька с тремя монетками в руках, она, вопреки всем своим принципам, отвесила Ваньке щедрую затрещину, в ответ на которую Ванька округлил глаза и завопил:

– Ты что, дура что ли?! Я же могу лопнуть!

Катька вспыхнула от злости. Со словами «ну всё, ты меня окончательно достал» она схватила Ваньку за куртку, кинула жетон в монетоприёмник и толкнула ребёнка через турникет. После этого она дала жетон мне, и мы прошли вслед за Ванькой: я, немного ошарашенный всем происходящим, и Катька, готовая, казалось, разорвать на части первого, кто к ней обратится. На эскалаторе было немного проще: Ванька держался за поручни сам, перестав беситься и вырываться, и я уже начал думать, что его отпустило. По крайней мере, он вёл себя относительно нормально все пять станций, которые мы ехали до нужной нам ветки. За это время Катька малость успокоилась, справедливо заметив, что, если бы не клей, Ванька ни за что бы не осмелился назвать её дурой.

– Конечно, – согласился я, пока мы ждали на станции очередного вагона. – Особенно учитывая то, что в своём обычном состоянии он на тебя чуть ли не молится.

– Ну-ну, – скептически хмыкнула Катька, хотя на её губах появилась едва заметная улыбка.

Первый поезд мы пропустили. Отчего-то под землёй царила какая-то суета, не свойственная для того времени дня. Из только прибывшего вагона вышло человек пятнадцать, и ещё около тридцати зашло. Вагон стал напоминать банку с рыбными консервами, прозрачную и забитую практически доверху однотипной массой. Ванька сразу ринулся к этому вагону, но я успел его удержать. Стараясь перекричать шум, созданный толпой, я сказал, что мы поедем на следующем. Ванька промолчал в ответ и отошёл от края платформы. Он зашёл за наши с Катькой спины, и буквально на минуту пропал из нашего поля зрения. За это время с эскалатора сошла очередная партия людей, тут же спокойно разбрёдшихся по сторонам, и один только Ванька опять начал носиться по всему залу, как ошалелый. Он снова прыгал с воплями, заявляя, что вот-вот улетит. Он прыгал всё выше и выше, и я, чтобы не привлекать к себе ещё большего внимания, бросился за ним, перебирая в своей голове все матерные слова, которые крайне редко позволял себе произносить в Катькином присутствии. Я бросился за Ванькой, а он, в свою очередь, побежал от меня прямо к противоположной стороне платформы.

А потом всё случилось так быстро, что я сразу не смог объяснить себе увиденное. Я помню, как тоннель озарился фонарями приближающегося поезда, как Ванька перепрыгнул жёлтую линию, и как кто-то вскрикнул так, что перекрыл шум поезда. Я видел, как Ваньку отбросило к мраморной колонне в тот момент, как он поравнялся с кабиной машиниста, и как он, ударившись об колонну головой, упал на каменный пол безвольной тряпичной куклой. Я застыл, как вкопанный, казалось, у меня заложило уши. Я смотрел, словно в замедленном темпе, как к колонне бежала Катька; я видел каждую складочку на её рыжем платье и каждую дырочку на подошвах, и казалось, что всё остальное просто перестало для меня существовать. До какого-то момента всё внутри меня никак не принимало происходящее. А потом, вдруг, жизнь вернула свою обычную скорость.

Катька сидела у колонны с Ванькой на руках; её юбка покрылась тёмными мокрыми пятнышками, и, когда я добежал до неё, она лепетала себе под нос: «вызовите скорую, кто-нибудь, помогите…». Я смотрел на неё и на толпу людей, практически оцепивших нас. Двое из них достали из карманов телефоны и зачем-то направили на нас. Сначала я подумал, что скоро прибудет помощь, но никто никуда не звонил: все охали и ахали, я слышал откуда-то «батюшки» и «о, боже», но всем было просто интересно до тех пор, пока я не схватил ближайшего человека за грудки и не заорал: «Позвоните в скорую!». Кажется, на мой крик обратила внимание только женщина, дежурившая за стеклом у спуска эскалатора. Она, видимо, что-то сказала в трубку, и через пару минут к нам подбежал мент с дубинкой наготове. Но, едва увидев, что происходило, тут же поднёс к губам рацию, и с характерным шипением из неё раздались какие-то звуки. Потом он наклонился к Катьке и попытался убрать её руки, которыми она вцепилась в Ваньку мёртвой хваткой.

– Пусти! – приказал он, и Катька с остервенением покачала головой, не поднимая лица от груди ребёнка.

– Пусти, – повторил мент. – Ты всё равно ему ничем не поможешь.

