Read the book: «The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография»

Name: The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография
Author: Хантер Дэвис
ISBN: 978-5-389-13651-9

Хантер Дэвис

Font::

Hunter Davies

THE BEATLES

The Only Ever Authorised Biography

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC.

Издательство КоЛибри^®

* * *

Предисловие

С тех пор как эта книга была опубликована впервые, миновало сорок лет – ну, плюс-минус. Ее издали в 1968 году, и мне тогда в голову не приходило, что ее будут переиздавать спустя столько лет. В основном она осталась прежней – прямо из их уст, неукоснительно, неприкрашенно: летопись о том, что они думали и делали в 1960-х и как дошли до жизни такой. Теперь ее считают, что называется, «первоисточником» – главным образом это означает, что из нее беспардонно тырят цитаты, поскольку, разумеется, многих персонажей уже нет в живых и интервью у них не возьмешь. Я устоял перед соблазном переписать первоначальный текст, отрихтовать его и отлакировать задним числом – хотя, конечно, все мы выглядели бы тогда умнее и сообразительнее, чем на самом деле.

Но здесь, в начале, я добавляю новый материал, стараюсь довести их историю до новейших времен, описать последние события и объяснить, как так вышло, что я вообще взялся за эту книгу. А в конце я добавил кое-какие примечания и соображения касательно тех, кто здесь упомянут, – людей, с которыми я встречался, работая над книгой, а также позже; и людей, которые уже мертвы.

Готовя это новое издание, я перебирал старые битловские архивы, пластинки, сувениры – коллекция, само собой, постоянно растет (я по сей день одержимый коллекционер битловской параферналии) – и нашел рукописные стихи, про которые напрочь забыл.

Недавно открытые неопубликованные стихи Джорджа

Почерк Джорджа – его узнает любой истинный битломан, – но, насколько мне удалось выяснить, эту песню он не записывал и даже, возможно, не сочинил к ней музыку.

На обороте инструкция, как добраться до загородного дома Брайана Эпстайна в Сассексе, написанная рукой Брайана, – видимо, он ее Джорджу и выдал. Так что этот битловский сувенир ценен вдвойне.

Джордж написал восемь строчек:

Im happy to say that its only a dream
when I come across people like you,
its only a dream and you make it obscene
with the things that you think and you do.
your so unaware of the pain that I bear
and jealous for what you cant do.
There’s times when I feel that you haven’t a hope
But I also know that isn’t true¹.

Помарка всего одна – вычеркнуто лишнее «s» после первого «that»; из этого логично сделать вывод, что перед нами не первый черновик. Я не сомневаюсь, что в окончательной версии Джордж вставил бы забытые апострофы – например, в «youre», – поскольку в школе он, разумеется, учился. Стихотворение отдает подростковым ангстом, – возможно, оно было написано за много лет до того, как Джордж наткнулся на него и отдал мне, когда я попросил образец его почерка.

Я уже не помню, когда именно это произошло и что он мне говорил про этот текст, но, по моим прикидкам, дело было, вероятно, в начале 1967 года, когда я приезжал к нему в Ишер. Джорджу тогда было года двадцать три или двадцать четыре.

Я просил у Джона и Пола образцы почерка, стихи – и Джорджа тоже попросил, почему он и отдал мне этот набросок. Но потом он нашел пример получше, рукопись текста «Blue Jay Way», который, как вы понимаете, стал песней «Битлз» (с альбома «Magical Mystery Tour»). Это было уместнее и интереснее первого обрывка, поэтому его я ни в одном издании так и не использовал – сунул в ящик и забыл. До сего дня. И поздно уже спрашивать Джорджа, что его вдохновило, откуда взялись эти строки, положил ли он их на музыку.

Я связался с его вдовой Оливией – мне нужно было разрешение на публикацию. Оливия подтвердила, что это почерк Джорджа и что текст на него похож, однако о стихотворении она ничего не знает – что, естественно, оно было написано задолго до того, как Джордж познакомился с Оливией. Я послал стихотворение его первой жене Патти Бойд – она подтвердила, что почерк его, но о содержании ничего сказать не смогла.

Я отдам этот документ в Британскую библиотеку – пусть пополнит их битловскую коллекцию. У них в зале рукописей уже выставлены образцы текстов Джона и Пола – рядом с Великой хартией вольностей и автографами Шекспира, Бетховена, Вордсворта, – а вот автографов Джорджа пока не было.

Эти автографы битлов – бумажки, которые я подобрал на полу в студии на Эбби-роуд; битлы сказали, что я могу оставить их себе на память и для работы над главами об их музыке. Иначе эти сувениры сожгли бы уборщики.

Я всегда храню бумажки, записки, письма, документы, билеты, всякую муру, связанную с книжками, над которыми работал, но откуда мне было знать, что спустя много лет, когда «Сотбис» в 1981 году проведет свой первый аукцион поп-реликвий, все это окажется бесценно? Предлагая их Британскому музею (где они сначала и хранились), я думал, мне там откажут, сочтут эти сувениры слишком банальными и эфемерными. По моему завещанию все это отойдет государству.

Оливия и Британская библиотека рады, что теперь в зале рукописей, помимо автографов Пола и Джона, имеется и автограф Джорджа, уж какой есть.

Суть байки вот в чем: сорок лет назад я не считал, что этот обрывок достоин попасть в книгу. Миновало сорок лет – и все стало иначе.

Нынче в мире не счесть Битловских Знатоков, сплошь невероятно умных и просвещенных, и один из этого множества наверняка прольет свет на содержание и историю происхождения этого текста. О какой девушке грезил Джордж? О своей тогдашней жене Патти, или о другой женщине, или о некой знакомой отроческих лет? Ученые проанализируют строку за строкой, поищут, нет ли каких заимствований. Какие поэты на него повлияли? Хороша ли внутренняя рифма «your so unaware / of the pain that I bear», или это все до крайности неловко, и путано, и вторично? Пусть эксперты разбираются.

Кое-кто станет насмехаться, но в неиссякаемом интересе к «Битлз» меня теперь мало что удивляет. Если вдуматься, чем дальше мы от них, тем они громаднее.

В середине семидесятых был период, когда казалось, что их звезда потускнеет, что их затмят новые группы и певцы, успешнее и популярнее, что на фоне новых стилей, новых музыкальных жанров «Битлз» в конце концов отживут свое, устареют, останутся в шестидесятых. С точки зрения фактов и статистики так и произошло: новые люди – скажем, Майкл Джексон – продавали альбомы невероятными тиражами и побили некоторые битловские рекорды. Но «Битлз» как творческая стихия в итоге так и не поблекли. Как ни опрашивают музыкантов, или меломанов, или просто публику, «Битлз» оказываются самой важной, самой влиятельной, самой любимой, самой шикарной группой в истории вселенной. Ну, в умах и воспоминаниях живых. «Sergeant Pepper» обычно превозносится как величайший альбом, а его конверт – как лучший конверт пластинки на свете.

Их старые песни и альбомы, переупакованные и перевыпущенные, – например, «Anthology» – по-прежнему расходятся миллионными тиражами. В 2000 году сборник битловских хитов номер один возглавил чарты в тридцати четырех странах.

В начале 1980-х меня попросили выступить рецензентом студенческой диссертации по текстам «Битлз» в Лондонском университете. Я думал, надо мной издеваются. Не верилось, что уважаемый университет на это пойдет. А теперь такие штуки случаются повсеместно. По всему миру есть школы, колледжи и университеты, где преподают, изучают, анализируют и исследуют группу «Битлз».

С каждым годом все больше новых книг о «Битлз», каждую неделю где-нибудь проводится конференция по «Битлз». К примеру, в Японии организуют в среднем сорок битловских мероприятий в год и есть великолепный Музей Джона Леннона. Десятки групп-двойников «Битлз» в десятках разных стран постоянно играют в клубах и концертируют по миру.

Ливерпуль не сразу сообразил, каким туристическим потенциалом наделили город его уроженцы. Здесь теперь есть гостиница «Вечер трудного дня», аэропорт переименовали в Ливерпульский аэропорт имени Джона Леннона, и каждый год сотни тысяч людей приезжают на битловские экскурсии. Муниципальный дом, где жил Пол, передан Национальному фонду и открыт для посетителей, как и двухквартирный дом, где Джон жил с тетушкой Мими.

По моим подсчетам, сейчас на «Битлз» кормятся около пяти тысяч человек по всему миру – писатели, исследователи, распространители, ученые, артисты, продавцы сувенирки, организаторы конференций, туристические, гостиничные и музейные работники. Даже в пору своего расцвета «Эппл», компания «Битлз», никогда не нанимала больше пятидесяти человек.

Цены на битловские сувениры теперь такие, что глаза на лоб лезут, – особенно если это якобы оригиналы. В 2008 году рукопись «A Day in the Life» ушла на аукционе «Бонэм» в Нью-Йорке за 1,3 миллиона фунтов стерлингов. Фотографию с полным комплектом автографов можно продать за 5000 фунтов – сравните с 50 фунтами в 1981 году, когда рынок «Битлз» только возник.

В 1975 году наш дом ограбили и украли, помимо прочего, альбом «Sergeant Pepper», который для меня подписали все четверо. Оформляя страховку, я указал цену 3,50 фунта – столько стоило бы купить новый альбом. Автографы обладали разве что сентиментальной ценностью. А теперь они стоят около 50 000 фунтов.

Несколько недель назад меня постигла утрата иного рода. Сорок лет, с первой публикации этой книги, у меня на стенке висели оригинальные отпечатки четырех фотографий «Битлз», сделанных Ринго специально для этой книги. Я не сообразил, что уборная наверху протекает, пока на рамках не появилась плесень. Увы, три из четырех фотографий испорчены.

Я неизменно веселюсь, слыша, как итальянские или еще какие европейские футбольные болельщики распевают «Yellow Submarine» – со своим текстом, конечно. Очень интересно, не попробует лиSony, нынешний владелец всего каталога «Битлз», стребовать отчисления с телекомпаний, транслирующих это пение. Большинство итальянских болельщиков, вероятно, удивятся, узнав, что исполняют песню «Битлз».

Дэниэл Левитин, профессор музыки монреальского университета Макгилл, в 2007 году пророчил, что, поскольку песни и тексты «Битлз» теперь знает столько народу по всему миру, спустя сто лет они станут как народные детские песенки: «Большинство забудет, кто эти песни написал. Они так врастут в популярную культуру, словно существовали всегда, как „Oh! Susanna“, „This Land Is Your Land“ и „Frère Jacques“»².

В 2007 году в штате Монтана один судья рассматривал дело человека, укравшего пиво, и в приговоре продемонстрировал свои битломанские познания. На вопрос, какого приговора ждет обвиняемый, тот ответил: «Как там у „Битлз“?„Пусть будет так“». Что вдохновило судью вставить в приговор названия сорока двух песен «Битлз»:

Не потребуетсяВолшебное Таинственное Путешествие за интерпретацией, дабы понимать, что Слово означает: не трожь. Полагаю, мы все сможем на этом Сойтись. Закрыв глаза на ваши проступки, я бы закрыл глаза на День Из Жизни, имевший место 21 апреля 2006 года. В тот вечер вы, попивая пиво, сказали себе: «Мне Прекрасно». А затем, то ли желая получить Деньги, то ли просто пытаясь Вести Себя Естественно, вы выставились Дураком На Холме. Надеюсь, вы сможете сказать, Когда Мне Стукнет Шестьдесят Четыре, что Надо Было Догадаться…³

Старые архивы переворачиваются вверх дном в поисках якобы не виденных и не слышанных фильмов и аудиозаписей или неопубликованных фотографий «Битлз». Как правило, находятся уже знакомые снимки, чуть расплывчатее и со слегка другим ракурсом, но это не мешает фотографам обнародовать их в книгах и на выставках или печатать, ставить на них собственный автограф и продавать ограниченным тиражом за сотни фунтов.

Кто бы говорил, конечно, – я и сам откопал эти старые строчки Джорджа и вечно гоняюсь за «новыми» фотками. Только что купил снимок, которого раньше не видел, – снимали в Карлайле, моем родном городе, в 1963-м, когда «Битлз» выступали в кинотеатре «Лонсдейл». Они стоят в лифте, и с ними очень свирепая лифтерша. Я над этой картинкой разулыбался. Фотографировал Джим Тёрнер из «Камберленд ньюс» – и да, я взял у него автограф.

Всплывает новое, а между тем постоянно переворачивается и переоценивается старое – на случай, если в первый раз посмотрели не под тем углом или упустили какую-нибудь странную деталь. Я думал, с Би-би-си уже выгребли все записи подчистую, но в 2008 году Спенсер Ли, который пишет о популярной музыке, порылся в старых пыльных папках и обнаружил, что в 1962-м, после того как «Битлз» прошли прослушивание на радио в Манчестере, продюсер оставил кое-какие заметки. В том числе: «Пол Маккартни нет, Джон Леннон да. Необычная группа, не такая рок-н-ролльная, как большинство. Скорее кантри-энд-вестерн, склонны играть музыку. В целом – да». Пожалуй, любопытный комментарий современника – обычно-то считалось, что у Пола вокал получше.

А еще есть гики и маньяки, которые в надежде на новые прозрения бесконечно анализируют тексты «Битлз» или ведут статистику, – мы и не догадывались, что нам могут пригодиться такие данные.

Бен Шотт, прославившийся своей сериейMiscellany⁴, выпустил Beatles Miscellany, которую опубликовали в «Таймс» в июне 2007 года – в специальном приложении в честь сорокалетней годовщины «Sergeant Pepper». (Ах, годовщины; великолепный предлог лишний раз поговорить.) Шотт проанализировал все песни «Битлз» на предмет самых популярных слов – то есть слов, которые встречаются чаще всего. Перечислил 114 штук, в порядке убывания популярности. Наверху были «ты» (260), «я» (178), «к» (149), «меня» (137) и «любить» (125). А внизу – «вчера» (11), «рука» (10) и «одинокий» (10). Просто дух захватывает, а?

Недавно мне прислали занятное подробное исследование моего друга Рода Дэвиса, одного из членов оригинального составаThe Quarrymen. Он, как и все мы, знал, что Джон Леннон, его школьный друг, родился в Ливерпуле 9 октября 1940 года в 18:30, во время бомбежки. Про бомбежку поминают в каждой книге, однако Роду стало любопытно, правдива ли эта история.

И он взялся за дело – пошел в отдел периодики Британской библиотеки в Колиндейле, в Северном Лондоне, и прочел все выпуски «Ливерпул экоу» за октябрь 1940 года: выискивал бомбежки. Нашел сообщение о «30 или 40 самолетах», атаковавших город 10 октября, – но ни слова о налете 9-го. Род делает вывод, что, хотя Джон и впрямь родился в период бомбежек, в тот вечер, когда он появился на свет, ни о каких авианалетах не сообщалось. Надеюсь, вам теперь все ясно.

И кто же, продемонстрировав позорно халатный подход к исследовательской работе, запустил эту утку? Видимо, я. Дойдя до главы о Джоне в оригинальной части этой книги, вы прочтете, что он родился «во время массированной бомбардировки». Так мне сказали сам Джон, и тетя Мими, и его отец Фред. В 1968 году эта семейная легенда держалась очень крепко. Сейчас я ее менять не собираюсь.

Если б я пытался угнаться за всеми позднейшими открытиями – иногда крупными, но по большей части мелкими, – за всеми теориями и мнениями, пришлось бы переиздавать эту книгу ежегодно. Вот еще почему я не тронул текст 1968 года. Он точно – более или менее – фиксирует, что они тогда думали.

И тем не менее имели место события, которые необходимо упомянуть, дабы довести сагу «Битлз» примерно до сегодняшнего дня. Нас больше волнует, Что Случилось Тогда – во времена, когда «Битлз» были на пике, творили и выступали, – однако история продолжалась и после. После трагической смерти младшего члена группы Джорджа Харрисона в ноябре 2001 года мы остались всего с двумя битлами. Джорджу было 58 лет, и он уже некоторое время болел раком. Новость о его смерти попала в заголовки передовиц, и всевозможные люди выражали соболезнования – от премьер-министров до поп-звезд.

Однако Джордж считался тихоней – избегал публичности, не жаждал общаться с прессой, встречаться с поклонниками и посылать воздушные поцелуи толпам. С точки зрения аудитории он уже некоторое время жил отчасти анахоретом, а в период между 1982-м и 1987 годом не выпустил ни одной пластинки. Затем в 1987-м вышел альбом «Cloud Nine», очень тепло принятый. В 1991-м и 1992-м Джордж изредка появлялся на публике и гастролировал, после чего последовал еще один период молчания. В начале 2001 года перевыпустили его классический альбом «All Things Must Pass».

Но в основном Джорджа занимали его дома, его сады, его мысли – он вел созерцательную жизнь, а музыку писал только ради себя.

Жестокий, ужасный парадокс – человек, который удалился от публичности и хотел, чтобы все от него отвязались, пережил клиническую смерть, когда в его дом и его жизнь ворвался незваный гость, пырнувший его ножом. Случилось это в 1999 году, в доме Джорджа под Хенли-он-Темз. Джордж в итоге поправился.

Жизнь его была духовна до самого конца; он сохранял интерес к индийской музыке и религии еще долго после того, как остальные переключились на другое. У последней песни, над которой он работал перед смертью в 2001 году, «Horse to the Water», копирайт гласит «RIP⁵ Ltd 2001».

Я помню его бесконечную серьезность и самоосознанность. Он мог часами распространяться о теориях реинкарнации, доводя меня чуть ли не до зевоты или крика, а затем вдруг осекался и дурацким голосом сам себя высмеивал. Как-то раз дома в Ишере он углубился в пространные разъяснения из области своих духовных исканий. Зазвонил телефон, Джордж тотчас снял трубку и с густым акцентом кокни произнес: «Винный магаз в Эшаре».

Его похоронили жена Оливия – она родилась в Мексике в 1948-м, выросла в США и вышла за Джорджа в 1978 году – и их сын Дхани, единственный ребенок Джорджа, родившийся в 1978-м. «Дхани» на санскрите означает «богатый».

Еще одно драматическое событие, получившее широкое освещение в прессе, – развод Пола с Хизер Миллс в 2008-м. Газеты и телеканалы обсасывали новость месяцами, как и бурные отношения этой пары практически с первого дня.

Линда, первая жена Пола, умерла в 1998 году от рака груди – от того же заболевания скончалась мать Пола Мэри. Линда одаряла Пола щедро, и их брак был долгим, успешным и душевным. Они почти никогда не расставались, и потому после ее смерти он был подкошен, потрясен, убит и очень одинок. «Что мне осталось в этом мире?» – вот о чем спрашивал себя Пол. Два года он был не в состоянии написать ни строчки.

В 1999-м, спустя год после смерти Линды, он познакомился с Хизер Миллс. Случилось это на наградной церемонии, и Пола поразили характер этой женщины, ее благотворительная работа и ее решимость игнорировать свое увечье – у нее была частично ампутирована одна нога. Хизер была на 25 лет моложе, некогда работала моделью, так что свою роль сыграли, конечно, и внешность, и яркая личность. Со стороны Пола, судя по всему, то была любовь с первого взгляда – не просто увлечение.

СМИ, однако, его восхищения не разделяли. Пол стал иконой, общественным достоянием, и журналисты сомневались в мотивах Хизер, подозревали, что она использует Пола. Изучили ее биографию, обнаружили, что ее карьера модели была, вопреки ее словам, не так уж удачна и почтенна, поставили под вопрос ее честность, продемонстрировав, что с правдой она обращается вольно. Пол доблестно ее защищал. Говорил, что пресса, по своему обыкновению, без малейших резонов льет желчь и плюется ядом. В нескольких колонках сплетен всплыли истории о том, что дети Пола не питают к Хизер теплых чувств, – и Хизер, и Пол это отрицали.

Читая эти заметки, ничего не зная о сути дела, я размышлял о том, как повторяется история. Когда Джим, отец Пола, вновь женился, и Пол, и его брат Майкл были не то чтобы в восторге от мачехи. Лично мне казалось, что они несправедливы. Джим был так счастлив, так доволен жизнью с Энджи – после смерти первой жены он много лет провел один, самостоятельно воспитывая двоих сыновей.

Сообщения о том, что происходит или не происходит между Хизер и Полом, налились новым ядом, когда выяснилось, что их брак и впрямь непрост. Едва они объявили, что разводятся, в прессу просочились всевозможные обвинения личного толка – видимо, с обеих сторон. И все это могло бы так и остаться слухами, необоснованными и ненадежными, если бы, к изумлению большинства, не решил выступить публично судья, разбиравший дело о разводе.

В марте 2008 года его честь судья Беннетт разрешил опубликовать соглашение сторон – все 58 страниц. Якобы для того, чтобы унять журналистские домыслы. Вышло наоборот – журналисты получили доступ к личным, интимным подробностям жизни пары, которых иначе мы бы и не узнали, и все это стало плодородной почвой для дальнейших спекуляций и сплетен.

В своей речи судья сказал, что пара познакомилась в 1999 году, обручилась 22 июля 2001 года, поженилась 11 июля 2002-го и рассталась 29 апреля 2006-го. Таким образом, брак, с точки зрения судьи, продлился всего четыре года, поскольку до свадьбы пара не сожительствовала. Выяснилось, что до свадьбы Пол пользовался контрацептивами, поскольку не хотел раньше времени заводить ребенка. Их единственный отпрыск Беатрис родилась 28 октября 2003 года.

Львиную долю этих 58 страниц занимают финансовые вопросы. Первоначально Хизер потребовала 125 миллионов фунтов стерлингов. Пол предложил 16 миллионов. Хизер утверждала, что у Пола за душой 800 миллионов фунтов – число, которое уже годами мелькало во многих газетах. Пол это отрицал, а его бухгалтеры удостоверяли, что его совокупное состояние – всего 400 миллионов.

Хизер доказывала, что ей на жизнь требуется 3 250 000 фунтов в год, из них 499 000 на отпуск и 39 000 на вино, хотя она, как отмечал судья, вообще не пьет. Она требовала 627 000 фунтов в год на свои благотворительные взносы – эта сумма включала в себя 120 000 фунтов на вертолетные поездки и 192 000 фунтов на частные перелеты. Что судья счел «несуразным».

Еще Хизер требовалось 542 000 фунтов стерлингов на охрану – для себя и Беатрис. В сравнении с этим, как выяснилось, Пол обходился практически без охраны – удивительный факт, если учесть, что случилось с Джоном Ленноном и с Джорджем. Оказывается, в лондонском доме Пола вообще нет охранников или телохранителей, а в поместье в Сассексе он полагается на сельскохозяйственных рабочих – они послеживают, не творится ли чего подозрительного.

В своих выступлениях Пол говорил, что у его детей – учившихся только в государственных школах – никогда не было охраны или телохранителей, кроме, понятно, тех случаев, когда дети ездили с отцом на мировые гастроли.

В опубликованном документе содержатся адреса его дома в Сассексе – «скромной недвижимости», как выразился судья, в 1500 акров, – а также лондонского дома. Страстные битломаны и так в курсе, но какие-нибудь подозрительные типы скажут судье спасибо.

Любопытная заметка на полях: объясняя, что бо́льшую часть доходов с музыки ныне приносит материал, написанный задолго до появления Хизер, Пол признает, что его творчество за годы их брака (2002–2006) развивалось так себе: «В период брака я создавал новые песни, которые, хотя и удостоились похвал критиков, дохода не приносили».

Кроме того, мы получили длинный список его активов, его домов и произведений искусства, в том числе работ Пикассо и Ренуара, а также деловых предприятий, о которых иначе не прознали бы даже самые въедливые почитатели.

Судья, хоть и не отрицал, что Хизер «преданно служит благотворительности» и обладает «сильным и решительным характером», счел ее ненадежным свидетелем – нечестным и неубедительным. Ему представлялось, что «вспыльчивостью и взрывным нравом» Хизер сама себе вредит и увлекается собственными фантазиями. А вот Пол, на взгляд судьи, был честен и точен.

Еще до бракоразводного процесса в газеты просочились кое-какие упреки Хизер в адрес Пола: мол, он употребляет наркотики, поднимает на нее руку. Эти сюжеты судья затронул лишь мельком, внятно объяснив, что отношения к делу они не имеют, его забота – лишь финансовое урегулирование.

По решению судьи Хизер получала 24,3 миллиона фунтов стерлингов – почти на сто миллионов меньше, чем хотела. Так что с финансовой точки зрения Пол вышел из этой истории благополучнее, чем опасался, и к тому же сохранил репутацию, хоть и пришлось обнародовать некоторые подробности, которые он наверняка предпочел бы скрыть.

Напряжение, давление и горесть этого разрыва, вероятно, были мучительны для обоих. Почти два года они потратили на показания, совещания с адвокатами и бухгалтерами, расследования, возражения на обвинения, попытки друг друга опорочить, а в результате вывалили на всеобщее обозрение свою жизнь и любовь. Обнаружилось, к примеру, как щедро Пол в первый головокружительный год после их знакомства осыпал Хизер и ее родных деньгами и сколь щедро тратился на недвижимость, ссуды и пожертвования.

Многие факты и подробности, обнародованные судьей, будут использоваться биографами еще не один год. Но главным образом вся эта история стала праздником для журналистов.

Отчего так случилось? Как Полу, который всегда был осторожен и проницателен, проверял и людей, и их характеры, и их истории (в отличие, скажем, от Джона, который склонен был верить почти любому, кто заявлялся к нему на порог), – как Полу-то удалось так вляпаться? Страсть, любовь и одиночество после смерти возлюбленной Линды, по всей видимости.

В числе находок, связанных с другими фигурантами истории «Битлз», самое удивительное – нет, поразительное – недавнее открытие касается Мими Смит, тети Джона, которая его и вырастила. Мими была важным персонажем его детства, и в книге я соблюдал семейный канон: по рассказам Джона и родных, Мими была строгой снобкой, пуританкой, фигурой старомодной и авторитарной. В ходе многочисленных интервью, которые я у нее брал, мне тоже так показалось. Явно сильная личность, никогда не плыла по течению. Долго прожила вдовой, а прежде была замужем за неким скучным и, судя по рассказам, непритязательным Джорджем, бывшим молочником, хотя Мими уверяла, что он был молочным фермером.

Мими умерла в 1991 году. А в 2007-м сводная сестра Джона Джулия Бэрд в своей книге «Imagine This: Growing Up with My Brother John Lennon»⁶ заявила, что в период, когда Мими жила в Ливерпуле и воспитывала Джона, у той несколько лет был тайный роман с одним из молодых жильцов, студентом двадцатью годами моложе, который впоследствии эмигрировал в Новую Зеландию. Джулии Мими никогда не нравилась, так что в этой истории я поначалу усомнился и списал ее на фантазии, однако теперь этот сюжет принят за правду многими специалистами по «Битлз». Мими уже умерла и опровергнуть, конечно, не может.

Мне по-прежнему верится с трудом. Мими, ну надо же. А вот не надо судить по внешности и манерам. Ужасно жаль, что Джон не знал, – он вытерпел от Мими столько упреков за свое поведение и аморальность. Прямо вижу его изумление, слышу, как он говорит: «Бляха-муха» – и сгибается пополам, хохочет до слез, протирает очки.

Другое открытие подобного рода касается Джорджа и обнародовано в книге его первой жены Патти Бойд. Там она пишет, что у Джорджа был роман с Морин, женой Ринго. У обоих браки распадались. Отчего-то эта сплетня удивляет не так сильно, как история про Мими, и новых пластов не открывает.

Всплыло немало пикантных подробностей всевозможных романов и отношений, и всплывут, надо думать, другие, но бросается в глаза, что основные участники таких историй почти всегда уже умерли – Мими, Джордж, Морин. Они не могут опровергнуть, объяснить, рассказать историю со своих позиций. Может, тут нужен судья – пусть расследует, рассмотрит известные факты, решит, что же произошло, а затем, разумеется, поделится с нами своей мудростью.

Между тем два оставшихся битла живут вовсю – и проживут, будем надеяться, еще очень долго. В 2008 году, когда Ливерпуль на год стал Европейским городом культуры, оба приехали туда и выступили.

Оба очень заняты, но Ринго в основном работает за границей – главным образом в США, то и дело ездит на утомительные гастроли со своейAll-Starr Band. За годы состав менялся, плюс Ринго иногда выступал с известными музыкантами. Он регулярно выпускает альбомы. В 2000-м, когда ему стукнуло шестьдесят, он сказал, что откладывает барабанные палочки, однако этого не случилось. Деньги ему, само собой, не нужны – все происходит забавы ради. Он по-прежнему женат на Барбаре и, судя по всему, живет в основном в США и Монако.

Пол тоже регулярно выпускает новые альбомы – они пользуются успехом, хвалимы критиками, но, по его словам, денег приносят меньше, чем в прежние времена. Все его поклонники полюбили «Memory Almost Full» 2007 года, и большинство расслышали в альбоме воспоминания и чувства, разожженные Линдой, – в период, отметим, когда у Пола было немало причин ее вспоминать.

Он также создавал стихи, картины, детские книжки и классическую музыку. В 2007 году его «Ecce Cor Meum» назвали британским классическим альбомом года. Травматичные отношения с Хизер позади, – быть может, в ближайшие годы Пол станет творить еще продуктивнее. По его словам, он на два года отправляется в последние мировые гастроли, чтобы потом больше времени проводить с подрастающей дочерью Беатрис. Посмотрим.

Я, разумеется, больше всего люблю классический период «Битлз» – о нем в этой книге и пойдет речь. Мне так и не удалось увлечься позднейшими юридическими баталиями и распрями времен распада группы.

И у меня отмирает мозг, когда эксперты пускаются рассуждать о разных версиях альбомов, о бутлегах, о мелочах каждой сессии звукозаписи и о том, где кто был каждый день, если не каждую минуту каждого года. Этим пусть развлекаются современные Битловские Знатоки. Они так прекрасно осведомлены.

Книги о «Битлз» со временем растолстеют, размножатся на многотомники: авторов будет тянуть во все новые боковые проулки, нам станут рассказывать о жизни эпизодических персонажей, в бесконечных подробностях описывать незначительные события.

Меня, конечно, восхищает и радует такое прилежание – особенно работы и исследования Марка Льюисона – и то обстоятельство, что люди, никогда не встречавшиеся с «Битлз» и не бывавшие на их концертах, продолжают изучать группу, не теряют интереса, страсти, и это знамя передается дальше, и однажды его понесут будущие поколения.

Важнее всего, разумеется, музыка. «Битлз» подарили нам под двести песен, которые останутся жить в веках, пока миру хватает дыхания промурлыкать мелодии.

В этой книге я пытался описать период, когда битлы были в расцвете. Но сначала поговорим о том, как я вообще взялся за эту работу…

Началось с того, что я познакомился с Полом, – произошло это в сентябре 1966 года. О, то был великий год. В июле Англия выиграла чемпионат мира в Уэмбли – первая мировая победа английских футболистов. Я продал компанииUnited Artists права на экранизацию своего первого романа, вышедшего годом раньше, и получил заказ от BBC TV на сценарий для «Пьесы по средам»⁷. В октябре 1966-го состоялась мировая премьера фильма «Джорджи»⁸ – сценарий написала моя жена по своему же роману. То был год чудес в доме Дэвисов.

