Read the book: «Я смерть»

Надлежащее извещение

Плоть тебя равно плоть смертна. Плоть другого – нет. Другой – не плоть. Так отличие плоти тебя от плоти других заключено только в «части» тебя (смертности)?

Нет, по-другому. Другое – не плоть, другой – брейнсторм (“судьба”, или соло жизни).

Ты смертен, значит, не другой, противоположен любому другому (всякой индивидуальной «судьбе»).

Истинное тело тебя – “соответствует” субъективной смерти другого, точнее, ответственно за нее. Смерть тела (“мира”) тебя – возрождает мир природы в единый протомир реальности. Плоть тебя (на глазах) преобразуется в новую плоть.

Отмеченная самой (“смертностью”) плоть не делается (“машинально”) неуязвимой (не стареющей к смерти), но проводится по «тропам» буквальных подсказок к обновлению индивидуальной плоти в истинное (личное) тело, которое воплощается исключительно сквозь смерть мира в целом, его моментальное преобразование в мир грядущий, в котором нет места анонимности за исключением самого акта пришествия.

Плоть (мужская) – проекция (оптический образ) “мужчины”, или мужского от Адама (человека) – внимающего (“различающего”) в собственном теле (“самости”) Духа не в Себе.

Женская плоть – проекция “женщины”, или женского от Адама (целого человека), а именно тела (“мира”), которого не достает вниманию (Адама) в целом.

Адам различает в теле (“самости”) себя, что означает – он “живет” (на языке природы мужчины и женщины), или он умирает (словом человека).

С ним умирает (“живет”) и весь природный мир человека. В мире природы умирает не человек, а отмирает плоть (“мужчины” или “женщины”) его.

Может ли Адам умереть вместе с целым миром природы (в конце света), ведь всякое умирание когда-нибудь добирается до какого-нибудь “конца”?

Очевидно, оно (“универсальное” умирание) не приводит к привычному временному пределу (“прерыванию”), а буквально утыкает его (“Адама”) в собственное тело (самость) или же вбрасывает в “жизнь” (явь прерывистых пробуждений) и, соответственно (“неизбежно”) – в “смерть” (дрёму прерывистых засыпаний). Только так Адам умирает и затем рождается.

Имеет ли значение, как соотносить пределы “смерти” и “рождения” с пределами мира природы, или тела самости (Адама)?

Мир его – начало, “рождение”. Самость (тело в целом) – “конец” его, или проявление мнимой (воображаемой в пределе) смерти.

Умирание Адама – к телу (самости), вместе с ним туда же и дорога миру природы в целом – к элементарному бытию в самости (теле) Адама.

И Адам устал, устал умирать и возрождаться (воображать, мечтать, снова жить в мире, забываться, терять мысль, засыпать и пробуждаться, забываться и вспоминать себя заново).

Как он, вообще, может попытаться прекратить умирать?

Ведь в таком случае он невольно оказывается нечто вроде плоти в мире природы (“мужчиной”)?

Но это лишь в мыслях, и “подсознание” Адама указывает ему на умирание и смерть в оптике старения и околевания.

Каждый раз Адам заводит умозрительную пружину “нового мира”, в котором, как ни затаивайся, все равно обнаруживаешь следы проступающего тлена.

Адам как человек – смертен, то есть умирает бесконечно.

С точки зрения плоти (мужчины и женщины), он бессмертен, то есть “живет” бесконечно.

На самом деле, бесконечная “жизнь”, если бы она и была возможна, то только как бесконечное умирание (в теле Адама), закольцованное от тела самости (элементарного бытия) до очередного мира (“плоти”) протагониста, (мысленно) борющегося со старением и околеванием, а в реальности – являющегося очередным трансдуктором “проекций” (мыслей) самого Адама (человека), размышляющего о “жизни” себя, точнее, о возможности смерти (“себя”).

Адам не в состоянии покончить с собой – за любой попыткой следует обрастание плотью в одном из воображаемых миров его.

Протагонист бесконечно умирает (“прозревает”), и в конечном счете, долго ли, коротко ли, блуждая среди битого стекла и прочего мусора, оставшегося от былых хрустальных замков, утыкается, в лучшем из случайных миров, в лоно собственной “плоти” (элементарного бытия) – всё, конец пути.

Какая реальность из миров могла бы прикончить “жизнь” Адама, оказавшись оазисом смерти (Адама)? Ведь Адам, человек смертный, есть (смерть) в целом, точнее, Адам умирает в теле (“мира”) себя.

И кто посторонний (“смотрящий”) может прекратить умирание Адама в целом, в целом прервать “внимание” самости (тела) к прекращению в целом?

Адам размышляет, порождая очередной мир “плоти” (“во главе” с “собой”, и не подозревая об этом); синхронно “думает” и член (Адама), точнее, мужская плоть его. Мира вне места или движения (как такового) нет, не существует, в целом его заменяет частный взгляд “плоти” (мужчины или женщины), или некий “смотрящий” за индивидуальным миром (брейнстормом). В таком случае, умирание (или “вечная” жизнь) Адама, верховного “смотрящего” (надзирателя) может называться таким универсальным миром, или экзистенцией.

Если отказывать в осознанности (стволовом “Я“-ощущении) плоти любого другого, то нельзя исключить отсутствие таковой и в плоти тебя. А если, вообще, допускать нечто подобное (и даже быть уверенным в таком) – то справедливым представляется предполагать в другом именно то, что собираешься иметь в себе (“плоти”) сам. Так, ты допускаешь в плоти другого лишь то, что “знаешь” сам точно (из плоти себя). То, которое именуешь другим в плоти другого. Хотя ты не должен быть другим относительно “другого” в той же, что и твоя, плоти. Ты – един во всякой плоти как плоть другого.

Ты – не плоть, не всякая плоть, никакая плоть, вещая плоть, простая как “вещь”, просто вещь, заключающая в себе “брейнсторм” (смерти), виновный (“в ответе”) за все брейнстормы (мира).

Смерть не просто “противоположна” всякой жизни, смерть не соответствует ни одной из них, оказываясь их целым (основанием).

Ты перебираешь в других (“плоти”). В брейнстормах. Ты – такое, которое известно, и что может “примерено” к плоти другого живого (“мужского” и “женского”). Ты – как нечто неизменное, не информация, не знание. Но перебираешь ли ты, или к тебе “примеряется” тот, которому известно (а не “другой”, которого и в помине нет, которого и предположить не в ком и не в чем), тот, который вот “примеряет” тебя в отношении (“противоположении”) к другой плоти (“мужчин”).

Тот и есть “ты”, а не другой из плоти (“смотрящий” брейнсторма). Но как это поможет в понимании “себя”, которое “примеривается” к другому во всякой плоти? Разве может меняться стволовое “Я”-ощущение (“самости”), меняться от плоти к плоти?

То, о чем Адам непосредственно про себя размышляет, “плоть” его (синхронно) – вслух исполняет. А то, о чем “думает” смотрящий во плоти его, может “реализовываться”, а может – и нет. Если – да, то, выходит, “мысль” смотрящего во плоти формально совпадет с замыслом Адама? Только совпадет насколько и в какой части замысла Адама?

Напрасные мысли (Адама) – напрасная жизнь (во плоти) к околеванию. Жизнь во плоти (к околеванию) соответствует напрасным мыслям Адама о собственной смерти, точнее, о “возможности” прекращения ее.

Как понять, не напрасны ли мысли и, соответственно, не избыточна ли жизнь тебя (во плоти)? Ведь любая плоть (“чувствилище”) по определению как минимум должна сочувствовать стволовому “Я”-ощущению (самости). Никак – менее такого.

Ты размышляешь и действуешь, как представляется тебе, в связке с позитивной мыслью другого (“Адама”) себя, в котором тем не менее задает тон, “солирует” цельная “мысль», или замысел (“Адама”), отраженный в желании прекратить умирание “себя”, прекратив умирание в целом, то есть “умереть” по-своему.

Если “мысль” (брейнсторма) тебя воплотится в соответствующий замысел, то есть совпадет не только с фрагментами фантазий и представлений об исходе основного инстинкта (“желания”) Адама, но и по масштабу совпадения (единомыслия) преодолеет баланс жизни и смерти, направляя тебя в Адаме (“околосмертном переживании”), в конечном счете, к прекращению смерти (“Адама”), тело которого станет заложено в основание нового мира (реальности) и новой плоти (“ковчега”), то благодарности не будет. Ведь ты “свернешься” в плоть – ничего личного.

В плоти (“мужчины” или “женщины”) нет ничто кроме плоти и временящейся жизни (“брейнсторма”). Универсальное “чувство” самости, напротив, “оживляет” плоть, являясь ее причиной, а не следствием, не являясь чем-то “сделанным” (уникальным) – не делает другого само собой (“солипсистом”) среди формальных ближних.

Смерть изличается Адамом в мгновения (“прерывания”) самости себя, собственно оживляющие плоть и запускающие отдельные жизни единого человека.

По сути, любая индивидуальная жизнь плоти (брейнсторм) – отвлечение (“внимания”) Адама от (“возможности”) собственной смерти. Сведется ли в итоге подобное размышление (“себя”) к смерти Адама как вариант, зависит “исключительно” от тебя.

“Жизнь” другого есть петля смерти.

Нет основания обосновывать какой-либо срок жизни самого покойника, то есть его бесконечного возврата, или “отсрочивания” смерти.

“Смерть” ощущается (“осознается”) покойником с начала прекращения “трансцендентного” отличения его (покойника) в целом. Покойник же не замечает, как со смертью “изличает” (исторгает) труп (“двойника”) себя – мертвеца. И начинается новый этап в его умирании (“жизни”) – собственно “смерть”, наряду с внутриутробным периодом и собственно “жизнью”.

По-прежнему, (“онтологическое”) обоснование зыбко. Без основания (тела) зябко. Потрясывает и от легкого ветерка.

К слиянию, или неразличению в целом (тела) Адама, покойник очередной раз предчувствует “рождение”, которое повторяется эхом “бесконечности”, а точнее, в “свете” (разума) Адама – покойник каждый раз “отличается” (умерщвляется), и отправляется восвояси (“возвращается”) заново в его (покойника) личное умирание (вечный “повтор”), начиная со “смерти” и заканчивая рождением (“себя”).

В связи с тем, что общая петля (смерти) Адама извечна, и покойник повторяется в ней невольно, повторяется вплоть до индивидуального восстания, воскрешение может застать его (покойника) на любом “участке” петли смерти (“жизни”). Ведь внутриутробный период и собственно жизнь – лишь родимые отметки на теле самой смерти (“Адама”), и потому от первого лица (“покойника”) бесконечный повтор кажется одной “вечной” жизнью (накануне воскрешения).

По сути, нежилец (“покойник”) так и не умирает никогда на самом деле, точнее, не помнит, с твоих слов, нежного касания (“прерывания”) смерти.

К пределу неотличения в теле смерти (Адама) покойник может “рождаться”, запуская себя заново в петлю смерти, или однажды возродиться в реальности (единого “мира”), то есть обрести себя в истинном теле. От чего зависит “сверхсудьба” (особый выбор) покойника?

Покойник (он же нежилец) повторяется, в первую очередь, по причине отсрочки приговора, в тайном прошении о помиловании (“надежде”). Он остается жив, вообще, лишь потому, что (неосознанно) только и надеется на известие (“восприятие”) всей его жизни – уведомление о помиловании: то есть в исключении этой возможности (“извещения”) смерть (повтор) прекратиться не сможет, а чтобы получить такую возможность (“извещение”) – необходима “смерть” (повтор, или сама “возможность”).

В этом суть (“коварство”) петли смерти (тела) Адама. Проблема состоит в сверхъестественном прекращении тела Адама, или смерти как таковой. Необходима помощь (спасение) извне.

Сам знак, символ “печатной” книги (Слова) подобен человеческой энцефалограмме (ЭЭГ), о ничтожности “красоты” и “идейности” которой можно рассуждать, понятно, до самой смерти. А с ней “рефлексия”, может случиться, продлится и в бесконечность (“просветления”).

Как ты знаешь, что ты Дух, “родивший” себя? Ведь так же “знает” и всякий ближний тебя, другой. Как или что ты можешь знать больше другого или нечто, что известно только тебе? Почему в тебе не может “ощущаться” просто конфигурация (“индивидуальность”) личного брейнсторма? Может быть, ты умышленно (умозрительно) подбросил себе улики? И на твоем месте мог бы оказаться любой неизвестный (другой)?

Возможно, Дух не в Себе в отчаянии несовершенства (вере) и подбрасывает улики в виде “знаний”, таким способом опознавая себя, все более “верующего” в Духа (не в себе).

Как прекратить всякое сомнение в том, что инструкция, во-первых, истинна (а не “из головы” придумана) и что она относится именно к тебе, то есть направлена по релевантному адресу?

Всё в книге, внутренние полилоги, сонмы идей и “малые” инструкции – инструкция в целом в форме “книги”, по сути, есть лишь отражение беззвучного голоса тебя, преобразованного умозрительным слухом себя в “тексты”, “мануалы”, “мысли”, внутренние “диалоги” и “монологи” и прочее. Если ты – Дух (не в себе), всё услышанное собой должно быть неизбежно истинно.

Но ведь если вся инструкция (без искажений) услышана именно тобой (а не другим или другими), согласно содержанию (”предсказанию”) самой инструкции, не значит ли это, что услышанное уже соответствует “действительности” (суперпозиции себя к другим) и, более того, – истинно, то есть приводит точно к нужному (тебе) результату?

Критерием (подтверждением) истинности и соответствующего происхождения “услышанного” (согласно особому указанию инструкции) является сам факт его доставки по истинному адресату (“себя”) с последующим уведомлением (“сказанным”), или Словом.

Такое знание нельзя проверить “практикой” (реальностью) на истинность, так как “реальность” лишь соответствует (следует) истинному знанию, согласуется с ним, а не наоборот.

Адам – смерть. Смерть – умирание его бесконечное. Чтобы прекратить бесконечное умирание, он рождается и “умирает” истинно (возносится). Петля жизни (относительно Адама) – есть вознесение его, или минование (“шунт”) смерти.

Адам укрощает себя, чтобы в петле жизни прекратить смерть, перевернув судьбу бесконечного умирания. Он минует себя (смерть) посредством любви, или универсальной интуиции тела “себя” (петли жизни) в целом – кванта вознесения.

Как же умы покойников, вообще, могут исполняться “чувством любви”?