Он с силой разжал Катькины цепкие пальцы, и она, наконец, подняла на него взгляд. Её лицо пошло красными пятнами, как если бы она ревела навзрыд, но её щёки не блестели от слёз. Наверное, она сдерживалась, как могла, но, когда мент переложил Ваньку себе на руки, она разрыдалась, как самая обыкновенная пятнадцатилетняя девчонка. Я помог ей подняться, с трудом скрывая собственную дрожь в ногах, и мы поднялись вслед за ментом по эскалатору. Наверху нас уже ждала машина скорой со включенными мигалками. Кто-то из врачей открыл заднюю дверь, и Ваньку переложили на кушетку. У нас спросили только полное имя и сколько ему лет.

– Махнов Иван, – быстро отозвалась Катька сквозь негромкие всхлипы. – Отчество не знаю, полных лет – девять.

– Ясно, – ответил врач, что-то записывая. – Увозим.

И они захлопнули двери, дав по газам. Остались только мент, чесавший затылок, Катька, вытиравшая слёзы окровавленными руками, и я, до безумия боявшийся исхода этого дня.

– Пойдёмте, – сказал мент. – Мне надо отвести вас в участок, как свидетелей.

– Хорошо, – я был согласен идти за ним, куда угодно, лишь бы всё это скорее закончилось.

Катька тоже кивнула. Мы шли минут десять до участка в полной тишине, один раз остановившись у входа на перекур. Мент провёл нас в свой кабинет, насквозь пропахший бумагой и кофе. На его столе было практически чисто, не считая лотков с документами и клочков бумаги с какими-то записями. Он сгрёб всё в одну кучу и дал нам с Катькой по ручке и листку.

– Мне нужно, чтобы вы написали свои имя, фамилию и отчество, и потом во всех подробностях описали мне то, что случилось на станции.

– Зачем? – я несколько насторожился, когда в моих руках оказалась ручка. – Мы ведь не виноваты в том, что случилось…

– Верю, – отозвался мент. – Но таковы правила. К тому же, машинист тоже, видимо, не при чём, а у него теперь будут большие неприятности.

Мы не стали с ним спорить. Катька молча настрочила полторы страницы мелким, немного островатым почерком, а меня хватило всего строчек на семь. Катьку попросили подождать в коридоре, а я остался в кабинете, пока мент разбирал мои каракули.

– Ну а дальше то что было? – он спросил меня, дочитав моё скудное послание до конца.

– А дальше вы сами всё знаете, – ответил я.

– Ну хорошо, – вздохнул мент. – Тебе придётся подождать ещё одного человека, ему не терпится с тобой поговорить.

– Это кого ещё?

Я с подозрением посмотрел на него, не понимая, кто мог бы меня искать, тем более в участке. Я опасался самого худшего, вспоминая заявление Костяна о камерах на подъезде и прокручивая в голове все возможные варианты и мысли о том, как скорее выйти на улицу.

– Увидишь, – добродушно ответил мент и открыл передо мной дверь. – Просто посиди пока в коридоре.

26. (12.2014)

Я вышел из кабинета и присел рядом с Катькой на холодное сиденье раскладного деревянного стула. Минут пятнадцать я просидел молча, слушая шаги в коридоре, а потом не выдержал и спросил:

– Как думаешь, чего мы ждём?

– Чуда, наверное, – Катька до сих пор с трудом сдерживала дрожь в теле и периодически постукивала зубами. – А еще звонка из больницы, куда отвезли Ваню…

– Думаешь, с ним всё хорошо?

– Не знаю, – Катька покачала головой. – Надеюсь, что да. Боже, я ведь столько всего ему наговорила…

Больше мы не разговаривали. Катька, казалось, ушла в свои мысли, закрыв лицо ладонями, а я смотрел в окно, наблюдая, как солнце плавно скрывалось за горизонтом. На моих часах было примерно 16.15, и я не знал, сколько мне ещё предстояло просидеть в том коридоре. Около сорока минут прошло, прежде чем со стороны входа послышались какие-то крики. Я слышал обрывки фраз, доносившихся издалека. Женский голос вопил:

– Да вы вообще знаете, кто я такая?! Пустите меня, или от вас живого места не останется!

Крики становились всё громче, и, наконец, послышался стук каблуков, направлявшихся, по всей видимости, в нашу сторону. Меньше, чем через минуту, перед нами предстала красивая женщина лет тридцати пяти, одетая в длинную тёмную шубу. Всё в ней от причёски и до золотых колец с камнями говорило о том, что она едва ли не купалась в деньгах. А нахальный тон, с которым она разговаривала, напрочь портил всю её красоту. Я вылупился на эту женщину, а Катька, наоборот, отвернулась.