В основном я занимался журналистикой, вел колонку «Аттикус» в лондонской «Санди таймс». Я состоял в штате с 1960 года, хотя за первые три года, что я вкалывал не покладая рук, мое имя так ни разу и не появилось в газете. Сейчас трудно поверить, но в те времена подписывать статьи было не принято, а «Санди таймс» всегда придерживалась газетных традиций. «Аттикус» был разделом светских сплетен, тоже очень старомодным, и освещались там новости о епископах, джентльменских клубах и послах. Я был выходцем из рабочей среды, рос в муниципальном доме, окончил местную среднюю школу, затем провинциальный университет и не разделял ни познаний, ни стиля, ни интересов традиционных ведущих этой колонки. Они обычно были выпускниками Итона, Оксфорда-Кембриджа, взаправду водили знакомство с епископами и посещали лучшие клубы. Некоторые и впрямь были выдающимися людьми – незадолго до того (в 1959-м) в «Аттикус» перестал писать Ян Флеминг, а среди его предшественников были и другие писатели – к примеру, сэр Сашеверелл Ситуэлл⁹.

Но к середине шестидесятых в жизни Британии произошла забавная вещь. Не только в «Аттикусе» – во всем мире переворачивались с ног на голову традиционные роли и нарушались правила. В колонке я рассуждал о писателях с севера, фотографах-кокни, модельерах-выскочках, горластых молодых бизнесменах. Отчасти чтобы насолить, поскольку старая газетная гвардия таких людей ненавидела, но в основном потому, что успех всех этих людей меня завораживал.

Мы смеялись и издевались над нью-йоркским журналом «Тайм», когда там выдумали Свингующий Лондон и снарядили орду пишущей братии и батальоны фотокорреспондентов, дабы они фиксировали и анализировали все волнующие события, которые якобы здесь происходили. Сейчас-то понятно, что в Лондоне в шестидесятыхи в самом деле случился своего рода взрыв. Теперь, когда мы знаем, сколь уныла и безнадежна бывает жизнь масс, то, что происходило в шестидесятые, видится волнующим и, с точки зрения молодежи, революционным. И конечно же, «Битлз» (а вы-то думали, я до них так и не доберусь) стали центральным элементом той эпохи отказа от старых ценностей и общепринятых моделей поведения.

Я почти не обратил внимания на «Love Me Do», посчитав ее творением группы-однодневки, которая не выказывала никаких признаков роста, а когда впервые услышал, как Джон, копируя американцев, орет «Twist and Shout», у меня разболелась голова. Но мне понравилась «I Want to Hold Your Hand», и после нее я уже с нетерпением ждал новых пластинок. Я сходил на один концерт – кажется, в Лондоне, в Финсбери-Парк; было потрясающе, но безумно раздражал оглушительный девичий визг. Хотелось нормально слушать «Битлз», а не малолетних продавщиц и парикмахерш.

Их предысторию и взгляды я полностью разделял. Я родился в Карлайле – это от Ливерпуля на северо-запад по побережью; у нас считалось, что вот мы – настоящие северяне, а Ливерпуль – это какое-то Средиземноморье. Я был старше Джона на четыре года, но чувствовал себя их ровесником, поскольку мы с ним, Полом и Джорджем учились в одинаковых школах.

До «Битлз» никто никогда не пел песендля меня, связанных с моей историей: их жизненный опыт был и моим опытом. Я слушал, но презирал американское сюсюканье, на котором выросли мы все: это когда на сцену выходил мужчина средних лет, в блестящем костюме, и говорил, что мы самые замечательные слушатели в мире и что он с ума сойти до чего рад быть здесь, а теперь он споет очередную слюнявую балладу с банальным текстом. Надо отметить, я до сих пор помню все слова по крайней мере трех песен Гая Митчелла¹⁰.

Несмотря на невероятную популярность «Битлз», в середине шестидесятых находилось немало людей, заявлявших, что их успех – исключительно дань моде. Одежда, прически, выговор, непочтительность, юмор – вот почему их любят, а вовсе не из-за музыки. Это все реклама и раскрутка. Скоро их вытеснит какая-нибудь новая группа.

В августе 1966-го вышла «Eleanor Rigby» (на стороне Б сингла «Yellow Submarine»), – по-моему, битлыдоказали, что способны писать настоящие стихи. И музыка тоже совершила скачок – в песне использовались классические инструменты и гармонии.

Я поехал к Полу в его дом на Кавендиш-авеню в Сент-Джонс-Вуд. Каприз в чистом виде. Хотелось встретиться с Полом, но еще хотелось услышать историю создания «Eleanor Rigby». Я предполагал, что написал ее Пол, так как он ее спел, хотя в те дни они с Джоном были просто дуэтом Леннон – Маккартни и никто их не разделял. Мне ни разу не довелось прочесть интервью, где их серьезно спрашивали бы о том, как они сочиняют. Популярные газеты одержимо интересовались их заработками и тем, как толпа сходит по «Битлз» с ума, а битломанские журналы писали о том, какой у битлов любимый цвет и киноактер.

Я планировал воспроизвести все слова «Eleanor Rigby» – показать непосвященным, до чего хорош текст, как восхитительна образность, как высоко качество, – но мое газетное начальство воспротивилось. Не хотело отводить столько места на проходные популярные песенки. И я лишь написал, что из всех современных песен ни одна не может похвастаться такими замечательными словами и музыкой.

Интервью получилось разоблачительным – так мне показалось, – хотя сейчас, когда я его перечитываю, Пол кажется несколько самодовольным и в то же время интровертивным и даже самоуничижительным. Правда ли он так сильно изменился? В интервью он употребил слово «stoned». Я это трактовал по старинке – до той поры в обиходе это слово означало «пьяный», а не «обкуренный».

Мы с Полом вроде бы поладили. Поговорили о том, как писались многие песни «Битлз», хотя в статью все это не влезло. А уже потом меня словно подбросило – я столь многого не знаю о них и об их работе, а все задают одни и те же однотипные вопросы о славе, успехе – и интересуются, когда же их триумфу придет конец.

Я нашел лишь две книги о «Битлз», и обе меня разочаровали. Одна – «Правдивая история „Битлз“» 1964 года, издание фан-клуба, тоненькая книжка в мягком переплете, созданная людьми, которые выпускали ежемесячникBeatles Monthly¹¹. Вторую, «Love Me Do», написал молодой американец Майкл Браун – она была намного лучше, но ограничивалась интервью группы во время их гастролей. Она тоже вышла в 1964-м. С той поры «Битлз» сильно выросли, но никто не изучал всю их историю, не вел основательные беседы с ними, с их друзьями и родственниками, не пытался разобраться, что же все-таки случилось в Гамбурге, не говоря уже о школьных годах.

Идея недурная, но с чего битлам соглашаться на такое сотрудничество? В 1966-м они уже были миллионерами, богатыми, знаменитыми и преуспевающими – вряд ли их заинтересовали бы очередные скучные беседы о том, каково быть битлами. Так что я оставил свой замысел и продолжил работать и жить. В 1966 году родился мой второй ребенок Джейк.

Я писал свою третью книгу, документальное исследование университетов, английских студентов и преподавателей, под названием «Выпуск 1966-го». У меня была готова почти половина, в том числе очерки о двух студентках, Анне Форд из Манчестерского университета и Базз Гудбади из Сассекса, на каждую по десять тысяч слов.

В декабре 1966-го я прервал работу над книгой, чтобы заняться сценарием по своему роману «Here We Go, Round the Mulberry Bush»¹², права на экранизацию которого купила United Artists, – это такой срез северной жизни, история о парне из многоэтажки, который ищет себе девчонку из двухквартирного дома. Я удивился, когда студия купила права на экранизацию, но еще больше меня поразило, что они решили снять фильм. Столько книг покупается, но экранизируется лишь мизерная часть. Снимать планировали современное молодежное кино, и режиссер Клайв Доннер задумал заказать музыку Полу Маккартни. Киномузыку Пол к тому времени уже писал.

Так что на сей раз я отправился на Кавендиш-авеню не журналистом в поисках звонких фраз, а сценаристом, надеясь уговорить Пола поучаствовать в проекте. Полу вроде было интересно, мы несколько раз встречались и разговаривали по телефону, но в итоге он отказался. (В конце концов музыку написали Стиви Уинвуд иThe Spencer Davis Group¹³ – и прекрасно получилось.)

В разговоре с Полом я – уже в новой роли – упомянул тот свой прежний замысел. Может, написатьнастоящую книгу о «Битлз»? Рассказать их историю всерьез, целиком, зафиксировать раз и навсегда, а если люди опять начнут задавать все те же глупые вопросы, отправьте их читать книжку – неплохая мысль, а?

Битлов поди заставь сосредоточиться на чем-нибудь дольше пары секунд. Даже дома в очереди к Полу вечно сидели звуковики, дизайнеры, художники, ассистенты. Я протараторил свою речь, не ожидая немедленного ответа, но Пол вдруг сказал: ладно, почему бы нет, книжка бы пригодилась. Вот только есть одна проблема. Я было подумал, что какой-то писатель меня опередил и уже получил согласие.

– Тебе вначале придется переговорить с Брайаном, – сказал Пол. – Он и решит. Но ты давай садись, я тебе помогу составить письмо.

Я тут же сел и набросал черновик письма. На следующий день напечатал его и отправил Брайану Эпстайну. Занятно, что все эти годы у меня хранилась копия. Писал я по мотивам того, что предложил Пол, хвастался, какая я звезда, утверждал, что «интервьюировал „Битлз“ несколько раз». Сочинил, что ли? Или позабыл? Да-да, теперь припоминаю: я действительно интервьюировал их на съемкахA Hard Day’s Night в 1964 году. Помню, Джон тогда специфически пошутил. Они готовились записывать песню в студии, и зажглась лампочка «Sound on» – «Идет запись». И тут Джон принялся сочинять дурацкий стишок про «Sounds on, Sound on». Тогда в ходу была фраза «sounds on» – в смысле, нечто вполне возможно или годится. Кажется, мне так и не удалось объяснить суть этой как бы шутки – если не изменяет память, статью так и не напечатали.

Встречу с Брайаном Эпстайном назначили на среду, 25 января 1967 года. В последний момент он ее отменил – был слишком занят – и перенес на завтра. Но и днем позже я прождал его очень долго – слонялся по гостиной и любовался двумя прекраснейшими работами Лаури¹⁴. Брайан жил тогда в доме 24 на Чепел-стрит в Белгравии – роскошное обиталище, прямо в центре дипломатического района.

Наконец он появился – как всегда, в деловом костюме, свежий, пухлощекий, пышущий здоровьем, но какой-то расстроенный. Он поставил мне записи «Penny Lane» и «Strawberry Fields», новый сингл, который должен был выйти в свет через несколько дней. Брайан взирал на меня с отеческой гордостью – не столько слушал, сколько смотрел, как слушаю я. А «Strawberry Fields» меня потрясла. То был настоящий прорыв, огромный шаг вперед после юношеских упражнений, вроде «Yellow Submarine», полный диссонансов и потусторонних отголосков, почти как у Штокхаузена¹⁵. Я даже и не знал, понравится ли это поклонникам «Битлз». Спросил у Брайана, что означает название. Он, похоже, и сам не знал.

Потом он спрятал пленку под замок, сказав, что предосторожности нелишни. Предыдущую запись «Битлз» украли, что очень все осложнило. Ее могли за громадные деньги продать на пиратские радиостанции до официальной презентации. В те времена в Британии было несколько пиратских радиостанций. Я не очень-то поверил, что люди готовы похищать пленки всего лишь ради того, чтобы на пару дней опередить конкурентов.

В конце концов я заговорил о своем письме – как Брайану моя идея, он ее обдумал? Поначалу он, кажется, толком не понимал, о чем речь, хотя улыбался и был само очарование, поэтому я изложил подробности, а он ответил, что да, неплохая мысль, только надо обсудить ее со всей четверкой.

«Битлз»: факты, 1962 г.

Дальше я сказал то, чего в письме не коснулся, а именно, что планирую разделить с ними аванс, если они согласятся сотрудничать только со мной. Это же будет справедливо. Брайан махнул рукой – белая манжета съехала на прекрасно наманикюренные пальцы, – словно это все пустяки. Я сообщил, что мои книги выпускает «Хайнеманн», весьма престижное издательство, а он ответил, что хотел бы встретиться с ними и моим агентом, обсудить детали. Назначил следующую встречу через неделю, 31 января. К этому времени он узнает, что думают обо всем этом битлы.

Кёртис Браун, глава моего тогдашнего литературного агентства (крупнейшего в мире), пожелал прийти на эту встречу лично, как и Чарльз Пик, шеф-редактор «Хайнеманна», но я попросил их обождать. Если дело пойдет на лад, я позвоню им от Эпстайна. Я увиделся с Брайаном в три, и он сказал, что битлы не возражают. Я позвонил Спенсеру Кёртису Брауну и Чарльзу Пику, попросил приехать, и побыстрее.

Я уверен, им просто хотелось попасть в дом Эпстайна, посмотреть, как живет человек-легенда: сделка-то была не слишком крупная. Я уже говорил об этой книге кое с кем в издательстве, и ни на кого моя идея не произвела впечатления. Мы уже и так знаем о «Битлз» все, что хотели бы знать, сказал мне один человек. И вообще, книги о поп-звездах продаются так себе. Посмотри на книгу о Клиффе Ричарде¹⁶ – продажи не блестящи. Но, возражал я, это же практически социология, это о группе, которая повлияла на всю нашу жизнь. Социология? Кому нужна социология? Ее тоже не продашь.

Брайан объяснил нам троим, что я могу писать книгу и он предоставит мне все возможности, но не в силах запретить членам группы говорить с другими людьми. Тут я слегка встревожился. Я оставил Спенсера обсуждать, как мы поделим аванс. Он предложил одну треть «Битлз» и две трети мне: это же мне предстоит проделать всю работу, исколесить мир в поисках бывших друзей и коллег, взять у них интервью. Это большое дело, мы же все хотим, чтобы получилась серьезная книга, а не одноразовая макулатура в бумажной обложке, как фанатские журналы издают. Брайан согласился.

В конце концов мы заключили контракт, и Брайан лично подписал его как официальный менеджер группы. «Хайнеманн» платил три тысячи фунтов стерлингов, из которых две полагались мне – естественно, минус десять процентов агенту. Даже в те времена это была небольшая сумма, а сегодня она кажется совсем мизерной – я знаю, что автор одной книги о «Битлз» в 1980-х умудрился получить в сто раз больше.

Но я был страшно доволен. Мне гарантировали доступ к четырем людям, с которыми я жаждал познакомиться. Даже если проект сорвется, я все равно побываю у них дома, в студии, увижу, как они работают. Меня беспокоило лишь одно: что другие прознают о книге, подсуетятся и выпустят свою версию, мимолетно перекинувшись с музыкантами парой слов или просто почитав газетные вырезки, поэтому мы договорились держать проект в секрете.

И еще меня волновало – хотя неприятно признаваться в этом сейчас, – что предчувствие скорого распада группы может оказаться не просто предчувствием, и так в 1966 году думали многие. Я любил их музыку, но мир не стоял на месте, и за два года могло появиться что-то новое. Наверное, потому никто так и не решился обстоятельно писать о «Битлз». Мне не хотелось выпустить провальную книжку, которая не будет продаваться, – выйдет неловко, я же получил за нее деньги. Что касается «Выпуска 1966-го», было решено отложить эту книгу до окончания работы над историей «Битлз». Можно ведь назвать ее «Выпуск 1967-го».

7 января 1967 года, в свой тридцать первый день рождения, я начал работу с беседы с Ринго. Я решил, с ним будет проще всего. При написании биографий – по крайней мере, ныне здравствующих людей – всегда есть опасение не сработаться, не сдружиться в самом начале проекта. Мне казалось, Ринго добрый. Я, поклонник группы, таким его себе представлял.

В тот же день мне позвонили в редакцию «Санди таймс», где я по-прежнему вел «Аттикус», – книгой, как и предыдущими двумя, я планировал заниматься вечерами и по выходным. Звонила женщина со странным акцентом, сказала, что ее зовут Йоко Оно. Также сказала, что я самый известный обозреватель в Лондоне, ей так говорили, ля-ля-тополя, она хотела бы показать мой голый зад в фильме, который сейчас снимает. Кончайте издеваться, сказал я, вы вообще кто? Я подумал, меня дурачит пьяная журналистка из «Обзервера».

Нет-нет, сказала она, это очень серьезно, и перечислила другие свои фильмы – похоже, такие же дурацкие. Дала мне адрес, где велись съемки, умоляла прийти. Я сказал, что постараюсь, но не обещаю и в любом случае, если мне надо оголять зад, ей придется поговорить с моим агентом.

Но я пришел, сочтя, что эта идиотская история пригодится мне для колонки, но готовясь к тому, что все это нелепый розыгрыш. В квартирке на Парк-лейн обнаружилась целая толпа болванов – все выстроились в очередь к крутящейся сцене, как детишки перед каруселью, а Йоко снимала, как они по очереди спускают брюки. Я разговорился с весьма смущенным американцем по имени Энтони Кокс, который оказался ее мужем, – я так понял, деньги на это мероприятие дал он, поскольку у нее самой денег не было. Эдакий чистенький выпускник Лиги Плюща – не верилось, что он купился на такую чепуху. Чем дольше он объяснял, тем сильнее ее затея наливалась серьезным смыслом. В чем именно был смысл, я уже не помню.

Йоко и меня уговаривала снять штаны. Я отболтался и ушел, как делали все хорошие журналисты с незапамятных времен. Я не смогу написать о фильме объективно, сказал я, если сам буду сниматься.

Я сочинил заметку, которая появилась в газете 12 февраля 1967 года. Надеялся, что не очень зло над ней посмеялся, переживал, что заголовок «Oh no, Ono»¹⁷ мог ее обидеть, но она получила то, чего хотела, – первоклассную рекламу. Потом звонила и благодарила.

В следующий раз я с ней встретился как-то вечером в 1968 году: заглянул в студию на Эбби-роуд, и там сидела Йоко в трансе, завороженный Джон взирал на нее с обожанием, а остальные битлы пребывали в полной растерянности и совершенно не понимали, что происходит.

Между тем я коротко пообщался с Ринго, а потом по очереди с остальными, но не с целью взять интервью, а лишь поздороваться, представиться, объяснить цель проекта и получить имена их школьных друзей, учителей, соседей и, главное, познакомиться с их родителями. Это все было необходимо, чтобы подготовить почву.

Я решил, что первые полгода работы над книгой беседовать с группой не буду. Я не знал, но чувствовал: они по горло сыты стандартными глупыми вопросами людей, которые знают только то, что прочитали в газетах. Я хотел вернуться в прошлое, и постепенно, шаг за шагом, проследить их карьеру, и при каждой встрече делиться с ними новостями, мыслями и наблюдениями о давно ими покинутых людях и местах. Тогда, прикидывал я, они будут мне рады. Если, конечно, не опьянены славой и успехом настолько, что им уже неинтересно,откуда они вышли.

Так что первые разговоры были краткими и торопливыми – в основном на Эбби-роуд перед сессиями звукозаписи. В те дни я старался не засиживаться – я знал, что битлы не выносят присутствия чужаков и незнакомцев в студии во время работы.

Джон, похоже, из моей вступительной речи неплохо усвоил, кто я, откуда и чем занимаюсь. Немного позже я получил от него письмо, адресованное «White Hunter Davies, c/o William Heinemann Ltd¹⁸, 15 Queen Street, London, W1». Удачно пошутил. Внутри была газетная вырезка без даты – как оказалось, заметка из ливерпульской газеты о том, что инструментальная группа «Битлз» дебютировала в Нестонском институте.

Лишь недавно, перерыв газетные архивы Ливерпуля и Британского музея, я наконец датировал эту вырезку. Заметка появилась 11 июня 1960 года (в день моей свадьбы) в местном издании «Биркенхед ньюс» Хесуолла и Нестона. Похоже, тогда название «Битлз» появилось в печати впервые. («Мерси-бит», местная музыкальная газета, писавшая о них постоянно, возникла лишь в июне следующего, 1961 года.)

Интересно, что в заметке они фигурируют как «Beatles», хотя всего двумя неделями раньше, 27 мая, в «Хойлейк ньюс энд эдвертайзер» их еще называлиThe Silver Beatles. Название «Битлз» устоялось только ближе к концу года.

Судя по тексту заметки, Джон менять имя не стал. Пол превратился в Пола Рамона – как бы под голливудского актера двадцатых годов. Джордж обернулся Карлом Харрисоном в честь своего кумира Карла Перкинса. Стю Сатклифф стал Стюартом де Стейлом – привет голландскому обществу художников¹⁹. Барабанщик Томас Мур (тоже вроде бы липовый сценический псевдоним) и в самом деле звался Томасом Муром²⁰.

Джон вел себя так, будто история «Битлз» его абсолютно не интересует, однако сохранил эту вырезку, – надо думать, в свое время она доставила ему много радости; ясно, что прошлое все-таки было ему небезразлично. На обратной стороне конверта он написал: «КАКОЙ НАХЕР ДЖЕЙК?»

Видимо, в ходе нашей торопливой беседы я что-то рассказал ему о себе, сообщил, что недавно у меня родился сын, хотя близорукие глаза Джона так пусто смотрели из-под дешевых очков, что я решил, будто он не слушает.

Я так понимаю, он считал, что рабочему парню с севера не стоит давать детям броские имена. Тогда я еще не знал о Джулиане (тема его жены и семьи пока оставалась закрытой). Потом я не упускал случая подчеркнуть, как подходит имя Джулиан ребенку из среднего класса – весьма изысканно, очень броско.

Знакомство с родителями было одним из самых странных элементов работы над этой книгой. Я хотел побольше написать о них, о том, что они думают, сотни листов покрыл заметками. Но в итоге места не хватило – пришлось ограничиться несколькими абзацами о том, что с ними произошло (см. главу 28).

Слава сыновей стала для них полной неожиданностью, а внезапные перемены – переезд из муниципальных домов в шикарные пригородные особняки, смена окружения – потрясли их еще сильнее. Мими, тетушка Джона, которая его вырастила, уверяла, что всегда принадлежала к среднему классу. В отличие от семей трех других битлов, живших в муниципальных домах, у нее с мужем был собственный дом. Правда, скромный двухквартирный домишко на шумной улице, а не в богатом элитном районе, хотя Мими всегда к этому стремилась и ненавидела Джона за то, что он водится с вульгарными людьми. Но даже Мими пережила культурный, эмоциональный и социальный шок. Мало того что четыре парня прославились и стали миллионерами. Звездами и миллионерами стали и их родители. И на них это подействовало по-разному.

Мать Ринго, Элси, и его отчим Гарри были потрясены больше всех – даже напуганы, словно загнанные в угол кролики, освещенные яркими прожекторами славы. Они переехали в новое прекрасное бунгало, но жили там в изоляции: кругом незнакомцы, что делать целыми днями – непонятно. В книге я постарался не рисовать картину такими мрачными красками, но мне было жалко их обоих. На склоне лет им пришлось уехать из старого дома ленточной застройки в Дингле, потому что жить там стало невозможно.

Я им позвонил, объяснил, чем занимаюсь, сказал, что получил разрешение. Сидя в их новой гостиной, где еще не выветрился запах пластикового покрытия и краски, я чувствовал, как они нервничают, как боятся ляпнуть лишнее, поэтому позвонил Ринго и попросил его с ними поговорить, после чего они наконец расслабились.

«Все это стало сильно надоедать, – сказала Элси, – когда нам начали срывать почтовый ящик, по кусочкам разбирать дверь, таскать камни из-под порога. Как-то вечером возвращаемся домой, а на двери и всех окнах краской написано: „Мы любим тебя, Ринго“… В большинстве своем они неплохие ребята. Они же покупали пластинки, значит чего-то заслужили. Выпрашивали его старые носки, рубашки, туфли. Я им что-то давала, пока было что давать… Риччи приходил и уходил тайком по темноте. По дому ползал на четвереньках, а я говорила, что его нет. В общем, пришлось переехать сюда».

А вот мама Джорджа, Луиза Харрисон, гордо восседала в новеньком сверкающем доме, и ей все нравилось. С самого начала ничего не имея против поклонников и их вторжений, она охотно с ними разговаривала, устраивала праздники, раздавала автографы, произносила речи. Быть матерью битла стало для нее профессией.

В начале 1967 года, когда я впервые к ней пришел, в который раз поползли слухи о расколе «Битлз». (Либо так, либо кто-нибудь из битлов умер – как правило, Пол.) Лично миссис Харрисон приходила куча писем по этому больному вопросу – чтобы справиться с почтой, она заготовила кучу отпечатанных ответов поклонникам.

Пользуясь тем, что она мать Джорджа, миссис Харрисон открыла в Ливерпуле новый магазин и познакомилась с местными телезвездами – Кеном Доддом, Джимми Тарбаком²¹. Ее с мужем пригласили на похороны местного поп-певца, хотя они даже не были с ним знакомы. Она считала, что обязана пойти как представитель Джорджа.

Поначалу из всех родителей только миссис Харрисон активно поощряла их занятия музыкой, сама была поклонницей и приходила на многие ранние концерты. И по-прежнему любила вспоминать. Ну, в 1967 году все еще было свежо.

«Помню, когда они выпустили „Love Me Do“, свою первую пластинку, Джордж сказал нам, что ее,возможно, поставят на „Радио Люксембург“. Мы как приклеенные просидели у радиоприемника до двух часов ночи, но так и не дождались. Гарольд [муж Луизы] отправился спать – ему вставать в пять утра, к первой автобусной смене. В конце концов я тоже не выдержала. Только в спальню вошла, как вдруг по лестнице мчится Джордж с приемником и кричит: „Нас поставили, нас поставили!“ Гарольд проснулся и говорит: „Кто притащил сюда этот дурацкий граммофон?“»

Миссис Харрисон гораздо лучше помнила первые концерты «Битлз», чем они сами, и очень помогла мне восстановить порядок событий. От ребят толку не было – они не помнили ни дат, ни даже года.

«Я побывала на сорока восьми концертах, когда они уже стали „Битлз“. Манчестер, Престон, Саутпорт, весь север. Сидела в первых рядах. Как-то вечером в Манчестере их собиралась снимать одна телекомпания. Я, как обычно, взяла билеты на оба отделения. Джордж сказал, что я спятила, – я просто не выйду оттуда живой, они для телевизионщиков будут играть очень громко. Я высидела первое отделение, но к началу второго вопили так оглушительно, что я еле на ногах стояла. Пришлось просить полицейского помочь мне выйти. Он не поверил, когда я сказала, что на первом отделении тоже была…

Один из первых крупных сюрпризов Джордж преподнес нам в 1963 году. Сказал, что приготовил мне подарок ко дню рождения, но его нельзя увидеть или потрогать. Пусть я только приготовлюсь поехать на Ямайку в среду. Я сказала, что мне нужна новая одежда. А он ответил, что понадобится лишь купальник. Прекрасная вышла поездка в Монтего-Бей.

Как-то на пляже рядом уселся один тип и говорит: „Привет, миссис Харрисон“. Вы откуда знаете, что я миссис Харрисон? А ему, оказывается, подробно описали, во что я была одета, когда утром выходила из гостиницы. Репортер. Я разбудила Гарольда, говорю: здесь журналист, записывает твой храп. У меня в горле пересохло, какие тут разговоры? Нужно было что-нибудь выпить. Репортер отрядил своего фотографа-японца, и тот вернулся с восьмью бутылками пива. Вечером репортер повел нас по клубам. Замечательно провели время.

Я думаю, самый знаменательный момент – как нас встречали в Ливерпуле. Надо было видеть, сколько пришло горожан. От самого аэропорта стояли вдоль дороги в восемь рядов. Бедные старики махали чистыми белыми платками, когда мы проезжали. Специально в кои-то веки вышли из дома престарелых. Боже мой, вот это был день!»

Джордж в тот период заинтересовался индийской музыкой – рассуждая весьма извилисто, миссис Харрисон уверяла, что тут обошлось без нее.

«Я вечно вертела ручку приемника, ловила индийскую музыку. Однажды случайно на нее наткнулась, мне очень понравилось, и с тех пор уже нарочно искала. Я не говорю, что это повлияло на Джорджа. Это же было задолго до его рождения…»

Джим Маккартни, отец Пола, тоже легко приспособился к новой жизни, хотя и по-своему – он старался под софиты не лезть. В отличие от прочих, он купил не новое бунгало, а старую эдвардианскую виллу, большую и роскошную, и заделался эдаким джентльменом в элегантном спортивном пиджаке и клетчатых брюках, приобрел скаковую лошадь, в собственной теплице выращивал виноград. Прежде он был коммивояжером, так что всегда выглядел опрятно и представительно.

Джим впервые догадался, что дела пошли на лад, когда телефон стал звонить беспрестанно. У них всегда был телефон, хотя они и жили в муниципальном доме, – жена Джима работала акушеркой. «Казалось, звонили ежесекундно. Приходилось снимать трубку – вдруг что-то важное? Звонили девчушки из Калифорнии, спрашивали, дома ли Пол. Это ж надо так деньгами сорить. Если приезжали издалека, я говорил: хотите чаю? А потом говорил: короче, кухня вон там. Они заходили и давай визжать и кричать – узнавали кухню по фотографиям. Обо мне знали больше, чем я сам. Из поклонников получились бы прекрасные детективы.

Я все думал, как далеко это может зайти. Каждый день в газетах писали о том, как полиция возвращает этих детишек домой. Бесплатная реклама. Брайану не нужно было за нее платить.

Я думаю, секрет „Битлз“ в том, что они притягательны для ребят, потому что выражают их мысли, олицетворяют свободу и бунт. И им ужасно нравилось их занятие, потому и получалось так хорошо».

Я несколько раз останавливался у Джима и его новой жены Энджи, и мы всегда проводили восхитительные вечера. Приезжая в Лондон, он звонил мне и заходил на чашку чаю. Однажды, когда я был у него в новом доме в Чешире, Пол прислал сигнальную запись песни «When I’m Sixty-Four», которую написал, думая об отце. В тот вечер Джим и Энджи прослушали пластинку раз двадцать и танцевали под нее в гостиной. Я был уверен, что у Джима будет сердечный приступ. Энджи, которая была намного моложе, подстрекала его скакать и дальше.

Младший брат Пола, Майкл, тогда тоже с ними жил и рассказал историю о дипломатичности Пола – качестве, которое проявлялось с самого детства.

«Я был с ними в Париже, и Джордж Мартин договорился, что они споют „She Loves You“ на немецком. Прождал их в студии два часа, а их все не было. Тогда он отправился в гостиницу, где мы все жили, „Георг V“, и парни, когда его увидели, спрятались под столами. „Вы идете или нет?“ – спросил Джордж Мартин. Джон сказал „нет“. Джордж и Ринго тоже ответили „нет“. А Пол промолчал. Они дальше сидят обедают. И тут Пол вдруг поворачивается к Джону и говорит: эй, а вот эта строка – может, мы вот так-то и так-то ее сделаем? Джон послушал, поразмыслил и отвечает: да, в самый раз. В этом была загвоздка, они потому и не ехали в студию. А Пол, не заводя споров, ловко вернулся к теме и решил проблему. Чуть погодя они поднялись и отправились в студию».

Ливерпуль и окрестности покинула только Мими – перебралась на южное побережье в новое бунгало под Борнмутом. В Ливерпуле она тоже пережила нашествие фанатов, но старалась быть с ними приветливой и выискивала для них что-нибудь из старых вещей Джона.