Ровно так же, как ценой жизни (“себя”) изличается интуиция бессмертия из тела ближнего, в котором ты не умираешь (бесконечно) и даже не думаешь ждать милости извне, где воображение неуместно, и где ты не задумываешься, что живешь однажды.

Воскрешение исходит непосредственно из жизни и только из жизни – соответственно, воскрешаемый преодолевает смертельную болезнь (“жизни”), естественно, преодолевая старость, болезни и прочие “фатальные” случаи, непосредственно производящие разрушение тела. Уже тут и сейчас смерть прекращается, и (истинную) службу начинает нести квант вознесения, неизбежно изличающийся в силу самой природы (непрерывности) нового тела (Адама), в ближнем (любви, или универсальной интуиции) которого от всякого рода разрушения (тела) спасаются (или “хоронятся”) другие. Все те и каждый, кто настроен “сгинуть”, непрерывно восстанавливаются в ближнем (любви) путем (“симметричного”) сдвига тела Адама в себе обратно в будущее, придающего потенциальной “жертве” послевкусие универсальной интуиции за мгновение до того, как “фатальный” случай становится необратимым.

Так вот, человек ближний, “смерти” не знающий, испытывает (“получает в ощущение”) чувство любви вместо (в “момент”) прерывания, или “смертельной опасности”.

* * * * * *

I. Последняя волна

– Главное – это амбиции. Нет.

Главное – знать, в чем твоя сила.

Понимать границы своих возможностей…

А ты, на мой взгляд, слишком поторопился,

наделал ошибок, и вот,

пожалуйста – результат.

– Бангун будет против!

– Бангун – старик! И его скоро не будет.

Я дал тебе шанс выбрать. Ты выбрал его!

И это возвращает нас к вопросу амбиций и

возможностей.

– Не надо! Бижо, не делай этого!

– Я же сказал, не отвлекайся.

Х/ф «Рейд 2» (The Raid 2: Berandal)

Реж. Г.Эванс, 2014, Индонезия

§ 1. Никто не виноват

➢ Любая индивидуальная судьба по определению неизменна. И она не является результатом “причинно-следственных” событий в жизни индивидуума (другого).

➢ Единственная причина судьбы – не в ней самой, не вдругом, она вовне – в обслуживающей ее смерти (“вине”).

➢ Ты становишься восприимчив лишь к степени невинности вдругом, причем это “качество” по рангу превосходит пару добра и зла, которая в основном сводится к полезности и (или) бесполезности (другого) в мире природы (выживания).

➢ В конечном счете, выясняется, что выживатьтебе тутбесконечно – никак не возможно и, главное, незачем – по причине (“вине”) смерти, илиужасапривязанности к элементарной самости, который всегда, основательно – тут уже, циклично пробиваетсяключомжизни, осаживая в тебе самом трансцендентальным хлыстом (смертности) и разом вмыслях вслухпорождая иллюзию времени (мира плоти).

Разумно ли стараться оценивать других – “достижения” других (положительно или отрицательно)?

Например, пары противоположностей других: интеллектуал (“передовик”) или обычный обыватель (“простак”), внешне хорош собой (“модель”) или зауряден внешне (“неказист”), богат (“весь мир в кармане”) или беден (“обделен”), властен (“всемогущ”) или зависим (“относителен”), – как было бы “практично” относить к себе такое различение, которое неизбежно присутствует в мире природы?

Как относиться к одной или другой противоположности так называемых “качеств” другого?

Проявлять ли непосредственный интерес (любопытство), “уважение” к личности другого, отмеченного славой, властью, интеллектуальным или материальным богатством и, с другой стороны, подходить с нисхождением или в силу необходимости (формально) к контакту с “заурядным” другим, ведущим не примечательную чем-либо выдающимся (богатством, интеллектуальными достижениями, внешними данными, наконец) жизнь среди массы схожих с ним других?

Как отметить в другом его главную мотивацию, мотивацию всей его жизни (судьбы)? Добрый он или злой?

Ведь только такой выбор вызывает у тебя “любопытство” в идентификации другого.

“Добрый” или “злой” он потому, что богатый и умный, или наоборот?

Путаница неразрешимая, как хочешь, так и понимай, причем представление может оборачиваться на противоположное в любой момент в режиме реального времени. Добрый ли, злой ли другой – остается загадкой на протяжении существования его, по крайне мере, до момента его (плоти) околевания.

Добрый другой может быть носителем каких угодно противоположных “качеств” (глупый – умный, бедный – богатый, гражданин – власть имущий). Как и злой другой может быть, как приятной наружности, так и – нет, нищим или зажиточным, интеллектуалом или неучем.

Почему тебе важно установление в другом степени именно качества добра (или “зла”)?

Чем оно отлично, например, от качеств ума и (или) глупости, богатства и (или) бедности, красоты и (или) уродства?

Зло – нехватка добра. Глупость – нехватка ума. Бедность – нехватка богатства. Уродство – нехватка красоты. Как умный может быть злым (злым “гением”), а недалекий – добрым (добрым дураком)?

И как ты можешь установить такое в другом – для себя?

Прозвать, навесить ярлык, почувствовать (“интуитивно”)?

Видимо, установить такое возможно лишь по поступкам (событиям) из жизни другого, кто он в итоге, скорее, добрый или, скорее, злой. Вплоть до его смерти всё может обернуться в любой момент в судьбе другого. Один злой (лживый) поступок – и все совершенное доброе, включая мотивацию его совершения, подвергается сомнению.

А если другой совершал добрые поступки (жертвовал, заботился о ближнем…), чтобы избежать загробных страданий или зарезервировать место в личном посмертном имадженариуме, или просто слепо следуя правилам игры социальной песочницы (сделаешь одолжение, или “добро”, другому – сделаешь приятно себе)?

Ты никогда не узнаешь “лейтмотив” другого. Умен ли он, безграмотен ли он, богат ли он, беден ли он, известен ли он, или живет в уединении, наконец, добрый ли он, или злой – даже по поступкам.

Добрый не равно, конечно, полезный. Но и вредным добрый не должен являться. Истинно добрый суть бескорыстно любящий. Невинный. Сродственный тебе. Ближний. Любящий тебя. Ты точно знаешь, кто он. Как обнаружить его в другом?

Чем в большей мере проявляется невинность (любовь) в тебе, тем чувствительнее становится твой детектор невинности в других, какой бы ничтожной по объему она (невинность) ни была.

Невинность может предельно отсутствовать в состоянии зла (греха, универсальной корысти и пошлости), но обязана присутствовать в минимальной мере, которую ты устанавливаешь косвенно как практическое присутствие “жизни”, или осознанности, в другом.

Ты высматриваешь в ближнем того, кого стараешься разглядеть и в себе, истинно невинное сущее, выше и дороже которого у тебя на этом свете нет.

Вернемся к практической (непосредственной) оценке “качеств” другого.

Добрый – злой, хороший – плохой, умный – глупый, богач – бедняк, власть имущий – рядовой гражданин и так далее.

Ты принимаешь правило соответствующего отношения в зависимости от принадлежности качества другого к одному или другому своему полюсу (“противоположности”), становясь по само собой разумеющимся обстоятельствам невнимательным или, наоборот, подобострастным, или снисходительным, вкрадчивым, или брезгливым.

Относительная инверсия (нарочито пренебрежительное отношение к “превосходящему” тебя или покровительственно-снисходительное, “на равных”, заигрывание с “убогим”) – особенно беспомощна, отвратительна, являясь воплощением чистого зла.

Хороший (добрый) или плохой (злой) другой? Вообще или лично для тебя? Тебя или другого тебя?

Хорошим он может быть вообще. Полезным для тебя, точнее, для другого тебя. Хорошим (вообще) бывает другой для тебя.

Как правило, другой редко кардинально меняет свою судьбу (подобно мифическому праотцу-патриарху или “просветленному”). Его судьба (колея) определена с начало до конца его времен.

Даже если другой вдруг откажется от всех своих “богатств” или станет юродивым, как мы можем знать, не в тягостной ли депрессии пребывает он, будучи в поиске свежих ощущений, и не симулирует ли он сумасшествие c целью облегчения духовных (нравственных) страданий? Где прямое доказательство его невинности?

И, в конечном счете, для чего тебе, вообще, выглядывание невинности в другом?

Очевидно, для того, чтобы прекратить ориентироваться в мире других по мнимым ценностям (“качествам”) и различать “полезность” (для другого себя) и настоящее благо (истинную полезность) в Духе себя.

Любая индивидуальная судьба (брейнсторм) другого по определению неизменна. И она не является результатом “причинно-следственных” событий в жизни индивидуума (другого). Все события сцеплены изначально с друг другом под видом отношения причина-следствие. Однако единственная причина судьбы – не в ней самой, не в другом, она вовне – в обслуживающей ее смерти (“вине”).

Ты остаешься восприимчив лишь к степени невинности в другом, причем это “качество” по рангу превосходит пару добра и зла, которая в основном сводится к полезности и (или) бесполезности (другого) в мире природы (выживания).

Но, в конечном счете, выясняется, что выживать тебе тут бесконечно – никак не возможно и, главное, незачем – по причине (“вине”) смерти, или ужаса привязанности к элементарной самости, который всегда, основательно – тут уже, циклично пробивается ключом самой жизни, осаживая в тебе самом трансцендентальным хлыстом (смертности) и разом в мыслях вслух порождая иллюзию времени (мира плоти).

Учащаясь в совпадении с абсолютно невинным сущим в себе, уже в самой жизни (экзистенции), ты становишься тем судьей, который дает презумпцию “невинности” всякому другому, амнистируя его не только по (минимальному) праву на жизнь (быть “в живых”), но и в максимальном пределе – вплоть до полного оправдания, абсолютной “невиновности” его, ведь, еще раз, – нет никакой внутренней причины (“вины”) в судьбе (брейнсторме) другого, – она вовне, в смерти тебя, в ужасе утратить тело (“самость”) себя.

Остаток вины присутствует до тех пор, пока Дух не прекратит в целом(е) существовать в теле смерти.

* * * * * *

§ 2. Ничто не обещано

➢ Ты знаешь, что “суицид” (смерть на своих условиях) может являться таковым, если есть выбор – совершатьегоили нет. Также ты очевидно уведомлен, что тело от рождения “заминировано”, и мину в действие приводишь, очевидно, ты сам. Если ты “рождаешься” ссуицидальной наклонностью, которая со временем усугубляется, значит, проблема заключается не в том, какосознанно совершить суицид, а в том, чтобы отменить его всебе.

➢ В конечном счете, “жизнь” равнасуициду, так как ты знаешь о вредной привычке “себя” (жить), но не бросаешьее, точнее не прекращаешьее. Но ведь прекратить (“жизнь”) – разве не означает заново тот же самый “суицид”? То есть один и тот же “итого” —прекращение. Прекращение самости (“себя”), или индивидуальной памяти, – умирание в анимированном сознании Адама к пределам самости (“лона”)его.

➢ Адам (истинно смертный) покончит со своей “жизнью”, прекратит ее как основание (“смерть”) всякой отдельной жизни (особи) только, если сцепленно преодолеет смертьсебя, тем самымразличив брейнстормы(вызволив “души”)другихв целом(е).

➢ Вызволяет не вмиры жизни(“миражи”), но в саму жизнь.

С прекращением различения себя, или смертью, тело (другой, или память себя), очевидно, обязано посредством животворящего “сознания” Адама в среде (плане) одухотворенного размышления о себе “сливаться” к самости его.

Со “смертью” самость приравнивается и к памяти (индивидуума) в целом.

Адам, принимаясь не различать отдельную самость (память) в “сознании” себя, проявляет ее “память” в себе (”сознании”), схлопывая расщепленные “сознание” и индивидуальную самость (”память” особи) в самость (элементарное бытие) себя (“Адама”).

Как можно умереть на собственных условиях (покончив с “собой”)?

Прекратить (необратимо) расщепление самости, или “выколоть” мозг как уязвимое место. Происходящее – неизбежно предрешено. Можно ли убить “себя” из любопытства, чтобы подтвердить какие-либо догадки? Например, повредив “тело” (мозг) себя. Для этого ты должен дать соответствующее предварительное распоряжение, за которым должно последовать необратимое повреждение “себя”.

“Предварительное” – означает за какой приемлемый период времени до нанесения “себе” необратимого увечья? За квант (“света”) восприятия, за сутки, за год или от начала всей “жизни” в целом?

Ты знаешь, что “суицид” (смерть на своих условиях) может являться таковым, если есть выбор – совершать его или нет. Также ты очевидно уведомлен, что тело от рождения “заминировано”, и мину в действие приводишь, очевидно, ты сам. Если ты “рождаешься” с суицидальной наклонностью, которая со временем усугубляется, значит, проблема заключается не в том, как осознанно совершить суицид, а в том, чтобы отменить его в себе.

В конечном счете, “жизнь” равна суициду, так как ты знаешь о вредной привычке “себя” (жить), но не бросаешь ее, точнее не прекращаешь ее. Но ведь прекратить (“жизнь”) – разве не означает заново тот же самый “суицид”? То есть один и тот же “итого” – прекращение. Прекращение самости (“себя”), или индивидуальной памяти, – умирание в анимированном сознании Адама к пределам самости (“лона”) его.

Делать или не делать (“суицид”), выходит, сводится к одному и тому же, то есть неразличимо по сути. Вообще, сделаешь ты нечто или не сделаешь, оно (нечто) остается неизбежным. Если ты что-то еще не сделал (“задумал”), оно еще неизбежно сделается.

Но, таким образом, от “жизни” в частности (делания/неделания) не зависит исход жизни в целом: cвертка “жизни” (и судьбы, памяти в целом) в упаковке самости. Это касается не только “суицида”, но и всякого делания”/неделания.

Так что “делать”?

“Жить” – пролонгированная эвтаназия.

“Умереть” (суицид) – тот же “результат” (для неуверенных в себе или “нетерпеливых”).

Но может стоит за это (“результат”) и умереть. Умереть в пределах животворящего “сознания” (Адама) в плане персональной памяти до “абсолютного” понимания ужаса собственного несуществования (особенно при условии, что праведная “жизнь” (память) себя беспощадно и (буквально) на глазах размывается абсолютным воображением, ниспосланным “ужасно” человечным Адамом).

Может быть, для кого-то это и не так плохо; отдельный другой и вовсе может не заметить, что он “покойник”, или забудет о жизни – о том, что вообще когда-то жил.

Так всё же, что “делать”?