– Не отворачивай от меня свою физиономию! – заявила женщина, обращаясь к Катьке.

Та никак не отреагировала, и тогда женщина схватила её за руку и с силой подняла со стула. Стул моментально захлопнулся. Катька посмотрела на неё с вызовом.

– Почему, скажи, почему мне постоянно приходится за тебя краснеть?! – прокричала женщина. – Вечно где-то шляешься! Неужели так сложно вести себя нормально?! Ты хоть подумала, что об отце скажут, когда узнают, что его дочь загремела в участок?!

– Тот человек мне не отец, – с надрывом произнесла Катька, стараясь ровно держаться на ногах, – и мне плевать, что про него скажут! Пусть он хоть сдохнет, меня это не касается!

Вдруг я понял, что происходит. В тот момент я, судя по всему, познакомился с Катькиной матерью. И во мне поднималась злость, пока я слушал, как она волновалась не о Катькином состоянии, а о репутации человека, испортившего всем нам жизнь. Я хотел было вмешаться в их ссору, но она закончилась быстрее, чем я ожидал. Женщина залепила Катьке пощёчину, назвав её неблагодарной дрянью, и насильно уволокла её на улицу, несмотря на все Катькины протесты и крики. Я попытался побежать за ними, но очень скоро понял, что это бесполезно. Я решил, что лучше просто дождусь Катьку в конуре, в конце концов, она бы обязательно туда вернулась. Через пару дней или через неделю, но вернулась.

И я остался один ещё на полтора часа, пока в коридоре снова не появился голос, но на этот раз спокойный и мужской. Около шести часов вечера ко мне подошёл молодой парень в форме, и с фразой «слава Богу!» поковырялся ключом в двери и пустил меня внутрь. Его кабинет, в отличие от предыдущего, скорее напоминал бумажный склад: листы с напечатанными текстами и фотографиями были практически везде. На стенах, на столе, на шкафу. Чистым оставался только потолок и пол, на котором стояли какие-то коробки. И, почему-то, что-то было в этом кабинете такое, что меня как будто успокаивало. Несмотря на то, что теперь рядом со мной не было ни Катьки, ни Костяна, ни даже Ваньки, я чувствовал себя в безопасности.

Парень попросил меня присесть на стул, стоявший рядом со столом, и сел напротив меня. С минуту мы молчали, а потом он спросил меня, глядя в какую-то бумажку и заметно нервничая:

– Ты же Станиславский Александр Андреевич?

– Да, так и есть, – кивнул я, ничего не понимая.

– Девяносто седьмого года рождения?

– Да.

– Пропавший из приюта номер восемнадцать в начале две тысячи двенадцатого года вместе с Махновым Константином Викторовичем и Махновым Иваном Алексеевичем?

Я кивнул, глядя, как его глаза бегали по строчкам, и снова занервничал.

– Слава Богу, с тобой всё в порядке, – повторил парень и с облегчением вздохнул.

Я уставился на него, ничего не понимая, и он улыбнулся мне в ответ.

– Ты не помнишь меня? – спросил он мягко.

– Нет, – я покачал головой. – Обычно у меня нет привычки с ментами общаться…

Он, казалось, пропустил мимо ушей мою грубость, и просто спросил:

– А Веру Анатольевну помнишь? Ту, у которой такая же родинка на виске, как у тебя.

Мне показалось, что я потерял дар речи. У меня начала дёргаться скула, как только речь зашла о моей матери, и я с трудом смог выдавить из себя короткое:

– И?

– Она искала тебя с тех пор, как ты исчез из приюта.

Я не знал, чего он добивался этими словами, настолько они звучали для меня неубедительными. Я не знал, откуда он был знаком с мамой, и что он на самом деле от меня хотел. Мне пришлось себя пересилить, чтобы выдавить из себя этот вопрос.

– Она мне мать заменила, когда вышла за моего отца пять лет назад. Ты, наверное, не помнишь, но мы раньше часто приходили к вам домой, ты тогда ещё маленький совсем был…

– Я рад за вас, – сказал я, стараясь не обращать внимания на его слова, как, впрочем, и на всё происходящее. В тот момент аура спокойствия разлетелась вдребезги, и мне вновь захотелось выйти наружу. – А от меня то что теперь надо?

– Вернуться домой, – миролюбиво ответил парень, и в тот момент мне захотелось разбить ему лицо.

Я приложил немало усилий, чтобы сдержаться. Я не стал ничего ему отвечать, лишь спросил его, позвонили ли уже из больницы, куда увезли Ваньку, на что он ответил:

– Ещё нет, но должны были ещё около часа назад…

– А у самого позвонить что, руки отсохнут?