«А в один прекрасный день не нашлось ничего. Девушка спрашивает: „Что, даже пуговицы нет?“ А у меня мания – срезать пуговицы с одежды, прежде чем выбросить. Я долгие годы хранила большую жестянку с пуговицами – ну, достала и дала ей одну. Она обняла меня и поцеловала. Сказала, что никогда этого не забудет. Потом написала, что носит пуговицу на золотой цепочке на шее и все девчонки с фабрики ужасно ей завидуют».

Естественно, все коллеги этой девушки тоже написали Мими и попросили пуговицы Джона, а потом история разошлась, и поклонники потянулись отовсюду. «Я рассылала пуговицы по всему миру. В Америку, в Чехословакию, куда угодно».

В конце концов Мими довели две фанатки, которые влезли в дом, когда она больная лежала в постели наверху. Она оставила заднюю дверь открытой для врача, а услышав возню внизу, решила, что это грабители. Мими прокралась вниз, ожидая нападения, и обнаружила, что на новом диване валяются две девушки, а вокруг куча фантиков от ирисок. Мими их выгнала, в ярости оттого, что пришли без разрешения, что у нее теперь не дом, а проходной двор. Девицы ушли, но одна прихватила с собой ключ от задней двери. После этого Мими села и заплакала. «Я сижу в таком вот состоянии, и тут приходит булочник. Добрый человек – позвонил своим, кто-то пришел и вставил новый замок. Булочник этот работал в „Пекарне Скотта“. Спасибо ему большое». Вскоре Мими решила уехать из Ливерпуля.

Сейчас, двадцать лет спустя, забавно сознавать, что многие из этих сувениров выставляются на «Сотбис» в Лондоне и продаются за большие деньги, а затем украшают игровой зал или бар какого-нибудь японского миллионера.

Встречи с Мими очень мне помогли, хотя многие ее истории о Джоне, о его детских годах расходились с версиями самого Джона или его школьных товарищей.

Мими считала, что Джон воспитывался как положено выходцу из среднего класса. Да, временами шалил, но не выходил за границы проделок Просто Уильяма²² – ничего непристойного, ужасающего и, разумеется, никакого криминала. Откуда брались такие истории, она не понимала. Сама она рассказывала в основном о раннем детстве Джона, словно прикрыла вуалью все остальное, решив хотя бы в памяти сохранить его юным и непорочным.

Даже увидев триумфальный концерт «Битлз» в Ливерпуле на Рождество 1963 года – их первый приезд после того, как они заняли первую строчку в хит-параде, – в воспоминаниях Мими возвращалась к тем дням, когда Джон был ребенком. На концерте стояла где-то сзади, сесть в первый ряд не пожелала.

«Это было в „Эмпайр“ в Ливерпуле. Я смотрела на Джона на сцене, но все равно видела маленького мальчика. Я всегда приводила его в „Эмпайр“ под Рождество на ежегодный праздник. Помню, мы смотрели „Кота в сапогах“, шел снег и Джон сидел в театре в резиновых сапогах. Когда вышел Кот в сапожищах, Джон вскочил и закричал: „Мими, он в резиновых сапогах! У меня такие же!“ Его голосок разнесся по всему залу, и все обернулись и заулыбались. Разумеется, я была очень горда, что он играет на сцене „Эмпайр“. Я тогда впервые поняла, как они действуют на зрителей. Толпу сдерживала конная полиция. Рядом со мной стояла Бесси Брэддок. Очень было волнующе. Но я ничего не могла поделать. Я все думала: да никакой он не битл, он мальчуган, который когда-то сидел со мной на галерке и кричал: „Мими, у него резиновые сапоги!“»

Это правда: на детских фотографиях – особенно на тройном снимке – маленький Джон действительно выглядит трогательным невинным ребенком.

Собирая сведения о раннем детстве битлов, я столкнулся с проблемой – двоих родителей никак не найти. Джулия, мать Джона, умерла очень давно, как и мать Пола. Но я знал, что настоящий отец Ринго, который развелся с его матерью много лет назад, жив. Я подозревал, что жив и Фредди Леннон – «этот Альфред», как его называли родственники со стороны Мими. Во всяком случае, известий о его смерти не поступало. Все школьные годы Джона Мими в страхе ждала того дня, когда Альфред вернется. Я связался с транспортными компаниями и гостиницами, где он вроде бы работал посудомоем, но поначалу так ничего и не выяснил.

Мне больше повезло с отцом Ринго, которого тоже звали Ричард, или Риччи. В первом же письме я его расстроил, неправильно написав его фамилию. Фу, как некрасиво. Орфография всегда давалась мне с трудом. Написал «Starkie» вместо «Starkey». Все поклонники «Битлз» в курсе, как пишется его фамилия. В ответном письме он сделал мне замечание, но согласился побеседовать.

Жил он в Кру, подрабатывал мойщиком окон. Он мало что сумел мне рассказать, но вызывает уважение, что после развода он к Ринго не приближался, не воспользовался тем, что сын стал вдруг всемирно известен, и упорно отказывался общаться и с ним, и с бывшей женой.

В Ливерпуле я немало времени потратил на поиски школьных друзей, учителей, людей, игравших с будущими битлами вThe Quarrymen.

Я отправился в клуб «Кэверн»²³, все еще популярный в 1967 году (правда, опять как джаз-клуб), и встретился с Бобом Вулером и Алланом Уильямсом. Я купил старые копии «Мерси-бита» и набрал кучу старых программок и плакатов.

Джон раскопал и отдал мне старую программу концерта, где они выступали на разогреве у Литтл Ричарда. На первом листе Литтл Ричард поставил Джону автограф, как обыкновенному фанату, и записал свой адрес в Америке на случай, если Джон там окажется. В то время это казалось почти несбыточной мечтой.

Из ливерпульских интервью мне особенно запомнился разговор с Питом Бестом. Он был барабанщиком, уволенным из «Битлз» 16 августа 1962 года (см. главу 17). К 1967-му он успел жениться и работал в пекарне. Питер не ответил мне ни на одно письмо. В конце концов я разыскал его мать Мо Бест, которая много сделала для «Битлз» в начале их карьеры, пустив их выступать в своем клубе «Касба».

Я встретился с ней в большом, заросшем викторианском доме на Хейменс-Грин – в подвале дома некогда и размещался клуб. Я стучался в дверь минут пятнадцать и уже было подумал, что дом заброшен, но тут мне открыли. То, что я работал над авторизованной биографией «Битлз», не то чтобы смягчило сердце Мо. Она все еще ярилась из-за того, как обошлись с Питом, и пришлось приложить немало стараний, дабы убедить ее, что мне нужна вся правда, что я хочу выслушать все стороны. Она сказала, что передала Питу мои сообщения, но с теми, кто работает на «Битлз», он встречаться не хочет. Потом она успокоилась и рассказала мне о своих встречах с «Битлз», об истории своего клуба, и все это вошло в книгу.

Я не знал, что, пока мы разговаривали, Пит в одиночестве сидел в соседней комнате, – он как раз приехал повидаться с матерью. Зайти и побеседовать со мной он не желал. Я попросил миссис Бест послать к нему младшего сына Роага и спросить, не согласится ли Пит просто уточнить некоторые даты гамбургского периода. Под конец она сказала: «Ладно, пошли к нему, все будет в порядке». В итоге я провел с Питером много времени, хотя его историю использовал в книге лишь отчасти.

Пит поднялся и улыбнулся понуро, как бы сдаваясь, будто понял, что из-за матери его вычислили и загнали в ловушку. Он был смущен и надломлен. Застенчиво склонял голову набок, практически сутулился. Мне показалось, он грустен и слегка жалок. Говорил медленно и тихо. Действительно устал – только что отработал смену в пекарне. Чувствовалось, что он гордый человек.

Он рассказывал о Гамбурге и оживал, вспоминая смешные истории – например, как Джон вышел на улицу в кальсонах.

«Я, пожалуй, со многим уже распрощался. На это ушло немало времени. Очень донимали пресса и внимание публики. Я отклонил массу предложений продать свои воспоминания. Не хотел. Что от этого проку, помимо денег? Все закончилось, и с этим ничего не поделаешь.

Дважды я падал на самое дно, был за гранью, не знал, что делать со своей жизнью. Но моя жена Китти говорила: встань, вернись и повтори попытку. Мо – трудяга. Всегда хотела, чтоб я добился успеха в шоу-бизнесе. Всегда была на моей стороне, но бороться-то должен был я.

Когда я ушел из шоу-бизнеса, все было не так уж плохо. Я не встречал других групп, которые были бы недовольны моей игрой. Поначалу сложно было взяться за обычную работу. Многие считали, что я должен снова влезть в шоу-бизнес. На работе на меня глазели – мол, что он тут у нас забыл?

Захожу выпить в паб, а люди до сих пор подваливают и спрашивают: а вы же вроде этот, который играл с „Битлз“? Затевают разговоры, сыплют вопросами, как водится, лезут в душу. Суют нос куда не надо – я этого не люблю, да и кто любит? Я им стараюсь лишнего не говорить.

Я не испытывал к ним ненависти, даже тогда. Поначалу думал, что они подлые, строят козни за моей спиной, планируют от меня избавиться, а прямо не говорят. Но потом я с этим покончил. Я, пожалуй, понимаю, отчего они так поступали.

Обидно, что я ведь понимал: они станут великими. Я уже тогда знал. Мы все знали. Мы собирали огромные толпы в Ливерпуле и вообще везде. Я знал, что мне веселья не достанется.

Я все пытаюсь припомнить наши ссоры, но не могу. Недавно вспомнил небольшой инцидент. За два месяца до того, как это случилось, долетел слух, что меня увольняют. Я спросил Брайана. Он сказал, что ни о чем таком не слышал, но все разузнает. Он действительно поинтересовался, но сказал, что ничего подобного не происходит. Все нормально, можно не беспокоиться.

Может, я был слишком конформистом, – может, в этом и причина. Или не ту прическу носил. Может статься, это тоже сыграло роль.

Тяжело, когда считают, что ты недостаточно хорош, – вот это больно. А что такое хороший ударник? Тут же дело в разных стилях, а не в том, насколько ты хорош. Где грань между „хорошим“ и „плохим“? Когда мы вернулись из Ливерпуля, мой стиль был в моде. Когда все увидели, какого успеха и славы мы достигли, ударники из других групп стали копировать мою энергетику.

Моя мать думает, они мне просто завидовали, но это вряд ли. У нас был общий звук. Это же не просто один человек. Мой стиль их долгое время устраивал, а потом перестал. Ну и все. Настоящих причин я никогда не узна́ю.

Конечно, их имидж не соответствует действительности. На сцене – чистые ангелы, в пиджачках без воротников, как мальчики из церковного хора. Я-то знал, что до ангелов им далеко. Но надо было выглядеть так, чтобы покорить мамочек и папочек.

Я всегда смотрю их интервью по телевизору. Джон, по-моему, не изменился. Они сильно повзрослели. И поумнели сильно. Я, правда, не понимаю их интереса к религии. Вот такого я от них не ожидал».

Пит не виделся и не разговаривал с «Битлз» со своего ухода – разве что перекинулся парой слов с Джоном, когда уже играл с группой Ли Кёртиса²⁴ в «Кэверн». Из всех битлов Джон всегда был ему ближе.

«Помощь я бы от них принял. Если б мы снова встретились, разговорились, и они бы такие, ни с того ни с сего: вот, держи. Но если б они предложили мне энную сумму денег просто из жалости, я бы отказался».

Взяв интервью у Пита Беста, у родителей и старых друзей, я вернулся в Лондон и рассказал битлам обо всем, что сумел раскопать. Им было интересно почти про все, кроме Пита Беста. Они его как будто отрезали, – можно подумать, он вообще не затронул их жизнь. Моя весть о том, что Пит теперь режет хлеб за восемнадцать фунтов в неделю, почти не вызвала отклика – разве что Пол скривился. Джон задал пару вопросов, но быстро остыл, и они вернулись к работе над новой песней.

Видимо, эта история напомнила им, что с Питом они обошлись некрасиво, уволили, даже с ним не поговорив, зная, что, если бы, по воле Бога или Брайана Эпстайна, их дела пошли бы по-другому, они и сами резали бы сейчас хлеб за восемнадцать фунтов в неделю.

Позднее, у себя дома, Джон все-таки признал, что с Питом можно было обойтись и получше. «Мы струсили», – сказал Джон.

Вызывает уважение, что свою историю Пит никому не рассказывал. Можно ведь было обнародовать подлинную жизнь битлов и их скандальное поведение в Гамбурге. Терять Питу было уже нечего. А вот «Битлз» было что терять – в те годы Брайан Эпстайн еще усердно творил их привлекательный имидж. Впрочем, в итоге правду – и даже более чем правду – о жизни в гримерках поведал Джон и тем самым заранее вынул жало из любых откровений Пита.

Позже Пит все-таки написал свою книгу. Надеюсь, он за нее что-нибудь да получил. Он ведь и впрямь был одним из «Битлз» в поворотное для них время – в отличие от однодневок, секретарей и шоферов, которые, будучи знакомы с битлами считаные недели и уже после их расцвета, кинулись публиковать мемуары.

Труднее всего давался Гамбург – я боялся, что так и не распутаю события того периода. Тут битлы расходились во всем – сколько раз они там были, в какой очередности выступали по клубам, что и когда там происходило.

Я подолгу беседовал с каждым и понял, какую огромную роль сыграл Гамбург, как он объединил их в группу, развил, дал им звучание и, конечно, новый сценический облик. Никто не пытался писать об этом важнейшем периоде, никто не ездил туда и не расследовал, что там было. Пока я не добрался до Гамбурга, до меня даже не доходило толком, что битлы там постоянно закидывались колесами – иначе вырубались бы на двенадцатичасовых концертах. Неудивительно, что они путали даты, места и людей.

Я поехал в Гамбург в 1967 году, посетил все клубы, где выступали «Битлз», переговорил со всеми, кто их помнил и кого удалось найти. Я даже раздобыл копию контракта на запись, который они заключили с «Берт Кемпферт продакшн». Он датировался 5 декабря 1961 года – это пригодилось, когда я взялся составлять хронологию событий. Для начала из контракта следовало, что Стюарт Сатклифф к тому времени уже ушел из группы. (Он был тем самым битлом, который умер в Гамбурге в апреле 1962 года.)

Четвертый пункт восьмистраничного контракта давал группе право «прослушивать свои записи сразу по завершении работы над таковыми и немедленно выражать любое возможное несогласие». Весьма справедливый подход для 1961 года и неизвестной иностранной группы с несколькими короткими выступлениями за плечами. В седьмом пункте оговаривалось, что «Мистер Джон У. Леннон является уполномоченным представителем группы при получении гонорара».

Вооружившись подобными документами и изучив книги записей всевозможных клубов, я пришел к выводу, что в Гамбург «Битлз» ездили трижды. (Джон говорил, что дважды, Пол думал, что четырежды. Джордж вообще ни в чем не был уверен.) Меня постоянно мучили сомнения: вдруг я перепутал последовательность, вдруг появятся люди, которые докажут, что я поместил «Битлз» не в то место и не в то время.

Я до сих пор готов признать, что некоторые гамбургские даты ошибочны. Важно ли это? Ну, в то время яне очень беспокоился – я думал, никто, кроме меня, в такие мелочи вникать не станет. С той поры многие исследовали гамбургский период «Битлз», ездили туда, раздували потухшие угли, в том числе доктор Тони Уэйн из Ланкастерского университета – он прицельно изучал жизнь «Битлз» в Гамбурге и писал об этом в научные журналы Великобритании и Германии. Исследователи «Битлз» не перестают меня поражать.

Ярким впечатлением от поездки в Гамбург стала моя встреча с Астрид Кирхгерр. Астрид очень помогла мне разобраться с фактами и воспоминаниями о гамбургском периоде «Битлз»; кроме того, из всех моих знакомых она стала первой, кто ясно постигал разнообразие их характеров и таланты.

Астрид и группка ее гамбургских друзей-художников стали первыми интеллектуальными поклонниками «Битлз». До той поры и потом еще много лет группу любили в основном продавщицы и парикмахерши или же мимолетно опекали мелкие менеджеры с претензиями, стремившиеся на скорую руку забацать битлам пару концертов и сделать на них быстрые деньги. Тогда, в 1961–1962 годах, Астрид увидела в них нечто большее, чего никто еще не разглядел, хотя в основном, конечно, восхищалась Стюартом Сатклиффом, с которым в итоге обручилась.

В 1967 году ее образ жизни меня потряс. Свою комнату в доме, где она до сих пор жила с матерью, Астрид превратила в храм. Подобно мисс Хэвишем из диккенсовских «Больших надежд», Астрид сохранила комнату в том виде, в каком она была в последние месяцы жизни Стю. Все черное – кровать, мягкая мебель, мебель из дерева; никакого электричества, только свечи. Очень зловеще, очень странно, хотя сама Астрид была спокойна и невозмутима, о Стю и «Битлз» говорила без пафоса и мелодрамы.

В 1963-м, когда только началась битломания, Астрид дала несколько интервью немецкой и зарубежной прессе. «Я так радовалась, что у них хорошо пошли дела, хотела им помочь. Старалась, чтобы газеты рассказывали о них правду. Сначала прессу наводняли статьи про то, что „Битлз“ – четыре неряхи с грязного ливерпульского чердака. Я хотела, чтоб газеты поняли, до чего ребята умны и талантливы. Но что ни скажу, они все перевирают. Снова и снова, в каждом интервью – одни и те же вопросы: мол, это правда, что прически „Битлз“ придумали вы?»

Она больше не давала интервью. Не желала рассказывать историю своей жизни, хотя немецкие журналы умоляли ее годами. Отказалась за огромные деньги продать магнитофонную пленку, подарок Стю, на которой он, Джон и другие играют в Художественном колледже Ливерпуля. (Записи делались на магнитофоне, который Джон убедил администрацию купить для своих личных нужд.)

«Одна студия звукозаписи предложила мне за нее тридцать тысяч марок, но я отказалась. Они предложили пятьдесят тысяч. Я сказала „нет“ – ни за сто тысяч, вообще ни за какие деньги. Они просто хотели напечатать на конверте имя „Битлз“ и сорвать большой куш. Ничего хорошего бы не вышло. Ребята там просто дурака валяли».

Астрид сказала, что на своих фотографиях «Битлз» не заработала ничегошеньки, хотя один снимок, где они впятером на станции, обошел весь мир. Она отдала ребятам и его, и другие фотографии задолго до того, как группа прославилась. А «Битлз», пока неизвестные, отдали их еще кому-то, а тот отдал агентству. Фотографии Астрид не только обогатили других; ее манеру снимать битлов – в полутенях – взяли на вооружение другие фотографы и группы.

«Беда в том, что я никогда не хранила негативы и не могу доказать, что фотографии мои. Нет, однажды я отдала парням пачку снимков, и Брайан мне заплатил. Дал тридцать фунтов».

Конечно, от заказчиков не было отбоя – Астрид ведь фотографировала «Битлз». Когда те отказались от других фотографов, один известнейший немецкий журнал поручил Астрид снимать группу при условии, что она возьмет себе в помощники их фотографа. «Джон сказал: соглашайся, хоть заработаешь что-то для разнообразия. Тот фотограф их снимал, когда снимать не стоило, снимки получились отвратительные. Все его фотографии журнал опубликовал».

В 1967-м, когда с Астрид встречался я, она по-прежнему общалась с битлами, и Джон заезжал к ней, когда был в Германии на съемках фильма «Как я выиграл войну»²⁵.

«Джон – большой оригинал. Свежие идеи сами приходят к нему в голову. Пол тоже очень оригинален, но он еще и аранжировщик. Он добивается результатов, а Джон нет – или, может, Джону просто неохота.

Они нужны и не нужны друг другу. И то и другое правда. Пол такой же талантливый композитор, как и Джон. Они прекрасно творили бы сами по себе.

Удивительнее всего, что, работая вместе, они не становятся одинаковыми, не влияют друг на друга. Они по-прежнему разные, по-прежнему самобытны. Пол пишет сладкие мелодичные песенки, типа „Michelle“. Джон сочиняет тряскую, резкую музыку. Они так давно сотрудничают, но их различия не стерлись, – по-моему, это поразительно.

Поначалу я иногда недоумевала, волнуют ли их чужие чувства, дружба. Они могли говорить в лицо ужасные вещи: „Хоть бы этот фриц отсюда свалил“, в таком духе. Они по-прежнему жестоки с теми, кто им не по душе, так и говорят: уходите, мол, вы нам не нравитесь. Но это не так уж плохо. Притворяться, будто человек тебе нравится, – гораздо хуже.

После смерти Стю они были заботливы и внимательны. Я тогда и поняла, что они не бессердечны. Что они знают, как далеко можно зайти и когда надо остановиться».

Астрид сделала для «Битлз» очень много (они и сами это признают), но в известном смысле они разрушили ее жизнь. В 1967-м смерть Стю все еще витала над Астрид, хотя незадолго до нашей встречи она вышла замуж за другого ливерпульского экспата. Разочаровавшись в немецкой прессе, она бросила карьеру фотографа.

В то время она работала в баре и после нашей беседы пригласила меня туда. В Гамбурге полно странных заведений, но тогда я впервые очутился в лесбийском баре. Астрид привела меня как друга – зал был набит проститутками, и все вместе танцевали перед ночной работой. Астрид работала за стойкой и по необходимости танцевала с клиентами. За работу до утра получала сорок фунтов в неделю. И однако, не продавала свои битловские сувениры, хотя могла выручить за них небольшое состояние.

В Лондоне я рассказал о ней Полу, и тот погрузился в воспоминания о веселых гамбургских деньках. Теперь, оглядываясь назад, Пол признавал, что со Стю они повели себя погано. Пожалуй, Пол иногда чувствовал себя лишним и немного ревновал Джона, который восхищался Стю.

«В последний день я со Стю обошелся дурно. Мы уезжали из Гамбурга, а он оставался с Астрид. Он играл с нами в последний раз, и я случайно поймал его взгляд. Он плакал. Один из тех моментов, когда вдруг чувствуешь сродство».

Я отнюдь не сразу догадался, что Брайан Эпстайн гомосексуал. Догадавшись, сначала решил, что это не важно, однако постепенно сообразил, что это значимая черта его характера и его отношений с «Битлз».

Брайан Эпстайн любил «Битлз». Когда нам все-таки удалось нормально поговорить и он погрузился в воспоминания, ему трудно было остановиться. Он дал мне копии старых памяток для группы, напечатанных им лично, – рекомендации, как вести себя на сцене, запрет курить и жевать резинку. Он также вручил мне машинописный перечень контрактов на ранние концерты – в книгу они не влезли, хотя, наверное, представляют интерес для экспертов. Впоследствии выходили целые книги о том, чем занимались битлы изо дня в день в годы битломании.

Еще интереснее его записка, помеченная «БЭ» и отосланная Джорджу Мартину накануне первой сессии звукозаписи 6 июня 1962 года, где Брайан предлагал список песен, которые битлы могли бы исполнить. Сейчас я смотрю на этот список и отмечаю несколько композиций, о которых никогда не слышал, – например, «Pinwheel Twist». Интересно, что с ней сталось?

Он также раскопал для меня самую первую печатную рекламную листовку о «Битлз» и памятки, разосланные сотрудникам, когда его компания NEMS открывала свой первый офис в Лондоне. Там Брайан объясняет, что нужно со всеми быть учтивыми. Типично.

За время интервью я собрал всевозможные документы – рекламные листовки, бюллетени фан-клубов Великобритании и США. У Брайана хранилось много лишних копий, и он отдал их мне.

В те первые дни Брайан был исключительно аккуратен и организован. Лишь познакомившись с ним поближе в 1967 году, я узнал, сколь хаотична была его жизнь. Он постоянно впадал в глубочайшие депрессии, сидел на колесах, по пустякам закатывал истерики сотрудникам и ближайшим друзьям, а потом в слезах просил у них прощения. Дважды пытался наложить на себя руки, хотя тогда это держали в тайне.

В сексуальном смысле Брайан был не просто геем, а геем-мазохистом – нарочно отыскивал парней-натуралов, чаще всего моряков, приводил их домой, угощал, поил и кормил наркотиками. Нередко это заканчивалось тем, что его избивали и обворовывали, при этом обычно пропадали материалы «Битлз». Потом его шантажировали, что лишь усугубляло его депрессию.

Я провел выходные в его загородном доме Кингсли-Хилл в Сассексе. Субботним вечером был потрясающий ужин, где присутствовал один широко известный поп-музыкант. (Сейчас он известен еще шире, но я лучше не стану называть его имени.) Перекусив, они решили, что неплохо бы для развлечения пригласить мальчиков, однако на часах было уже одиннадцать.

Брайан достал эдакую кредитку – членскую карточку, по которой можно было вызвать юношей-эскортов, – позвонил, представился и назвал свой номер. Последовала продолжительная беседа – на другом конце провода говорили, что Брайан слишком поздно спохватился, все уже заказаны, лучшие разошлись. Когда Брайан сказал, что он в Сассексе, а не в Лондоне, ему ответили, что все, шансов нет. Брайан сказал, что заплатит двойную цену и за такси, лишь бы прислали любого, кого смогут отыскать, и повесил трубку.

Я пил с ними до полуночи, а потом отправился спать. По-моему, из Лондона кто-то приехал часа в четыре утра. На следующий день завтракал я в гордом одиночестве, а около полудня поехал домой. Остальные еще спали.

Брайан не возражал, чтобы я упомянул в книге о его гомосексуальности, хотя, разумеется, мне не полагалось вдаваться в подробности.

«Битлз» тоже многого не знали об этой стороне его жизни. Ко времени нашего знакомства Брайан уже не так на них влиял. Пол взялся за организационные вопросы, основывал «Эппл», контролировал такие вещи, как, например, дизайн конверта для «Sergeant Pepper».

Они знали, что Брайан гомосексуал, и всё. Я об этом говорил только с Джоном, ему было интересно, а вот Пола эта тема, похоже, расстраивала. Брайан об этом догадывался и особенно старался угождать Полу, делая ему лучшие подарки. Сотрудники Брайана рассказали мне, что он переживал из-за отношений с Полом и на его звонки всегда отвечал первым делом.

Джон рассказал мне, что однажды провел с Брайаном ночь, – Брайан позвал его отдохнуть в Испании, и Джон оставил Синтию одну через несколько дней после рождения Джулиана в 1963-м. Об этих каникулах я в книге написал, но умолчал о том, что там якобы произошло. Отчасти не поверил, хотя Джон достаточно чокнутый и готов был перепробовать в жизни почти все. Он, разумеется, не был гомосексуалом, и эта бравада или ложь произвела бы неверное впечатление. И вышло бы некрасиво по отношению к Синтии, его тогдашней супруге.

Но к 1967 году даже Джон не слишком тесно общался с Брайаном. Осознав степень трагизма личной жизни Брайана, я предположил, что в этом отчасти виноваты «Битлз», – они выталкивали его, бросали, лишали смысла жизни, что, возможно, усугубляло его ужасные депрессии. Кажется, в книге я на это намекал. Теперь, однако, я думаю, что дело было в самом Брайане. Я как-то упустил из виду, что его отчислили из армии по медицинским и психологическим причинам после психиатрического обследования. Он это представил мне как шутку, будто нарочно все подстроил, чтобы не служить, и ровно так я и преподнес это читателям в главе 15. Сейчас ясно, что ему с самого начала требовалась помощь психиатра. До меня доходили рассказы о кое-каких инцидентах в Ливерпуле, но подробностей я так и не узнал.

Можно постулировать, что «Битлз»спасли Брайана от самого себя, продлили ему жизнь хотя бы на те лет шесть, в которые он погрузился в работу, все свои таланты, способности и энергию используя на их благо. К 1967 году он снова остался в одиночестве и вдруг обнаружил, что с самим собой ему очень нелегко.

В сентябре 1967 года официальный отчет о его смерти гласил, что причиной стала случайная передозировка, и я в это верю, хотя многие пытались доказать версию самоубийства, а некоторые безответственные писаки даже намекали на убийство – слишком много сведений о его жизни в последние дни так и не было прояснено. С точки зрения эмоциональной это был суицид, хотя вряд ли Брайан осознанно планировал покончить с собой таким образом и именно в тот момент. Но мне кажется, рано или поздно – скорее рано – это стало бы неизбежным исходом.

Письмо Пола неизвестному журналисту по имени мистер Лоу – ранняя попытка обеспечить группе рекламу

Я был с «Битлз» в Бангоре, Северный Уэльс, когда они узнали о смерти Брайана. Выходные прошли весьма причудливо. Накануне вечером мне позвонил Майкл Маккартни, брат Пола, и сказал, что они собираются куда-то в Уэльс на встречу с неким Махариши. Все началось с Джорджа и его увлечения Индией, а уж он уговорил остальных присоединиться. Майкл назначил мне встречу на платформе в Юстоне, перед отправкой поезда в Бангор. Планировался эдакий хеппенинг. Помните хеппенинги? Типичные шестидесятые. Впервые после периода гастролей битлы ехали куда-то всей группой. Интересно будет понаблюдать, решил я.

В пятницу, 25 августа 1967 года, я ехал с ними в одном вагоне: четверка «Битлз» плюс Мик Джаггер и Марианна Фейтфулл²⁶, все в хипповых прикидах. Очень увлекательно было смотреть на Джаггера и Леннона. Друг с другом они были насторожены, предупредительны и уважительны, но старались не вступать в контакт.

Из предыдущих бесед я знал, что Джон некоторым образом завидует Джаггеру. Не музыке, разумеется, не успеху и не славе – Джон завидовал имиджу бунтаря, который у Джаггера сложился с первых дней; Джон считал, что ему и самому полагается такой имидж. Но, возражал я, «Роллинг стоунз» потому и смогли прийти в мир, что «Битлз» сломали многие устои и правила, – «Роллинг стоунз» опирались на то, что сделали «Битлз». Джона все еще возмущало, что Брайан сделал их такими картинно-чистенькими мальчиками, – Джон стыдился, что пошел у Брайана на поводу, и поэтому, видимо, уже после распада группы не упускал случая вываляться в грязи, выставляясь гораздо хуже, чем был на самом деле.

В дороге они почти не разговаривали – разве только позже, сходив к Махариши в другой вагон, смеялись и шутили над тем, что он каждому сказал, хотя было заметно, что к услышанному они отнеслись очень серьезно.

Поездка держалась в секрете, все устроилось в последний момент, но слухи разлетелись быстро, и на каждой станции вдоль перронов стояли толпы поклонников. Как будто вернулись дни битломании. Фанаты окружали поезд на каждой остановке и совали книжки для автографов в окна и двери – они сорвали банк, редкостный случай увидеть столько кумиров разом. Почти все покорно расписывались, за исключением Джона, который заявил, что ему все это надоело. Изредка, если поклонник совсем уж расстраивался, я подписывал его книжицу вместо Джона. Надеюсь, на «Сотбис» нашли способ отличить настоящие подписи от фальшивых.

В тот вечер в Бангоре мы все отправились в город перекусить. Была уже глубокая ночь, и в провинциальном городишке нашелся лишь китайский ресторан. Когда принесли счет, выяснилось, что ни мне, ни остальным денег не хватает. «Битлз» денег с собой не брали, словно королевская семья, а тут оказались без привычных помощников и ассистентов, которые предусмотрительно носили их кошельки.