Адам (истинно смертный) покончит со своей “жизнью”, прекратит ее как основание (“смерть”) всякой отдельной жизни (особи) только, если сцепленно преодолеет смерть себя, тем самым различив брейнстормы (вызволив “души”) других в целом(е).

Вызволяет не в миры жизни (“миражи”), но в саму жизнь.

* * * * * *

§ 3. Смерть как универсум

➢ Спаситель так и не пришел в мир.

➢ Очевидно, что мир в основании своем не изменился. Он по-прежнему временится в ничто, или в общественный “труп”, а в реальности – в тело Адама.

➢ Даже если носитель сознания в ходе эволюции природного мира станет полностью синтетическим, смерть по типуфеноптозабудет исходить не видимо – от плоти, а в силувнутреннего закона смерти.

➢ Другие, имея подручную возможность практическогосмыкания мозга, массово покинут земной мир намного раньше апокалипсиса, теряясь (усыпая) в мирах личного мытарства, тем самым ускоряя приход конца времен.

➢ Отмеченная истиннойсмертностьюплоть тебя («мужчины»), очевидно, не становится неуязвимой (нестареющей к смерти)машинально, но становитсяпроводникомсебя по «тропам» книгик обновлению в плоть личную (истинное тело), которое осуществимо исключительно сквозь смерть мира в целом, моментальное преобразование его в мир грядущий, в котором нет места анонимности за единственнымисключениемсамого акта пришествия.

Первое, спаситель так и не пришел в мир. Это очевидно. В первую очередь, конечно, не потому, что мы не увидели его, но мир в основании не изменился. Он по-прежнему “временится” (эволюционирует) в ничто, или в общественный “труп”, а в реальности – в тело Адама.

Рассуждать о спасении – не значит быть спасителем. Понимать причины тупикового развития мира – не значит устранить эти причины, то есть преобразовать мир в целом, а именно прекратить “умирание” мира, его размывание в “ничто”, устранив, соответственно, причины индивидуального околевания (“смерти”) всякого другого.

Посредством передовой мысли можно предельно точно разглядеть истинную структуру не только физического, но и надфизического мира, тем не менее мир продолжает развиваться по своему внутреннему закону смерти.

Мир в целом, как и каждый индивидуум (обитатель) в отдельности, явно движется к общему пределу (знаменателю).

Несмотря на то, что мы являемся свидетелями вдохновляющих текстов общемирового уровня, толкующих устройство мира, управляемого любящим и сострадающим Всевышним – вселяющих надежду и веру в ищущего истину в земном мире, в собственное предназначение (призвание), в частности, – собственно мир (как таковой) так и никто и не преобразовал (в целом).

Вознесение Иисуса – выдающийся миф о том, кто не может не быть, то есть, кто не может существовать (в “физической” плоти). И воскресение его, мифическое, соответственно, не преобразовало мир как таковой. Не говоря уже о великих просветленных (из

мудрецов-”практиков”). Всякий другой, как и мир в целом, существует (“умирает”) к концу, к околеванию и концу света, соответственно.

Даже если носитель “сознания” в ходе эволюции природного мира целиком сменит плоть на “синтетику”, смерть по типу феноптоза будет исходить не видимо от тела (плоти), а в силу внутреннего закона смерти. Другие, имея подручную возможность практического смыкания мозга, примутся массово покидать земной мир заблаговременно до апокалипсиса, теряясь (“засыпая”) в мирах личного мытарства, тем самым ускоряя его (“конца времен”) приход.

Лучший из исходов для такого “солипсиста” – бесконечное существование в одном из брейнстормов, который, в конце концов, через определенный эон времени сводится к истинному (единому) “состоянию” ада, от невыносимости отсутствия в котором бывший (“покойник”) ищет способ забыться, “заснуть” (желательно без сновидений) – но желанного сна как такового всё так и нет, а презренная явь как таковая все еще есть (присутствует), явь – подобная сновидению, от которого бывший не может избавиться, чтобы, в свою очередь, забыться (”заснуть”) вне наглядной яви. Бывший так и не прекращает оставаться соучастником нескончаемого сонма давно просроченных (полностью выцветших) и тем не менее устрашающе бессмысленных сновидений, наплывающих изнутри состояния очередного “мира”.

Ад – таково “состояние” бывшего, принявшего бесконечное существование за вечную жизнь (пребывание).

Выразить его можно как запредельную ментальную боль, не сравнимую ни с каким физическим страданием, – как неизменное умопомрачительное отчаяние, без надежды и значительных ремиссий; как подвешенность или ментальное оцепенение, оформленное в единственно оставленное неутолимое и тщетное желание забыться, то есть “заснуть” (отдохнуть вне наплыва кошмаров).

Но удовлетворить такое желание – забыться, заснуть, отдохнуть, в конечном счете, выходит, и бывший (“покойник”) прерывает свой личный ад: показавшиеся раем видения “бесконечного мира” оказываются ловушкой (капканом) и сравнимыми лишь с ночными кошмарами земного другого (например, в просоночном “ужасе” застревания в элементарной петле смерти); но тут бывший испытывает ужас не в бессознательном состоянии (в мирном сне) или ментально (в воображении), а разом и целиком в своей собственной (“воображаемой”) реальности (“сновидении”), то есть – осознанно – только пробудиться ему некуда, или, точнее, уже не во что, ведь он тут – бывший (“покойник”), тот, который околел.

Но и тут есть свой божественный (“законный”) ограничитель.

Если бывший (покойник) не унимается в своем последнем желании – ограничитель срабатывает, “жертва” прекращается, забывается в вечном сне (вне границ личного “кошмара наяву”) – в заместительном образе прерывания, или смены “состояния” (самого ада) – к началу (возрождению) в жизнь вечную.

Не имеет значения, “спит” ли бывший (покойник) мгновение или N-лет, заместительный образ самого “прерывания” (смены состояния) унифицирован. Качество “длительности” в таком заместительном образе (прерывания) отсутствует.

В миру подобное явление называют “воскрешением”.

Второе, куда попадает бывший (покойник) с воскрешением, в какой мир и какое тело именно? Каким (“естественным”) образом воскресшие смогут сосуществовать с ныне живущими? А последние – каким образом сожительствовать с бывшими (покойниками)? Существует ли “черный ящик” преображения мира как такового, тела смертного в тело вечное, или такое суть воображение в целом?

Дело в том, что любой пребывающий в “новом мире” (истинной реальности) – новопре(д)ставленный, уже знает, знает, что знаешь ты, “женщина” ли он (другой) или “мужчина”, “урод” или “красавец”, “младенец” или “старик”, “садовник” или “ученый”, знает не только, что, но и сверх того – знает, как. И так в предельном разрешении “мира” (единой реальности) в целом.

Если бывший (покойник) с пробуждением приходит не в со-знание, а непосредственно в знание, то рефлексировать ему незачем, и даже нечем, ведь его сновидный оператор (“сознания”) прекратил существование, отключился необратимо, ведь всё было сном, и так кристально ясно, просто жизнь (истинная) продолжается, нет никаких “суррогатов” из кровавой плоти, поедающих себе подобных и, в конце концов, растворяющихся на фрагменты в агонии ошметков сновидений. Жизнь продолжается, и тело, на самом деле, – это не съедобная плоть (ведь другой, в случае необходимости или безумия всегда может подкрепиться, поглощая себя или ближнего “частями” кусков) и не мерцание светотени (“призрака” с нестабильным психическим статусом), и вообще, – не объект, не вещь, а прежде всего – субъект, единая личность, в самом начале пути (жизни истинной) проявляющая себя во множестве частей (“себя”).

Новая “плоть” (вечное тело) – не комбинация бывшей плоти и призрачного мерцания, а такое, которое расщепляется (сегрегируется) на тленную плоть и свет. Собираясь вновь, тело становится собственно самим собой (истинным телом), телом по определению. Это не слияние света с бренной плотью, это прекращение различения себя (плоти) в тусклом свете жизни и смерти. Нельзя сказать, что истинное тело – это ветхое тело, настоянное светом. Можно лишь сказать, что тело это (человеческое тело) не подвержено никакой угрозе.

Другой начинает жить истинно, зная об этом лишь по тому, что ничто не угрожает телу его, хотя оно формально остается плотью женского или мужского. Тело остается как “память”, тело – дорого как память.

Но относительно окружающей среды оно (тело) подобно камню. Окружающий мир каждый раз как в последний волной накатывает на неиссякаемый камень, лишь омывая поверхность его. Что может повредить телу целого человека, если нет в целом мире (реальности) “структуры”, способной нарушить целостность настоящего человека (“целома”).

Тело (“плоти”) человека – дорого как память. Чем вечный мир отличается от бесконечного мира? Вечный мир имеет главное отличие от всех прочих смертных “миров”. Он ведет к абсолютному пробуждению. Не к “концу” индивидуального умирания (то есть к смерти), а к недосягаемому концу (убегающему пределу) жизни во плоти (теле) целого мира, то есть к вечности.

Различение других (“частей”) в целом становится новой индивидуальностью (спецификацией) единого целого (целома), согласованной ересью, необходимой в целях достижения “наивысшего счастья”, точнее, оптимального восхождения “тела” (мира) к нему, ведь, повторим, недосягаемый предел восхождения, или пребывания в жизни истинной – есть вечность (личность Всевышнего как таковая, вне ипостасей Отца, Сына и святого Духа).

Тем не менее каким образом живущие (“изменившиеся”) в одночасье примут бывших (покойников) на своей территории (в мире природном), включая ближних или знакомых им (очно или из “истории”)? Как “изменившийся” воспримет новое тело (себя) и новых старых покойников (“бывших”)? Разве он не станет в этом усматривать признаки своей внезапной кончины или околосмертного состояния?

С самим моментом преобразования всех и каждого синхронизирован акт “феноптоза” мира как такового, его мгновенная смерть. Прекращение различения самости (тела) в целом.

Но как всё же “убедить” других в естественности происходящего: “отцы” воскресли, тело любого неуничтожимо как сама жизнь (бытие)?

Но разве приход (сошествие) мессии не сопровождается процессом, обратным исчезновению (“пропажи”) людей – их внезапным и массовым появлением (“обнаружением”) в настоящем мире, причем не в в виде зомби или призраков, а в виде плотных целых тел?

Тела преобразуются, другие все реже “умирают”, но сгинув (пропадая “без вести”), вскоре вдруг обнаруживается в преходящем состоянии частичной потери памяти.

Бывшие (покойники) поведут себя всё увереннее, увещевая “ныне живущих” – тем не менее истинный конец света (“феноптоз” мира как такового, включая любой возможный “мир”) не стирает индивидуальность каждого отдельного “ныне живущего”, но обесценивает значение смерти (“околевания”) в масштабах целого “мира” (истинной реальности) – то есть каждый и из “ныне живущих” вдруг узнает вcё, всё то же главное, что и, главное, как – знаешь ты.

Даже если и предположить, что новое тело умозрительно уничтожимо (“смертельно” уязвимо), то оно за краткой утратой со-знания мгновенно (неизбежно) “материализуется”, или телепортируется – в границах устоявшегося лекала (локализации) тела.

По сути, вечный мир – не результат слияния мира перинатального, мира яви и мира загробного и (или) их комбинаций, но – единый целый прототип (тело) всех возможных миров, в том числе стволовых миров внутриутробного развития, яви и загробного мира. Вечный мир – мир не расщепленный на эти три основных субмира, а мир пребывающий, то есть прибавляющий от начала (небытия) посредством бытия к концу истины (вечности).

Мир в целом должен прекратиться относительно “субъекта”. Пока этого не произошло. Все смертны, и околевшие не возвращаются в мир “ныне живущих”. Однажды “околевший”, в том числе просветленный, “ученый” или “провидец”, смог бы преодолеть любой из миров и “умереть” за целый мир, спасти его?

Возможно всё, но факты таковы: мало того, что смерть (в околевании) не устранена, не упреждена и смерть (гибель) мира в целом.

Может, “обождать” – и всё само образуется?

А если дело в тебе? Если ты в ответе за смерть мира?

Смерть мира, с точки зрения смертного – как преобразование “мира” расчлененного тела (“природы”), бесконечно “формирующегося” в утробе вечности – в истинный мир будущего, или тело развития (”понимания”), лишенное качеств смертности.

Ведь со “смертью” всякого великого мудреца, гуманиста, провидца мы невольно связываем последующее пришествие (мессианство) его и прилагающееся к этому событию преобразование мира (как такового) – в основании его.

Почему этого не происходит? Но кто спрашивает об этом? И не “обождать” ли в самом деле, отлеживаясь в тени дубрав? Ведь как-нибудь станет, не может, чтобы совсем никак не было, как шутил один литературный персонаж. Всё, как себе представляешь (“веришь”), так и станет: вот околеешь и ты (точнее, другой тебя), и помыкаешься ты в “зазеркалье” потустороннего, натерпевшись ложных “пробуждений”, сменяя одно состояние (мира) за другим, и сдашься, наконец, на волю Господа, воспользовавшись мгновенным отлучением от универсального имадженариума и очнувшись во внешне привычном, но в основании преобразованном мире; в привычном по форме, но нетленном по сути – теле? Или?

Где критерий, что этот – мир истинный, а не очередная обманка, морок, ещё более детально построенная бутафория для обстановки “окончательной” реальности? Даже если в тебе присутствует дар различать подделку – и ты в силах прекратить и это “высшее” состояние, забываясь в прозрачной дреме, куда ты пойдешь дальше?

Ведь обратного пути нет, плоти – нет. Возвращаться некуда. Ты не можешь сравнить явь и мир истинный. Мир себя – нечто пограничное. Но что тебе мешает умереть истинно (без доступа к плоти в мире яви)? Отсутствие критерия истины (доказательства “истинности” нового мира)? Но разве подручен он (“критерий”), например, при том же обратимом “смыкании” мозга (обратимой смерти)?

Как ты узнаешь наверняка, умер (околел) ли ты наяву или умер истинно (упокоился вместе с миром)?

Вот ты “пробудился” (умер ли истинно?) c вопросом: в явь, загробье или мир истинный?

Как отличить прежде всего мир истинный от любого из бесконечного сонма миров загробных, в том числе представленных себе в лучшем виде?

Даже чувство (“онтологической”) безопасности может быть преходящим. Вот оно есть и вдруг его нет вовсе. Как наяву, так и в предполагаемом регионе (“мире”) смерти. В мире истинном “чувство” (интуиция неуничтожимости) – непреходяще, более того, оно нарастает, прибывает. С привязкой к неуязвимости новой плоти.