Я начал терять остатки своего терпения.

Парень вздохнул и набрал номер справочной, чтобы узнать, в какую больницу поступил Ванька. Поблагодарив оператора, он повесил трубку и набрал продиктованный номер. Я слышал, как парень спрашивал:

– Меня интересует Махнов Иван, две тысячи пятого года рождения, поступил к вам сегодня около двух часов.

В трубке послышались какие-то звуки, которые я не слышал. Я видел только, как парень поменялся в лице, и снова спросил:

– Результаты чего?

В трубке снова послышался раздражённый голос, и на этот раз я расслышал такие слова, как «вскрытие» и «черепно-мозговая». В трубке послышались гудки, и парень вернул её на место. Казалось, он хотел что-то мне сказать, но не знал, как. Я не стал дожидаться, пока он соберётся с мыслями, а просто спросил у него:

– Он мёртв, да?

Парень ничего не ответил. Мне снова показалось, что всё стало нереальным, и абсолютно несущественным. Мне казалось, что стоило мне вернуться в конуру, и всё опять станет, как раньше. И мне хотелось как можно скорее забыть этот день, словно страшный сон.

– Ясно, – выдохнул я и поднялся со стула.

– Ты куда? – парень как-то оторопел, когда я отвернулся от него и резко направился к выходу.

– Обратно. Всё равно мне больше нечего здесь делать.

– А как же мать? – спросил парень. – Что я ей скажу?

Я не знаю, понял ли он, насколько глупо прозвучал вопрос, заданный мне. Более глупой была мысль, что меня вообще должна была волновать подобная проблема. Тем не менее, я нашёл в себе силы, чтобы остановиться, повернуться к этому парню и с улыбкой ответить:

– Скажи ей, что у меня всё хорошо.

И я вышел из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

27.

Я не могу сказать, когда закончилась наша жизнь. Я даже не знаю, когда она превратилась из моей в нашу. Вся эта история с Ванькой, Костяном и Катькой, длившаяся несколько лет, оборвалась за один день. И сколько бы я ни возвращался в конуру, Катька там ни разу не появилась. Она не пыталась найти меня ни под землёй, ни на её поверхности, даже если я отчаянно ждал нашей встречи.

Через неделю после всего случившегося я взял себя в руки и набросал Костяну письмо, надеясь, что правильно написал по памяти его адрес на конверте. Я рассказал ему о том, что произошло на станции, я попросил у него прощения за себя и за Катьку, не зная, прочитает ли он когда-нибудь мои строчки. Я написал, что буду ждать в конуре его возвращения, но даже спустя два года Костян так и не вернулся.

Ещё около года я продолжал помогать Алексею Петровичу с грузоперевозками, но потом ему пришлось продать свою фирму из-за долгов, а мне уйти.

По иронии судьбы в один из последних рабочих дней я помогал небольшому офису переехать в здание, в котором раньше располагалась любимая нами Ёлочка, и теперь вместо деревянных полов и стоящих вплотную друг к другу кроватей я увидел агентства недвижимости, туристические фирмы и юридические компании.

Я чуть не прослезился, увидев новую парковку с дорогими машинами вместо старой спортивной площадки, и именно тогда я почему-то понял, что больше никогда не увижу ни Катьку, ни Костяна. Уходя обратно, я не смог устоять перед соблазном коснуться родных холодных стен, и мне хотелось трогать их до тех пор, пока мои ладони не занемеют.

Я знал, что очень скоро город проглотит и меня.

***

Каждый день жизнь отмечает один из своих многочисленных дней рождения. Каждый день она собирает вокруг себя хоровод и позволяет одному держать двоих за руки. Все поют по традиции «каравай, каравай, кого хочешь – выбирай». Жизнь игриво улыбается, после чего, прищурившись, говорит «я люблю вас всех, но кого-то меньше всех», и тычет в одного из нас пальцем.

И каждый день кто-то из нас, попавший ей в немилость, оказывается на улице, в тюрьме или больнице. И вся ирония заключается в том, что никто не виноват, что жизнь поворачивается к нам той или иной стороной. Она не выбирает нас по возрасту, цвету кожи, по внешним данным или умственным способностям. Ей просто хочется посмотреть, как мы будем её любить, пока она делает вид, словно нас ненавидит. И мы её любим. Любим, как матерей, бросивших нас, и как отцов, пренебрегающих нами.

И когда нам начинает казаться, что край уже близок, мы возвращаемся к тому, от чего когда-то отчаянно старались отстраниться, чтобы понять, что ещё не поздно всё исправить. Так мы и продолжаем жить.