Официант-китаец занервничал, подумав, что мы уйдем, не заплатив, но тут Джордж неожиданно водрузил босую ногу на стол. Он снял сандалии и внимательно изучал подошвы. Спереди была прорезь, из которой он извлек двадцатифунтовую бумажку, – этого достало с лихвой, чтобы заплатить за ужин. Оказалось, он засунул в сандалию деньги на всякий пожарный месяцы, если не годы назад и до того вечера напрочь об этом забыл.

Новость о смерти Брайана пришла в воскресенье, после долгой беседы битлов с Махариши. Тогда они отнеслись к этому известию весьма равнодушно, чем сильно задели семью Брайана, однако тут отчасти повинен Махариши, который утверждал, что смерть почти ничего не значит. Битлы нередко так откликались на подобные вещи. Пол однажды по-дурацки пошутил насчет смерти матери – не из жестокости, а из страха. По свидетельству друзей, Джон после гибели матери изображал безразличие.

Смерть Брайана стала переломным моментом, концом эпохи, последней главой в истории битломании, хотя тогда мы еще не понимали, что и группе отпущено немного времени. Все, впрочем, думали о том, что принесет новая эпоха. Помню, Джордж Мартин говорил, что, по его мнению, они не смогут обойтись без организатора, без человека, на которого можно опереться. Им всегда нужна будет помощь.

Что касается битлов, все, что они делали и думали в 1967 году, я детально описал в третьей части книги (главы 28–34), и добавить тут особо нечего. Я тогда понимал: все, что я записываю, мгновенно устаревает. Они никогда не стояли на месте, меняли точки зрения, одежду, интересы – постоянно появлялось что-то новенькое.

Сложнее всего было разговаривать с Джоном. Я часами торчал у него дома в Уэйбридже, молча плавал с ним в бассейне, поглощал пищу, сидел в маленькой гостиной в тишине – только старенький телевизор что-то бубнил в углу, мерцая экраном. В конце концов, видя, что сегодня беседа явно не состоится, я откланивался и приходил на следующий день в надежде, что Джон будет разговорчивее. С Синтией он мог так жить неделями. Не выходя из состояния ментальной погруженности. Вряд ли это из-за наркотиков, хотя в ту пору он очень много курил, и вряд ли из-за медитаций. Он просто то и дело надолго отключался от мира. Сейчас кажется, он ждал, когда придет Йоко и снова запалит в нем жизнь.

При желании он все еще выступал самой сильной личностью в группе, хотя доминировал уже меньше. Он позволил Полу контролировать многое, втягивать группу в новые проекты, например «Magical Mystery Tour», и допустил, чтобы Джордж заразил всех индийским мистицизмом.

Даже на частной вечеринке, посвященной «Magical Mystery Tour», веселом и шумном празднике с друзьями, родственниками и сотрудниками, Джон был какой-то подавленный. Мы все вырядились в маскарадные костюмы. Я был бойскаутом, а моя жена гёрлскаутом – выглядело жалко и указывало на отсутствие фантазии. Джон великолепно смотрелся в костюме грязного рокера, точь-в-точь как десять лет назад. Он пару минут поговорил с моей женой о книгах, а после этого сидел в оцепенении.

Дома и в голове он хранил кучу незаконченных песен, недописанных стихов, поначалу возился с ними, но быстро терял интерес. Насколько я помню, он месяцами подступался к «Across the Universe» и вариациям на эту тему. Раз в несколько недель наигрывал или напевал мне одни и те же фрагменты, так и не продвинувшись с нашей последней встречи.

А проще всего было разговорить Пола. Он был энергичен, проницателен и, в отличие от Джона, хотел нравиться – ну, по большей части. И за это я его не критикую. Я не считаю это пороком, хотя некоторые пытались усмотреть в таком поведении ехидство и презрение. Джон порой очень зло насмехался над щенячьей угодливостью Пола. Но парадокс был и остается в том, что ужасное отношение Джона к людям, его грубость и жестокость внушали окружающим любовь к нему, а вот мягкость и приветливость Пола вызывали подозрения в расчетливости. Пол всегда думает о последствиях и просчитывает результаты поступков, но в итоге сам себя загоняет в угол, поскольку нередко все получается совсем не так, как он задумал. Я думаю, он от природы отчасти не уверен в себе, потому и старается чрезмерно, работает как проклятый. Вдобавок он очень болезненно относится к критике – Джон-то пропускал ее мимо ушей.

Когда я работал над книгой, Джорджем владела одержимость, и говорить с ним было крайне затруднительно. Уже тогда времена расцвета «Битлз» были ему ненавистны – он хотел навсегда их забыть и жить дальше. Они все были в таком состоянии, но у Джорджа это проявлялось острее. В годы «Битлз» он вырос больше всех. Легко забыть, каким юным он начинал – зеленым семнадцатилетним пареньком. Долгие годы от него отмахивались – подумаешь, ребенок. Джон выступал явным лидером – он был на три года старше, а на раннем этапе это много значило, и Джорджа он совершенно затмевал. Вероятно, Джон и Пол с самого начала видели в Джордже не только искусного гитариста. Они гордились, как старшие братья гордятся младшим, что он так хорошо играет на гитаре, а к 1967 году их гордость переросла в восхищение – не только прекрасными песнями, которые он теперь сочинял, но и его познаниями в индийской музыке и культуре, и усердием, с которым он учился играть на ситаре. Впервые в жизни Джордж стал лидером и вел группу своим примером – не командуя и не помыкая.

Визиты к Ринго получались странноватые. Неугомонный и встревоженный, он бродил по своим владениям. Дома он был эдаким Энди Каппом²⁷, как Джон и в отличие от Пола, который благодаря дружбе с Джейн Эшер приобрел привычки среднего класса.

Мне думается, Ринго беспокоило будущее. Дни гастролей миновали, и он знал, что в студии его барабанная дробь уже не так важна – тем более теперь, когда появлялись новомодные синтезаторы. То и дело Пол сам садился за барабанную установку, чтобы объяснить, чего хочет. Джон и Джордж уже пресытились битловской жизнью, Пол хотел потянуть время, считая, что они еще многого не сделали, а вот будущее Ринго было туманно. Он слегка поиграл в кино, но в остальном не знал, чем заняться.

Нила Эспинолла и Мэла Эванса, первых гастрольных менеджеров, которые оставались постоянными консультантами и помощниками «Битлз», часто спрашивали, кого из битлов они больше всего любят. Вопрос без ответа, но вполне естественный. Все битлы были так многогранны. Публике казалось, что «симпатичнее» всех Пол и Ринго, хотя я часто встречал людей, которые работали с ними и вечно стонали. В отличие от Джона и Джорджа, эти двое в кулуарах бывали невыносимы, вдруг могли решить, что какой-нибудь помощник или торговец ими пользуется, – особенно если речь шла о деньгах. Джона и Джорджа деньги заботили мало.

Джону было не занимать оригинальности, я это всегда понимал, но от природы Пол был гораздо одареннее. Музыка жила в нем постоянно, и он был наделен способностью извлекать максимум из своих талантов. Джордж был гибридом Джона и Пола – оригинален и талантлив, но иначе, нежели они оба. В отличие от них троих, Ринго был непритязателен, лишен интеллектуальных претензий и не питал иллюзий касательно своей работы и значимости. Он здраво смотрел на вещи и был очень смышлен и остроумен.

Я предвкушал беседы со всеми битлами, но, пожалуй, больше всего мне нравилось общество Джона и Пола. Их интересовала и моя жизнь, и окружающий мир, с ними можно было поговорить на насущные темы – если, конечно, встреча не приходилась на один из тех дней, когда Джон играл в молчанку. Как ни странно, им обоим не хватало простой человеческой болтовни, отчего, видимо, подле них временами и возникали странные люди с нелепыми идеями.

Их жизнь за последние десять лет была настолько экстраординарной, что меня интересовали все их наблюдения и замечания, даже самые наивные. Они долго жили вдали от повседневности и о реальной жизни знали мало. Джон, например, не умел звонить по телефону. За него столько лет звонили другие люди, что он забыл, как это делается.

Они были как образчики иного биологического вида, пришельцы с другой планеты – они смотрели на вещи не так, как мы, обладали чистыми, незамутненными умами и, однако, повидали и пережили такое, о чем мы можем только мечтать. Удивительно, но в них не было высокомерия – ни касательно своей музыки, ни в отношении славы. Они искренне верили, что каждый, если приложит усилия, достигнет всего, чего пожелает. Им ведь удалось – неясно, отчего другие не могут добиться того же. Вся политика «Эппл», пусть идиотская и чокнутая, основывалась на принципе: помоги другому – и он поможет сам себе. Они считали, что образование и любое обучение – пустая трата времени. Они сломали все правила, хотя люди их уверяли, что им ни за что не удастся; они приехали из Ливерпуля, они пели так, как они пели, и считали, что остальные тоже так могут.

Они постоянно что-то искали, особенно Джон и Джордж, но не знали, что именно, и после лихорадочных лет битломании ощущали в жизни пустоту. С тех пор такое чувство настигает любую суперзвезду, а может, и любого миллионера, выигравшего в тотализатор, бинго или лотерею, если, конечно, у него есть хоть какие-то мозги.

Меня тоже спрашивали, кто из битлов мне нравится больше. И я отвечал, что мой любимый битл – тот, с кем я общался последним. Нил и Мэл всегда говорили так, и поэтому я хотел наблюдать за битлами вечно, а не переходить к будничной фиксации истории на бумаге.

К началу 1968 года я все еще брал интервью и собрал заметок на сто пятьдесят тысяч слов. Книгу о британских университетах я почти позабыл. Сначала думал опять изменить название на «Выпуск 1968-го», потом решил вообще плюнуть. К тому же начались студенческие забастовки и демонстрации, и переменилась сама суть университетской жизни.

Я занимался только «Битлз», хотя по-прежнему откладывал момент, когда надо было сесть за письменный стол. С громоподобным успехом вышел альбом «Sergeant Pepper» – он изменил представление о «Битлз» у тех, кто все еще полагал их преходящей модой. Все менялось, не хотелось ничего пропустить, однако было ясно, что скоро настанет пора остановиться и оформить уже собранный материал. На каждом альбоме «Битлз» с 1963-го до 1968-го было что-то новое. А вдруг я сейчас брошу – и упущу новый поворот в развитии музыки?

Увлекательнее всего было на Эбби-роуд. Джон, дома вечно сонный, преображался, переступая порог студии. Работая с Полом, он словно оживал. Если не мог закончить песню, Пол ему помогал. Оба оставались самими собой, каждый творил собственную музыку, но оба как будто поднимали друг друга к высотам. А если заходили в тупик и две музыкальные темы не склеивались, как в «A Day in the Life», приходил Джордж Мартин и все сплавлял воедино.

Обычно Джон и Пол после обеда собирались у Пола на Кавендиш-авеню в Сент-Джонс-Вуд, уходили на верхний этаж, где примеривались к новым идейкам, пришедшим в голову одному или другому. Все очень неформально, в дом забегали и зависали близкие друзья и родственники, делались перерывы на яичницу, тосты и чай. К вечеру ехали в студию на Эбби-роуд неподалеку, туда приходили Джордж и Ринго, и все становилось серьезнее. Во время работы посторонних туда не пускали.

Джон и Пол на обратных сторонах конвертов и на клочках бумаги записывали последние версии текстов или вариации песен, над которыми работали, и отдавали Ринго, чтобы тот был в курсе дела. По ходу что-то в песне менялось, что-то добавлялось.

Под конец сессий, уже утром, я подбирал эти обрывки – спрашивал, можно ли их взять, они же явно больше не нужны. Битлы никогда не возражали. Куча таких заметок попросту выкидывалась – пусть уборщики сметут. Сами битлы не хранили ни сувениров, ни вырезок, ни бумажных клочков. Жизнь годами летела так стремительно, что им было не до коллекционирования мусора.

Я знаю, что Пол и Джордж уже в зрелом возрасте жалели об этом и пытались собрать свое прошлое. Я отдал Джорджу оригинал «Blue Jay Way», написанный в Калифорнии на оборотной стороне чьего-то письма. Джордж думал, этот документ навсегда потерян. А Полу я отдал его план «Magical Mystery Tour» – Пол записал его в 1968 году для моей книги, объяснял суть своей идеи, но в книгу это все не поместилось. Моя коллекция заметок, подаренных ими лично, сильно поредела после того, как наш дом обокрали, – я лишился пластинок с автографами битлов. Наверняка воры даже не поняли, сколь велика ценность похищенного. Я часто думаю, где-то теперь моя коллекция, и потому пристально слежу за аукционами «Сотбис». Теперь я жалею только, что мало клочков подобрал с пола в студии.

Еще я жалею, что не очень-то аккуратно вел записи, особенно в период создания «Sergeant Pepper». Во время интервью по домам у битлов я сидел с блокнотом и по горячим следам писал все, от и до. Но в студии, или когда они собирались вместе, или когда мы все обедали, я старался быть мухой на стене, надеялся, что буду выглядеть просто человеком, который по случайности вечно крутится рядом, а не писателем, что с утра до вечера выведывает, как они живут. Затем я мчался домой (к счастью, всего в десяти минутах от Эбби-роуд) и быстро печатал все, что произошло за вечер. У меня до сих пор лежат кипы этих заметок – перечитывая сегодня эти плохо напечатанные, с кучей ошибок опусы, я местами их даже понять не могу.

И жалко, что я не пользовался диктофоном. Вообще никогда – и очень глупо. Воспользовался магнитофоном один раз, в начале шестидесятых, – на громадный «грюндиг» размером с дом записывал интервью Уистена Хью Одена. Интервью не удалось, его так и не напечатали, я в этом винил магнитофон и решил впредь пользоваться только блокнотами. Мне казалось, расшифровка интервью – лишняя работа, надо заново все переслушивать, а мы же понимаем: по большей части то, что мы говорим, даже один раз не стоит слушать, а уж дважды – тем более. С блокнотом я редактирую на лету, записываю только то, чем планирую потом воспользоваться, экономлю время, но при этом набрасываю заметки про обстановку, про то, как люди выглядят, про их повадки, речевые особенности, – на магнитофон все это не запишешь. Такова была моя гипотеза, и я строго ее придерживался. Увы. Ах, если б я пользовался диктофоном в те полтора года с битлами, их родителями и друзьями, сейчас я обладал бы бесценным сокровищем.

Память играет с нами занятные шутки. Как-то раз я обедал с Нилом Эспиноллом, и мы вспоминали о той ночи, когда проводились фотосъемки для «Sergeant Pepper». Я помнил, как костюмы привезли к Полу домой, – в памяти запечатлелось, как битлы их примеряли. Нил сказал, что нет, и костюмы доставили прямо в фотостудию на Флад-стрит. Я кинулся рыться в своих заметках, но этой мелочи там не обнаружилось.

Дебаты о том, как должен выглядеть конверт «Sergeant Pepper», длились неделями. Джордж хотел, чтобы много-много фигур были одеты как гуру. Пол желал включить людей от искусства – Штокхаузена, например. Джон требовал мятежников и злодеев, вроде Гитлера, но, судя по моим записям, от Гитлера его в последний момент отговорили. На протяжении фотосъемок картонная фигура Гитлера стояла в сторонке по стойке смирно.

Я предложил им включить в список героев футболистов. Как правило, парни, особенно ливерпульцы, звезд футбола знают. Меня всегда чуточку огорчало, что никто из «Битлз» не интересовался спортом, тем более футболом. В конце концов Джон вписал Альберта Стаббинза, который запомнился ему с детства, но, я подозреваю, лишь потому, что его позабавила фамилия²⁸, а не из-за футбольного мастерства.

Я помню, что от Пола мы уезжали в спешке и он попросил меня собрать гирлянды, разбросанные по всему дому, чтобы было чем заполнить картину. Гирлянды эти размещаются на переднем плане конверта – такая как бы статуэтка, пуля на постаменте; ее туда поставил я, чтобы закрыть дыру. Я рассказывал об этом своим детям несколько раз, но им было неинтересно.

Кто придумал «Sergeant Pepper»? Я всегда считал, что идею подал Пол: при мне он первым об этом заговорил, хотя в книге я об этом не распространялся. Надо было уделить этому больше внимания – все-таки «Pepper» стал для «Битлз» вехой, вершиной их студийного творчества. А также небольшим событием в популярной музыке – он стал известен как первый в истории «концептуальный альбом». Это было огромное достижение и с художественной точки зрения, отчасти благодаря плодотворной работе с Питером Блейком²⁹. С тех пор целые исследования посвящались тому, что изображено на этом знаменитом конверте и что все это означает.

Мэл говорил, что название «Сержант Перец» родилось потому, что кто-то сказал «соль и перец», а он, Мэл, ослышался. Нил, по его словам, первым предложил Полу создать альбом в виде концерта Сержанта Пеппера, и Пол сразу же ухватился за идею. Кто теперь знает, как все было на самом деле? Это как с происхождением названия «Битлз». Джордж думал, что оно взялось из фильма с Марлоном Брандо «Дикарь»³⁰. Там была группа мотоциклистов в черных кожанках – банда именовалась «the Beetles», хотя в фильме они возникают мельком. Стю Сатклифф посмотрел фильм, услышал название банды и предложил Джону так и назвать группу, а Джон сказал: «Нормально, только писать надо „Beatles“, мы же как-никак бит-группа». Ну, есть и такая версия. Не сомневаюсь, что в ближайшие годы мы услышим новые гипотезы.

Гипотез я в своей книге старался не затрагивать. Мне приятно думать, что все написанное мной – правда, хотя были вещи, о которых я тогда написать не мог. Я лишь писал правду о том, что с ними успело произойти, по материалам их воспоминаний, бесед с их близкими, а также моих расследований и наблюдений.

К началу 1968 года я решил, что пора уже перестать болтать и расследовать, угомониться и систематизировать собранный материал. Его накопилось так много, что я не представлял, с чего начать, что значимо, а что окажется банальщиной.

Первоначально рукопись состояла из двух томов, затем я сократил ее наполовину, до пристойных размеров, выкинув массу интереснейшего материала, фотографий, документов. Дальше, поскольку я назвался «авторизованным» биографом, следовало получить согласие всех главных действующих лиц. Вот тут и начались проблемы.

Первым делом надо было дать битлам почитать рукопись. Контрактные условия я сформулировал аккуратно: битлы имели право исправлять «фактические» ошибки. У любого биографа, работающего с ныне здравствующими людьми, возникает немало затруднений. Никогда не угадаешь, что именно человека может обидеть. Обычно людей по неведомым причинам задевают мелочи, проходные замечания, а вовсе не те фрагменты, которые кажутся проблематичными тебе. И поначалу никто, как правило, не говорит, что именно задело, – только общие слова про то, что неверна «интонация» или получилось недостаточно «глубоко». И лишь когда ты клещами вырвешь признание, что именно человеку не нравится, все можно исправить за пару минут.

Естественно, я не вдавался в подробности того, что творилось на гастролях в гримерных, куда поклонницы выстраивались в очереди, моля о благосклонности битлов. По-моему, любому человеку старше пятнадцати лет даже в 1968 году было прекрасно известно, что там творилось, но в те дни об этом прямо не говорили. Сейчас поклонницы рок-музыкантов превратились в клише и их разнузданность общеизвестна. «Битлз» ничем не отличались от других групп. Просто у них выбор был больше. За это отвечали гастрольные менеджеры – они выходили и говорили: ты, ты, ты и ты, через пять минут. Но в 1968 году трое из четырех битлов были счастливо женаты – ну, так считала публика, – а у четвертого имелась постоянная подруга. Разумеется, ни женам, ни самим битлам не хотелось, чтобы такие вещи были обнародованы.

Однако я нередко упоминал о наркотиках; помимо прочего, о том, что битлы принимали ЛСД, – в 1968 году это было очень дерзко, хотя я и писал в прошедшем времени, а порой отмечал, чтотеперь они, конечно, траву не курят, хотя истина, на мой взгляд, лезла из всех щелей.

Отклика я добивался некоторое время – чтение книг им всем давалось с трудом. Потом, к моему облегчению, все четверо сообщили, что возражений у них нет и ничего вычеркивать не надо. Кажется, Пол нашел несколько ничтожных фактических ошибок, где-то я неверно написал имена, теперь я уже не помню деталей.

Позвонил и серьезно прокомментировал книгу только Джордж. Он хотел, чтобы про индуизм в книге былобольше, считал, что я не принимаю всерьез ни его, ни его философию, и просил кое-что объяснить внятнее. Я выполнил его просьбу, стараясь особо не раздувать объем.

Я вздохнул с облегчением, мой агент начал готовить книгу для издания в Америке, и тут пришло письмо от Джона. Он просил изъять свое уничижительное замечание о муже Джулии, валлийце, от которого она родила двух дочерей, Джеки и Джулию, сводных сестер Джона. Он беспокоился, что в будущем им предстоит столкнуться со «злобным миром».

А еще он попросил дать книгу Мими. Мими УЖАС как психует, сказал он. Вот тут я встревожился не на шутку. Я без проблем разобрался с поправками Джона – сущий пустяк, – но не хотел возиться с родителями.

Я послал рукопись Мими, и та впала в истерику. Когда книга вернулась ко мне, почти каждый абзац о детстве Джона был перечеркнут или исправлен. На полях, рядом с цитатами из Джона, красовались ее пометки: «Глупость» или «Никогда!».

Она отрицала множество детских воспоминаний Джона, особенно если они не совпадали с ее воспоминаниями о тех же людях или событиях. Ее возмущало его сквернословие – она уверяла, что в детстве Джон никогда не ругался, – и она не желала, чтобы в книгу попали истории о том, как он воровал.

Порой ее комментарии на полях были весьма остроумны. Я привел рассказ Джона о том, как он овладевал гитарой тайком от Мими, а она выгоняла его играть на застекленной веранде. Над этой строкой Мими приписала: «Ах, какая гадкая женщина». В другой раз она поведала на полях о том, как Джулия и ее новый муж в действительности относились к Джону, но попросила меня не вставлять историю в книгу – Джону об этом никогда не говорили.

Она также добавила несколько полезных уточнений о том дне, когда Джон познакомился с Полом, о ярмарке прихода Вултон, где Джон впервые оделся тедди-боем.

«Я тогда в первый раз увидела, как он играет с другими, – написала Мими. – Это было как взрыв и контузия. Я и не знала, что он там будет. Пришлось наконец понять, что я зря с ним воюю и шансов у меня нет. И даже после этого я не сдавалась. Какая бессмысленная трата жизни и, что важнее, здоровья».

Я понимал желание защитить дочерей Джулии – в 1968 году обе они были подростками, а Джон и впрямь очень желчно отозвался об их отце, поэтому на эти его поправки я согласился. Но вот попытки Мими цензурировать рассказы Джона я считал до крайности несправедливыми.

Большинство детских воспоминаний ненадежны. Интересно ведь то, что именно люди предпочитают помнить. И вообще, у кого память лучше: у Мими или у Джона? Джону вся эта история уже осточертела, он требовал, чтобы я договорился с Мими любой ценой, поэтому я поехал в Борнмут, и там строка за строкой мы разобрали все спорные абзацы. Кое-какие ругательства и самые дикие фрагменты его историй я выкинул, и Мими в конце концов угомонилась.

Вы заметите, что первая глава довольно неубедительно и внезапно обрывается предложением: «Джон был счастлив, как птичка, с утра до вечера». На этом настояла Мими. Я поддался, пошел на компромисс, чтобы сохранить большинство остальных историй Джона. Она сочла, что эта фраза их смягчит. Такова была правда о детстве Джона в ее понимании. Я тоже остался плюс-минус доволен: в книге сохранилась и другая правда, так что читатель может сделать выводы самостоятельно.

Книга вышла и получила похвалы критиков по обе стороны Атлантического океана и в Японии как «откровенная» биография – ее даже называли «самой честной авторизованной биографией в истории». Детали опустим. Конечно, это было очень давно, и с тех пор много чего случилось. Я расстроился, когда спустя несколько лет Джон в интервью назвал мою книгу «бредом собачьим». В то время он вбил себе в голову, что весь имидж «Битлз» был насквозь фальшивым. На самом деле Джон от меня требовал лишь мелких поправок – кое-что для себя и кое-что для Мими.

Потом начались проблемы с подручными из «Эппл», которые посчитали своей святой обязанностью вмешаться и добиться других изменений в тексте – например, где речь шла о наркотиках. «Битлз» уехали в Индию, уже дав согласие на публикацию. А их помощники, оставленные в конторе за главных, требовали новых поправок.

В целом мне удалось положить их на лопатки, хотя я провел несколько мучительных недель, добиваясь всех нужных санкций и собирая все розданные, а потом исправленные копии, которые где-то ходили по рукам. «Битлз» читали свои копии, а потом оставляли их дома, или на Эбби-роуд, или в офисе «Эппл», и теперь каждому не терпелось узнать, написано ли про него в книжке. Джон в том своем письме еще упомянул: мол, «Дот услышала что-то про себя от Маргарет». Дот была тогда экономкой Джона, и о ней в книге упоминалось раз или два. Кто такая Маргарет, я, хоть убей, вообще не помню.

Не хотелось бы еще раз пройти этот ад, но самое трудное было впереди. Я совсем забыл, что контракт от имени битлов подписывал Брайан Эпстайн. А поскольку он уже умер, семья Эпстайн потребовала показать ей рукопись. Юридически наследницей была мать Брайана. То есть, говоря строго, за последнюю чистку оказалась в ответе миссис Куини Эпстайн, пожилая леди, которая ничегошеньки не знала о мире поп-музыки и, что хуже, о тайной жизни Брайана.

Сами понимаете, что она пережила, прочтя о том, что Брайан был гомосексуалом. Она все отрицала. Она считала, это неправда. Мне требовалось ее согласие. Мы уже продали права на публикацию в Америку и другие страны, и покупатели, естественно, хотели, чтобы все было законно.

Клайв Эпстайн, брат Брайана, мне помогал, но и расстраивать мать ему не хотелось. Ее возлюбленный сын недавно отошел в мир иной, и все сочли, что бестактно углубляться в омерзительные подробности последних лет его жизни. Я и так-то писал об этом мало, а в итоге меня заставили обойти его сексуальную жизнь молчанием, но, по-моему, мне все же удалось прояснить этот вопрос в конце главы 15, где я написал, что у него была только одна подружка, а дальше поведал о его неудачных романах. И еще я прямо назвал его геем. В те дни в Англии слово было малоупотребимо, но этого хватило, чтобы люди узнали правду.

Гомосексуальность Брайана – это вообще важно? Мне было жаль ее маскировать – Брайан сам разрешил мне писать об этом, а впоследствии этот факт был обнародован. У большинства людей сексуальность не имеет отношения к работе, хотя в наши дни многие – во всяком случае, в художественной среде и в шоу-бизнесе – не особо скрываются. Но в случае Брайана это играло роль и многое проясняло в его жизни, его смерти и в зарождении его интереса к «Битлз».

Во всей битловской саге это один из самых странных эпизодов – как человек, подобный Брайану Эпстайну, вообще ими заинтересовался? Что привлекло хорошо воспитанного и образованного еврейского мальчика, выходца из среднего класса, начинающего бизнесмена, поклонника Сибелиуса, ничуть не увлекавшегося поп-музыкой? Что заставило его пойти в грязную вонючую кофейню смотреть на четырех неряшливых щенков из пролетариев? Они ему нравились. Видимо, такова причина, хотя сказать об этом прямо мне не удалось. Больше всех ему понравился Джон, скакавший по сцене в коже и больших ковбойских сапогах. (Спустя годы прошел слух, будто ему нравился Пол, так как Пол всегда считался самым симпатичным из «Битлз», но это неправда. Брайану нравились агрессивные мачо, даже если они не отвечали ему взаимностью – и зачастуюровно потому, что он не нравился им в сексуальном смысле.)

Брайан Эпстайн подарил «Битлз» миру, когда от них отказались другие, более просвещенные люди. «Битлз» сами создали себя, свою музыку, свою манеру, но попади они в плохие руки – грязные, цепкие, жадные до быстрой наживы, – начало их общенациональной карьеры могло бы стать совсем иным. Согласно популярной теории, Брайан был просто очень расчетливым еврейским дельцом. Он разглядел в них возможную прибыль. По правде говоря, бизнесмен из него вышел так себе, что доказали его последующие сделки, которые приходилось перезаключать. Он не был материалистом. Брайан Эпстайн любил «Битлз» во всех смыслах этого слова. Вот и всё.

Лишь однажды – когда книга уже уходила в печать – мне улыбнулась удача. Вдруг нашелся Фредди Леннон. Впервые после долгого отсутствия он всплыл в 1964 году, когда посудомойка в гостинице, где Фредди тогда работал, поведала ему, что Джон играет в составе «Битлз». Но поскольку в семействе Леннона никто не захотел ни увидеться с Фредди, ни помочь ему, он снова исчез, успев дать несколько интервью разным журналам.

Джона появление отца позабавило, особенно когда тот выпустил пластинку³¹; однако Джон знал, что Мими и остальные никогда его не простят, если он как-нибудь Фреду поможет. В конце концов, тот ведь бросил жену и сына.

В начале 1968 года я наконец вышел на след Фредди – тот работал посудомойщиком в гостинице возле Хэмптон-Корт, неподалеку от дома Джона в Уэйбридже.

«Я просто живу себе и живу. Я человек беспечный. Люблю переезжать с места на место. Не хотелось бы, чтоб меня нашли репортеры».

Фредди все еще был расстроен событиями двухлетней давности, когда он без предупреждения приехал к Джону и у него перед носом захлопнули дверь. Я встречался с ним несколько раз, немало к нему потеплел и уговорил его рассказать о годах молодости. Эти воспоминания послужили основой для начала первой главы.

Я спрашивал, почему он бросил жену и Джона. Фредди, кажется, и сам не знал. Сказал только, что очень скучал по Джону, о да, очень горевал, особенно после того, как съездил с ним в Блэкпул.

«В тот вечер, когда у меня забрали Джона, – сказал Фредди, – я пел в пабе „Черри Три“ в Блэкпуле. Исполнял песню Эла Джолсона „Little Pal“³², только пел „Little John“, и слезы катились у меня по щекам».

Не поймешь, когда Фредди говорит правду, поэтому в книгу вошло не все. Разумеется, у меня не было возможности проверить сведения о его молодости, хотя из книги, по-моему, вполне ясно, что свою блистательность он преувеличивал, особенно когда хвастался, что был «лучшим буфетным» и что мать Джулии «обожала его до мозга костей». Или это все правда?

Я пересказал Джону байки его отца, сообщил, что Фредди живет впроголодь, меняя гостиницу за гостиницей, точнее, гостиничную кухню за кухней, и всегда готов спеть пару-тройку песен в баре, чтоб заработать на выпивку.

Кое-какие из этих баек пробудили у Джона смутные воспоминания о том, что рассказывала Джулия о своей жизни с Фредди. «Наверное, им одно время вместе было неплохо, – сказал Джон. – Я уже не ненавижу его, как раньше. Может, не только его вина, что они расстались, – может, и Джулия была виновата… Если бы не „Битлз“, я, наверное, кончил бы, как Фредди».