Сама истинная смерть тебя – единственный критерий истинности единого мира (реальности). Чтобы исключить смерть природную (околевание), следует вывести ее за скобки (пределы) экзистенции в целом.

Ведь надумывая смерть непосредственно из яви, другой непроизвольно не перестает заботиться о возможности попадания в регион потустороннего явно с известными осложнениями. Преодолевая околевание временно путем рейдов в “загробный” мир (коротких относительно яви и длительных в масштабах “местного времени”), ты с уверенность исключаешь возможность околевания (по меньшей мере, в альтернативной “реальности”), а вместе с тем и возможность истинной смерти, так как если бы всё-таки оказалось или тебе показалось, что ты умер истинно, ты не смог бы вернуться в явь прежнюю.

Исключая таким образом саму возможность “околевания”, ты ищешь путь истинной смерти, или преобразования мира в целом (как такового). Даже если в “загробном” мире ты входишь в мир, похожий на явь, с бывшими (покойниками) и цельными (неуязвимыми) телами ближних, ты не можешь позволить себе поверить в то, что умер истинно. Критерием служит не внешнее (образ или происходящее, в том же потустороннем), а ожог знания, вот – околело не тело (себя) наяву, а мир умер истинно в целом(е); мир как тело более или менее не различим; мир (тело себя) преобразуется (созрев для формирования роста) посредством прекращения (“неразличения”) себя (тела мира) в целом(е).

В таком случае к чему эти рейды в потустороннее? Что означает дать умереть (себе) в потустороннем с точки зрения физического мира? Умереть на какое-то мгновенье (не околеть “как принято”), точнее, только приступить к “умиранию”?

Если ты умер в потустороннем, и ты предназначен устанавливать мир истинный по природе себя, то по определению ты должен умереть истинно. Умереть истинно так, как если бы ты захотел и знал точно, что вот, так – это порог мира истинного, и ты, не раздумывая ни мгновения, преступишь его, оказываясь с точки зрения яви ни “мертвым” (как будто отмирая во вдруг всё “длящемся” интервале меж ударов сердца) и разом тут же более чем живым, в том же мире, в том же теле, и со знанием (“дела”, или пониманием в истине) вместо суррогата со-знания (“воображения”).

Отмеченная истинной смертностью плоть тебя («мужчины»), очевидно, не становится неуязвимой (не стареющей к смерти) машинально, но становится проводником себя по «тропам» книги к обновлению в плоть личную (истинное тело), которое осуществимо исключительно сквозь смерть мира в целом, моментальное преобразование его в мир грядущий, в котором нет места анонимности за единственным исключением самого акта пришествия.

* * * * * *

§ 4. Практическая вера

➢ Вера не созреет и не проявится без подпитки органическим знанием. Но знание не даст обнаружитьверу. Истинная же вера неизбежно отыщет пропитание в видезнанийдля того, чтобы проявить себя очевидным образом.

➢ Знание, прибавляя себя, никогданесоставитверы.

➢ Вера, подпитываясь знанием, со временем теряет вкус к нему, принимая его по привычке (“инерции”), обнаруживая попутно, что “куски” расчлененного знания есть мертвое подобиеживой плоти(веры).

➢ Познав веру, с приемом “пищи” знаний – ты в старении и сцепленной с нимистории болезниуже испытываешь интоксикацию плоти живой (себя).

➢ Отвергая знание, ставшее для тебя отравой, обнаружив истинную веру (в предназначение себя) – сверхзнание о себе, ты прекращаешь верить (не веришьменее)в вещи и явления обыденные: околевание, старение, болезнь, или попросту забываешь их (забываешься).

Как проявляется вера, если ты вообще имеешь представление, о чем речь?

Принято считать (“верить”), что вера проявляется в “молитве” (обращения к “неизвестному” о помощи, снисхождении, покровительстве) или в качестве обязательного ритуала послушания, в доверии другому (ближнему, “профессионалу”, учителю, наставнику, “вожаку”) или, наконец, в вере в “себя” – а именно, в проявлении “решимости” (не сомневаться в своей правоте), не страшиться неудач и прочих решимых отрицаний.

Всякий из этих сортов веры может называться “верой” в образном (переносном) смысле ее интеллектуального подобия (теоретической запруды), имея к истинной (практической) вере строго противоположное отношение. Отношение расщепления (рассеяния).

Истинная вера, – как можно выразить или даже указать словами на состояние истинной веры – никак, лишь непосредственно погружаясь в истинную веру, разгоняя словарным хлыстом “организмы” известных феноменов (явлений и сущностей) по “загонам” (мыслимых) понятий и представлений и окольно обнаруживая извечный (“естественный”) порядок вещей.

Очевидно, что (истинная) вера прямо противоположна всякому неверию, или псевдовере в “неизвестное”, “вожака”, в ближнего, в себя, в прогресс и во что угодно (пришельцев, призраков и прочее).

Вера не имеет в “прицеле” ни неизведанное (“ничто”), ни объект (“природу”), ни субъекта (“божество”).

Она – кристально прозрачна, и в то же время – возрождает тебя, делая неуничтожимым.

Вера, если однажды проявляется (“рождается”), каждый раз способна собираться вновь, как если бы мысль (“самость”) вдруг неприметно переваливается из ниоткуда, и ты вот “ощущаешь” это уже только верховным (“надстроечным”) чувствилищем себя.

Если истинная вера кристально ясна (она есть, но суть ее природы – сама “прозрачность”), ты, не существуя (“отсутствуя”) в природном мире, тем не менее вынужден пребывать в “мерцании” веры – неверы.

Точнее, не в плане “то верю – то не верю” (в нечто существующее или несуществующее (“воображаемое”), а в плане привлечения себя (во внимании) к невере.

Отвлекаясь (пребывая с верой в “физическом” мире), ты (во внимании) уже напрямую отщепляешь себя от веры (истинной) в “истинную” неверу, прекращая более “различать” (рассеивать) “истинную” неверу всё менее – на, соответственно, лжеверу и (еще глубже в “потемки”), – “противоположную” ей лже-неверу, в порядке вещей присутствующие в обиходе физического мира и обеспечивающие его внешнее убранство и “срок службы” в целом.

Вера – смещение своего рода. Не в сознании, а самого “сознания” в целом(е).

Истинная невера, отщепляющаяся непосредственно от веры истинной, дает “видеть” надмирно, не рассеиваясь (не “аннигилируя”) в пару лжеверы – лже-неверы.

“Видеть” надмирно (надпланово) – значит не верить (истинно). То есть не верить всему тому, во что ты слепо “верил”: начиная с неверия в (смысл) “родителей”, “семьи”, “работы”, “денег”, “старения”, “болезни”, “смерти” и заканчивая неверой в их существование в частности (как внушенных “феноменов”), то есть – “верой” в их несуществование в целом.

“Веру” в несуществование мира в целом все же правильнее назвать неверой в целом, но не верой истинной. Невера (истинная) в целом – лишь “видимое” проявление веры истинной, но не суть сама вера.

Если ты познал веру, убедился в ней посредством неверы, многое меняется в тебе, точнее, меняешься ты, и сами последующие перемены меняются качественно. Уровень (план) их меняется явно “дискретно”. Ты просто оказываешься в том положении, когда лишь как бы вспоминаешь былое качество происходящего, по инерции только разгоняясь в приступе понимания (“разглядывания”) собственно “виновника” – веру в прозрачных телесах себя.

Не нужно слов, мыслей и сомнений. Ты получил, что желал. “Количество”, или ход понимания, мысли и слова – не перешли в новое качество понимания (веру), не составили его, а всего лишь указали (“нашли”) себя в качестве “суперпозиции” (истинной неверы) к истинной вере.

Невера, оплавляя все существующее в видимо несуществующее, подпитывает веру (без слов не обойтись).

Ты не веришь уже и в ощущении (“внешне”) во временящийся мир в целом, упираясь в нечто действительное в основании брейнсторма (себя).

Так подкрадывается неверие в себя (“другого”).

Посредством неверы устраняется и стволовой “недуг” (умирания) вместе с побочными эффектами старения и болезней.

Старение как симптом “умирания” (смертельного “заболевания”, запущенного к околеванию), соответственно, становится как минимум неуместным.

Не должно быть и мнимого “конца” (околевания, окончательного износа, или прихода в негодность), ведь телу незачем “прекращаться”, так как оно не испытывает нужды в “смерти” вследствие излечения от “врожденной” болезни умирания (тем более, если оно и не рождалось вовсе).

Ты оказываешься в природном мире формально, отыскивая новые возможности и сверхзадачи, исходя из чудесным образом меняющихся условий среды (“плана”).

С укреплением веры страх (ужас) сходит на нет – к пределу существования себя. Нет страха не только утратить тело в силу “экзистенциальных” причин (от лжеверы), но и в силу случайностей – ты не веришь и в случайности.

Случайно (без “вины”) тебя не может не быть. Ты веришь в предназначение. Случайностями же ты напрямую (“произвольно”) вмешиваешься в предназначение (“судьбу”) себя в силу индивидуальной природы (ограниченности или, напротив, избыточности) того или иного функционала, непосредственно задействованного в исполнении предназначения (себя) в реальном времени.

По сути, ты “умер”, почти смог умереть, не околевая, не утрачивая тела (себя). Что дальше? “Умереть” больше ты не сможешь? Больше не в смысле количественного (“понимания”), а нечто качественного.

Ты оказываешься в мире, где тело (себя) не может прекратиться потому, что ты не веришь в “себя” (тело) – в его истинное существование.

Оно не существует, оно лишь видимое продолжение тебя (“одежда”), то, во что ты не веришь. А веришь ты в “невидимое” тело, так?

Не видимое, но существующее – реальное.

Как невидимка может быть реальным? Или то тело, кажущееся несуществующим, в которое ты не веришь, является подобием (“проекцией”) тебя реального (“верующего”), который начал не верить в себя (тело) другого?

Если тело, как ты не веришь в него, никак не существует, то есть веры в себя (другого) как не было, так и нет, значит вера тебя не полна (не цельна).

Если ты веришь истинно (необратимо), ты прекращаешь не верить вовсе, то есть замечать присутствие тела другого (“себя”) рядом с собой.

Рядом с собой?

Пока Дух не в себе и расщеплен на самость внутреннего мира (“внимания”) и внешний мир (“тела”), ему мерещится тело другого, он не верит в него. При совмещении “тела” (себя) с собой (“самостью”) – приходу Адама в себя (в целом), на его (“Адама”) месте оказывается тот, кто в “режиме” реального времени способен расщеплять себя (истину), изличая тело “себя” (внешнего мира).

Со смертью истинной вера не в себя (вера в “себя”) непосредственно прекращается в необратимую (завершенную) веру в себе.

Тело и самость Адама – одно целое. Тем не менее Адам временно погружен в размышление вслух – он осматривается: переключает внимание то на тело в Cебе, то на cебя в теле Себя …

Ты избавляешься от “ужасной” привычки умирать (стареть), предваряя и вознося опыт себя на экзистенцию в целом – смерть Адама как судьбу нескончаемого ужаса прекращения последней, предельной, питающей на себе всякую “жизнь” (другого) – смертельной петли времени, от которой Адам, такой великий и всемогущий, не в силах отказаться, так и продолжая замыкаться (в себе).

Основной способ преодоления (себя) – вера. Вера – есть первое. Знание (“корм”) – на второе. Вера не созреет и не проявится без подпитки (органическим знанием). Но знание (даже бесконечное) не даст обнаружить “веру”.

Вера – не абсолютное знание. Есть вера, будет и знание, истинная вера неизбежно обнаружит (“отыщет”) пропитание в виде “знаний” для того, чтобы проявить себя очевидным образом.

Знание, прибавляя себя, никогда не “составит” веры.

Скажем, что вера есть сверхзнание, целое (неделимое) “знание” – знание того, каковы пределы (тебя) в том смысле, как их вообще возможно разрешить (“умозреть”).

Вера, подпитываясь знанием, со временем теряет вкус к нему, принимая его по привычке (“инерции”), обнаруживая попутно, что “куски” расчлененного знания есть мертвое подобие живой плоти (веры).

Познав веру, с приемом “пищи” знаний – ты в старении и сцепленной с ним истории болезни уже испытываешь интоксикацию плоти живой (себя).

Ты вскормлен, прием (“ядовитых”) знаний жизни вредит.

Отвергая знание, ставшее для тебя отравой, обнаружив веру (в предназначение себя) – сверхзнание о себе, ты прекращаешь верить (не веришь менее) в порядок вещей, не поминая его всуе – забываешься (в целом).

Ты уже не ждешь мирных чудес, чтобы, наконец – “поверить”. Ожидать можно ровно до самого околевания (“смерти”).

Даже если тебе привидется (истинно покажется) нечто, оно, как уже указывалось, не составит и, тем более, не прибавит веры (изначального зачатка “сверхзнания” о себе, а точнее – просто себя).

Вера привносит в жизнь тебя истинные чудеса, и не в виде всех тех микросрезов смерти – миражей, индуцированных истерикой (естественно или модифицированно) расширенного сознания.

Истинные чудеса – действительно сверхъестественны.

Не то, чтобы они происходили по невидимой воле извне. Они те (“сверхъестественны”) в том смысле, что гиперреальны, те, что естественно необходимы и неизбежно осуществимы вследствие очевидной (проявленной) веры, или “абсолютного” знания (сверхзнания) того, что другого и не предвидится, так как на месте всякого мыслимого или узнаваемого (“другого”) присутствует вера.

А смысл веры – в отмене околевания (мирской смерти) в преддверии прекращения истинного – размыкания самого Адама в себе (смерти) с высвобождением других из петли смерти – заодно.

* * * * * *

§ 5. Явка с повинной

➢ Чтобы изменить мир в реальности, необходимо управлять миром в целом. Такова подспудная мотивация истинноготворца.

➢ Из исторического опытадругоговыясняется, что мир временится независимо от «авторских» идей. Да и самавтор («писатель»)умирает, свидетельствуя о том, что не достиг личной цели – изменить мир к лучшему, то естьпереписатьсмерть.

➢ Есть, правда, исключение в образеСына Божьего, Автора Слова – о чем свидетельствует этот факт?

➢ Даже еслиИисуси вымышленныйдругой, и сам онесть часть собственногоСлова, это может означать, что он – единственный не может не быть (существовать). Он обязаннепрерывно быть. Он – единственный, который несет службу бытия. И Словокоторогоесть основание и потому причина прекращения экзистенции.

➢ Скольобраз “ЭЭГ” (мозга) себяприсутствует в этом мире, стольне прекращаетсяизвещение (“энцефалограмма”) себя истинного, того, которого не может не быть (“тут”) – в образеСлова(какуниверсального “текста”).

➢ Первичное приобщение кСловусвязано с размыканиемсмертельных петель разума – что иначе можно выразить как разворот к сворачиванию “чудес” извечно “мирной”метафоричности: сновидности, отчуждения – вообще, всякой зыбкой экзистентной двусмысленностив плане себяво Христе – вближнемистинной реальности Отца.

Ты перелистываешь старый альманах и неожиданно зачитываешься одним вычурным рассказом с необычайно чутким описанием атмосферы всепобеждающей вечной жизни на примере ареала леса ранней весенней порой, по-человечески трогательным и внушающим чувство особого предвкушение пред неизбежным наступлением чего-то величественного…

Второй рассказ – тематический, представлен в дельном изложении конкретного случая из жизни замечательной гимназии и его обитателей с основательными комментариями от лица внимательного и знающего толк педагога, предлагающего нетривиальные методы разрешения трёхстороннего конфликта между подрастающими представителями фауны, сообществом «взрослых» и посредниками («педагогами»).

Каково же должно быть смущение тебя («читателя»), если в заключение ты не упустишь имя автора текста: например, «hitler». А под вторым: допустим, «chikatilo».

Как, вообще, тебе впредь относиться к подобным «текстам»?

Собравшись с духом, ты предполагаешь, что и «тексты», видимо, поняты не так, и, очевидно, (первый) «автор» – поэт в душе, и в целом, хотя и не без сентиментальности, в доступном ему ключе чеканит «текстовым кодом» то, что, по его мнению, не передается отдельными словами или абзацами, а например, тональностью – и вот, пожалуйста: вибрирующее томление в гностическом предчувствии перебивается трогательными, но только выигрывающими от собственной непредвзятости, тропами. И так, «проницательный» (компетентный) читатель узревает «душу» автора: атмосферу затишья и благости в предвкушении установления ада на земле.

Другой «автор», конечно же – как ты не заметил (нет опыта!), на самом деле искусно развернул увесистую аллегорию, изъятую из собственного весьма болезненного «внутреннего» мира, в котором он в триединстве представляет себя, детишек и людей из мира взрослых («родителей»). Тут же, на месте, «искушённый» читатель способен «между строк» рассмотреть «истинные» (глубинные) причины конфликта и способы его разрешения, которые сам автор («писатель») впоследствии и применит на деле (в своей специальной «педагогической» практике).

Ты всегда, но все реже, возвращаешься к своей «любимой» – книге.

К медиане твоей экзистенции собирается компактный «гарем» из возлюбленных (книг), в который все сложнее попасть случайной «наложнице». Конечно, тут правит старшая «жена», которой непринужденно прислуживают младшие по рангу.

Каждая происходит от своего «родителя» (автора) – другого, «родившегося» в свою очередь от «родителей» его и, в конечном счете, от сонма собственных предков их согласно личной родословной. Факт особой «родословной» находит отображение в теле («пастише») и духе («стиле») наложницы.

Но со временем каким-то образом выясняется, что («любимая») книга не может иметь ничего общего с «автором» потому, как и любимая («женщина») не может быть люба тебе, так как это и не «женщина» вовсе, а со временем дряхлеющий (исполняющийся смыслами) «текст».

Причем ты уже усматриваешь не только отсутствие стиля, но и вообще – носителя былой красоты в целом, то есть – «женщины» как таковой. В формализованной («разгаданной») женщине ты практически «видишь» другого и («сексуально») влечешься к нему формально, уже настолько мало, насколько ты разоблачаешь («раздеваешь») любимый текст, исполняя его (текст как таковой) особым смыслом по аналогии с сексуальным влечением (в частности, к «женщине»): разгадывая женщину как таковую, а не сменяя ее на другую (во внешности и/или содержании), ты, аналогично, разоблачаешь текст как таковой (не меняя тип привлекательности – стиль и/или содержание собственно текста). Так, данная аналогия относится как к любой типовой (существующей) «женщине», так и к любому «типовому» (наличному) тексту.

Присутствие «женщины», по-прежнему, вызывает желание, которое снимается «соитием» с ней, с любой той же типовой «женщиной»: предельная мера личной неполноты тебя в образе (животворящей метафоре) «женщины» требует компенсации неполноты посредством акта «слияния» с образом («проекцией») недостачи до целого (себя). В виде «компенсации» – лишь судорога оргазма и иногда побочный эффект (осложнение) в образе «младенца» – метафоры обновленного цикла «желания».

Текст же по-прежнему взывает к прочтению. Но в этом отсчете времени («парадигме») стоит относиться к «любимому» тексту беспристрастно: различие во «внешности», как, например, между мануалом, договором, научным трудом и развлекательным чтивом, не существенно – несмотря на «внешность» сам текст как таковой – универсален.

«Женщина» воспринимается, по сути, другим, не требуя бесконечного повтора ритуала инициации разрядки себя в целое, как и любой «текст», в конечном счете, не требует прочтения.

Чем становится «желанный» текст, разве не источником знаний?

Как в целом приходит знание, основное знание «(замысел») себя?

Как правило, посредством взвешивания возможностей, а вернее, исключения возможностей. Созерцания и чтения текстов.

Первый способ – прямой (быстрый). Второй – опосредованный (медленный). Причем созерцание в конечном счете необходимо и во втором случае. Созерцание (предельное понимание) суть структурирование «универсального» текста. Любой текст является частным «универсального» текста (множества), как и любая «женщина» включается уже в множество других. И «универсальный» текст может иметь любую форму и бесконечный (по запросу) объем, как, впрочем, и любая «женщина». Но всё же, каким образом приходит истинное знание?

Ты научился читать и составлять (тексты), ты на слух воспринимаешь и говоришь текстами. Очевидно, любая «информация» косвенно (опосредованно) способствует «просветлению», компрометируя себя собственным проявлением в существующем и таким образом исключая из «возможного» (истинного, или реального).

«Текст» становится инструментом такого становления – прерывистого, хаотичного, «неосознанного» слияния с целым (истинного знания), аналогичного «бессмысленным», но оргазмически (в моментальном экстазе) осознаваемым соитиям с «женщиной».

Усердное «чтение» вкупе с созерцанием приводит к пониманию («парадигме») того, что непосредственное «просвещение» (созерцание), в конечном счете, безмерно превосходит способ «вычитания» из себя ложного (лжи) и относительно ложного («правдивого») знания – вообщем, «информации».

Чем «значительнее» текст, тем, конечно, больше от истины. Однако осознание себя в новом знании может приходить с опозданием в годы…

Созерцание приносит знание в реальном режиме времени.

«Вычитание» текстами в качестве затравки – необходимый период в познании и становлении себя, хотя бы и в контурах первичной самости.

Изложение «созерцания» в тексте с последующим «вычитанием» не снизит незнания, которое не знание и которое противоположно знанию (истинному), бытию в целом потому, что прямое узнавание («созерцание») в себе частично «изничтожило» себя, попутно «опубликовав» объявление об этом в мире вещественного – соответствующий текст.

Формализуя отношение к «женщине», ко всякой женщине, ты формализуешь отношение и к тексту – не только к разнообразию его, но и, вообще, к тексту как таковому.

В пределе, вообще, воспринимая женщину более как другого (как «универсальную женщину»), как просто символ меры неполноты тебя в целом, так и текст, по аналогии, ты воспринимаешь не как истинное знание (тебя «складывающее»), не как саму меру неполноты, или знания, которого не хватает для «счастья», но как метафору меры неполноты тебя в целом.

Так как сам текст является метафорой в целом, то форма метафоры, или индивидуальный текст («стиль»), не может быть истиной, являясь подобием (отражением) ее. Разоблачение подобной индивидуальной метафоры в частности и в целом (подобное снятию метафоры «женственности») приводит к наложению подобной истины, или текста-«наложницы» (от лжи сквозь правду к истине) на себя существующего и ничтожение себя существующего в части подобной истины.

И в бывших «возлюбленных» (прежде почитаемых) текстах ты уже впрок отмечаешь не только «прочитанность», подобную разоблачению, или «разгадке» индивидуальной «женщины», но и разглядываешь более того, – другое, или «структуру» женщины как другого («человека») в среде вскрывающихся друг за другом «структур» бывшего («универсального») текста.

С определенного момента ты общаешься с «женщинами» как с другим (ближним), поддерживая правили общежития в экзистентности – аналогично, осознанно используя «тексты» строго в соответствии с условиями выживания в среде относительной «правды» (лжи).

Как выясняется, «осмысленный» текст (структура) не прибавляют знания, так как «смыслы» накладываются на выжженное в тебе спонтанным или осознанным созерцанием ничто. Такой текст правдив по мере неполноты истины. Текст, в котором отсутствуют «смыслы» (вскрываемые структуры), для тебя лично – есть ложь (как мера неполноты правды). В правде, или существовании нецелым, ты различаешь себя не целым, то есть «правду»; в несуществовании же ты не различаешь ложь как меру своей неполноты в правде (в существовании).

Не отличая меру своей неполноты («лжи») в частности («вычитыванием»), ты таким образом отличаешь это в себе нецелом («правде») в части неполноты («вычитанием» из неполноты), умаляя неполноту правды (существования себя), ничтожа ее вычитыванием «смысловых» текстов.

Прочтение «осмысленных» текстов (вычитывание) в отличие от совокупления с «женщиной», приносящего подобие совершенно краткого освобождения от жажды слияния (лжи с правдой, а правды с истиной; несуществования с существованием к бытию), – дает не такой экстатический, но тем не менее стойкий эффект приобщения к истинному знанию – не сквозь иллюзию мгновенного обращения в истину начального уровня (к нижнему пределу внимания в бытии), а благодаря необратимому умалению существования (правды) в части ее неполноты к вознесению себя существующего в возрастающей правде – к истине, началу бытия.

Таково особое свойство сожительства с любимыми («текстами»). А читать или нет – решать тебе, ведь не различая меру своей неполноты («лжи») «вычитыванием» в целом, вообще, ты, таким образом, отличаешь такое в себе целом – целоме, окрестности которого становится все очевиднее.

И всё же, зачем следует отражать мысль в слове книги?

Порой неясность накатывает заново, и ты оказываешься перед выбором: записывать или нет, являть книгу в общий доступ или творить для себя?

Обе позиции слабые. Не писать книгу – лишать себя основного (возможно, единственного) инструмента коммуникации с человеком смертным (внимающим Адамом).

Писать книгу для других (предоставляя ее в общий доступ) – равно демонстрации “закодированного” повествования. В чем смысл? Ведь “ключ” к расшифровке (текста) буквально существует именно в тебе. Другой вынужден стать тобой, чтобы “прочитать” книгу.

И тот и другой вариант кажется бессмысленным. Если только не предположить, что ключ пребывает в смертном Адаме.

Другой, чтобы узреть единственно верный смысл, вынужден не искать “отмычки” для вскрытия мнимых смыслов, а хотя бы на короткое время (для затравки), совершив личный акт бесстрашия, буквально совместить “себя” со смертным Адамом, минуя таким образом нерукотворную защиту от потустороннего дурака (случайного “читателя”).

Итак, рекомендацией к прочтению может быть следующая инструкция: “Не ищи тайных смыслов, не комбинируй, даже не думай подбирать интеллектуальные отмычки! Чтобы с пониманием дела прочитать Книгу (а не увидеть фигу в кармане автора), попробуй, хотя бы на мгновение, совпасть с Адамом в смертности его”.

Допустим, всякий другой (“умозрительно”) способен на некие ординалы (“времени”) соответствовать в смертности Адама и таким образом получать доступ к “тайному” смыслу книги, которого, повторим, вовсе нет. Но зачем ее читать любому другому, даже если он способен (временами совпадать в части смертности Адама)?

Чтобы использовать книгу как повод обнаружить себя в теле Адама? Но есть множество других способов. И соответствующие инструкции для их реализации. Например, “как выйти из тела”. Которой любой может воспользоваться (даже если “мануал” не обоснован теоретически, но подтверждается эмпирически разными живущими и бывшими свидетелями). Но и в этой “инструкции” смысл или умысел (относительно замысла “книги”), по сути, зашифрован. И чтобы точно (“прицельно”) воспользоваться малой “инструкцией”, приходится помещать ее в контекст основной инструкции (книги). Иначе не ясен (остается нераскодированным) истинный “замысел” малой (частной) инструкции (например, “Как выходить из тела в лучшем виде” и так далее).

То есть любая инструкция (из внешнего мира) может быть осмыслена лишь с осознанным встраиванием (упаковкой) ее во внутреннюю иерархию “первой” (основной) инструкции (Книги). Если следовать, например, инструкции (“мануалу”) буквально, то из тела “выпасть” можно, но фатальность (бессмысленность) такого “разделения”, как правило, умаляет (а в худшем случае негативно искажает) естественное, подобающее качество разрешения (“восприятия”) региона смерти и, опять же, по принципу обратной связи ничего не прибавляет к качеству природного (земного) существования, а в худшем случае – убавляет (“разочаровывает”).

Так зачем другому читать Книгу, как только не по поводу буквального совмещения себя (“покойника”) с Адамом (смертным)? Ведь как уже говорилось, для этого можно использовать другие поводы и соответствующие “инструкции”. Со стороны “покойника” (другого) мгновенное совмещение со смертностью Адама – фатально, стохастично: подобное “совпадение” чрезвычайно не стойко и также мгновенно прекращается, как и происходит. Книга (инструкция) дает возможность узреть (отобрать) уже в мире природы необходимые (подобающие) “инструкции”, увязывая их в едином смысле основной инструкции (“книги” как таковой).

Инструкция (Книга) отсылает к единому заглавному смыслу (замыслу) – вниманию, (“Адаму”), или Духу в смертном теле (элементарной самости). И всякий другой, по мере сил, пребывая во внимании (“Адаме”), читает о том, в ком он единственно разбирается, о самом себе – кто он, откуда и почему он “перешел”, и что с ним станет, как ему быть, почему он неуничтожим, что есть “неизбежность”, и как ему обустроить свою жизнь и смерть в целом так, чтобы избежать осложнений и было хорошо весьма ему в окружении (теле) ближнего.