Помню, я над этой его репликой тогда посмеялся, но доля истины в ней была. Трудно представить, как Джон ходит на службу, встраивается в офисную иерархию или хотя бы работает художником либо дизайнером – даже без учета того, что он так и не сдал экзаменов в Художественном колледже. Ему бы все это вскоре наскучило. И вполне возможно, он кончил бы жизнь бродягой.

== Первые рекламные фотографии «Битлз», выпущенные компанией «Парлофон» для их первого сингла «Love Me Do» в октябре 1962 г.

Как-то вечером Джон позвонил и попросил номер домашнего телефона Фредди. У меня имелся только номер гостиницы: Фредди у кого-то ночевал, и телефона у него не было. В гостиницу Джон звонить не захотел, поэтому я позвонил сам, а затем вновь навестил Фредди. Сказал ему, что Джон хотел бы повидаться, но это строжайшая тайна. Если слухи просочатся в газеты, это еще полбеды, но если узнает Мими – тогда конец.

Они встретились и поладили. Джона Фредди ужасно смешил, и тот в ответ рассказывал совсем уж нелепые истории о своей жизни и трудных временах. Джон стал давать Фредди деньги, а когда понял, что тому негде жить, предложил на время переехать к нему.

В конце концов Джон купил для Фредди квартиру. Фредди был счастлив – он снова оказался при деньгах и переехал в квартиру со своей девятнадцатилетней подружкой, на которой, по его словам, собирался жениться.

В благодарность за то, что я свел его с сыном, Фредди прислал мне очень милое письмо и свою фотографию молодых лет. Я отчаянно хотел использовать ее в книге, но она прибыла слишком поздно.

На фотографии он в арестантской форме, с номером в руках, на борту судна. Фредди тогда было что-то около сорока, как Джону, когда тот погиб. Сходство просто потрясающее.

Когда я встретился с Фредди, книгу уже набирали – поэтому первая глава и написана таким неровным стаккато. Я в кратчайшие сроки впихнул туда материал о Фредди – все, что влезло.

В целом эта книга – довольно нескладное чтиво. Пиши я ее сейчас, исправил бы стиль, сгладил неровности, отполировал фразы, смотрел отстраненнее, постарался показать людей и события в перспективе. Или нет? Возможно, ценность этой книги в том, что она принадлежит своему времени; в том, что она – первая попытка описать необычайный период, свидетельство очевидца о развитии феномена в зените славы, на пороге распада, хотя в то время никто из нас этого не знал. Да и ладно. Задним умом мы все крепки.

Перед вами простая история «Битлз» – в том виде, в каком она впервые появилась в 1968 году. Надеюсь, концерт вам понравится.

Хантер Дэвис, 2009

Часть 1

1
Джон

Фред Леннон, отец Джона, рос сиротой. Учился в ливерпульской школе «Блукоут», куда принимали мальчиков-сирот. Фред там ходил во фраке и цилиндре и школу окончил, получив, по его словам, шикарное образование.

В 1921 году, когда ему было девять, скончался его отец Джек Леннон. Джек родился в Дублине, но почти всю жизнь провел в Америке, сделав карьеру профессионального певца. Выступал в раннем составеKentucky Minstrels. Уйдя на покой, вернулся в Ливерпуль, где и родился Фред.

В пятнадцать лет Фред Леннон покинул приют, имея за душой это самое «шикарное образование», а также два новых костюма, и пошел рассыльным в контору. «Вы, небось, думаете, что я заливаю, но прошла всего неделя, а босс уже запросил в приюте еще трех мальчишек. Дескать, если они хоть вполовину такие же расторопные, как я, то у него не пропадут. В конторе считали, что я путевый».

Как бы то ни было, в шестнадцать лет этот путевый парень бросил контору, нанялся на судно и ушел в море. Сначала стал коридорным, а потом буфетным. Утверждает, что был лучшим буфетным, но не очень-то задавался. До того был хорош – так он говорит, – что суда не выходили из Ливерпуля, если Фредди Леннона не было на борту.

Он встретил Джулию Стэнли незадолго до того, как стал моряком. Познакомились они через неделю после его ухода из приюта.

«Прекрасная была встреча. Я был в одном из своих новых костюмов. Мы с приятелем сидели в Сефтон-парке, и он учил меня снимать девчонок. Я себе купил портсигар и котелок. Считал, что с ними передо мной ни одна не устоит… Мы положили глаз на одну маленькую девчонку. Я прохожу мимо нее, а она и говорит: „У тебя вид дурацкий“. А я ей: „Зато ты – просто прелесть“, – и сажусь рядом. Все было очень невинно. Я еще ничего такого не знал… Она сказала, если я хочу рядом с ней сидеть, пускай сниму эту дурацкую шляпу. Я и снял. Выбросил свой котелок в озеро. С тех пор никогда не ношу шляп».

Лет десять, когда Фред приходил из морей, они с Джулией встречались. Фред говорит, ее мать «обожала его до мозга костей», а вот отцу он не очень-то нравился. Зато он научил Джулию играть на банджо.

«Мы с Джулией часто играли и пели на пару. Сегодня многим дали бы фору. Как-то раз она говорит: „А давай поженимся“. Я говорю: „Надо же помолвку объявить, все как положено“. Она мне: „Спорим, ты отлынишь“. Ну, я и женился – так, шутки ради. Это хохма такая была – взять и пожениться».

Но семье Стэнли было не смешно. «Мы знали, что Джулия встречается с Фредом Ленноном, – говорит Мими, одна из четырех сестер Джулии. – Красавец был, я не спорю. Но мы знали, что от него проку не будет, особенно Джулии».

Бракосочетание состоялось 3 декабря 1938 года в бюро записи актов гражданского состояния на Маунт-Плезант. Родители не присутствовали. В десять утра Фред первым подошел к отелю «Адельфи». Джулии еще не было, и он отправился к брату, чтобы стрельнуть у него фунт. Когда он вернулся, Джулии по-прежнему не было, и он позвонил в кинотеатр «Трокадеро». Джулия вечно торчала в «Трокадеро» – сцена ее всегда завораживала. Она не работала, хотя шутки ради в брачном сертификате назвалась «билетершей». «Я поговорил с одной ее подругой, – рассказывает Фред. – Они там все в „Троке“ были от меня без ума. Говорили, если разлюблю Джулию, то знаю, к кому обратиться».

В конце концов Джулия пришла, и «медовый месяц» они провели в кино. Потом разошлись по домам. Назавтра Фред на три месяца уплыл в Вест-Индию.

Джулия жила у родителей, и Фред, возвращаясь на берег, жил там же. После очередной его увольнительной Джулия поняла, что забеременела. Было это летом 1940 года. Ливерпуль здорово бомбили. Фред Леннон куда-то пропал.

Джулия легла в роддом на Оксфорд-стрит. Она родила 9 октября 1940 года, в 18:30, во время массированной бомбардировки. Ребенка назвали Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» – дань мимолетной вспышке патриотизма. Мими, увидевшая ребенка спустя 20 минут после его появления на свет, выбрала имя «Джон».

«Едва я увидела Джона, – говорит Мими, – моя судьба была решена. Я погибла. Мальчик! Я не могла успокоиться, все вертелась вокруг него, о Джулии почти забыла. А она говорит: „Ну да, я же его просто родила!“»

Когда Джону было полтора года, Джулия пришла в контору порта за деньгами, которые как-то умудрялся присылать Фред. Ей сказали, что деньги больше не приходят. «Фред дезертировал с корабля, – рассказывает Мими, – и никто не знал, что с ним». Он потом возник опять, но, по словам Мими, браку настал конец, хотя расстались они лишь где-то через год.

«В конце концов Джулия встретила другого мужчину и захотела выйти за него замуж, – говорит Мими. – С Джоном ей было бы нелегко, и я забрала его к себе. Я, конечно, и сама была рада, но к тому же всем казалось, что так будет лучше. Ему нужен был крепкий якорь, счастливый дом. Он и так мой дом уже считал своим. И Джулия, и Фред хотели, чтобы я его усыновила. У меня есть их письма – там это говорится. Но мне так и не удалось затащить их обоих в контору, чтобы все оформить».

Естественно, у Фреда несколько иная версия его «дезертирства» и распада брака. В Нью-Йорке он узнал, что его переводят на грузовое судно класса «либерти» помощником буфетного вместо старшего буфетного. «То есть меня понизили. Повоевать я был не против, но понижение – это ни в какие ворота. Капитан пассажирского судна, где я служил, дал мне совет. Сказал: „Фредди, иди напейся и потеряйся, чтобы судно ушло без тебя“».

Так Фред и сделал, после чего его препроводили на Эллис-Айленд. Опять велели явиться на грузовое судно. Фредди ответил, что хочет пойти старшим буфетным на «Куин Мэри». В конце концов его доставили на грузовое судно под конвоем; направлялось оно в Северную Африку. По прибытии Фреда посадили в тюрьму.

«Как-то один кок мне сказал: сходи ко мне в каюту, возьми там бутылку. Я как раз пил, а тут нагрянула полиция. Меня обвинили, что я вскрыл груз. А я ни сном ни духом. Меня тогда и на борту не было, но команде сошло с рук, а меня замели. Припаяли присвоение найденного. Я отпирался, да ничего не вышло».

Три месяца Фред просидел в тюрьме. Неудивительно, говорит он, что Джулия перестала получать деньги. Денег у него и не было, зато он писал ей письма. «Она обожала получать от меня письма. Я ей написал – мол, идет война, не теряй времени, милая, гуляй себе на здоровье. Величайшая ошибка моей жизни. Она стала гулять, с кем-то познакомилась. И я сам ее подтолкнул».

Времена, когда Джон жил в семействе Стэнли, а мать за ним присматривала, пока Фред был в море, сам Джон помнит смутно – ему тогда вряд ли было больше четырех лет. «Однажды дедушка повел меня погулять на Пир-Хед. Я был в новых ботинках, и они ужасно натирали. Дедушка перочинным ножиком надрезал задники, чтобы стало удобно».

Со слов матери у Джона сложилось впечатление, что у нее с Фредом когда-то были счастливые деньки. «Она рассказывала, что они вечно смеялись и дурачились. Я так понял, Фред был популярен. Присылал нам программки с концертов на борту – он там исполнял „Begin the Beguine“»³³.

Джулия, по словам сестер, тоже всегда пела. «Она была веселой, остроумной и легкомысленной, – говорит Мими. – Ничего не воспринимала всерьез, жила играючи. Вечно ей было смешно, вот только в людях разбиралась слишком поздно. Скорее жертва чужих грехов, чем грешница».

Итак, Джулия переехала к своему новому другу, Джон поселился у Мими, а Фред снова ушел в море. Как-то в увольнительной он решил навестить Джона в доме Мими. «Я позвонил из Саутгемптона и поговорил с Джоном по телефону. Ему тогда было, наверное, почти пять. Я спрашивал, кем он хочет стать, когда вырастет, в таком духе. Речь у него была изумительная. Я потом, много лет спустя, когда услышал этот его ливерпульский говор, сразу понял: дурака валяет».

Фред приехал в Ливерпуль, психуя, по его словам, из-за Джона, и явился к Мими. «Я спросил у Джона, а не махнуть ли нам в Блэкпул, на ярмарке погулять, порезвиться на пляже. Он был в восторге. Я спросил у Мими. Та ответила, что не может отказать. Ну и мы с Джоном поехали в Блэкпул, чтоб никогда больше не возвращаться».

Фред и пятилетний Джон несколько недель прожили в Блэкпуле у Фредова приятеля. «У меня была куча денег. Тогда, сразу после войны, дела шли прекрасно. Я зашибал деньгу то здесь, то там, в основном возил женские чулки для черного рынка. Небось в Блэкпуле до сих пор моими чулками торгуют».

Приятель, у которого они жили, собирался переселиться в Новую Зеландию. Фред решил поехать с ним. Все уже было готово, и тут на пороге появилась Джулия.

«Сказала, что хочет забрать Джона. У нее теперь симпатичный домик, она желает, чтобы Джон жил с ней. Я сказал, что страшно к Джону привязался, хочу взять его с собой в Новую Зеландию. Я же видел, что она по-прежнему меня любит. Говорю: поехали со мной? Начнем заново. Она отказалась. Ей только Джон был нужен. Мы разругались, и я предложил: пусть Джон сам выбирает… Позвал Джона. Он прибежал и запрыгнул ко мне на колени. Прижался ко мне, спрашивает: а мама еще придет? Ясно было, чего он хочет. Я говорю: нет, выбирай, с кем хочешь остаться – со мной или с ней. Он говорит: с тобой. Джулия переспросила, а Джон опять сказал, что со мной… Джулия вышла, уже по улице зашагала, и тут Джон бросился за ней вдогонку. С тех пор я его не видел и не слышал, пока мне не сказали, что он один из „Битлз“».

Джон вернулся с Джулией в Ливерпуль, но у матери не остался. Его затребовала к себе тетушка Мими. Он переехал к ней и ее мужу Джорджу, в двухквартирный дом на Менлав-авеню, Вултон, Ливерпуль, – теперь уже насовсем.

«О родителях я с Джоном речи не заводила, – говорит Мими. – Пыталась его оградить. Может, слишком беспокоилась, не знаю. Я хотела, чтобы он был счастлив».

Джон очень благодарен Мими за все, что она для него сделала. «Понятно, что она была ко мне добра. Ее наверняка беспокоили условия, в которых я рос, и она вечно донимала моих родителей, чтоб они побольше думали о ребенке. Они ей доверяли – поэтому, видимо, и отдали меня».

Джон быстро привык к Мими. Она воспитывала его как собственного сына. Была строга и не позволяла шалостей, но никогда не кричала и не била. Она считает, это признак родительской слабости. Худшее наказание – не замечать ребенка. «Он этого не выносил. Говорил: „Мими, ты чего меня гнорируешь?“»

Но развитию его личности Мими не мешала. «Мы всегда были особенной семьей. Мама пренебрегала условностями, и я тоже. Она ни дня в жизни не носила обручального кольца, и я тоже. Это еще зачем?»

Слабым звеном в воспитательной системе был дядя Джордж, который вел семейное дело – торговал молочными продуктами. Он часто баловал племянника. «Я постоянно находила у Джорджа под подушкой записки от Джона: „Дорогой Джордж, давай сегодня меня будешь мыть ты, а не Мими“. Или: „Дорогой Джордж, давай сходим в «Вултон пикчерз»“».

Мими дозволяла Джону два развлечения в год: зимой – посмотреть рождественскую пантомиму в ливерпульском театре «Эмпайр», летом – сходить на фильм Уолта Диснея. Но были и маленькие радости, например «Строберри Филд» – детский дом Армии спасения, где каждое лето устраивали большой пикник в саду. «Едва заслышав оркестр Армии спасения, Джон начинал подпрыгивать и кричал: „Мими, пошли скорее, опоздаем!“»

Джон пошел учиться в начальную школу в Давдейле. «Директор сказал мне, что этому мальчугану палец в рот не клади. Если захочет, сможет все. А по шаблону ничего делать не желает».

Уже через пять месяцев Джон читал и писал – тут помог и дядя Джордж, – хотя орфография у него уже тогда была смешная. Ветрянку неизменно называл ведрянкой. «Как-то он поехал на каникулы к моей сестре в Эдинбург и прислал открытку: „Фенансы поют рамансы“. Я ее до сих пор храню».

Мими хотела провожать Джона в школу и встречать, но он не позволил. На третий день заявил, что Мими выставляет его на посмешище и пускай больше за ним не приходит. Мими кралась за ним тайком, ярдах в двадцати за спиной, – проверяла, что с ним все в порядке.

«Его любимыми песнями были „Let Him Go, Let Him Tarry“ и „Wee Willy Winkie“³⁴. У Джона был хороший голос, и он пел в хоре в церкви Святого Петра в Вултоне. Не пропускал ни одного занятия в воскресной школе, а в пятнадцать лет по собственной воле прошел конфирмацию. Религию ему никогда не навязывали, но в детстве у него к ней была склонность».

До четырнадцати лет Мими давала ему на карманные расходы всего пять шиллингов в неделю. «Я хотела, чтоб он узнал цену деньгам, но у меня так ничего и не вышло». Чтобы раздобыть еще денег, Джону приходилось работать в саду. «Джон упирался, пока не оказывался совсем на мели. Мы слышали, как дверь сарая с грохотом распахивается, он в бешенстве выкатывал газонокосилку, носился по лужайке со скоростью шестьдесят миль в час, а потом врывался за деньгами. Но на самом деле деньги его не волновали. Вообще не имели значения. Когда появлялись, он ими сорил направо и налево».

Лет в семь Джон начал писать маленькие книжки. У Мими до сих пор хранятся целые кипы. Первая серия называлась «Спорт и скорость. С картинками. Издано и иллюстрировано Дж. У. Ленноном». Там были анекдоты, карикатуры, рисунки и вклеенные фотографии кинозвезд и знаменитых футболистов. И история с продолжением – каждый выпуск заканчивался словами: «Если вам понравилось, читайте продолжение на следующей неделе, будет еще интереснее».

«Я обожал „Алису в Стране чудес“ и рисовал всех персонажей. Писал стихи а-ля „Бармаглот“.Проживал то „Алису“, то „Просто Уильяма“. Сочинял свои истории Уильяма, только главным героем был я… Когда позже я начал сочинять серьезные стихи, про чувства и все такое, писал их шифром, сплошными закорючками, чтобы Мими не прочла. Да, за колючей внешностью, похоже, скрывалась чувствительная натура… Я любил „Ветер в ивах“. Читал какую-нибудь книжку, а потом заново ее проживал. Поэтому, в частности, и хотел быть главарем школьной банды. Чтобы другие играли в игры, которые нравились мне, о которых я только что прочел».

В детстве у него были золотистые волосы – Джон пошел в родню по материнской линии. Его всегда принимали за сына Мими, и ей это нравилось. Чужим она никогда не возражала.

Бдительная Мими не спускала с мальчика глаз, старалась уберечь от общения, как она выражалась, с «хулиганьем».

«Как-то раз иду по Пенни-лейн и вижу ватагу мальчишек – стоят кружком, наблюдают за дракой. „Прямо как эта шпана из «Роуз-лейн»“, – думаю. Это другая школа, не та, где учился Джон. Потом они расступаются, и из толпы выходит жуткий мальчишка в разорванном пальто. И я с ужасом вижу, что это Джон… Джону всегда нравилось, когда я рассказывала эту историю. „В этом ты вся, Мими. Все остальные вокруг – хулиганье“».

По словам Мими, в играх со сверстниками Джон всегда метил в лидеры. Но в школе это стало гораздо опаснее. У Джона была своя банда, и он вечно с кем-нибудь цапался и дрался – доказывал свое первенство. Айвен Вон и Пит Шоттон, два его самых близких школьных друга, говорят, что дрался он постоянно.

Этих парней Мими одобряла – они жили по соседству, в таких же двухквартирных домах, – но кое-каких других на дух не выносила.

«Ну да, в Давдейле я постоянно дрался, а если противник был сильнее, я давил на психику. Пугал, грозил мокрого места от него не оставить, и они верили… Мы с одним парнем тырили яблоки. Ездили на „колбасе“ трамваев по Пенни-лейн – сядем и катим многие мили, не платя за проезд. Страшно было до усрачки… Среди ровесников я был заводилой. С раннего детства знал кучу похабных анекдотов – меня соседская девчонка научила… Моя банда промышляла мелким воровством в магазинах. Стягивали трусики с девчонок. Иногда дело пахло керосином и всех хватали, но мне всегда удавалось удрать. Было страшно, но из всех родителей только Мими так ничего и не узнала… Другие родители меня ненавидели, запрещали своим детям со мной водиться. Я им вечно дерзил. Большинство учителей ненавидели меня лютой ненавистью… Повзрослев, мы перестали просто набивать карманы конфетами и стали тырить то, что можно было продать, – сигареты, например».

С виду его жизнь с любящей, доброй, но строгой Мими была вполне благополучна. О детстве Мими Джону не рассказывала, но у него сохранились смутные воспоминания, и с возрастом его все больше тревожили вопросы, ответов на которые он не находил.

«Когда приходила Джулия, он пару раз меня расспрашивал, – рассказывает Мими. – Но я не хотела посвящать его в подробности. Как я могла? Он был счастлив. Не скажешь ведь: так и так, твой отец негодяй, а твоя мать нашла себе другого. Джон был счастлив, пел днями напролет».

Джон помнит, как начал задавать Мими вопросы и неизменно получал одни и те же ответы. «Мими объясняла, что мои родители разлюбили друг друга. Ничего плохого о них не говорила… Вскоре я про отца забыл. Как будто он умер. Но с матерью я изредка виделся, и мои чувства к ней никогда не угасали. Я часто о ней думал, хотя долго не догадывался, что живет она всего милях в пяти или десяти… Однажды мама пришла к нам – в черном пальто, лицо окровавленное. Какой-то несчастный случай. Я не мог смотреть. Думал: это моя мать, она вся в крови. Убежал в сад. Я ее любил, но хотел отгородиться. Малодушие, пожалуй. Я все свои чувства старался скрывать».

Может, Джону и казалось, что свои эмоции и переживания он загнал глубоко внутрь, но Мими и трем другим тетушкам – Энн, Элизабет и Харриет – он виделся открытой книгой, жизнерадостным ребенком. По их словам, Джон был счастлив, как птичка, с утра до вечера.

2
Джон иThe Quarrymen

В 1952 году Джон поступил в «Куорри-Бэнк» – небольшую среднюю школу в Аллертоне, пригороде Ливерпуля, неподалеку от дома Мими. Основали ее в 1922 году. Конечно, не такая большая и известная, как Ливерпульский институт в центре города, но она пользовалась хорошей репутацией. Двое выпускников, Питер Шор и Уильям Роджерс, стали министрами в правительстве лейбористов.

Мими радовалась, что Джон учится в местной средней школе, а не в центре. Так, надеялась она, будет проще за ним присматривать. Пит Шоттон вместе с Джоном перешел в «Куорри», а вот Айвен Вон, второй его близкий друг, к своему облегчению, поступил в Ливерпульский институт. В компании Джона только он проявлял склонность к учебе. И понимал, что в одной школе с Джоном про образование можно забыть. Однако после уроков он по-прежнему был своим в банде. И приводил туда ребят из своей школы. «Первым стал Лен Гарри. Но я мало кого приводил. Долго выбирал, кого можно познакомить с Джоном».

Джон прекрасно помнит свой первый день в «Куорри». «Я смотрел на сотни новых ребят и думал: „Боже мой, и со всеми надо передраться, как в Давдейле“… Там были прямо громилы. В первой драке меня побили. Я сдрейфил, когда стало по-настоящему больно. И не то чтобы махались по-настоящему. Я орал и матерился, а потом меня пнули. Дрались до первой крови. После, если у кого-то удар был сильнее моего, я говорил: ну его, этот бокс, давай лучше поборемся… Я был агрессивен, потому что добивался популярности. Хотел стать лидером. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими анекдотами и признавали меня главарем».

В первый же год у него нашли порнографический рисунок. «Тут учителя совсем взъелись». Затем Мими нашла непристойное стихотворение. «Из-под подушки у меня вытащила. Я отнекивался – мол, меня заставили это написать за другого парня, у которого очень плохой почерк. Конечно, я это сам написал. Мне иногда попадались такие стихи – их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать… Помню, поначалу я пытался делать хоть какие-то школьные задания, как в Давдейле. По крайней мере, в Давдейле я честно признавался, если что не сделаю. Но тут понял, что это глупо. Они только того и ждут. Поэтому я стал врать напропалую».

Со второго года обучения Шоттон и Леннон бросили вызов всей школе – ни дисциплины, ни навязанных идей они не признавали. Пит считает, если б Джон не стоял с ним плечом к плечу, сам он в одиночку – пожалуй, в отличие от Джона – в конце концов не выдержал бы и сдался. «Если вас двое, – говорит Пит, – всегда легче держаться своих убеждений. Если пришлось совсем туго, есть с кем посмеяться за компанию. Мы веселились постоянно. Беспрерывно, всю учебу. Было здорово».

Пит говорит, сейчас их выходки больше не кажутся ему уж очень смешными, но, вспоминая, он все равно хохочет.

«Мы были совсем детьми, что-то там натворили, и нас впервые вызвали к замдиректора. Мы вошли, а он сидел за своим столом и что-то писал. Поставил нас с Джоном по бокам от себя. Сидит, отчитывает нас, и тут Джон стал щекотать волосы у него на голове. Замдиректора был почти лысый, но на макушке осталось несколько прядей. Он все не понимал, что его щекочет, распекал нас, а сам тер лысую башку. Это был финиш. Меня от хохота аж скрючило. А Джон буквально обмочился. Правда. У него из штанишек полилось. У него были короткие штанишки – поэтому я и думаю, что мы были еще совсем детьми. На пол капало, а замдиректора все озирался и спрашивал: „Это еще что такое? Это что такое?“»

У Джона были явные способности к рисованию – в отличие от остальных предметов, с этим он справлялся легко. А Пит был силен в математике. Джон завидовал – сам он ничего в математике не смыслил – и вечно старался ему помешать.

«Джон мешал сосредоточиться, подсовывал мне под нос свои рисунки. Иногда непристойные, но в основном просто смешные, и я давай хохотать. Я в истерике, а весь класс такой: „Посмотрите на Шоттона, сэр“… Если меня вызывали к доске, а учитель отворачивался, Джон вставал и показывал мне рисунок. У меня не было ни малейшего шанса. Ржал и ничего не мог с собой поделать».

Даже когда их впервые вызвали к директору на порку, высокое начальство не произвело на Джона особого впечатления.

«Джон вошел первым, а я остался ждать. Тошно было – торчать под дверью, переживать, что грядет. Я там как будто несколько часов простоял, хотя на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут. Потом дверь распахнулась, и появился Джон – он полз на четвереньках и стенал. Я давай ржать. Сначала не понял, что в кабинете директора двойные двери, – Джон выползал из тамбура, никто его не видел. Настала моя очередь, я вхожу и еще улыбаюсь. Им, конечно, не понравилось».

С каждым годом Джон учился все хуже. В первый год он считался одним из лучших учеников, а к третьему его перевели в поток «B» для отстающих. В табелях полно было записей вроде: «Безнадежен. Главный шут в классе. Ужасные оценки. Мешает заниматься остальным ученикам». В табеле была графа, куда родители записывали свои соображения. Мими написала: «Всыпьте ему как следует».

Дома Мими не спускала с него глаз, но даже представить себе не могла, насколько Джон съехал в учебе и какие у него проблемы с учителями.

«Она меня побила всего раз. За то, что стащил деньги у нее из сумочки. Я постоянно брал понемногу, в основном на сладости, но в тот раз, видимо, перестарался».

С дядей Джорджем он дружил все крепче. «Мы с ним ладили. Он был славный и добрый». Но в июне 1953 года, когда Джону шел тринадцатый год, дядя Джордж умер от кровоизлияния. «Это случилось внезапно, в воскресенье, – говорит Мими. – За всю свою жизнь он ни разу не болел. Джон был к нему очень привязан. В любой нашей размолвке Джордж всегда был на его стороне. Они часто гуляли вместе. Я даже ревновала, так им было здорово. Мне кажется, его смерть Джона потрясла, хотя он этого никогда не показывал».

«Я не знал, как выражать скорбь на людях, – говорит Джон, – как себя вести и что говорить, а потому ушел к себе наверх. Потом приехала моя двоюродная сестра и поднялась ко мне. У нас обоих была истерика. Хохотали как ненормальные и никак не могли остановиться. Мне потом было очень стыдно».

Примерно тогда же в жизни Джона важную роль стал играть другой человек – его мать Джулия. Она постоянно справлялась у Мими о сыне, хотя в разговорах с Джоном та о Джулии почти не упоминала. Джулию явно завораживало, как он растет, развивается, становится личностью. И сама она завораживала Джона, теперь уже подростка. К тому времени Джулия от человека, к которому ушла, уже родила двух дочерей.

«Джулия подарила мне первую цветную рубашку, – вспоминает Джон. – Я стал приходить к ней домой. Встретил ее нового парня – мне он не особо понравился. Я его прозвал Дерганый. Хотя, вообще-то, он был нормальный дядька… Джулия стала мне вроде молодой тетушки или старшей сестры. Я рос и все чаще ссорился с Мими. Уходил к Джулии и жил у нее по выходным».

Ближайшие друзья Джона, Пит Шоттон и Айвен Вон, прекрасно помнят период, когда Джулия вошла в жизнь Джона, и то, как она повлияла на всю троицу.

Пит вспоминает, что впервые услышал о ней во втором или третьем классе в «Куорри-Бэнк». К тому времени им уже постоянно твердили, что они плохо кончат. Родители Пита и тетушка Джона стращали ребят как могли, но те втихомолку только смеялись. А потом появилась Джулия и вместе с ними стала в открытую хохотать над учителями, над родителями и над всеми прочими.

«Она была отличная, – говорит Пит. – Клевая. Мы ей пересказывали, что нас ждет да как мы кончим, а она говорила: да ну, ерунда. Мы ее любили. Она одна была на нас похожа. Рассказывала нам о том, что мы хотели услышать. Все делала ради смеха, как и мы».

Жила она в Аллертоне, и они часто заходили к ней после школы. Иногда Джулия сама их навещала. «Однажды мы ее встретили, а она надела дамские панталоны на голову, на манер косынки – штанины свисали на плечи. Идет такая и делает вид, будто не понимает, отчего люди пялятся. Мы так и покатились со смеху… В другой раз гуляем с ней по улице, а на Джулии очки без стекол. Навстречу знакомые идут, ничего не замечают. Она с ними болтает, а между тем сует палец в оправу и трет глаз. Люди прямо столбенели».

Айвен считает, что благодаря Джулии Джон и стал бунтарем. Она поощряла его склонности, смеялась над тем же, что и он. Мими была с ним строга – впрочем, не строже других матерей – и только следила, чтобы он не курил и не пил. Ей пришлось немного ослабить вожжи, но Джон, естественно, предпочитал Джулию и постоянно уходил к ней. Джулия была паршивой овцой – во всяком случае, самой дикой в своей ручной семье. И хотела, чтобы Джон, и так на нее похожий, был точно таким же.

В школе Джона уже перевели в 4 «С» – он впервые попал в самый слабый поток. «Тут мне стало взаправду стыдно, что я оказался в компании недоумков. Поток „В“ был ничего – в „А“ собрались одни зануды. Я стал списывать на экзаменах. Но что за радость состязаться с придурками? Я опять покатился под горку».

Пит Шоттон съезжал все ниже вместе с Джоном. «Я и ему жизнь поломал».

Во втором полугодии четвертого класса Джон оказался на двадцатом (из двадцати) месте в самом слабом потоке. «Несомненно, его ждет провал», – написал один учитель у него в табеле.

Когда Джон перешел в пятый класс, в школе появился новый директор мистер Побджой. Он сразу сообразил, что Леннон и Шоттон – главные школьные смутьяны. Но ему все же удалось наладить хоть какой-то контакт с Джоном, в чем не преуспели учителя. Они слишком хорошо знали Джона.

«Он был сущее наказание, одни проделки на уме. Я не очень-то его понимал. Как-то раз даже высек его, о чем сожалею. Сожалею, потому что я не сторонник телесных наказаний. Я унаследовал эту систему, но вскоре от нее избавился».