С точки зрения Адама, одухотворенный другой (истинный читатель), внимая в теле его – Книгу, становится (совмещаясь) им (телом) “буквально”, с точки зрения же самого другого (читателя), он (читатель) восходит мыслями к единому “смыслу” (замыслу), то есть к вниманию Адама (в теле самости), которое, как мы отметили, “собирается” (замышляется), опять же с точки зрения “читателя”, – из букв инструкции (Книги).

Цель жизни – достижение благосостояния, или состояния «онтологической» безопасности.

Но в целом мы наблюдаем смерть автора – демонстрацию околевания его.

Вознестись (переписать смерть) способен лишь вестник верховного автора?

Смыслы (автора) и их восхождение (в мир) рассинхронизированы в текстах мира. Синхронизация текста (проявления «смысла» как такового) приводит к «рождению» самого автора («смысла»).

Новый автор и есть спаситель себя и «бессмысленного» мира. Он не разворачивает (не длит) «метафору» (или саму бессмысленность) личного и общего мира, а «сворачивает» ее к целому новых «смыслов», как бы разгадывая, комментируя, разоблачая, упраздняя и упреждая «бессмысленность» (метафоричность) небытия («экзистенции»).

Печатная книга остается неизбежным следом такого преобразования (следования логосу).

Может быть этому и способствует «исписывание» смысла себя (существующего в целом)?

Когда за тебя смыслы различает уже само внимание?

Когда действительно (на самом деле) подчищены все ничтожные смыслы до единого смысла «себя» (существующего себя). Это и есть «благосостояние» короля мира – остаток, который устраняется или «саморазоблачением», то есть смертью, или «исписыванием» себя («существующего») до различения во внимании, или, точнее, сверхразоблачения себя существующего («короля мира») в само внимание.

Как отличить «заурядного» (другого) от подобного ему (в плане образа жизни и внешней «заурядности») просветленного, если свойства их, внешние признаки и поведение в целом их обоих не позволяют сделать ключевое различие – ведь один из них «органичен», а другой – «лицемер»)? Только посредством (теста) «смерти»? Один околевает, а другой, напротив, «умирает» (возносится).

Соотнесем друг с другом два аналогичных «текста», которые практически не различимы, но каким-то «образом» таят в себе, по сути, противоположные «смыслы». В одном, например, считываются правило онтологической безопасности (или порядок бытия), а в другом вычитается – тотальный ужас («логики» небытия).

Вообщем, один текст может иметь самые разные интерпретации, вплоть до противоположных. Нахождение смыслов в индивидуальных текстах симптоматично для обыденного восприятия реальности.

Усматривание «смысла» в тексте, как и «адекватное» восприятие экзистентности, служит индикатором вовлеченности («усыпания») в мнимую реальность («смысла» в тексте) – симптомом посредственного «восприятия» (посредством текста), а не непосредственного восприятия («внимания») самого «языка» реальности.

В отрезки предельного отчуждения в экзистентности – в узревании себя множеством, объединяющим в себе «вещи», включая «множественность» других, ты не различаешь в открывшемся состоянии дел «целые» тексты, то есть «воспринимаешь» (различаешь), по сути – сам язык («метатекст»), расщепленный на отдельные «целые» тексты. В этом предельный «смысл» любого текста. В подобном «состоянии» ты способен не различать никакие «смыслы» в отдельных «текстах», различая лишь передним умом («вниманием») смысл («самость») от самого текста («ничто»).

Ты видишь, но не веришь, зная, что среда экзистентности есть ткань сновидения, ты пробужден (осознан в сновидении жизни), как если бы ты отказывался видеть «смысл» в любом существующем (земном) «тексте»; ты знаешь всё, что выводит онтологическую безопасность тебя до грани полного пробуждения; в просоночном состоянии экзистентности ты осознаешь сам текст как таковой («язык»); конечно, ты не только не находишь «смыслов» в отдельных «текстах», сливающихся в единую метафору «самости» (себя) во внимании, но и не испытываешь желания обращения к текстам (в поиске «смыслов»). Смыслы отдельных текстов сворачиваются к вниманию.

Но как обращаться со сказочными намеками («аналогий и «наводок») в текстах, которые ты «вычитываешь» так же, как и «вычитаешь» в сновидении экзистентности (жизни)?

И как объяснить симпатию (влечение) или отвращение (отторжение) относительно отдельный «текстов» (книг) и произведений прочих видов искусств?

Влечение происходит вследствие вычитывания предельно необходимого смысла, отторжение же – в силу «бессмысленности», или антисмысла, отсутствия (невычитывания) актуального «смысла» в отдельном тексте. Все прочие «тексты» помещаются в символическом диапазоне – от «тайны» (истинной мудрости) до «абсурда» (предельного антисмысла, или абсолютного зла).

Но как, вообще, можно сравнить ценность, например, бульварного чтива и философского трактата?

Ценность подобна вычитанному смыслу. Язык («самость») расщепляется в «смыслы» и соответствующие им «тексты» аналогично рассеянию внимания в существование и несуществование.

Подобно пище ты потребляешь (прочитываешь) «тексты», насыщаясь калориями «смыслов». Несуществующее не может иметь «ценность», ведь несуществующее в целом – ничто относительно ценности существующего (в целом): самость (существование в целом) происходит от неполноты внимания, мера которой (неполноты) отражается в ничто; внимание же суть мера полноты («проявления») целома – чем меньше внимания (или проявления «самости» целомом), тем более он сам целом.

Самость (существование в целом) можно уподобить отсутствующему вовсе «смыслу» (свернутому в себе), а ничто – «универсальному» тексту (прототексту). Присутствуя, самость растрачивает себя (во «времени»), наделяя «смыслом» ничто – экзистентность: «текст» (ничто) обретает «смысл». Сновидение жизни («ничто») становится «истинной» (единственной) реальностью. «Смысл» тем глубже, чем больше исход (растрата) самости на формирование ткани реальности (экзистентности).

Ткань мнимой реальности проявляется за счет любви (в частности, за счет «желания») и исхода самости в «ткань» экзистентности.

Итак, «реальность» экзистентности, по сути, является демонстрацией («фактом») неполноты источника данной реализации. Источник возобновляется при отмене «факта» экзистентности, свертывания его к пределу ничто. Самость (источник) умаляется до состояния «смысла» данного «текста» (мнимой реальности). «Смысл» – как существование тебя, а «текст», или экзистентность (мир) – как отсутствие тебя. Понятие считывания смысла текста можно сопоставить с нормальной экзистентностью (вовлеченностью), или очевидностью («смыслом») всего происходящего в экзистенции, обусловленной дефицитом внимания.

При возгонке (свертке) внимания в себя самость различается от ничто (верховный «смысл» самости отграничивается от «метатекста» ничто). Соответственно, в теле («тексте») экзистентности не ищется ничтожный «смысл», но обнаруживается сновидность («осознанность») экзистенции, которая является «инерцией» внимания различать себя («самость») и ничто – в свою очередь, инертно не существующее в экзистентности мыслей («смыслов») и вещей.

При осознанном восхождении к вниманию утрачиваются смыслы и в печатных текстах, точнее, тексты остаются в составе общей сновидности, но уже не совсем в самой экзистентности, а в «порядке вещей», который подобен состоянию пробудившейся осознанности в сновидении, прежде бывшем экзистентностью.

Сам факт присутствия «теста» неизбежно указывает на неполноту всякого возможного «смысла», породившего данный текст.

Любой возможный (наличный) текст сам по себе уже выражает неполноту «смысла» создания такого текста, несет «универсальный» смысл неполноты смысла как источника.

Сам текст несет «универсальный» смысл – Слово о неполноте себя от самого надежного источника Себя же в целом – нехватке Себя в целом(е).

Слово будто извещение («инструкция») другому себя от Себя в целом(е). «Смыслы» всех несуществующих текстов восходят к единому смыслу Слова, нисходящему от самого (себя) в целом(е).

Автор «универсального» текста вожделеет изменить мир. Отменить смерть, избавить мир от страданий, несправедливости, отчаяния и общей бесцельности (бессмысленности). Чтобы изменить (соответствующим образом), необходимо управлять миром в целом.

Такова подспудная мотивация истинного творца («автора»).

Но из исторического опыта другого выясняется, что мир меняется независимо от красоты «авторских» идей (как прототипов вещей, включая саму «красоту» в качестве прототипа ничто, или экзистенции). Да и сам автор («писатель»), в конце концов, умирает, демонстративно свидетельствуя о том, что так и не достиг личной цели – изменить мир к лучшему, то есть переписать смерть, придав экзистенции вообще какой-либо смысл (цель).

Есть, правда, исключение в образе Сына Божьего, Автора Слова – о чем свидетельствует этот факт?

Даже если Иисус и вымышленный другой, и сам он есть «часть» собственного Слова, такое состояние дел лишь исключает его в того, кто не может не быть (экзистировать). Он обязан непрерывно быть.

Иисус – единственный «другой», который не может не быть. То есть не может не существовать (в экзистенции). Он – единственный, который несет службу бытия. И Слово которого – есть основание и потому причина изменения экзистенции.

Следуй Христу, тому, который не может не быть. Не земному «автору», (Иисусу), смертное «тело» которого не могло околеть («умереть»), ибо оно лишь «образ» в Его же Слове. В Слове Он есть, Он единственный, кто не может не быть – не может не существовать (в экзистенции). Но Он – истинный Автор экзистенции («небытия»), конца. Другие («авторы») не существуют, их «тексты» создаются и меняются вместе с миром в целом.

Он не может не существовать, не может не быть. Но «мир» следует читать как Его Слово. Ты видишь («читаешь») Его «мир» в меру понимания «языка» Слова. Ты веришь (допускаешь) «житие» любого из «авторов» (в пространстве и истории) Слова, но практически точно «знаешь», что Христос (Автор Слова) – Он единственный не может не быть, или не существовать (быть «другим»).

Он, который по природе себя не может не быть, включает себя в Слово как другого (истинного Автора сущего), Автора Книги бытия, такого другого, который для Него, того, кто не может не быть – не существует.

Убавляя шум от окружающего мира и осколков мыслей, ты во спасении себя и мира в целом (одно без другого не мыслимо), прислушиваешься к Слову, по замыслу которого вакансия «автора» его извечно свободна. Истинный Автор восходит вне поля «зрения», вообще, за пределы кругозора тебя, исполняющего обязанности Автора, отражаясь в новом уме себя в уже более отчетливом смысле («образе») Отца.

Слово печатное (Книга бытия) не кажется тебе предельно идейной или необычайно красивой, или увлекательной – скорее, “странной”.

Книга бытия проявляется в истинном Слове (“экзистенции”) – сама как знак того, кто не может не быть (“тут”) – не к сожалению или счастью, но по природе себя.

Сам знак, символ Слова подобен человеческой энцефалограмме (ЭЭГ), о ничтожности “красоты” или “идейности” которой можно рассуждать, понятно, до самой смерти, за которой последующая “рефлексия”, может случиться, продлится и в бесконечность.

Чтобы не умирать бесконечно, измени мир к вознесению себя и во спасение мира в целом (“памяти”).

Не прекращай длить тело мира, право на авторство которого по обоюдному (“двустороннему”) согласию противоположных сторон (по праву рождения) переуступается тебе.

Сколь образ “ЭЭГ” (мозга) себя присутствует в этом мире, столь не прекращается извещение (“энцефалограмма”) себя истинного, того, которого не может не быть (“тут”) – в образе Слова (как универсального “текста”).

В плане перемены мира к спасению оба модуса “энцефалограммы” когерентны (сцеплены), причем водителем (“приводом”) сцепленности выступает энцефалограмма тебя истинного (во Христе и Его Слове), использующая сцепку с “энцефалограммой” другого тебя (”писателя”) с целью обеспечения (воплощения) “эффекта” перемены мира (или “восприятия”, с точки зрения другого). Каково понимание метафоры “экзистенции” в целом, такова и картина мира, и обратная связь проявляется тут уже буквально с очевидностью: проясняются новые смыслы, доныне физически недосягаемые никак.

Первичное приобщение к Слову связано с размыканием смертельных петель разума – что иначе можно выразить как разворот к сворачиванию “чудес” извечно “мирной” метафоричности: сновидности, отчуждения – вообще, всякой зыбкой экзистентной двусмысленности в плане себя во Христе – в ближнем истинной реальности Отца.

* * * * * *

II. Целом

Думаю, есть поездки, которые никогда не следовало бы предпринимать. Поездка домой после смерти моего отца – одна из них. Я никогда не знал своего отца и никогда о нем ничего не слышал. Он отсутствовал в моей жизни. Был загадкой. Это причиняло боль. Его отсутствие вызывало во мне чувство какой-то несостоятельности, незавершенности. Итак, я прибыл туда. На эту таинственную колдовскую землю. Это странное место, где смерть еще не самое плохое, что может случиться с вами. Я приехал, гонимый жаждой узнать что-нибудь, хоть что-нибудь о человеке, давшем мне жизнь, и чья смерть теперь привела меня в этот удивительный мир. В этот день я оказался в мистическом потустороннем мире моего отца, в его царстве, в его владениях, чтобы столкнуться с приключением во времени, полном неизведанного, невообразимого и непостижимого. Я предпринял эту поездку по реке, своего рода путешествие, которое должно было необратимо изменить мою жизнь.

Х/ф «Потустороннее» (Netherworld)

Реж. Д. Шмёллер, 1992, США

§ 6. Замысел себя как мотив сотворения плана мира

➢ За пределами себя (за концомилидо концасебя) ты оказываешься в иллюзии существования или несуществования («ничто»), то есть, соответственно, в «смерти» или в «жизни».

➢ В старании обосноватьначало себя, в тщетном поискеначала себя, измышляя (воображая) личное начало, ты выпадаешь за «конец» (предел)себя истинного(реального), в небытие«жизни», творя собственную «вину рождения».

➢ Жизнь есть по сути стремление не к смерти (противоположному концу жизни), а к «началу», другомуконцу («рождения»), который есть иллюзия, и, выходит, в жизни ты стремишься не к истинномуначалу(себя), а кмнимому(преходящему).

➢ Но жизнь – это одновременно и стремление к концу «смерти» и, соответственно, заступ за мнимый «предел» себя (пока в жизни) с отражением в общей иллюзии жизни соответствующей картины мира, а именно: наравне сантиконцомсуществующих «родителей», порождающихтебяв образе слияния двух противоположностей, не существуети «конец» несуществования («смерти»).

➢ С заступом за мнимые «пределы» себя(целома), не важно, за какой «конец», тебяначинаетдвоить, ты оказываешься в иллюзиисуществования и (или) несуществования, «рождения» и «смерти» (одно)временно, то есть разом «вне» себя(целома) – в иллюзии «ничто» Духом не в себе.