Мистер Побджой немало удивился, когда Джон не осилил экзамены обычного уровня по программе средней школы. «Я думал, он сможет их сдать. Он по каждому предмету не добрал всего одного балла – отчасти поэтому я и помог ему поступить в Художественный колледж. Я знал, что у него способности к искусству, и считал, что нужно дать ему шанс».

Когда будущее Джона оказалось на кону, Мими пошла на прием к директору. «Он спросил, что я собираюсь делать с Джоном. А я спросила: „Чтовы собираетесь с ним делать? Он учился у вас пять лет“».

Идея с Художественным колледжем понравилась Мими, хотя она, похоже, не догадывалась, до чего Джону повезло, когда его туда приняли. «Я хотела, чтоб он получил профессию и мог нормально зарабатывать на жизнь. Я хотела, чтобы из него вышелтолк… Про себя я думала о судьбе его отца, о том, что из него вышло, но, разумеется, Джону об этом сказать не могла». Сам он, оглядываясь на школьные годы, не испытывает ни тени сожаления.

«Время показало, что я был прав. Они ошибались, а я был прав. Они же остались теми, кем были, так? Значит, этоони неудачники… Все учителя были тупицами, кроме одного или двух. Мне на них было плевать. Мне надо было только посмеяться. Лишь одному учителю нравились мои карикатуры. Он их даже домой забирал… Надо дать человеку время проявить себя, поощрять его склонности. Я всегда любил рисовать, годами был по рисованию лучшим в классе, но никто и ухом не вел… Я расстроился, что не сдал экзамен по рисованию, но плюнул. Им нужна была только аккуратность. А я не аккуратист. Я перемешивал все краски. На экзамене было одно задание – изобразить „путешествие“. Я нарисовал горбуна, сплошь покрытого бородавками. Им, конечно, не понравилось… Но пожалуй, у меня было счастливое детство. Я стал агрессивным, но никогда не был несчастным. Вечно хохотал… Только и делал, что воображал себя Просто Уильямом».

Ближе к концу учебы Джон заинтересовался поп-музыкой, хотя как раз ее-то Мими на дух не выносила. Не любила, когда еще маленький Джон напевал песни, услышанные по радио.

Никакого музыкального образования Джон не получил, музыке нигде не учился. Сам кое-как освоил губную гармошку – дешевую гармошку ему подарил дядя Джордж.

«Когда он был малышом, я бы отправила его учиться музыке, пианино или скрипке, – вспоминает Мими. – Но он не желал. Уроков не терпел. Хотел, чтобы все получалось сразу, без никаких уроков… Его музыкальные увлечения одобрил только один человек – кондуктор автобуса из Ливерпуля в Эдинбург. Мы каждый год отправляли Джона с двоюродными в Эдинбург к моей сестре. А у него была старая гармошка Джорджа, и он наяривал на ней всю дорогу – не сомневаюсь, что у всех пассажиров мозги вскипели… А кондуктору он очень понравился. Когда приехали в Эдинбург, он сказал Джону: мол, приходи завтра утром на автостанцию, я подарю тебе настоящую, хорошую губную гармошку. Джон всю ночь не спал, примчался на станцию ни свет ни заря. Гармошка и впрямь оказалась отличная. Джону тогда было лет десять. Впервые в жизни его похвалили. Кондуктор понятия не имел, к чему это приведет».

Слушал Джон – если что слушал – только каких-нибудь Джонни Рэя или Фрэнки Лейна³⁵. «Но я их почти и не замечал».

Их тогда почти никто не замечал – уж точно не британские сверстники Джона. До середины пятидесятых поп-музыка была как-то далека и не имела отношения к реальной жизни. В основном она приходила из Америки, где ее создавали профессионалы шоу-бизнеса в пленительных костюмах и с пленительными улыбками, исполнявшие пленительные баллады для продавщиц и молодых мамаш.

А потом произошло три события. 12 апреля 1954 годаBill Haley & His Comets выпустили «Rock Around the Clock». Песня завоевала Британию не сразу. Но когда спустя год она прозвучала в фильме «Школьные джунгли»³⁶, рок-н-ролл обрушился на Британию, и в кинотеатрах стали выдирать сиденья из кресел.

Второе событие случилось в январе 1956 года – вышла песня Лонни Донегана «Rock Island Line»³⁷. С диком роком ее связывало только название, но она принесла интересное новшество: исполняли ее на инструментах, которые мог освоить кто угодно. Лонни Донеган популяризовал скиффл. Оказалось, что играть и петь может каждый, не имея ни музыкального образования, ни таланта.

Даже гитара, самый сложный инструмент в скиффле, покорялась тому, кто в состоянии выучить несколько простейших аккордов. А с остальными инструментами, вроде стиральной доски или баса из чайного ящика, справится любой идиот.

Третьим и самым волнующим событием в поп-музыке пятидесятых стало появление Элвиса Пресли, до «Битлз» – самой влиятельной фигуры в истории поп-музыки. Он тоже возник в начале 1956-го, а к маю его «Heartbreak Hotel»³⁸ занял первые места в хит-парадах четырнадцати стран.

Вообще-то, пришествие Элвиса было предсказуемо и неотвратимо. Достаточно взглянуть на тучного, немолодого и совсем не сексапильного Билла Хейли, чтобы понять: рок-н-ролл, эта новая волнующая музыка, нуждалась в исполнителе себе под стать.

Рок будоражил всех подростков поголовно. Элвис был восхитительным певцом, исполнявшим эти восхитительные песни. «До прихода Элвиса меня почти ничего не трогало», – говорит Джон.

Будущие битлы, как и миллионы их сверстников, поддались всеобщему увлечению. Все они помнят, как в каждом классе и в каждом дворе возникали свои группы. В мгновение ока по всему Ливерпулю возникло около сотни дансингов, и скиффл-группы выстраивались туда в очередь. Впервые в истории многих поколений музыка перестала принадлежать одним лишь музыкантам. Подняться на сцену и попробовать мог любой. Все равно что подарить обезьянам кисти и краски. Некоторые неизбежно выдадут что-нибудь стоящее.

Когда началось это безумие, у Джона Леннона не было ни гитары, ни другого инструмента. Как-то он одолжил гитару у школьного приятеля, но вернул, обнаружив, что не знает, как на ней играть. Однако он знал, что Джулия умеет играть на банджо, и отправился к матери. Та за десять фунтов купила ему подержанную гитару. На ней было написано: «Гарантируем отсутствие трещин». Джон взял пару уроков, но так ничему и не научился. Джулия показала ему несколько аккордов на банджо. Первой мелодией, которую он выучил, стала «That’ll Be the Day»³⁹.

Дома ему приходилось упражняться тайком от Мими. Она отправляла его на застекленную веранду – пусть там поет и играет на здоровье. «Гитара – это неплохо, Джон, – твердила Мими по десять раз на дню, – но на жизнь ты ею не заработаешь».

«В конце концов мы в школе собрали группу. По-моему, парень, подбросивший эту идею, сам в группу не попал. В первый раз мы собрались у него. Эрик Гриффитс на гитаре, Пит Шоттон на стиральной доске, Лен Гарри и Колин Хэнтон на ударных и Род на банджо… Первый раз выступили на Роуз-стрит в День Империи⁴⁰. Праздник проводили прямо на улице. Мы играли в кузове грузовика. Нам ничего не заплатили… Потом мы играли у каких-то парней на вечеринках или на свадьбах, иногда перепадало по несколько шиллингов. Но в основном мы играли просто ради удовольствия».

Группу, естественно, назвалиThe Quarrymen. Все одевались как «тедди-бои» – с коками и набриолиненными зачесами а-ля Элвис. Самым главным «тедди» был Джон – еще одна причина, отчего матери запрещали сыновьям с ним водиться, стоило им разок его увидеть или просто наслушаться страшных историй.

В эти первые месяцы существованияThe Quarrymen, в начале 1956 года, когда Джон якобы прилежно готовился к экзаменам, все происходило вяло и от случая к случаю. Бывало, не играли неделями. Ребята приходили и уходили – кто-то заявлялся на вечеринку, кто-то нет, кто-то хотел просто попробовать.

«Все это было смеху ради, – говорит Пит Шоттон. – Взяли и создали группу. Скиффл был в моде, все пытались что-то изобразить. Я играл на стиральной доске, потому что ничего не смыслил в музыке. Но я был другом Джона, а значит,должен был играть».

Поскольку группой заправлял Джон, все вечно ругались, то и дело уходили. «Я нарочно с кем-нибудь ссорился, если хотел от него избавиться. Если поссорились – все, конец, вон из группы». Одним из постоянных участников был Найджел Уэлли – он временами играл, но в основном искал им ангажементы, работая как бы менеджером.

То же самое происходило в Ливерпульском институте: группы росли как грибы после дождя. Тем не менее Айвен Вон привел Лена Гарри к Джону. Вроде бы все складывалось.

6 июля 1957 года он привел к Джону еще одного друга из института. «Я знал, что он отличный парень, – говорит Айвен. – Других я к Джону не приводил».

Поводом для встречи стал праздник в приходской церкви Вултона, недалеко от дома Джона. У него там были знакомые, и он уговорил их пустить группу выступить.

У себя в школе Айвен много рассказывал про Джона и его группу. Он знал, что его друг интересуется такими вещами, – сам-то Айвен оставался к ним равнодушен.

«В тот день Мими сказала, что я окончательно дошел до ручки, – говорит Джон. – Я уже был настоящий „тедди“. В тот день от меня, кажется, воротило всех, не только Мими… На днях мне попалась фотография, сделанная тогда в Вултоне. Ну и что? Совсем зеленый пацан».

Тот концерт Джон помнит смутно. Он изрядно напился, хотя до совершеннолетия ему было еще далеко. Зато другие отлично запомнили этот день, особенно тот друг, которого привел Айвен, – Пол Маккартни.

«В тот день я встретил Пола, – говорит Джон. – Вот тут-то все и закрутилось».

3
Пол

Пол – Джеймс Пол Маккартни – родился 18 июня 1942 года в платном родильном отделении Уолтонской больницы в Ливерпуле – единственный из битлов, кому в день рождения досталась такая роскошь. Пол происходил из обычной рабочей семьи, война была в разгаре. Пол появился на свет божий с таким шиком потому, что его мать прежде работала в этом родильном отделении медсестрой. Когда она вернулась рожать Пола, своего первенца, с ней носились как с кинозвездой.

Мать Пола, Мэри Патриша, бросила работу в больнице годом раньше, выйдя замуж за отца Пола, и стала работать патронажной сестрой. Ее девичья фамилия была Мохин – корни у них с мужем уходили в Ирландию.

Джим Маккартни, отец Пола, четырнадцатилетним мальчишкой пошел работать разносчиком образцов в ливерпульскую компанию «А. Ханней и К^о» на Чепел-стрит, которая занималась куплей-продажей хлопка. В отличие от жены, он не был католиком. Сам всегда называл себя агностиком. Он родился в 1902 году; у него было два брата и четыре сестры.

Все считали, что Джиму крупно повезло, когда после школы он устроился в хлопковую компанию. Хлопковая промышленность цвела, а Ливерпуль был центром поставок хлопка на прядильные фабрики Ланкашира. Считалось, что если пристроился к хлопковому делу, значит обеспечил себя на всю жизнь.

Разносчиком Джим Маккартни получал шесть шиллингов в неделю. Он бегал по клиентам, показывал им образцы хлопка, которые могли их заинтересовать. «Ханней» импортировала хлопок, сортировала, а затем продавала на прядильные фабрики.

Джим хорошо справлялся с работой, и в 28 лет его повысили до продавца. Считалось, что это большое достижение для простого парня. Обычно продавцами становились выходцы из среднего класса. Джим всегда был одет с иголочки и не без щегольства, и у него было доброжелательное, открытое лицо.

На новой должности он получал 250 фунтов в год. Не блестяще, но жить можно.

Джим оказался слишком молод для Первой мировой войны и слишком стар для Второй, хотя, говоря по правде, его все равно не призвали бы: в десять лет, свалившись со стены, он повредил барабанную перепонку и был глух на одно ухо. Однако его сочли годным для военных работ. В войну, когда хлопковая биржа закрылась, Джима направили в Нейпирс на инженерные работы.

Джим женился в 1941 году, в 39 лет. Они с женой переехали в меблированные комнаты в Энфилде. Днем Джим работал в компании «Нэпир», а в ночь, когда родился Пол, тушил зажигательные бомбы. Поскольку Мэри прежде работала в больнице, Джим мог приходить к ней в любое время, а не только в часы посещений.

«Он выглядел ужасно, я никак не мог успокоиться. Прямо урод какой-то. Один глаз открыт, другой закрыт, и все время верещал. Мне его показали – он походил на ужасный кусок красного мяса. Вернувшись домой, я разрыдался, впервые за много лет».

Несмотря на медицинскую профессию жены, любая болезнь была Джиму невыносима. Его нервировал даже запах больницы, и этот страх передался Полу.

«Правда, на следующий день он уже больше походил на человека. И с каждым днем становился лучше. В итоге превратился в прелестное дитя».

Однажды, когда Пол возился в садике у дома, мать заметила у него на лице пятна грязи и заявила, что отсюда надо переезжать. Работа в «Нэпире» на заводе, выпускавшем двигатели «нэпир сейбр» для истребителей, приравнивалась к службе в военно-воздушных силах, и Джим получил дом в Уоллеси, в квартале Ноузли. Там стояли муниципальные дома, но часть из них резервировалась для рабочих министерства авиации. «Мы их называли полудомиками – такие крохотные хилые домишки, внутри голая кирпичная кладка. Но с малым ребенком это лучше меблирашек».

Работа Джима в «Нэпире» закончилась раньше, чем война, и его перевели временным инспектором в санитарный отдел Ливерпульской корпорации – Джим обходил вверенную ему территорию, следя за тем, чтобы мусорщики работали как полагается.

Корпорация платила немного, Мэри снова занялась патронажем и работала, пока в 1944 году у нее не родился второй сын Майкл.

Но работа медицинской сестры нравилась ей больше, чем патронаж. Он слишком напоминал офисную работу с девяти до пяти. В конце концов Мэри вернулась к акушерству. Взяла две ставки акушерки по месту жительства – в ее обязанности входил уход и присмотр за всеми беременными, проживавшими на ее территории. Ко всему этому прилагался муниципальный дом. Ее первый участок был на Вестерн-авеню в Спике, второй на Ардвик-роуд. Мэри вызывали каждую ночь.

Джим говорит, его жена работала слишком много, больше, чем следовало бы, но она всегда была чересчур добросовестной.

Первые воспоминания Пола – ему тогда было года три-четыре – связаны с матерью. Он помнит, как кто-то вошел в дом и вручил матери гипсовую собаку. «В благодарность за то, что она у кого-то приняла роды. Люди постоянно ей что-нибудь такое дарили… Мне вспоминается и другое: я от кого-то прячусь, а потом луплю его по голове какой-то железякой. Но, мне кажется, гипсовая собака была раньше».

Пол еще помнит, как мать пыталась исправить его произношение. «Я говорил с густым акцентом, как все окрестные ребята. Она ругалась, что я неправильно разговариваю, а я стал передразнивать ее акцент, и она обиделась, а мне стало очень стыдно».

В Спике Пол пошел в начальную школу на Стоктон-Вуд-роуд. Мать решила не отдавать его в католическую школу – патронажной сестрой она на такие школы нагляделась и их невзлюбила. Скоро туда же пошел и Майкл. «Помню, директриса рассказывала, как хорошо наши мальчики ладят с младшими, – вспоминает Джим, – всегда за них заступаются. Говорила, что Майкл растет лидером. Наверное, это потому, что он всегда спорил. Пол – тот все делал тихо. Вообще был сметливее. Майкл вечно подставлялся. А Пол избегал неприятностей».

Когда эта начальная школа оказалась переполненной, братьев перевели в другую, за город, – начальную школу Джозефа Уильямса в Гэтекре.

Взрослея, Пол развивал свои дипломатические таланты, все делал тихо – подобно матери и в отличие от шумного Майкла.

«Однажды я за что-то лупил Майкла, – вспоминает Джим, – а Пол стоял и кричал брату: „Скажи, что ты этого не делал, и он перестанет“. А Майк сознался, что он это сделал, – не помню уж что. Пол-то почти всегда умудрялся выйти сухим из воды».

«Я был довольно пронырливый, – говорит Пол. – Если меня лупили за плохое поведение, я пробирался к родителям в спальню, когда там никого не было, по чуть-чуть отдирал бахрому от занавесок и злорадно думал: „Вот вам, вот вам…“»

Пол легко сдал экзамены в начальной школе и поступил в Ливерпульский институт. Это была самая известная ливерпульская средняя школа. В 1825 году в Ливерпуле основали Институт механики – отсюда и название. В том же здании размещался и Художественный колледж, который до 1890-х был частью института. Из тех же корней пророс и Ливерпульский университет. Институт стал обычной средней мужской школой. Сейчас среди его выпускников – Артур Эски, Джеймс Лейвер, судья кассационного суда Моррис и покойный Сидни Силвермен⁴¹.

Майкл тоже сдал экзамены в институт, но очутился в самом слабом потоке. А вот Пол учился прекрасно и всегда был среди сильнейших.

«Пол умудрялся делать уроки, не отрываясь от телевизора, – вспоминает Джим. – Я запрещал, втолковывал ему, что невозможно делать два дела одновременно. Но как-то раз спросил его, что он видел по телевизору, и он выложил мне в подробностях, а сам между тем написал сочинение. Он был умный – поступил бы в университет с легкостью. Я всегда так и планировал. Он бы стал каким-нибудь бакалавром – тогда будущее обеспечено. Но Пол, как узнал, что я замышляю, нарочно стал учиться хуже. У него никогда не было проблем с латынью, но стоило мне сказать, что латынь понадобится ему в университете, и она у него просела».

В сексуальном отношении Пол обогнал почти всех ровесников в институте – с первых лет он уже знал об этом все или почти все.

«Однажды я нарисовал на уроке неприличный рисунок. Я вообще такое рисовал. Листок с рисунком складывался так, что видны только женская голова и ноги. А когда листок разгибают, женщина совершенно голая, даже с волосами на лобке – не то чтобы я знал, как они выглядят. Короче, школьное творчество. И я по рассеянности оставил этот рисунок в верхнем кармане рубашки. Там я обычно хранил талоны на обед, и перед стиркой мама всегда проверяла, не забыл ли я их достать… Как-то прихожу домой, а мама протягивает мне рисунок и спрашивает: „Твоя работа?“ Я отвечаю: „Что ты! Конечно нет, честное слово, нет“. Наплел, что это нарисовал Кенни Алпин, мальчик из нашего класса, и засунул рисунок ко мне в карман. Дескать, будь это моя работа, я бы признался. Отпирался два дня, потом все-таки признался. Стыдно было до невозможности».

Проучившись год и заработав по латыни девяносто из ста, Пол поостыл к учебе. «Первый год все было легко и просто. Я старался, искренне хотел учиться – мне казалось, так и надо. А потом все пошло наперекосяк. За все годы учебы никто мне толком не объяснил, в чем смысл – зачем я учусь. Ну, отец твердил, что нужны дипломы-бумажки, но я не слушал. Все так говорили. А учителя либо лупили нас линейками, либо пудрили мозги – как они отдыхали в Уэльсе да что они делали в армии… От домашних заданий мозги засыхали. Невыносимо летним вечером торчать дома, когда все остальные играют на улице. В Ардвике напротив нашего дома было поле, мне из окна было видно, как все веселятся… Из нашего района мало кто учился в институте. Меня дразнили институтским пудингом – „институтский пудинг херов“, вот как они говорили… А я мечтал только о женщинах, деньгах и одежде. Слегка подворовывал – сигареты, например. Мы заходили в пустые лавки и, когда хозяин отлучался в жилую часть, хватали все, что под руку подвернется. Годами я мечтал только отхватить где-нибудь сотню фунтов. Мне казалось, с такими деньгами я смогу купить дом, гитару и машину. Заведись у меня деньги, я бы, наверное, с катушек слетел».

Однако в школе Пол вовсе не был законченным бездельником. В 1953 году он получил награду за сочинение – специальную премию Коронации, книгу «Семь королев Англии» Джеффри Триза, изданную «Хайнеманном», и она до сих пор стоит у него на полке. Пол всегда получал отличные оценки за сочинения. «Помню, школьный инспектор раз спросил, как это я умудрился написать сочинение на такую специальную тему, как спелеология. А я узнал о ней из радиопередачи, лежа в кровати. Наушники – просто чудо: лежи себе и слушай радио. Масса пищи для воображения».

Джим собственноручно подвел к кроватям сыновей по паре наушников, чтоб дети раньше ложились спать и поменьше тузили друг друга. Дрались они часто; впрочем, не больше любых других братьев. Майкл изводил Пола, обзывая Жиртрестом. «В детстве Пол был просто красавец – огромные глазищи, длинные ресницы, – рассказывает Джим. – Люди говорили: „Ох, он разобьет не одно девичье сердце“. Но после десяти лет он внезапно располнел».

Когда Полу было лет тринадцать, семейство Маккартни переехало из Ардвика. Мать бросила работать надомной акушеркой, потом снова стала патронажной сестрой.

Семья въехала в муниципальный дом по адресу: Аллертон, Фортлин-роуд, 20, где Пол провел все свое отрочество. Дом стоял в ряду таких же низких террасных домов, не слишком видный, старый, но чистый и аккуратный. До Менлав-авеню оттуда – всего пара миль.

Вскоре – Полу едва исполнилось четырнадцать – у его матери вдруг начались боли в грудных железах. Они продолжались недели три или четыре, то утихая, то усиливаясь, но Мэри списывала их на менопаузу. Ей тогда было сорок пять. «Наверное, возраст», – говорила она Джиму. Мэри обращалась к разным врачам, но они с ней соглашались и советовали поменьше об этом думать. Однако боли не проходили, а становились все сильнее.

Однажды, неожиданно вернувшись домой, Майкл застал мать в слезах. Он подумал, она плачет, потому, что они с братом что-то натворили. «Мы ведь бывали порядочными свиньями». Но он не спросил, в чем дело. И Мэри им ничего не сказала. Однако на сей раз решила обратиться к специалисту. Тот диагностировал рак. Мэри оперировали, и она умерла. Не прошло и месяца с того дня, когда она впервые почувствовала сильную боль.

«Я был убит, – вспоминает Джим. – Не верил, не понимал, что произошло. И для мальчишек ужасный удар. Особенно для Майкла: ему было всего двенадцать, и они с матерью очень дружили. Не то чтобы они сломались, нет. Горе доходило до них постепенно».

«Уже не помню в деталях тот день, когда нам сказали, – говорит Майкл. – Помню только, что один из нас глупо сострил – забыл кто. Месяцами потом переживали».

А вот Пол помнит: «Это я. Первым делом сказал: „Что же мы будем делать без ее денег?“»

Но всю ночь оба проревели в своих постелях. Много дней Пол молился, чтобы мать вернулась. «Дурацкие молитвы, знаете, – „Если она вернется, я всегда буду очень-очень хорошим“. Я тогда подумал – какая глупость эта религия. Как раз когда нужно позарез, ты молишься, молишься – и все без толку».

На время похорон оба мальчика уехали к тетушке Джинни. «Я думаю, отец не хотел при нас плакать, – говорит Пол. – У тети Джинни было скучно. Спать приходилось в одной кровати».

На Джима свалилась масса забот. Жена его была очень аккуратна, и сам он по дому не делал почти ничего. А теперь, в свои пятьдесят три года, ему пришлось растить двух мальчиков – двенадцати и четырнадцати лет, в их самые, пожалуй, непростые годы. С деньгами тоже было неладно. Жена-акушерка зарабатывала больше его, на что так жестоко и указал Пол. К 1956 году Джим получал лишь восемь фунтов в неделю. Для прочего рабочего люда начинались неплохие дни, но как раз в хлопковой индустрии, где все, по идее, должны были быть обеспечены до конца своих дней, наступил спад.

Джиму очень помогали две его сестры – тетушки Милли и Джинни. Раз в неделю одна из них приходила на Фортлин-роуд и прибиралась в доме. А пока дети были маленькими, тетушки часто встречали их из школы.

«Зимой было тяжко, – вспоминает Джим. – Мальчики приходили из школы и сами топили печь. А стряпал я… Моя главная головная боль – я все не мог решить, кем пытаюсь стать. Когда была жива жена, я мальчишек ругал. Если надо было – наказывал. За нежности отвечала жена. Если в наказание их оставляли без ужина, она чуть позже приносила им в постель поесть, хотя, скорее всего, это я ее подзуживал… А теперь надо было решить, кем же я буду: отцом, матерью, тем и другим или, может, положиться на них, просто дружить с ними и помогать друг другу выкарабкаться… Мне часто приходилось на них полагаться. Я говорил: „Вернетесь из школы – в дом не заходите, пока тетушек нет“. А то они стали бы приводить друзей и разгромили бы дом начисто… Скажем, я возвращаюсь домой, а пять яиц как корова языком слизала. Сначала они отпираются – мол, не знаем, куда подевались яйца, а потом признаются: „Ах да, вспомнили – мы тут угостили друзей яичницей“… В общем и целом они вели себя хорошо. Но я тосковал по жене. Ее смерть меня подкосила».

Сегодня Майкл не понимает, как отцу удалось справиться. «Мы были ужасными, жестокими. А вот он – рехнуться можно, какой молодец. И все это время без женщины. В голове не укладывается. Пол очень многим ему обязан. Мы оба отцу обязаны».

Над его доморощенной философией братья частенько посмеивались. «Вот и он с двумя своими „остями“», – говорили они. Джим часто объяснял мальчикам, что две самые главные вещи на свете – сдержанность и терпимость.

«Терпимость – этонеобычайно важно, – поясняет Джим. – Например, они, как и многие дети, смеялись над калеками. А я объяснял, каково было бы им самим, окажись они на месте этих калек. И сдержанность – без сдержанности много случается бед. Нередко слышишь от людей: „Я бы этого мерзавца повесил“. И никто не задумывается, как такому человеку помочь».

Джим всегда думал о том, как помочь людям. Он от природы был обаятелен и учтив, и дело тут не в профессиональной обходительности продавца – нет, это глубже и искреннее. Останься мальчики на руках не столь вдумчивого, менее отзывчивого отца, их жизнь после смерти матери вполне могла пойти вкривь и вкось.

Пол унаследовал от отца трудолюбие и преданность делу. Он из тех, кто, если захочет, всегда добивается результатов.

В известном смысле Пол презирал школу и всю систему с ее косными правилами не меньше Джона. Но что-то не позволяло ему окончательно распуститься. Пол всегда умел включиться в тяжелую работу и хотя бы краткими рывками наверстать упущенное. Джон стал строптивым и неуправляемым. Пол так бы не смог.

Его брат Майкл считает, что смерть матери повлияла на Пола в одном: «Началось сразу после смерти матери. Пол стал одержимым. Все это заполонило его жизнь. Теряешь мать – находишь гитару? Ну, не знаю. Может, тогда для него это был такой побег. Но от чего он бежал-то?»

4
Пол иThe Quarrymen

Вдетстве Пол музыкой особо не интересовался. Их с Майклом разок отправили поучиться играть на пианино, но дальше пары уроков дело не пошло. «Зря мы начали их учить летом, – говорит Джим. – Учитель приходил к нам, и во время уроков в дверь постоянно стучались соседские дети, звали Пола и Майкла погулять. Тогда мы стали отправлять их к учителю на дом, но и это скоро закончилось».

Джим хотел пристроить Пола в Ливерпульский кафедральный хор. «Я настоял, но Пол на прослушивании нарочно пустил петуха. Потом, правда, одно время пел в хоре церкви Святого Варнавы, неподалеку от Пенни-лейн».

Затем дядя подарил Полу старую трубу, и Пол стал самостоятельно подбирать на ней мелодии. Музыкальный слух он унаследовал от отца. Тот ребенком сам научился играть на пианино. Из всех родителей будущих битлов только Джим обладал хоть каким-то музыкальным опытом.

«Я никогда не брал уроки. Просто подбирал мелодии на стареньком пианино, которое нам кто-то отдал, когда мне исполнилось четырнадцать; мы в то время жили в Эвертоне. Точно помню, что на пианино было написано „NEMS“ – „Музыкальные магазины Норт-Энда“. У меня было чувство ритма, и я мог справиться с большинством мелодий. Ни разу не опозорился».

Начав работать, Джим Маккартни сколотил небольшую регтайм-группу, которая играла на танцах. Было это в 1919 году, когда ему исполнилось семнадцать.

Группа дебютировала в ливерпульском зале Святой Екатерины на Вайн-стрит. «Мы решили придумать что-нибудь интересненькое, наложили на лица черные маски и назвалисьThe Masked Melody Makers⁴². Но к середине выступления мы так вспотели, что краска потекла с лиц. На том The Masked Melody Makers и закончились».

Тогда они придумали себе новое название –Jim Mac’s Band – и стали выступать в смокингах с бумажными пластронами и манжетами. «Отличная придумка. Дюжина манжет стоила пенни. Разницы с настоящими никакой… Я руководил группой года четыре или пять, в свободное время. Я считался лидером, но на деле все были равны… Как-то раз нас пригласили выступить на местной премьере фильма „Царица Савская“⁴³. Что играть, мы не знали. Во время гонки на колесницах выдали популярную тогда „Thanks for the Buggy Ride“, а когда царица Савская умирала – „Horsy Keep Your Tail Up“»⁴⁴.

Когда началась Вторая мировая и появилась семья, Джим забросил музыкальную карьеру, хотя дома время от времени садился за пианино. «Когда я играл, Пол не слушал – скучно. Но он обожал слушать музыку, валяясь в постели в наушниках. А в четырнадцать вдруг захотел гитару. Я тогда не понял, что на него нашло».

Гитара обошлась в пятнадцать фунтов, и поначалу у Пола ничего не получалось. Что-то с ней было не так. Затем Пол сообразил: это потому, что он левша. Гитару он вернул на переделку. «Труба мне никогда особенно не нравилась. Гитара – другое дело: выучил пару аккордов – и уже можно играть. И петь не мешает».

Как большинство друзей, Пол заинтересовался поп-музыкой лет в двенадцать. Как раз тогда впервые сходил на концерт – на группу Эрика Дилейни⁴⁵ в «Эмпайр». В четырнадцать лет простоял в очереди весь школьный обеденный перерыв, чтобы увидеть Лонни Донегана. «Он опоздал и потом для девчонок с фабрики составлял записки с объяснением, что они задержались по его вине… Обычно мы ждали под дверью гримерки, пока кто-нибудь не выйдет и не начнет раздавать автографы. Как-то я выстоял очередь, чтобы получить автограф Уи Уилли Харриса»⁴⁶.

Кроме того, Пол ходил в театр «Павильон». «Там показывали стриптиз. Девчонки целиком раздевались, оставались в чем мать родила. Некоторые были вполне ничего. Непонятно, как нас туда пускали в этом возрасте. Добрая такая забава, невинная, хоть и грязная».

Как Джон и другие, Пол увлекся скиффлом и ранними рок-композициями Билла Хейли, но его – опять же как и Джона – по-настоящему сразил только Элвис Пресли. «Я на нем помешался. Если было паршиво, я ставил Элвиса – и опять жизнь прекрасна. Я не понимал, как делаются пластинки, – просто фантастика. „All Shook Up“!⁴⁷ С ума сойти!»