➢ Различая«рождение» себя внемнимых пределов себя (целома), ты неизбежно разомотличаешьи противоположный «конец» себяже как иллюзию «смерти».

➢ Вина «рождения» сцеплена со «смертью». Если «рожден» ты, рождены и твои предки, ты и твои предки – «смертны». Ибо то «место», где ты открываешь себя в «рождении», к твоему сожалению, неизбежно (сцеплено) несет на себе иллюзию «смерти», замыкаясь в круге «жизни»: чтобы «умереть» – необходимо «потомство» (за«концом» смерти); чтобы «родиться» – необходимы «родители» (допротивоположного «начала» рождения).

➢ «Концы» различны в целом(е), в себе(целоме) ииз себя. Саморазличение(«целом») начинаетсяс «границ» (в пределах)себя. Вне себяистинного (целома). Как бы вне себя, в иллюзии «ничто» (вне своих «пределов). То есть в «жизни». Распахиваяв себе(«прерывании») первые «пределы» на бесконечной прямой абсолютного «ничто», «различая» себя, ты«рождаешь» себя(в жизни).

➢ В жизни изанейты стремишься к различению себя в целом, то есть – к различению своих пределов вовне «ничто». В жизни это «стремление» проявляетсяучащениемразличения (распахивания «прерывания» как такового) в «стоячих» пределахжизни в целом, или, по сути – «самости», которое (учащение) сцеплено сурежениемотличения в фазе «сна», которая (фаза) прибавляет в противоположность «дневному» различения. То есть ты стремишься различить себя в целомпо-человечески: различитьначало, учащая различение («дневное») и различитьконец, урежая одновременно различение («ночное») впределах жизни.

➢ Целомзаключает в себясуществующееинесуществующее, скрываясь за их общей причиной и тем не менее не совпадая природой себя ни с тем, ни с другим.

➢ Целом есть невсё(существующее) и неничто(несуществующее). Если абсолютно прекратитьодно, прекратится, соответственно, идругое – «двойник» прекратится? А как же быть с «замыканием» концов себя (бытия, или «тела»)? Или «проблема» заключается в дискретности («смерти») умаления и, соответственно, различения себяцеломом?

➢ Непрерывное умаление есть оседлость в вечности, а не тривиальное бегство в «бесконечность» в системе непрерывно прибывающей двойственности («прерывистости»).

➢ Ничтоявляется мерой («частью») неразличениясебя(собственноцеломом). Умаляяничто, ты прибавляешь в различении истинносебя(целома). Все более не различаяничто(именноцеломом), умаляя его («ничто»), ты (целом) прибавляешь в бытии («теле») себя – в целом(е).

Очевидно, что природа («цель») целома, которая заключается в непрерывном прибавлении понимания (отличения) себя, должна обеспечиваться («достигаться») не дискретной сменой ординалов-«эонов», а, в конечном счете, непрерывным прекращением существования, непрерывным неотличением его (существования), точнее, непрерывным прибавлением его (неотличения).

Таким образом, ты продолжаешь бесконечное различение (себя) вплоть до целом(а), синхронизируя его (различение) не со «смертельно» дискретным урежением, а с бесконечно непрерывным прекращением различения (к целому-«прерыванию»).

В соотношении двоения и противоположности – противоположности необходимо являются “двойниками” (не существуют и не не существуют друг без друга).

Отражение (отличение) в себе частного двоения (противоположностей) представляется, в свою очередь, частным случаем различения (двоения) жизни и смерти, себя в целом(е). Частные противоположности (двоения) – отражения верховного “двойника” и “противоположности” (жизни и смерти).

Примем за «рождение» (извечное начало) различение – останов, или прекращение неразличения себя в целом(е), допустим, из непостижимого (не различимого во веки) «пункта» (предела), извечно не различающего в себе до «момента» различения (в себе) на отграниченном отрезке (в себе), причем «отрезок» распахивается из «предела» (целома) в двух противоположных направлениях (расщепляется в «двойники» противоположностей), существуя таким образом («заключенным») в «границах» целома, границах, более известных как рождение («начало») и смерть («конец»).

Начало и конец, как мы понимаем, мнимы и, будучи верховными «двойниками» противоположностей», не различимыми (лишь) в целом(е).

Для «жизни» в целом(е) есть извечное начало и конец, точнее, конец, различенный на два «конца»: «рождение» и «смерть». Псевдоначало же, очевидно, существует как «жизнь» в целом(е), то есть как «начало», или извечное рождение самого целома. «Начало» (жизнь) целома есть извечное зарождение его и бытие к собственному началу истинному (непостижимому по природе целома, или истины в целом), или к «концу», который противоположен концу другому («не-началу»), который является собственно «зарождением» (или «жизнью») в целом(е).

Начало (истинное) есть абсолютная истина (не постижимая во веки причина).

Есть один «конец» (прерывание), и не-начало («зарождение») – есть другой конец.

«Цель» (целом) тебя есть прибыль в пребывании, или прибавление отличения себя целомом (целым) в связке с умалением (прибавлением неотличения) границ («концов») себя (целома). Ты всё более различаешь целомом себя и разом всё более не различаешь «концы» (начала, или абсолютной истины в единственной причине, и противоположного начала – «жизни» себя).

За пределами себя (за концом или до конца себя) ты оказываешься в иллюзии существования или несуществования («ничто»), то есть, соответственно, в «смерти» или в «жизни». В старании обосновать начало себя, в тщетном поиске начала себя, измышляя (воображая) личное начало, ты выпадаешь за «конец» (предел) себя истинного (реального) – в небытие «жизни», творя собственную «вину рождения». Жизнь есть по сути стремление не к смерти (противоположному концу жизни), а к «началу», другому концу («рождениЯ»), который есть иллюзия, и, выходит, в жизни ты стремишься не к истинному началу (себя), а – к мнимому (преходящему).

Но жизнь – это одновременно и стремление к концу «смерти» и, следовательно – заступ за мнимый «предел» себя (пока в жизни) с отражением в общей иллюзии жизни соответствующей картины мира, а именно: наравне с антиконцом существующих «родителей», порождающих тебя в образе слияния двух противоположностей, не существует и «конец» несуществования («смерти»).

Но зачем тебе обосновывать собственную «смерть» («действительный» конец)?Ведь в этом нет личной (практической) выгоды.

К чему старение? В чем смысл «иллюзии смерти» лично для тебя?

Очевидно, с «рождением», кое-как впопыхах и на скорую руку, и в ужасе в целом – ты предсоздаешь себе «родителей», порождающих тебя, и так далее – уже не важно…

Ты существуешь (в иллюзии «жизни»).

Но в чем необходимость «конца» (маски) смерти? Почему именно «конца», а, допустим, не начала (в бесконечность)?

И заодно, к чему другим «умирать» (замирать в виде трупа c последующим околеванием его в «безвременной» аннигиляции), а, скажем, не буквально проявляться в «телепорте» (целой реальности) наравне со всяким другим живым?

С заступом за мнимые «пределы» себя (целома), не важно, за какой «конец», тебя начинает двоить, ты оказываешься в иллюзии существования и (или) несуществования, «рождения» и «смерти» (одно)временно, то есть разом «вне» себя (целома) в иллюзии «ничто» (не в Духе).

Различая «рождение» себя вне мнимых пределов себя (целома), ты неизбежно разом отличаешь и противоположный «конец» себя же как иллюзию «смерти». Вина «рождения» сцеплена со «смертью».

Если «рожден» ты, рождены и твои предки, ты и твои предки – «смертны». Ибо то «место», где ты открываешь себя в «рождении», к твоему сожалению, неизбежно (сцеплено) несет на себе иллюзию «смерти», замыкаясь в круге «жизни»: чтобы «умереть» – необходимо «потомство» (за «концом» смерти), чтобы «родиться» – необходимы «родители» (до противоположного «начала» рождения).

«Концы» различны в целом(е), в себе (в целоме) и из себя. Само различение («целом») начинается с «границ» (в пределах) себя. Вне себя истинного (целома). Как бы вне себя, в иллюзии «ничто» (вне своих «пределов). То есть – в «жизни». Распахивая в себе («прерывании») первые «пределы» на бесконечной прямой абсолютного «ничто», «различая» себя, ты «рождаешь» себя (в жизни).

В жизни и за ней ты стремишься к различению себя в целом, то есть – к различению своих пределов вовне «ничто». В жизни это «стремление» проявляется учащением различения (распахивания «прерывания» как такового) в «стоячих» пределах жизни в целом – по сути «самости», которое (учащение) сцеплено с урежением отличения в фазе «сна», которая (фаза) прибавляет в противоположность «дневному» различения. То есть ты стремишься различить себя в целом по-человечески: различить начало, учащая различение («дневное») и различить конец, урежая одновременно различение («ночное») в пределах жизни. С ходом времени пределы жизни («срок жизни») остается неизменными, но в пределах «жизни» со временем увеличивается ординал сна (со стороны обоих «концов»), и одновременно сокращается ординал распахивания (диапазон «дневного» предела отличения).

В этом и заключается «старение» (желание «смерти» совпадает с необходимостью Духа не в Себе). «Смерть» наступает при выравнивании ординала «дневного» различения (к концу «начала») – с интервалом различения в два конца, что влечет за собой отличение себя в целом. Каждой «частоте» (мощности) отличения соответствует мощность ординала (пределов) неразличения. Чем «более» (мощнее) ординал неразличения, тем «выше» (значительнее) различаемое в нем.

Тем не менее, в очередном большем по мощности ординале «себя» ты различаешь не себя (целомом), а различаешь себя в целом(е) – себя бывшего (несуществующего), даже «бывших» (себя) из прошлых ординалов (жизни) в образах все укрупняющихся (все более различимых, расплывающихся) разрядов шкал – но не самим целомом. При «жизни» ты различаешь в себе и себя в целом(е) разом к «рождению» и к «смерти». И однажды различаешь себя в целом.

Когда ординал (интервал) различения себя становится меньше постоянного ординала различения (ординала «уменьшения различения в себе») в оба «конца», ты начинаешь различать себя в целом(е). Но формально без установления пределов-«концов» такое («отличить себя в целом») было бы не возможно. Границы («концы») жизни размываются (со временем ты стал различать лучше), причем лучшее различение соответствует всё большему ординалу неразличения.

Ты различаешь длящуюся жизнь (себя) за пределами (концами) жизни земной к неразличению нового («более» мощного) ординала. Точнее, ты – не в различении пределов себя, а в ожидании их как уже очередных несуществующих «пределов», разделяющих состояния-«миры». Возможно, различение себя длится вплоть до сравнивания ординала «жизни» с универсальным («стандартным») интервалом различения («мощностью») данного ординала.

То есть соотношение различения в новом ординале и «ординала жизни» неизменно, и при различении нового ординала «в целом» очередного «более» мощного ординала пребывания размер (мощность) различения нового ординала должен соответствовать ординалу («мощности») «жизни». Ординал исполняется (отличается) полностью (в очередном «целом» ординале), если мощность (размер) исполненного ординала будет соотноситься с «жизнью», как «жизнь» – с мощностью («частотой» различения) нового «непрерывного» ординала. И так далее (бесконечно).

Пределы становятся иллюзорны, но бесконечно ты различаешь в целом(е) себя бывшего, или продолжение «себя бывшего» в целом(е). Ты, по-прежнему, не совпадаешь в себе, бесконечно «умирая», сменяя состояния каждый раз, как «универсальный» интервал различения («мощность» текущего ординала) начинает совпадать с отличенным (в его «целом») предыдущим ординалом: ординал в таком случае считается различенным в «целом» – в целом очередного ординала (в «части» целома).

Выходит, по природе себя различение («пределов» себя) бесконечно, оно лишь урежается к двум мнимым «концам» себя и учащается к реальному началу себя истинного, к тому, которое имеется (есть) меж пределов («конца» и «начала»).

Как целом, вообще, соотносит себя, ничто и пределы (концы «рождения» и «смерти»)?

Как различать не в себе в целом (жизнь) и не себя в целом (смерть), а себя (целым) целомом? Целым себя и ничем более.

Вне себя ты ничто? За пределами себя ты ничто? «Ничто» это так, как если ты за пределами себя (вне себя)? Такой «регион» (ничто), где ты «никак»? Где ты не есть (в «небытии»)? Но станешь (быть)?

Ничто по сути мера неразличения себя (целома). Умаляя ничто, ты прибавляешь в различении именно себя (целомом). Всё более не различая ничто от себя (целомом), умаляя его, ты прибавляешь в бытии себя (целомом). Очевидно, таков первичный смысл понятия и события «ничто».

Ничто присутствует в целом(е) «всегда» в силу его (целома) природы. Но в качестве «функции» или как «регион» целома?

Целом пребывает (прибавляет) в различении себя и неразличении ничто. Ничто упаковано (скрыто) в целом(е). И разом самое ничто есть и целом к его пределам («началу» и «концу»). В пределах себя («тела») целом есть ничто от начала до конца, и наоборот.

Целом есть прерывание всего – существующего в целом, или истины в целом) в отношении к ничто – всего несуществующего в целом, или возможного в целом.

Итак, целом заключает в себя существующее и несуществующее, скрываясь за их общей причиной и тем не менее не совпадая природой себя ни с тем, ни с другим.

Целом – есть не всё (существующее) и не ничто (несуществующее).

«Умирая», ты не существуешь (не отличаешь) дольше самой «жизни» (ее «пределов»), как бы урежая отличение (существование), но тем не менее в конце концов – «существуешь» (отличая ничто, правда, всё реже и реже).

Вместе с урежением отличения (существования) к концу (точнее, «концам») растет мощность ординалов неотличения, в частности: разряд отличения уменьшается к «сердцевине» (началу, целому), и отличение в целом(е) прибывает. Причем в отличениях себя в целом(е) – несуществование (земное прерывание «сознания») оборачивается отсутствием («существованием») в целоме, а собственно существование («явное» присутствие) оказывается земным «прерыванием» (сменой состояния «несуществования», или отсутствия).

Таким образом, очевидно, проявляется существование и (или) несуществование (и отличение и неразличение, соответственно) в целом.