Едва у Пола появилась гитара, он стал пробовать копировать песни Элвиса и все прочее, что было тогда популярно. Лучше всего получалось имитировать Литтл Ричарда.

«Я считал, это кошмар, – вспоминает отец Пола. – Сущий ужас. Не верилось, что люди взаправду могут так петь. И только спустя годы, когда услышал Литтл Ричарда на одном концерте с „Битлз“, я понял, как точно Пол его тогда копировал».

«Он стал конченым человеком в ту минуту, когда взял гитару, – говорит Майкл. – Мы его потеряли. У него не оставалось времени поесть, подумать о чем-то другом. Он играл повсюду, даже в ванной и в туалете».

Примерно тогда же гитара появилась и у друга Пола, Иэна Джеймса из Дингла. Теперь они вместе шатались по округе со своими гитарами. Они играли друг другу и учили друг друга тому, что успели узнать. «Мы ходили на ярмарку, – вспоминает Пол, – слушали последние песни на автодроме, а потом их подбирали. И пытались клеить девиц. Без особого успеха. К этому у меня таланта нет».

Услышав песню «А White Sports Coat»⁴⁸, оба они – и Пол, и Иэн Джеймс – стали носить одинаковые белые спортивные пиджаки. «Пиджаки были в крапинку и с клапанами на карманах. И черные джинсы-дудочки. Мы слонялись по округе в одинаковой одежде и чувствовали себя неотразимыми. Оба стриглись под Тони Кёртиса⁴⁹. Кучу времени тратили на укладку».

Джим Маккартни пытался запретить Полу так одеваться, но не вышло. «Пол вел себя очень хитро, – вспоминает Майкл. – Покупал новые брюки, приносил их домой и показывал папе: мол, вот, посмотри, широкие штаны, – и папа давал добро. А затем Пол уносил брюки, и ему их перешивали. Если папа возмущался слишком обуженными брюками, Пол на голубом глазу клялся, что папа именно их и разрешил».

«Я очень боялся, что из него получится „тедди-бой“, – говорит Джим. – Очень было страшно. Все твердил ему, что нельзя носить такие узкие брюки. Но он меня просто выматывал. Уже тогда носил длинные волосы. Приходил из парикмахерской с точно такой же прической, с какой уходил, и я спрашивал: „Что, уже закрыли?“»

Девочками Пол увлекался не меньше, чем гитарой. «В первый раз у меня это было в пятнадцать. Рановато, пожалуй. Я был чуть ли не первым в классе. Девчонка была старше меня и крупнее. У нее дома. Ее оставили присмотреть за младшим ребенком, когда мать куда-то ушла. Конечно, в школе я разболтал на следующий же день. То еще был трепло».

Пол прекрасно помнит, как летним днем в 1956 году Айвен упомянул, что идет в приходскую церковь Вултона к ребятам, с которыми иногда играет в группе, хотя в тот день играть не планирует. Пол отправился за компанию – познакомиться с парнями. Может, каких-нибудь девчонок подцепить.

«Они были неплохи, – говорит Пол. – Джон играл на соло-гитаре. Только он играл на ней, как на банджо, и аккорды брал для банджо – он по-другому не умел… Остальные еще меньше понимали, как играть. В основном просто бренчали по струнам… Исполняли они какую-нибудь „Maggie May“⁵⁰, но чуть-чуть меняли слова. Джон сам их сочинял, потому что не знал текста полностью.

Играли на большой открытой площадке. Джон играл и осматривался, всех разглядывал. Потом рассказал мне, что в тот день впервые следил за реакцией публики, прикидывал, как лучше – двигаться на сцене или, может, не двигаться вообще.

Я, как обычно, был в своем белом спортивном пиджаке и черных дудочках. Я их как раз в школьный обеденный перерыв отнес обузить посильнее. Такие узкие получились, что все были просто в отпаде.

Потом я подошел к ним поболтать. Так, потрепался, слегка похвастался. Показал им, как играть „Twenty Flight Rock“⁵¹, и напел слова. Сами они слов не знали. Потом наиграл „Be-Bop-A-Lula“⁵² – ее они тоже знали приблизительно. Изобразил Литтл Ричарда – короче, выложил весь свой репертуар. Помню, я играю, а мне в затылок дышит какой-то подвыпивший мужик и все ближе придвигается. Я думаю: „Чего этому пьянчуге надо?“ И тут он говорит, что „Twenty Flight Rock“ – одна из его любимых песен. Ну, думаю, значит, ценитель.

Пьянчугой оказался Джон. Он пропустил пару кружек пива. Ему тогда было шестнадцать, а мне только четырнадцать, так что мне он казался уже взрослым. Я показал ему пару новых аккордов. Вообще-то, меня им Иэн Джеймс научил. А потом я ушел. Решил, что произвел впечатление – сумел показать, чего стою».

Пит Шоттон, однако, не припоминает, чтобы Пол так уж их поразил. Пит начисто лишен музыкального слуха, и его трудно восхитить исполнением «Twenty Flight Rock», даже самым блестящим.

«Я тогда не обратил на Пола особого внимания, – говорит Пит. – Вроде тихоня, но так всегда бывает, если человек впервые попадает в незнакомую компанию. Я к нему не ревновал – тогда еще нет. Он был гораздо младше нас. Я не предполагал, что он станет мне соперником. Мы с Джоном были самыми близкими друзьями. Я с ним дружил, сколько себя помню. Очень его любил, вот почему».

Джон вспоминает, что после встречи с Полом некоторое время размышлял, прежде чем принять решение. Для него это было необычно – раздумывать, а не мчаться сломя голову к тому, чего захотелось.

«Я же в тот день напился, – рассказывает Джон. – Видимо, поэтому соображал туго… Меня поразило, как Пол сыграл „Twenty Flight Rock“. Ясно было, что играть на гитаре он умеет. И я как бы подумал: этот парень не уступает мне. До сих пор главным был я. А если я возьму его, что будет? В голове промелькнуло: если надумаю взять Пола в группу, придется держать его в узде. Но он был хорош, так что взять стоило. К тому же он внешне напоминал Элвиса. Он был клевый».

Где-то неделей позже Пол на велосипеде поехал на Менлав-авеню к Айвену. Из Аллертона он покатил через поле для гольфа. А на обратном пути встретил Пита Шоттона. «Пит сказал, они про меня говорили. Может, я пойду к ним в группу? Я сказал, что ладно».

Впервые Пол сыграл в составеThe Quarrymen на танцах в Клубе консерваторов на Бродвее. Хотел исполнить номер соло, наверное «Twenty Flight Rock», но что-то не сложилось.

А после танцев Пол наиграл Джону парочку песен собственного сочинения. Он пытался их сочинять с тех пор, как взял в руки гитару. Первая называлась «I Lost My Little Girl». Не желая ни в чем уступать, Джон тут же принялся за сочинение музыки. Прежде он переделывал известные песни, менял слова и музыку, но до появления Пола с его песнями сам сочинять с нуля не пробовал. Песни эти – как Пола, так и Джона – были так себе. Очень простые, вторичные. Только вместе, подталкивая друг друга, Пол и Джон открыли в себе талант создавать песни для совместного исполнения. И с того дня их уже было не остановить.

«С тех пор я шел в совсем другом направлении, – говорит Пол. – После знакомства с Джоном все изменилось. Хорошо, что я его встретил. Он был на два года старше, я – совсем младенец, но думали мы одинаково».

В последующие месяцы Пол и Джон познакомились ближе. Все время проводили вместе. Прогуливали школу, шли к Полу – чей отец был на работе, – жарили яичницу и разучивали гитарные аккорды. Пол поделился с Джоном всем, что знал. Естественно, приемы игры на банджо, которые в свое время показала Джулия, оказались бесполезны. Поскольку Пол был левшой, он показывал Джону аккорды, а тот потом возвращался домой и упражнялся перед зеркалом.

Пит Шоттон чувствовал, что отходит на задний план. «Вскоре я вылетел из группы, – рассказывает Пит. – Мы играли на вечеринке на Смитдаун-лейн. Какая-то попойка там была. Мы с Джоном здорово веселились, ржали как ненормальные, рассказывали анекдоты. А потом он взял мою стиральную доску, да и треснул мне по голове. Я лежал на полу в слезах, на шее рама от доски. Эта группа меня уже достала. Мало того, что я фигово играл, – я и на сцену выходить не любил. Стеснялся».

Айвен Вон из группы давно ушел, хотя продолжал дружить с Джоном дома, а с Полом в школе.

Пол между тем подумывал пригласить в группу еще одного своего школьного друга. Тот тоже увлекался скиффлом, роком и Элвисом, только у него получалось играть лучше, чем у многих. Пол решил познакомить его с Джоном. Парень был моложе Пола, но тот решил, что это не важно, – уж очень этот друг был хорош.

Айвена такой поворот раздосадовал. Лена Гарри, а затем и Пола Маккартни из института привел он. Айвен считал, поиск новых людей для группы – его прерогатива. Ему не понравилось, что кого-то приводит Пол.

Этот новый друг не только был совершеннейшим юнцом – он даже не пытался косить под интеллектуала, как Пол. Джордж Харрисон – так звали друга Пола – был самым настоящим, до мозга костей «тедди-боем». Айвен никак не мог понять, на черта он сдалсяThe Quarrymen.

5
Джордж

Джордж Харрисон – единственный из «Битлз», кто вырос в большой семье, где жизнь текла спокойно и безоблачно. Самый младший из «Битлз», он был и младшим из четырех детей Гарольда и Луизы Харрисон. Родился он 25 февраля 1943 года в доме номер 12 по Арнольд-Гроув, Уэйвертри, Ливерпуль.

Миссис Харрисон – женщина коренастая, веселая, добродушная и общительная. Мистер Харрисон – худощавый, задумчивый, педантичный и осмотрительный. Оставив школу в четырнадцать лет, он устроился на работу в фирму, выпускавшую катки для белья. На ручной тележке развозил эти катки и заволакивал в дома, получая за это семь шиллингов шесть пенсов в неделю.

Он хотел поступить в военно-морской флот, но мать воспротивилась. Его отец погиб при Монсе в Первую мировую, и у матери, считает мистер Харрисон, завелось стойкое предубеждение против любой военной службы. Однако в торговый флот она сына отпустила. С 1926-го по 1936 год он работал стюардом на линии «Уайт стар».

С Луизой, своей будущей женой, он познакомился в 1929 году. «Нет, дайте я расскажу, – говорит Луиза. – Вы в жизни не слыхали ничего смешнее. Как-то вечером мы с подружкой шли по улице, и к нам стали клеиться незнакомые парни. Один говорит: дай адрес, я завтра ухожу в Африку, пришлю тебе оттуда флакон духов. Ладно, думаю, духи мне пригодятся, и тут Гарольд вырывает бумажку с моим адресом и уходит… От первого его письма случился настоящий переполох. На конверте был флаг „Уайт стар“ – я сразу поняла, от кого оно. У нас на кухне как раз сидел глухонемой – зашел попить, мама была ко всем очень добра… В те дни письма были редкостью; по крайней мере, мы еще ни разу писем не получали. Этот глухонемой наклонился и подобрал конверт, хотя читать не умел. Я увидела на конверте надпись: „Мисс Луизе Френч“ – и попыталась забрать у него письмо. Но письмо выхватил кто-то другой. Ко мне оно пришло в последнюю очередь, и все хохотали над поцелуями, которые мне посылал Гарольд. Прежде чем прочесть, пришлось бумагу утюгом проглаживать».

Гарольд и Луиза поженились 20 мая 1930 года. Не в церкви, а в бюро записи актов гражданского состояния на Браунлоу-Хилл. Невеста была католичкой, а жених нет.

Отец Луизы происходил из Ирландии, из Вексфорда, и поначалу писал свою фамилию на ирландский манер с двойным «ф». Ростом он был шесть футов два дюйма, одно время работал швейцаром в «Нью-Брайтон тауэр», а потом стал фонарщиком.

«Когда в Первую мировую его забрали в армию, мать сама стала фонарщицей. Однажды она забралась на фонарный столб, а кто-то случайно унес стремянку. Она повисла на перекладине, в конце концов упала. Мама была тогда беременна, восемь месяцев. Но ребенок родился прелестный. Девять фунтов».

После свадьбы Гарольд и Луиза переехали в дом номер 12 по Арнольд-Гроув в районе Уэйвертри и прожили там восемнадцать лет. Стандартная ленточная двухэтажка, по две комнаты на этаж, стоила десять шиллингов в неделю. Всего в нескольких милях от районов, где тогда жили Джон Леннон и Пол Маккартни.

Гарольд по-прежнему ходил в море, и Луиза устроилась продавщицей в овощную лавку, где проработала почти до рождения первого ребенка, Луизы, в 1931 году. Сын Гарольд родился в 1934-м. А вскоре Гарольд-старший решил оставить торговый флот. Ему до смерти надоели моря, но главное – хотелось почаще видеть детей.

«Я был стюардом первого класса и получал семь фунтов семь шиллингов в месяц. Домой я отсылал двадцать пять шиллингов в неделю. Мне вечно не хватало денег, даже когда нам перепадали „чистокровные“ пассажиры. Я часто работал на круизах – мы так называли людей при деньгах, кто давал большие чаевые. В свободное время я подрабатывал стрижками. Откладывал деньги, чтобы спокойно списаться на берег и искать работу».

«В письмах он рассказывал, как ему тяжело, – вспоминает миссис Харрисон. – Писал, что повесит перед сном штаны на веревку, они еще раскачиваются, а уже пора снова надевать».

Гарольд уволился с флота в 1936 году. Была Депрессия. Пятнадцать месяцев он прожил на пособие. «С двумя детьми я получал двадцать три шиллинга в неделю. Десять отдавал за дом, а ведь еще нужно было покупать уголь и кормить всю семью».

В 1937-м Гарольд устроился кондуктором, а в 1938-м стал водителем автобуса. В 1940 году родился Питер, а в 1943-м – Джордж, четвертый ребенок и третий сын.

«Я в первый день поднялся в спальню посмотреть на малыша, – вспоминает мистер Харрисон, – и не поверил глазам. Он был я в миниатюре. Ну надо же, думаю! До чего же он на меня похож».

«Джордж всегда был очень самостоятельным, – рассказывает миссис Харрисон. – Помощи от других детей не принимал. Мы посылали его к миссис Квёрк в мясную лавку и давали записку, но он ее выбрасывал, едва выходил за порог. Увидев его детское личико над прилавком, миссис Квёрк спрашивала: „Где твоя записка?“ А Джордж отвечал: „Мне она не нужна. Дайте, пожалуйста, три четверти фунта лучшей свиной колбасы“. Ему тогда вряд ли было больше двух с половиной лет. Его все соседи знали».

Отдать Джорджа в начальную школу оказалось непросто. Начался послевоенный демографический взрыв. Все школы были переполнены. «Я попыталась пристроить его в католическую школу, он был крещен католиком. Но там сказали: пусть сидит дома до шести лет – потом, может, мы его возьмем. Джордж был таким смышленым и развитым – ну и я отдала его в обычную государственную начальную школу».

Школа была в Давдейле. Там уже учился Джон Леннон. Но Джон был на два с половиной года и на три класса старше Джорджа. Они не были знакомы. В одном классе с Джоном Ленноном и с Джимми Тарбаком, будущим ливерпульским комиком, учился Питер Харрисон, брат Джорджа.

«В первый день я отвела Джорджа в школу по Пенни-лейн, – вспоминает миссис Харрисон. – Он с самого начала захотел на обед оставаться в школе. Назавтра я сняла с вешалки пальто, а он говорит: „Нет, мама, не надо меня провожать“. Я спросила почему. А он мне: „Не хочу, чтоб ты была как эти любопытные мамаши, которые сплетничают у ворот“. Он всегда был против любопытных мамаш. Ненавидел, когда соседи сплетничали».

Самое первое воспоминание Джорджа – как он с братьями Гарольдом и Питером за шесть пенсов купил цыплят и принес домой. «Мой цыпленок и цыпленок Гарольда подохли, а тот, которого купил Питер, жил на заднем дворе, все рос и рос. Стал огромный и очень злой. Люди боялись заходить к нам через двор и пользовались только парадной дверью. Мы съели его на Рождество. Пришел парень и свернул ему шею. Помню, как тушка висела на веревке».

Когда Джорджу исполнилось шесть, семья переехала из Уэйвертри в муниципальный дом в Спике. «Хороший, современный дом. После типового дома, где мы жили, – просто мечта. Из коридора выходишь в гостиную, оттуда в кухню, затем снова в коридор, а потом назад в гостиную. В первый день я так и бегал кругами».

Новый дом был на Аптон-Грин, номер 25. В очередь на него семья встала восемнадцатью годами раньше, в 1930 году.

«Дом был абсолютно новым, – рассказывает миссис Харрисон, – но я возненавидела его с первой же минуты. Мы пытались разбить садик, но его губили соседские дети. По ночам вырывали все, что мы посадили. Дом строился на месте бывших трущоб, и власти нарочно перемешали благополучные и неблагополучные семьи в надежде, что благополучные зададут тон».

В начальной школе Джордж учился неплохо. «После экзамена, – вспоминает он, – учитель спросил нас, кто считает, что хорошо сдал. Руку поднял только один – жирный коротышка, от которого воняло. Грустная история, вообще-то. Оказалось, он-то и срезался – чуть ли не единственный в классе… Учителя подсаживали тебя к таким вот вонючим детям в наказание. Бедным вонючкам туго приходилось. И все учителя такие. Чем больше у них самих мозги наперекосяк, тем сильнее достается от них детям. Все невежды. Я всегда так считал. Но поскольку они старые и все в морщинах, полагалось верить, что они умные».

Джордж пошел в Ливерпульский институт в 1954 году. Пол Маккартни отучился там уже год. Джон четвертый год занимался в средней школе «Куорри-Бэнк».

«Мне было жаль расставаться с Давдейлом. Наш директор Папаша Эванс говорил: вам, мол, кажется, что вы очень умные и взрослые парни, но в следующей школе вы опять станете малышами. Все коту под хвост. И чего мы так старались вырастать?.. В первый же день в институте Тони Уоркман прыгнул из-за двери мне на спину и заорал: „Ну что, пацан, драться будем?“»

Какое-то время Джордж, растерянный и неприкаянный, пытался делать домашние задания и вписаться в обстановку, но потом вообще плюнул на уроки. «Я ненавидел, когда на меня давили. Какие-то шизофреники, только что из колледжа, бубнят что-то по своим конспектам, а ты сиди и записывай. Я потом все равно ничего прочесть не мог. Но они меня не одурачили. Все они идиоты… И вот тут-то все идет вкривь и вкось: ты тихонько растешь, а они хватают тебя за глотку и пытаются сделать частью общества. Подменяют твои чистые детские мысли своими иллюзиями. Все это меня бесило. Я просто пытался быть собой. А они хотели всех построить в шеренги маленьких лакеев».

В институте Джордж с самого начала шикарно одевался. Майкл Маккартни, брат Пола, был годом моложе и прекрасно помнит. Говорит, что у Джорджа всегда были длинные волосы – за несколько лет до того, как это вошло в моду.

Джон Леннон бунтовал, устраивая драки и возмущая спокойствие. Джордж выражал протест своим внешним видом, чем досаждал учителям не меньше.

Но отчасти Джордж носил длинные волосы потому, что всегда ненавидел стричься. Ради экономии отец стриг детей сам, как на флоте. Старые ножницы сильно затупились. «Детям было больно, – говорит миссис Харрисон, – и они возненавидели стричься». – «Да, наверное, ножницы были слегка туповаты», – признает мистер Харрисон. «Слегка? – возмущается его жена. – Да ты издеваешься, дружок!»

«Школьная фуражка держалась у Джорджа на самой макушке, – вспоминает миссис Харрисон. – Штаны были очень узкими. Он их сам тайком переделывал на моей швейной машинке. Однажды я купила ему новые брюки, и он первым делом их обузил. Отец обнаружил и велел немедленно сделать все как было. Но Джордж сказал: „Не могу, пап. Я уже отрезал лишнее“. Джордж никогда не лез за словом в карман. Как-то раз отправился в школу, поддев под пиджак канареечно-желтый жилет. Жилет принадлежал его брату Гарри, но Джордж считал, что сам он в нем обалденный красавец».

«Денег у меня не было, и я одевался вызывающе, хоть как-то пытался выделиться – это тоже был такой бунт. Я никогда не признавал авторитетов. Жизни нельзя научить – учиться надо самому методом проб и ошибок. Самому понять, что какие-то вещи делать не стоит. Мне всегда удавалось сохранить индивидуальность. Не знаю, что меня заставляло, но все получилось. Меня не сломили. Сейчас я этому рад…»

Первые три года он вечно попадал в неприятности. «„Харрисон, Келли и Уоркман, вон из класса!“ Я только это и слышал. Или меня ставили в угол».

Когда в моду вошли остроносые туфли, Джордж раздобыл пару огромных замшевых синих туфель. «Один учитель, Неженка Смит, придрался. Мы прозвали его Неженкой, потому что он одевался шикарно. Он сказал: „Это туфли не для школы, Харрисон“. Я хотел спросить, что такое туфли для школы, но не спросил».

Неженку Смита на самом деле звали Альфредом Смитом, и был он братом Джорджа, дяди Джона Леннона. «Я узнал об этом лишь годы спустя. У меня прямо истерика случилась, когда Джон сказал».

Четвертый год в институте прошел спокойнее. «Я понял, что лучше помалкивать и не лезть на рожон. С некоторыми учителями у меня было соглашение. Они не мешают мне дремать на задней парте, а я не создаю им лишних проблем. В погожий солнечный день поди не засни, когда какой-нибудь старикан бубнит. Нередко я просыпался без четверти пять и обнаруживал, что все уже ушли домой».

Тем временем старший брат Джорджа Гарри окончил школу и пошел в ученики слесаря. Сестра Лу училась в колледже, а Питер поступил рихтовщиком на автозавод.

Гарольд, отец Джорджа, по-прежнему водил автобусы, но вдобавок стал известным профсоюзным деятелем. Часто захаживал на Финч-лейн, в клуб Ливерпульской корпорации для водителей и кондукторов. В пятидесятых выступал ведущим на большинстве субботних вечеринок и представлял гостей.

«Одним из первых комиков, которых мы запустили в большой мир, был Кен Додд. Мы смотрели его выступления в клубе, пропуская по рюмочке, и понимали, что он ужасно смешной, только он всегда боялся сцены. Но в конце концов решался и выходил. У него был номер „Дорога в Манделей“ – он выступал в шортах и тропическом шлеме. Это было что-то. По-моему, тогда он был гораздо смешнее, чем сейчас».

Гарольд Харрисон, естественно, был доволен, что Джордж в школе вроде бы взялся за ум. Из трех сыновей только Джордж ходил в среднюю школу, и Гарольд надеялся, что у сына все пойдет хорошо. Усердный, педантичный профсоюзный деятель, он жалел, что ему самому не выпало в жизни таких шансов.

Подобно тете Джона Мими и отцу Пола Джиму, Гарольд считал, что образование – единственная возможность не только развиться, но и добиться уважения и успеха.

Хорошая надежная работа – вот чего хотят большинство родителей для своих детей, и особенно это касается поколения Гарольда Харрисона. Гарольд пережил ужасное время Депрессии тридцатых, подолгу сидел без работы и кормил семью на скудное пособие.

По-видимому, независимость и пренебрежение к авторитетам Джордж унаследовал не от отца. Суровая жизнь, вероятно, внушила Гарольду потребность в стабильности. А вот мать всегда была Джорджу союзницей. Она хотела, чтобы все ее дети были счастливы. Ее не заботило, что именно их занимает, – лишь бы они получали удовольствие.

Даже когда Джордж увлекся очевидной ерундой – хобби, из которого явно не выйдет ни надежной работы, ни респектабельности, мать все равно его поддержала.

Миссис Харрисон не просто весела и открыта. На свой манер она, в отличие от других родителей битлов, любит жизнь во всех ее проявлениях.

6
Джордж иThe Quarrymen

Миссис Харрисон всегда любила музыку и танцы. Вместе с мужем она почти десять лет вела класс танцев – в основном бальных – в Клубе водителей и кондукторов на Финч-лейн.

Джорджа, насколько помнят родители, в детстве музыка не интересовала. «Но он никогда не упускал случая устроить представление, – говорит миссис Харрисон. – Прятался за спинкой кресла и показывал кукольный театр».

Только на четырнадцатом году жизни Джордж вдруг принялся рисовать гитары на любом клочке бумаги. «Однажды он сказал мне: „Один парень в школе купил гитару за пять фунтов, но мне отдаст за три. Может, купишь?“ Я сказала: хорошо, сынок, если правда хочешь – я куплю. У меня тогда был кое-какой заработок. Я снова устроилась в овощную лавку, как до замужества».

Первым воображение Джорджа поразил Лонни Донеган. «Прежде я знал поп-певцов – Фрэнки Лейна, Джонни Рэя, – но они меня не интересовали. Может, считал, что не дорос. А вот Лонни Донеган и скиффл пришлись мне в самый раз».

Гитара, которую купила мать, три месяца провалялась с шкафу, всеми забытая. «Гриф крепился к корпусу винтом, – объясняет Джордж. – Я попытался поиграть, снял гриф и не смог поставить назад. Ну и закинул гитару в шкаф. Потом опять про нее вспомнил, и Пит мне ее починил».

«Джордж хотел выучиться сам, – рассказывает миссис Харрисон, – но у него не очень-то получалось. Говорил: „Я никогда этому не научусь“. Я отвечала: „Научишься, сынок, научишься. Ты только не бросай“. И он играл, пока не стирал пальцы в кровь. А я твердила: „Научишься, сынок, научишься…“ Сидела с ним до двух, до трех часов ночи. Каждый раз, когда он говорил: „Я не смогу“, я отвечала: „Сможешь, сынок, сможешь…“ Сама не пойму, почему так его подбадривала. Он хотел научиться, и мне этого было достаточно. Может, подсознательно я вспоминала, как в детстве много чего хотела уметь, а никто меня не поддерживал.

Поэтому, когда на Джорджа нашло это увлечение, я помогала чем могла. В конце концов он так продвинулся, что я уже не могла оценить его успехи. Как-то раз он говорит: „Мам, ты совсем не разбираешься в гитарах, да?“ Нет, говорю, не разбираюсь, но ты продолжай, я уверена, у тебя все получится. Не бросай. А он мне: да нет, я не то имел в виду, просто хотел попросить новую гитару, получше. С гитарой, говорит, как с губной гармошкой. Некоторые ноты на ней просто не возьмешь – нет такой возможности. Ну, естественно, с гитарой за три фунта этот момент рано или поздно должен был настать.

Я сказала: конечно куплю тебе новую гитару. Стоила она тридцать фунтов. Электрическая, что ли.

Питер тоже занялся гитарой. И я вот сейчас думаю – у него, кажется, гитара появилась раньше. Купил сломанную за пять шиллингов. Склеил, натянул струны, отличная вышла гитара».

«Да, мама поддерживала меня, – вспоминает Джордж. – А главное, никогда не пыталась отбить мне охоту чем-нибудь заниматься. Вот за это ей и отцу спасибо. Если детям запрещать, они же все равно сделают по-своему – так что пусть уж делают. Мне разрешали поздно приходить домой, если охота, разрешали выпить, когда охота. Ночные гулянки и выпивки закончились у меня тогда, когда у других только начались. Наверное, я поэтому сейчас и не пью. Я к десяти годам уже все попробовал».

«Однажды Джордж пришел домой и сказал, что у него прослушивание в клубе Британского легиона в Спике, – рассказывает миссис Харрисон. – Ты что, говорю, сбрендил? У тебя ведь даже группы нет. Но Джордж ответил: не переживай, группу я найду».

К этому важному дню Джордж собрал группу – его брат Питер и друг Артур Келли на гитарах, еще двое – на губной гармошке и ящике из-под чая. Сам он взял гитару. Все потихоньку вышли из дому черным ходом. Джордж не хотел, чтобы любопытные соседи были в курсе.

В зале выяснилось, что настоящие музыканты не явились. Вместо прослушивания они вышли прямиком на сцену и играли весь вечер.

«Вернулись в жутком возбуждении и кричали все разом, ничего было не понять, – вспоминает миссис Харрисон. – Показали мне деньги – по десять шиллингов на нос, гонорар за первое профессиональное выступление. Бедняга, игравший на ящике из-под чая, выглядел ужасно: пальцы стерты, ящик весь в крови. В тот вечер они назвалисьThe Rebels⁵³. Написали это красными буквами».

Нормальной группы у Джорджа не было, временами он играл то с одной, то с другой, пока Пол не привел его вThe Quarrymen.

Первый раз он разговорился с Полом вскоре после поступления в институт. Они сталкивались в автобусе. Джордж запомнил, как однажды его мать заплатила за них обоих. Теснее они сдружились, когда началось повальное увлечение скиффлом и обоим купили гитары.

«Как-то Пол зашел вечером к нам домой, глянуть на самоучитель игры на гитаре, в котором так и не разобрался. Гитара еще валялась в шкафу. Мы разучили пару аккордов и на двух аккордах слабали „Don’t You Rock Me Daddy О“⁵⁴. Играли мы самостоятельно, без группы, слушали друг друга и тырили приемы у всех, кто умел больше».

Они стали проводить вместе кучу времени, даже в каникулы. Началось это задолго до того, как Пол познакомился с Джоном и его группой.

Похоже, Пол стал играть сThe Quarrymen по крайней мере на год раньше Джорджа – тот, кажется, пришел только в начале 1958 года. Никто не помнит точно, но Джордж, наверное, членом группы стал не сразу. Он же все-таки был очень юный, хотя и овладевал гитарой все лучше и очень часто играл с другими группами.

«Впервые я увиделThe Quarrymen в „Уилсон-холле“ в Гарстоне. С ними играл Пол – он сказал, надо бы мне прийти на них посмотреть. Я бы, наверное, все равно пошел – проветриться или, может, в какую-нибудь группу вписаться. А там уже Пол познакомил меня с Джоном… В „Уилсон-холле“ был еще другой гитарист с группой, Эдди Клейтон. Он был отличный. Джон сказал: сможешь сыграть не хуже – возьму тебя в группу. Я сыграл „Raunchy“⁵⁵, и Джон меня взял. Я потом только и делал, что играл „Raunchy“. Бывало, с гитарами едем куда-нибудь в автобусе, на втором этаже, и Джон кричит: „Давай «Raunchy», Джордж!“»

«Джордж никогда не считал, что хорошо играет, – говорит миссис Харрисон. – Вечно об этом твердил, рассказывал о тех, кто играет гораздо лучше. Я говорила: ты тоже так сможешь, только старайся».

Джон вспоминает, что позвал Джорджа не сразу, потому что считал его слишком молодым. «Это было чересчур, абсолютно чересчур. Джордж был слишком маленький. Сначала я и слышать не хотел. Он все болтался рядом – сущий ребенок. Как-то раз позвал меня в кино, но я прикинулся, будто занят. Я в него не врубался, пока не узнал получше… Мими говорила, что у него ливерпульский выговор, ужасный просто. Поддевала меня: „Ну, Джон, тебя всегда тянуло к простонародью…“ Мы позвали Джорджа в группу, потому что он знал много аккордов – намного больше, чем мы. Мы многое у него почерпнули. Как ни разучим новый аккорд, сочиняем под него песню… Прогуливали школу – шли к Джорджу и торчали там до вечера. Джордж выглядел еще младше Пола, а Пол со своей детской физиономией смотрелся лет на десять».

Джордж вспоминает, что, наверное, специально ходил за Джоном по пятам. Тот тогда поступил в Художественный колледж, но вел себя нарочито агрессивно и, вопреки воспитанию Мими, изображал типичного работягу.

«Джон поразил мое воображение, – признается Джордж. – Наверное, даже сильнее, чем Пол, – ну или с Джоном я это выказывал больше. Я влюбился в его синие джинсы, лиловые рубашки и баки. Видимо, мне нравились ребята из Художественного колледжа. Джон язвил, вечно подкалывал, но я не обращал внимания или платил ему тем же, и это помогало».

«Встреча с Полом – это как любая встреча двух людей, – говорит Джон. – Не любовь, ничего такого. Просто двое людей. Так это и шло, и шло неплохо. А тут нас стало трое, и мы думали одинаково».

ВThe Quarrymen играли и другие ребята, они приходили и уходили – кто-то не выдерживал насмешек Джона, кому-то становилось скучно. Эти другие люди требовались на концертах – даже в то время трех гитар для группы было маловато. И отчаянно был нужен ударник, но даже самые бесталанные в группе не задерживались.

Постепенно группа переросла увлечение скиффлом. Ящики из-под чая и стиральные доски – это как-то несерьезно. И к тому же все они предпочитали рок-н-ролл и Элвиса, пытались копировать этот стиль – слушали пластинки и радио, а потом подбирали аккорды и мелодии.

Джон, лидер группы, добивался ангажементов у всяких менеджеров-одиночек из тех, что всплыли на волне всеобщего помешательства вокруг рок-н-ролла. Но получать постоянные приглашения было очень трудно. Групп развелось слишком много, и большинство играли гораздо лучшеThe Quarrymen.

Зато теперь в их распоряжении было два дома: почти всегда можно было пойти к Джорджу или к Полу – правда, лучше, когда не было его отца, – и там репетировать, сочинять музыку или просто рисовать и валять дурака. Мими, разумеется, не собиралась пускать к себе в дом каких-то «тедди» из рок-группы.

«Пол подходил к дверям, – рассказывает Мими, – прислонял велосипед к забору, смотрел на меня своими телячьими глазами и спрашивал: „Здрасте, Мими. Можно войти?“ Но я отвечала: „Разумеется, нет“».

Джордж, когда Мими впервые о нем услышала, тоже не вызвал у нее теплых чувств.

«Джон все распространялся, какой Джордж замечательный да как он мне понравится. Все приставал ко мне со своим Джорджем. Говорил: „Джордж сделает для тебя все, что угодно…“» В конце концов я разрешила привести Джорджа. Тот явился остриженный под „ежик“ и в розовой рубашке. Это, знаете ли, слишком. Возможно, я немного старомодна, но школьники так не одеваются. За Джоном я до шестнадцати лет следила, чтоб носил школьную форму».

Так что обычно Джон с Полом репетировали у Джорджа на Аптон-Грин. В один прекрасный день Харрисоны узрели сына в невероятно узких джинсах.

«Гарольд просто остолбенел, – рассказывает миссис Харрисон. – Как увидел эти штаны – с катушек слетел. Джордж сказал, что это ему Джон подарил. И давай скакать по комнате. „Какие же бальные танцы без узких джинсов?“ – спрашивал он, танцуя. В конце концов мы засмеялись. Джордж никогда не дерзил, но всегда умудрялся настоять на своем».

Когда Джордж впервые привел Джона к себе домой, миссис Харрисон была на кухне. «Джордж крикнул: „Это Джон“. Джон сказал: „Здрасте, миссис Харрисон“, – и подошел пожать мне руку. Я не поняла, что случилось потом, но он почему-то упал, повалился прямо на меня, и мы оба оказались на диване. Тут вошел Гарольд. Надо было видеть его лицо, когда он увидел на мне Джона! „Это что у вас тут творится?!“ А Джордж ему: „Ничего страшного, пап. Это просто Джон…“ Джон всегда был малость ненормальный. И никогда не унывал, совсем как я».

7
Джон в Художественном колледже

Осенью 1957 года Джон приступил к занятиям в Художественном колледже – явился в самых узких своих джинсах и самой длинной черной куртке. От Мими он прятался так: надевал поверх джинсов обычные штаны, а потом снимал их на автобусной остановке.

«В Художественном колледже все решили, что я „тедди“. Потом я немного пообтесался, как и остальные, но все равно одевался как „тедди“, в дудочки и черное. Один преподаватель, Артур Баллард, сказал, что хорошо бы мне слегка поменять гардероб, носить штаны чуть пошире. Он был парень что надо, этот Артур Баллард, помог мне, не выгнал, когда другие хотели меня вышвырнуть.

Но вообще-то, я был не „тедди“, а просто рокер. Я только притворялся „тедди“. Если б повстречал взаправдашнего „тедди“, с настоящей бандой и цепью наперевес, я бы со страху обделался.

Я стал увереннее и уже не обращал внимания на Мими. Уходил из дому и пропадал целыми днями. Носил что хотел. Вечно подзуживал Пола: мол, не слушай отца, одевайся как хочешь.

Я никогда не любил работать. Иллюстрации или там живопись – это интересно. А я угодил в группу шрифтовиков. Что-то там проворонил, и меня запихнули туда. А там все вонючие аккуратисты. С тем же успехом можно было в парашютную секцию меня записать. Все экзамены я завалил.

В колледже я остался, потому что лучше так, чем идти работать. Я болтался там, чтобы не ходить на работу.

Но я всегда знал, что добьюсь своего. Временами одолевали сомнения, но я знал, что в итоге что-нибудь произойдет. Мими выбрасывала мои рисунки и записи, а я говорил: „Когда стану знаменитым, ты об этом пожалеешь“, на полном серьезе.

Я не знал, кем хочу стать, – разве что эксцентричным миллионером. Хотел жениться на какой-нибудь миллионерше.

Я непременно должен был стать миллионером. Не получится честным путем – значит, придется бесчестным. К этому я был вполне готов: ясно было, что за картины мне платить не станут. Но я был трусом – преступник из меня бы не вышел. Мы с одним парнем задумали ограбить магазин – нормально ограбить, не просто с прилавка что-нибудь стащить. По ночам присматривались к разным магазинам, но так и не решились».

Его мать Джулия, с которой Джон проводил все больше времени, его образ жизни по-прежнему одобряла. Она уже почти вытеснила Мими. Джон ей доверял: они говорили на одном языке, ей нравилось то же, что ему, она ненавидела тех же людей, что и он.

«Я остался на выходные у Джулии и Дерганого, – вспоминает Джон. – Пришел полицейский, сказал, что произошла авария. Все прямо по сценарию, точно как в кино. Спросил, являюсь ли я ее сыном, все такое. А потом сказал, зачем пришел, и мы оба побледнели.

Ничего хуже со мной не случалось. За несколько лет мы с Джулией столько наверстали. Мы могли общаться. Мы ладили. Она была клевая.

Я сижу и думаю: „Черт, черт, черт. Ну все, кранты. Я больше никому ничем не обязан“.

Дерганому пришлось еще хуже. А потом он говорит: „Кто же теперь позаботится о детях?“ И я его возненавидел. Эгоист проклятый.

Мы поехали на такси в больницу Сефтона, куда ее отвезли. Я не хотел на нее смотреть. Пока ехали, я в истерике болтал с водителем, нес какую-то ахинею – ну, сам понимаешь. Таксист только хмыкал. Я отказался идти и смотреть на нее. А Дерганый пошел. И рыдал потом».

Джулия погибла 15 июля 1958 года. Катастрофа произошла возле дома Мими.

«Я всегда провожала ее до автобусной остановки, – говорит Мими. – А в тот вечер она ушла пораньше, без двадцати десять. И одна. Через минуту послышался ужасный скрежет. Я выскочила – а она мертва, ее сбила машина прямо у моего дома. Я никогда не показывала нашим, где именно. Они часто ходили мимо – им было бы больно… Но для меня Джулия как будто не умирала. Жива по-прежнему. Я никогда не была ни на ее могиле, ни на маминой. Для меня они обе живы. Я их очень любила. Джулия была прекрасным человеком».

Смерть Джулии, несомненно, стала тяжелым ударом для Джона. «Но он никогда не показывал, как ему плохо, – говорит Пит Шоттон. – Как в школе, когда его секли учителя. Никогда не подавал виду. По лицу не поймешь, что у него на душе».

Друзья Джона узнали о катастрофе сразу. Последним, кто говорил с Джулией, когда она вышла от Мими и собралась идти через дорогу на остановку, был приятель Джона Найджел Уэлли.

«Джон никогда не говорил о Джулии или о своих переживаниях, – вспоминает Пит. – Но он отыгрывался на своих девчонках. Вот им приходилось туго. Помню, одна на него орала: „Если у тебя мать умерла, нечего срывать злость на мне!“»

Миссис Харрисон помнит, как подействовала смерть Джулии на Джона. Они помногу репетировали у Джорджа, в доме, где их всегда встречали гостеприимством и поддержкой.

«Помню, как-то вечером я им приготовила фасоль и тосты. Это было за несколько месяцев до смерти матери Джона, он как раз с ней очень сблизился. Я услышала, как он сказал Полу: „Не понимаю – вот ты сидишь тут такой как ни в чем не бывало, а у тебя же мать умерла. Если б со мной такое случилось, я бы спятил…“ Когда мать Джона умерла, он не спятил, просто перестал выходить из дому. Я велела Джорджу пойти его проведать, чтобы Джон играл в группе, не торчал дома в тоске… Ребята многое вместе пережили уже тогда, в самом начале, и всегда помогали друг другу. Джордж был в ужасе – боялся, что теперь умру я. Глаз с меня не спускал. Я сказала: не дури. Не собираюсь я умирать».

После смерти матери Джон еще больше сблизился с Полом. Теперь их объединяло и это. Однако однокашники Джона из Художественного колледжа считают, что он изменился к худшему – стал безразличнее к чужим чувствам, а шутки его сделались безжалостнее.

Среди его подруг тех времен была Телма Пиклз – ничего серьезного, просто были в одной компании. Она говорит, большинство перед ним преклонялись – их восхищало его отношение к жизни, они никогда не встречали таких личностей.

«Джон вечно был на мели. Настоящий попрошайка: постоянно у всех одалживал, стрелял сигареты, вымогал выпивку или чипсы. Наверняка до сих пор еще многим должен. Но он притягивал людей, и ему всегда удавалось выуживать у них деньги. Вел он себя возмутительно, говорил такое, что многие постеснялись бы произнести. Иногда бывал очень жесток. Мог на улице рявкнуть в лицо какому-нибудь старику – напугать до смерти. А если видел калеку или обезображенного, громко отпускал замечания, типа: „Чего не сделаешь, чтобы не пойти в армию“.

У него было много жестоких рисунков. Я считала, они великолепны. На одном женщины ворковали над младенцами – мол, ах, какие красавцы. А дети были страшные уроды. Очень жестоко. В день смерти папы римского он нарисовал кучу карикатур – ужасных. На одной папа стоял перед огромной колоннадой у входа в рай, тряс ворота и пытался войти. А внизу подпись: „Да говорю же вам, я – папа римский“.

Для Джона не было ничего святого. Но его всегда слушали открыв рот. Одна девица сходила по нему с ума. Плакала из-за него.

Он очень стеснялся очков и не надевал их даже в кино. Мы пошли на „Короля Креола“ с Элвисом⁵⁶, но Джон сидел без очков. Там была пикантная реклама нейлоновых чулок, и Джон ее тоже не видел, мне пришлось ему пересказывать.

Его музыку я никогда не воспринимала всерьез. Он говорил, что написал новую песню, а я думала: надо же, потрясающе, кто-то умеет писать музыку, но я не понимала, хорошая она или плохая. Ясно же, что пробиться куда-то, сочиняя музыку, – это просто чудо из чудес; ну и что тогда толку?

Я знала, что онмог стать кем-то знаменитым, только не знала, кем именно. Он был очень оригинален, ни на кого не похож. Но чем он мог прославиться, я не знала. Думала, может, он станет комиком».

Джон подтверждает достоверность большинства воспоминаний Телмы о его учебе в Художественном колледже. Сам он рассказывает об этом сухо, без ностальгии, без смеха. Что было, то было. «Приходилось брать взаймы или воровать, потому что в колледже я сидел без гроша», – говорит он. Мими утверждает, что выдавала ему по 30 шиллингов в неделю, и не понимает, на что он их просаживал. «Я постоянно тянул деньги с подхалимов – вот с Телмы, например… Пожалуй, мои шутки и впрямь были жестокими. Началось еще в школе. Однажды мы возвращались из школы и немного выпили по дороге… В Ливерпуле полным-полно увечных, как и в Глазго, – трехфутовые люди, торговавшие газетами. Раньше я их как-то не замечал, а в тот день они нам попадались на каждом шагу. И это нас все сильнее смешило, мы ржали – остановиться не могли. Видимо, это такой способ скрывать чувства, маскировать их. Я бы никогда не обидел калеку. Просто у нас были такие шутки, такой образ жизни».

В Художественном колледже в жизни Джона появились два новых человека. Первым был Стюарт Сатклифф. Они учились на одном курсе, но в отличие от Джона Стю взаправду подавал большие надежды и обладал мастерством. Стю был хрупким и стройным, артистичным и вспыльчивым, а во взглядах своих – очень яростным и самостоятельным. Они с Джоном мигом подружились. Стю восхищался тем, как Джон одевается, как он царит среди людей, как эта сильная личность творит вокруг себя собственную атмосферу. Джон в свою очередь восхищался обширными познаниями и вкусом Стю, а также его художественным талантом, который превосходил его собственные способности.

Стю ни на чем не умел играть и мало что знал о поп-музыке, но был потрясен, услышав, как Джон с группой играют в Художественном колледже в обеденные перерывы. Постоянно твердил, до чего группа хороша, даже когда больше никто этого мнения не разделял.

Похоже, Джордж и Пол слегка ревновали Джона к Стю, хотя мало кто догадывался, до чего Джон им восхищается. Джон его вечно подкалывал, не упускал случая обидеть. По его примеру Пол тоже стал подкалывать Стю, хотя интересовался живописью и, как и Джон, много чего перенял у Стю в смысле идей и моды.

В Художественном колледже у Джона завелся еще один важный друг – Синтия Пауэлл, ныне его жена.

«Синтия была тихоней, – говорит Телма. – Совершенно на нас не походила. Жила за рекой, в богатом квартале, где окопался средний класс. Носила „двойки“. Очень приятная девушка, но у меня в голове не укладывалось, что она может быть с Джоном. Он вечно распространялся, какая она прекрасная. Я этого не понимала… Потом я на год ушла из колледжа, и мне рассказали, что они встречаются. Я думала, теперь он угомонится, остепенится, но не тут-то было».

Синтия Пауэлл училась с Джоном на одном курсе, в той же шрифтовой группе. Весь первый курс они друг друга не замечали и вращались в разных кругах: она – утонченная застенчивая девушка из респектабельной семьи, он – горластый ливерпульский «тедди».

«Я от него была в ужасе. Помню, впервые я обратила на него внимание на лекции – Хелен Андерсон сидела позади него и гладила его по волосам. И во мне что-то проснулось. Я сначала подумала – неприязнь. А потом сообразила, что это ревность. Но мы никогда с ним не общались – разве что он таскал у меня линейки или кисти… Выглядел он тогда чудовищно. Длинное твидовое пальто дяди Джорджа, набриолиненные волосы зачесаны назад. Он мне совсем не нравился. Он был неряха. Но у меня все равно не было возможности узнать его поближе. Я не входила в его окружение. Я была вся такая благовоспитанная – ну, мне так казалось».

«Она была воображалой, – говорит Джон. – Снобка чистой воды. Мы с приятелем Джеффом Мохамедом вечно подшучивали над ней, поднимали на смех. „Тише, пожалуйста! – кричали мы. – Никаких непристойностей. К нам пожаловала Синтия“».

Впервые они разговорились на занятии по шрифтам. «Оказалось, мы оба близорукие. Поговорили про это. Джон этого совсем не помнит. Весьма прискорбно. Зато я помню. После этого я стала приходить пораньше, чтобы сесть рядом с ним. А после занятий слонялась перед колледжем, надеялась с ним столкнуться… Я к нему не клеилась. Просто я что-то чувствовала, а Джон об этом не догадывался. Я не давила. Я бы не смогла. По-моему, он и сейчас не представляет, сколько времени я тратила, чтобы увидеть его».

По-настоящему они познакомились на втором курсе, под Рождество 1958 года.

«На курсе устроили танцы, – говорит Джон. – Я был пьян и пригласил ее танцевать. Джефф Мохамед мне все уши прожужжал: „Между прочим, Синтия к тебе неравнодушна…“ Когда танцевали, я ее позвал завтра на вечеринку. Она сказала, что не может. Она помолвлена».

«Я была помолвлена, – говорит Синтия. – Ну, почти. Я три года встречалась с парнем, и мы вот-вот должны были обручиться. Джон разозлился, когда я отказалась. Он сказал: ладно, пошли тогда после танцев в „Крэк“, выпьем. Я сначала отказалась, а потом пошла. Я, вообще-то, очень долго ждала этого приглашения».

«Я торжествовал, – вспоминает Джон. – Я ее все-таки уломал. Мы выпили и пошли к Стю, по дороге купили рыбы с картошкой».

После этого они встречались каждый вечер, нередко днем вместо лекций ходили в кино.

«Я боялась его. Он был такой грубиян. Никогда не уступал. Мы постоянно ссорились. Я думала: если уступлю сейчас, то так оно и пойдет. А он меня просто испытывал. Я не имею в виду секс – он просто проверял, можно ли мне доверять, ждал, когда я докажу, что можно».

«Я просто был в истерике, – говорит Джон. – В этом загвоздка. Я ревновал ее ко всем подряд. Требовал от нее безоговорочного доверия, потому что его не заслуживал. Я был неврастеник, вымещал на ней свое раздражение… Один раз она от меня ушла. Это было ужасно».

«Я была сыта по горло, – говорит Синтия. – Сил уже никаких не было. Он взял и стал целоваться с другой девушкой».

«Но я без нее не мог. И я ей позвонил».

«Я сидела у телефона и ждала его звонка».

Знакомить Джона со своей матерью Синтия не торопилась. Хотела подготовить мать к этому потрясению. «Джон был не очень-то обходителен, на вид ужасный неряха. Мама и бровью не повела. Она вообще молодец, хотя наверняка надеялась, что вся эта история как-нибудь прекратится сама собой. Но мама никогда не вмешивалась… Учителя меня предупреждали: будешь встречаться с Джоном – с учебой можешь попрощаться. Учеба действительно пошла прахом, и они вечно меня пилили. Уборщица Молли однажды увидела, как Джон меня ударил, прямо затрещину отвесил. Дурочка, сказала, зачем ты с ним связалась?»

«Я два года провел в каком-то исступлении, – говорит Джон. – Либо пил, либо дрался. С другими девушками вел себя так же. Что-то со мной было не в порядке».

«Я все надеялась, он перебесится, но не знала, хватит ли у меня терпения дождаться. Я винила его окружение, семью, Мими и колледж. Джону было не место в колледже. Учебные заведения не для него».

1.Зд.:
Я рад бы сказать, что все это лишь сон,когда вижу таких, как ты, снова,все это лишь сон, и опошлен онтвоей мыслью, и делом, и словом.ты всем довольна, даже если мне больно,норовишь тех, кто лучше, уесть.Иногда я боюсь, у тебя шансов нет,но, вообще-то, я знаю, что есть (англ.). – Зд. и далее прим. ред.

2.«Oh! Susanna» (1848) – песня Стивена Коллинза Фостера, «отца американской музыки». «This Land Is Your Land» (1944) – песня американского фолк-музыканта Вуди Гатри на мелодию When the World’s on Fire фолк-группы The Carter Family, отчасти сатирический отклик Гатри на «Боже, благослови Америку» Ирвинга Берлина. «Frére Jacques» – французская детская песня неизвестного авторства, в англоязычных странах известная как «Brother John», а по-русски – как «Братец Яков».

3.Приводятся названия песен «Битлз» «Magical Mystery Tour» (1967), «The Word» (1965), «Come Together» (1969), «A Day in the Life» (1967), «I Feel Fine» (1964), «The Fool on the Hill» (1967), «When I’m Sixty-four» (1967) и «I Should Have Known Better» (1964), а также «Money (That’s What I Want)» Берри Горди и Джейни Брэдфорд (1959), записанная «Битлз» в 1963 г.

4.Schott’s Miscellany (с 2002) – книжная серия издательства Bloomsbury, сборники фактов и фактоидов, касающихся разных областей культуры Великобритании и отчасти ЕС.

5.Покойся с миром(лат., англ.).

6.«Вообразите только: детство с моим братом Джоном Ленноном»(англ.).

7.«Пьеса по средам» (The Wednesday Play, 1964–1970) – популярная и влиятельная телепередача Би-би-си 1, для которой заказывались пьесы на актуальные и острые темы.

8.«Джорджи» (Georgy Girl, 1966) – фильм Сильвио Нариццано с Линн Редгрейв, Шарлоттой Рэмплинг, Аланом Бейтсом и Джеймсом Мейсоном в главных ролях.

9.Сэр Сашеверелл Рирсби Ситуэлл (1897–1988) – английский писатель, влиятельный художественный, музыкальный и архитектурный критик.

10.Гай Митчелл (Альберт Джордж Черник, 1927–1999) – американский эстрадный певец и актер, популярный в 1950-х.

11.Beatles Monthly (The Beatles Book, 1963–1969, 1976–2003) – ежемесячный журнал, основанный издателем Шоном О’Махони с санкции Брайана Эпстайна и «Битлз».

12.Букв.: «Хоровод вокруг тутовника» (англ.).

13.Стивен Лоренс Уинвуд (р. 1948) – английский мультиинструменталист, продюсер и автор песен, работавший в жанрах соула, ритм-энд-блюза, блюз-рока и джаза; входил в состав нескольких групп, в том числе бит-группы The Spencer Davis Group (в 1963–1967), прогрессив-рок-группы Traffic и блюз-роковой Blind Faith.

14.Лоренс Стивен Лаури (1887–1976) – английский художник, помимо прочего – автор многочисленных городских пейзажей северо-западной Англии.

15.Карлхайнц Штокхаузен (1928–2007) – немецкий композитор и дирижер, одна из ключевых фигур музыкального авангарда XX в.

16.Клифф Ричард (Гарри Роджер Уэбб, р. 1940) – британский поп-музыкант и певец, в конце 1950-х выступал с группой The Shadows и позиционировал себя как рок-н-ролльщика и бунтаря, но впоследствии существенно смягчился.

17.Букв.: «О нет, Оно» (англ.).

18.Букв.: «„Уильям Хайнеманн лимитед“ для Белого Охотника Дэвиса». Белые охотники – европейцы и американцы, с коммерческими целями охотившиеся на крупную дичь в Африке.

19.Имеется в виду «De Stijl» (нидерл. «Стиль») – общество художников в Лейдене и одноименный журнал (1917–1931), сформировавшие течение неопластицизма и сильно повлиявшие на архитектуру XX в., в первую очередь – на Баухаус.

20.Хотя могло создаться впечатление, что он назвался, к примеру, в честь ирландского поэта-романтика и автора песен Томаса Мура (1779–1852), друга и биографа Джорджа Гордона Байрона.

21.Сэр Кеннет Артур Додд (р. 1927) – английский комик, автор песен, актер, выступавший в основном в формате варьете; Джеймс Джозеф Тарбак (р. 1940) – английский комик, популярный телеведущий; оба – уроженцы Ливерпуля.

22.«Просто Уильям» (Just William, 1921–1970) – серия английской детской писательницы Ричмал Кромптон (1890–1969), 39 книг про школьника Уильяма Брауна, который постоянно попадает в переделки.

23.«Пещера»(англ.).

24.Имеется в виду ливерпульская бит-группаLee Curtis and the All-Stars (1961–1967); Ли Кёртис – псевдоним лидера группы Питера Флэннери.

25.«Как я выиграл войну» (How I Won the War, 1967) – черная военная комедия Ричарда Лестера, экранизация одноименного романа (1963) английского писателя Патрика Райана, в которой главную роль сыграл Майкл Кроуфорд, а основные роли второго плана – Джон Леннон, Джек Макгоурэн, Рой Киннер и Ли Монтегю.

26.Марианна Ивлин Габриэл Фейтфулл (р. 1946) – английская певица, автор песен, актриса, очень популярная в 1960-е; ее менеджером выступал Эндрю Олдэм, менеджер «Роллинг стоунз», в описываемый период она была подругой Мика Джаггера.

27.Энди Капп – персонаж одноименных комикс-стрипов (Andy Capp, с 1957) Реджа Смайта, лодырь, неряха и домосед с севера Англии.

28.Фамилия «Stubbins» образована от английского глагола «stub» – «споткнуться», «удариться ногой».

29.Сэр Питер Томас Блейк (р. 1932) – британский художник, представитель поп-арта.

30.«Дикарь» (The Wild One, 1953) – драма американо-венгерского режиссера Ласло Бенедека, демонизировавшая байкерские банды и в целом байкерскую культуру; Марлон Брандо сыграл Джонни Стрэблера, главаря банды «Черные бунтари», соперничавшей с бандой «Beetles».

31.31 декабря 1965 г. Альфред Леннон выпустил сингл «That’s My Life (My Love and My Home) / The Next Time You Feel Important», написав обе композиции совместно с Тони Картрайтом.

32.Эл Джолсон (Аса Йоэлсон, 1886–1950) – американский певец, звезда ранней поп-музыки, блистал на Бродвее в 1920-х и сыграл в одном из первых полнометражных звуковых фильмов «Певец джаза» (The Jazz Singer, 1927). Песню «Little Pal», проникновенное обращение отца к сыну, Джолсон написал совместно с Б. Дж. Десилвой, Лью Брауном и Рэем Хендерсоном.

33.«Begin the Beguine» (1938) – популярный стандарт Коула Портера.

34.«Let Him Go, Let Him Tarry» – ирландская народная песня, мажорный монолог покинутой девушки, которая полна решимости пережить расставание с бывшим возлюбленным. «Wee Willy Winkie» – шотландская детская песня на стихи Уильяма Миллера про мальчика, который не желает ложиться спать.

35.Джон Элвин Рэй (1927–1990) – американский певец, пианист и автор песен, популярный в 1950-х; в своем творчестве использовал элементы блюза и джаза и считается непосредственным предшественником рок-н-ролла, повлиявшим, в частности, на Элвиса Пресли. Фрэнки Лейн (Франческо Паоло Ловеккьо, 1913–2007) – популярный американский эстрадный певец и автор песен.

36.«Школьные джунгли» (Blackboard Jungle, 1955) – социальная драма Ричарда Брукса по одноименному роману Эвана Хантера об учителе, который работает с трудными подростками.

37.Лонни Донеган (Энтони Джеймс Донеган, 1931–2002) – популярный британский скиффл-музыкант, считался королем скиффла и одним из крупнейших факторов влияния на музыкальную сцену 1960-х. «Rock Island Line» («Железная дорога „Рок-айленд“», 1929) – американская фолк-композиция, изначально написанная Клэренсом Уилсоном; помимо Лонни Донегана, песню записывали Ледбелли, Джордж Мелли, Бобби Дэрин, The Weavers и Джонни Кэш.

38.«Heartbreak Hotel» (1955) – песня Томми Дёрдена, Мэй Борен Экстон и Элвиса Пресли, записанная последним в 1956-м.

39.«That’ll Be the Day» (1956) – песня Бадди Холли и Джерри Эллисона; The Quarrymen сыграли ее на своей первой демозаписи.

40.День Империи, в 1958 г. переименованный в День содружества наций, отмечается во второй понедельник марта.

41.Артур Боуден Эски (1900–1982) – английский эстрадный комик и киноактер. Джеймс Лейвер (1899–1975) – английский критик, музейный куратор, историк искусства и моды. Джон Моррис (барон Моррис Борт-и-Геста; 1896–1979) – британский юрист, лорд-судья. Сэмюэл Сидни Силвермен (1895–1968) – британский политик-лейборист, борец со смертной казнью.

42.«Мелодисты в масках»(англ.).

43.«Царица Савская» (The Queen of Sheba, 1921) – немой американский фильм режиссера Дж. Гордона Эдвардса с Бетти Блайт и Фрицем Лейбером в главных ролях.

44.«Thanks for the Buggy Ride» (1926) – песня Джулза Баффано, популярная в исполнении Фрэнка Крамита; «Horsy Keep Your Tail Up» – песня Уолтера Хирша и Берта Каплана; обе композиции жизнерадостны до легкого идиотизма.

45.Эрик Дилейни (1924–2011) – английский свинговый ударник, руководитель оркестра.

46.Уи Уилли Харрис (Чарльз Уильям Харрис, р. 1933) – английский музыкант и поп-певец, один из первых британских исполнителей рок-н-ролла.

47.«All Shook Up» (1956) – песня Отиса Блэкуэлла, записанная Элвисом Пресли в 1957 г.

48.«A White Sport Coat (and a Pink Carnation)» (1957) – песня американского певца и автора песен Марти Роббинса про школьника, который, невзирая на разбитое сердце, собирается на школьный бал в белом пиджаке с розовой гвоздикой.

49.Тони Кёртис (Бернард Шварц, 1925–2010) – популярный американский киноактер; что касается прически, на вершине славы он обычно носил рокабильный кок под Элвиса Пресли.

50.«Maggie May» (1757) – народная ливерпульская песня о проститутке, которая обворовывает моряка; «Битлз» впоследствии записали фрагмент этой песни на альбоме «Let It Be».

51.«Twenty Flight Rock» (1956) – песня американского певца и гитариста-рокабилли Эдди Кокрэна (Эдвард Реймонд Кокрэн, 1938–1960) и Неда Фэрчайлда, впервые прозвучавшая в исполнении Кокрэна в фильме Фрэнка Тэшлина «Эта девушка не может иначе» (The Girl Can’t Help It, 1956).

52.«Be-Bop-A-Lula» (1955) – композиция одного из первых американских голосов рок-н-ролла и рокабилли Джина Винсента (Винсент Юджин Крэддок, 1935–1971) и Билла Дэвиса; в исполнении Винсента она тоже звучит в фильме «Эта девушка не может иначе».

53.«Бунтари»(англ.).

54.«Don’t You Rock Me Daddy О» (1956) – песня Билла Варли и Уолли Уайтона (вариация на тему народной песни «Sail Away Ladies»), в 1956 г. записанная The Vipers Skiffle Group, одним из самых известных в тот период скиффл-коллективов; сингл продюсировал Джордж Мартин в «Парлофоне», и пластинка попала на 10-е место в чартах.

55.«Raunchy» (1957) – инструментал американского рок-н-ролльного музыканта Билла Джастиса и Сидни Мэнкера с альбома Джастиса «Cloud 9».

56.«Король Креол» (King Creole, 1958) – музыкальная драма американского режиссера Майкла Кёртиса; Элвис Пресли сыграл главную роль – Дэнни Фишера, чья непростая судьба разворачивается в декорациях Нового Орлеана, – и называл это своей любимой киноролью.

The free sample has ended.