Чем мощнее ординал различения ничто («тела») себя – значительнее и, соответственно, реже (на бесконечной прямой), тем выше различение себя целомом – амплитуда распахивания себя вокруг «сердцевины» (начала, самого целома) сокращается, целом «замечает» себя всё отчетливее. В окрестностях «сердцевины» (к началу) неразличение как раз уменьшается относительно увеличения неразличения к «концам» ничто («тела») себя. Ты (временной «двойник») становишься все ближе к целому (все ближе пред ним, но в виде «двойника»). За дискретным отличением («существованием») – на протяжении исполнения целого ординала, амплитуда отличения не меняется – нет изменения отличения, то есть длится неотличение. Длится до отличения («существования») в ничто (себя). С исполнением (отличением в целом) ординала непрерывности, происходит дискретное увеличение различения (вокруг «сердцевины» целома), размер или «мера» которого (неразличение) сохраняется на протяжении очередного более прореженного (или «непрерывного») ординала.

По сути, ты все «менее» (реже) существуешь (различаешь) себя в целом(е), всё «ближе» (более) не различая себя в окрестности, непосредственно прилежащей к целому. Ты все еще различаешь себя в целом(е), но не им самим.

Может ли так протекать вечно, вернее – бесконечно (сквозь череду райских адов и адских раёв)?

Но не очевидно разве, что при раздвоении целом тебя порождает «вакуум» ничто? И с каждым дискретным («посмертным») сокращением неотличения (сближения двойников к «сердцевине» себя), – ты сам сближаешься с «двойником» (Духа) не в себе вокруг воображаемой «сердцевины» целома. Возможно ли, что один из «пределов» (распахивания себя в «ничто») есть ты, с одного конца, и не «ты» (Дух), с противоположного? Но что или кто их объединяет?

Пока существуют пределы-«концы» (как образы, или проекции себя и Духа не в себе), остается и не существовать «двойник» себя («ты» в целоме), отличающий в себе в целоме, отличающий себя в целоме, отличающий себя целомом…

Всякое существование (всё) есть различение (любого масштаба), и напротив – всякое несуществование (ничто) есть неразличение (всякого масштаба).

И то и другое имеет в основании себя – целом.

Умаляя неразличение, несуществование себя, сокращая различение «ничто» к двум пределам, а точнее, к трем: к двум мнимым «концам» и третьему началу («сердцевине»), а также умаляя и различение, существование себя, – ты продолжаешь сближаться с истинным «двойником» (целомом), прибавляя различение себя, всё более принимая сторону («точку зрения») целома.

Если абсолютно прекратить одно, прекратится, соответственно, и другое – «двойник» прекратится?

А как же быть с «замыканием» концов себя (бытия, или «тела»)?

Или «проблема» заключается в дискретности («смерти») умаления и, соответственно, различения себя целомом?

Непрерывное умаление есть оседлость в вечности, а не тривиальное бегство в «бесконечность» в системе непрерывно прибывающей двойственности («прерывистости»).

Ничто является мерой («частью») неразличения себя (собственно целомом). Умаляя ничто, ты прибавляешь в различении истинно себя (целома). Все более не различая ничто (именно целомом), умаляя его (ничто), ты (целом) прибавляешь в бытии («теле») себя в целом.

С этой точки зрения уместно заново заглянуть в истинную природу («историю») себя в состояния небытия («Себя не в Духе»).

* * * * * *

6.1. План земного мира суть трансцендентальный коллайдер

➢ Другой тебя(“человек”)аннигилирует(умирает) каждый раз, моментальносливаясь смирным проточеловекомсебя, ведь при различениисебяцеломом – “себя”, в свою очередь, симулирует (“передразнивает”)в себеже отношение наблюдения целомомсебя, с чем в регионесебясцеплено (“проявляется”) двоение насознание(подобие разумацелома) исебя другого(подобиемирного проточеловека).

➢ Сознаниевременится, каждый раз при последовательном двоении (“моментально”) сливаясь сцеломом.

➢ В течение “жизни” сознание – непрерывно: другойтебя каждый раз умирает (“аннигилирует”), сливаясь (не различаясь) в сознании и синхронно возносясь, и воскресаямоментальнов “очередном” (новом) мире соответствующего различения.

➢ Другой тебяявляется как быёмкостноймерой различения – мерной “ёмкостью”, выбирающей неразличенное в себе. Целом различает себя всё лучше, то есть всемельче.

➢ Возможно, “сознание” Адама (проточеловека) – есть “посмертное” состояниетебя другого, то естьонопредшествует в иерархии двоения личномусознаниютебя.

➢ Соотношению: целом(“Отец”, “сознание”) – Адам(“тело”, “Христос”,универсальная мера “человека”), – уподобляется связи “универсального сознания”другого(всякого) с “универсальным телом”другого(любого). Заметим, двоящееся подобиесознаниявпадает (не различается) в Адаме (в целом), аподобное“ телу” различается (к слиянию) далее (в течение жизни).

➢ Итак, Адам (универсальная мера “человека”, иличеловек смертный): универсальноесознание“ другого”(всякого) в универсальном “теле”другого(любого).

➢ Первое двоение универсального “тела” – и успех! – ты втеле(“другого”)пробуждаешьсяв состояние “мира” (внешнего), являющегося именно таким в результате нисходящей (затухающей) “волны” двоения, допустим – себя и первого встречного кормильца (“мать”) …

➢ Никто как другой, целоетебя (“целом”) “воображает” (различая)частямисебя (или в себе) каксуществующее(истину) инесуществующее(реальность), адругоетебя (“другие” из тебя), напротив, пытается слить существующее и несуществующее в нечтотретье(“воображаемое”) – временящийся мир.

Трансценденция проявляется в границах первого «расщепления»: в первой «половине» экзистенции со «стороны» внимания.

И трансценденция остается стабильно таковой, то есть экзистентно, «в ощущении», время не ускоряются и не замедляется вдруг, так как убавление или прибавление внимания в пределах проявления трансценденции «со стороны» внимания компенсирует соответствующее прибавление или убавление (изменение баланса) «со стороны» существования, отличения, или непосредственного внимания («целома») в «состоянии» расщепления – неотличения относительно его посредственного неотличения как экзистенции.

При схлопывании экзистентности в самость как таковую, трансценденция сохраняется как предельная экзистентность, или «взвесь» собственно внимания, «отвечающего» за самость как таковую: «я мыслю – значит, я существую», и внимания, отличающего или не отличающего в целом (всё или ничто).

Очевидно, что существующий, или различающий в целом – есть как «внимание», пребывающее в балансе, «симметрично» с таким, в которое оно, «внимание» на пределе расщепления из «региона», или «со стороны» бытия, или внимания, существующего в целом(е) – расщепляется, расфокусируется во внимание, не отличающее ничто, не существующее в целом(е), во внимание из региона «расщепления» – буквально не существующего на гране схлопывания во внимание «как таковое».

Внимание не перетекает от толики ко всё большему непрерывно, но переваливается «дискретно», расщепляясь всегда надвое и схлопываясь, соответственно, целиком: предоставленная целиком «половина» внимания, или трансценденция, перераспределяется посредством механизма экзистентности, баланса мысли и вещи.

Так вот, при стирании границ экзистентности, то есть при неотличении ничто, или несуществовании в целом, «квота» ½ внимания остается по-прежнему перераспределенной между бытием и трансценденцией поровну, ведь «половина» так и не перевалила окончательно, в целом, за пределы трансценденции в регион бытия. В результате устанавливается баланс «относительной» симметрии или предельного двойничества: умаленное надвое внимание «как таковое» дается в ощущение как самость в «состоянии баланса» по мере неполноты внимания в образе крутого мрака «ничто» – причем внимание не прекращает быть «дискретно» расщепленным надвое между бытием и экзистенцией в регионе «общего» – трансценденции.

Как же тут внимаются периоды полноты внимания? В полноте внимания не «наблюдается» ничто в отличие от внимания, не существующего в целом, но оно (целое внимание) – единственное, которое может внимать «восприятие», не существующее в целом, которое – нецелое и не отличает «ничто».

По-другому, отличение, существующее в целом – существование в целом, или внимание, прерываемое невниманием, или неотличением, не существующим в целом, то есть несуществованием в целом – само есть, по сути, неполноценно и проявляется в пределе лишь «самостью», дополняясь от своего «двойника», не существующего в целом – образом собственной неполноты (крутым «мраком» неразличения): самость, дискретно чередуясь с «ничто», порождает непрерывную иллюзию «самости», запертой в ничто. Восстановив внимание, ты избавляешься от «симметричной» половинчатости самости и от ее осложнения в виде меры неполноты в образе крутого мрака («ничто»).

«Спасет» ли от вознесения небиологический носитель «сознания», если предположить причину старения, заключенную не в организме, а в «желании» внимания?

Радостный и грустный, а посередине – никакой. Вознесенный: не ясновидящий, не экзистентный, а – бодрствующий, то есть устроенный подобно мере нехватки в целом относительно истинного пребывания, «искусственен» относительно его – но подходит к нему как «холодное», как мера нетеплоты относительно «теплого», являясь эмуляцией или «воспоминанием» относительно истинного пребывания. Всякий раз проваливаясь в ясновидение жизни, (истинно) бодрствующий засыпает, или, по сути – «умирает».

Таким образом, трансценденция есть состояние – никакое; пребывание в вознесении – радостное; ясновидение смерти, включая жизнь – состояние грустное.

В свою очередь, трансценденция в экзистентности расходится в «дневной» осознанности к вознесению в бытии и неосознанном «сновидении» к смерти ясновидения.

И очевидно, что восприятие, или самоосознание относит неосознанное «сновидение» подобно тому, как должно внимание в бытии относить себя к «ясновидению» в смерти – в соответствии со степенью разнесения друг от друга не только в пределах трансценденции, но уже и экзистенции к смерти.

Потому размах противоположения ясновидения в смерти к бытийному вниманию, или вознесению, определенно превосходит по мощности плана сравнения регион сновидения в отношении «дневной экзистентности».

Заметим, что в своем «двусмысленном» тренде экзистентность к смерти сквозь сновидение наращивает пластичность, или вариабельность миров, среды в целом – за счет осознанности, которая с концом трансценденции, со смертью – возвращается, компенсируется за счет утраты внимания в Отце.

Экзистентность же к вознесению наращивает самость за счет мысли – экзистентности в целом и мира внешнего, в частности.

С вознесением самость восстанавливается до внимания в его предельном состоянии (или к расщеплению, или к вознесению), а образ его (внимания) неполноты в виде крутого мрака, сгустившегося в противоположность неосознанности «сновидения», растворяется в мире, подобие которого в представлении бодрствующего является в состоянии «ясновидения» смерти, или памяти.

Итак, внимание расщеплено «дискретно» надвое, на всё и ничто, причем оно рассеяно трансцендентно («временно»).

Пребывать временно – означает всё же «ощущать» самость в пределе экзистентности, или трансцендентность как таковую, то есть – оставаться в трансценденции, или «дискретном» расщеплении надвое: истинно целым ты внимаешь себя, в целом внимании, оставаясь расщепленным в себе целомом, что влечет за собой «феномен» самости вместо целого внимания.

Так, ты существуешь в целом, в самости, различая в целом – трансцендентально.

Не отличая в целом, не существуя в целом – ты не отличаешь ничто в виде «крутого мрака». Чередуя «мрак» и «самость», ты упираешься в то, что мы обозначаем предельной экзистентностью, или трансцендентностью в «чистом виде».

По сути, в истинной, или «чистой» трансценденции ты пока не внимаешь, но существуешь в целом, различая себя в состоянии собственной двойственности, более того, отличая так в целом двойника истинного и двойника «относительного». Не отличая себя в целом, ты приобретаешь к состоянию «самости» и ощущение «ничто» – неотличение ничто, или всего в целом(е).

Баланс трансцендентности придает «чистый вид», или себя.

Баланс самости и «безобразия» обеспечивает «суспензию» тебя в качестве трансценденции в «чистом виде».

Далее самость становится закваской «мысли», а «безобразие», или крутой мрак «ничто» – единой вещью, которая не существует в целом относительно самости, или существования в целом, за чем «единая вещь» расщепляется в неразличение на разновеликие «части»: вещи и явления «внешнего мира», которые «соотносятся» со сцепленными с ними «мыслями».

Допустим, что экзистентность в пределе – относительный двойник расщепленного внимания есть «самость», то есть расщепленное надвое само внимание, рассеченное на единую мысль о единой вещи «ничто» в образе крутого мрака.

Так, очевидно, относительный двойник внимания (как такового) есть оно же, лишь вдвойне раздвоенное, а именно – самость поделена в себе на единую мысль, которая подобна самости так же, как подобна «самость» самому вниманию, и «безобразное» ничто, которое суть образ несуществующей «вещи» в целом, являющейся эпифеноменом расщепленности внимания – «самостью» (ведь расщепленность в себе, или «отличение» в себе подобного дает расщепленность («двоение») и в подобном себе).

Расщепление внимания, точнее, следует называть «отщеплением» (внимания): одна половина внимания – всегда «копия», подобие внимания в целом, остальная половина – уподобляющаяся.

Таким образом, экзистентность, очевидно, все же не сворачивается «машинально» в чистого вида трансцендентальность, оставаясь в пределе не существовать в неразличении единой вещи «ничто», свернутой в единое мыслью о «ничто». Причем единая мысль тут подобна «самости» в расщепленном внимании, а образ «ничто» уподобляется мере неполноты единой мысли о несуществовании всего («ничто») – мере неполноты единой мысли до «состояния» самости, или трансценденции в чистом виде.

Но чем может явиться прототип «ничто» в противоположении к самости?

Мерой неполноты самости до внимания подобно тому, как «крутой мрак» (как образ ничто) в относительном двойнике является побочным эффектом («мерой неполноты») мысли относительно самости?

Выходит, что сама самость.

Ведь при трансцендировании предельной экзистентности граница меж целой мыслью о ничто и безобразностью «ничто» размывается – размывается к самости: трансценденция остается наедине с собой «в чистом виде».

Ты, какой бы «самостью», с любой из двух «потусторонностей», не был, вместо нехватки различаешь в себе дополняющую до «комплекта» внимания недостающую половину «самости», вторую «половину» от расщепленного внимания и таким образом уже внимаешь – пребываешь во внимании.

Тем не менее, возвращаясь к теме двойника, относительного и абсолютного, следует, очевидно, указать, что и одна из самостей в момент слияния, встраивания одна в другую, оказывается относительным псевдодвойником, или «копией», являясь прототипом ничто в несуществующей самости, не различенной на (целую) мысль о «ничто».

Прототипом же целой мысли служит истинная («активная») самость, которая достраивается недостающей «пассивной» самостью. Ведь во «время» экзистентности активная самость обеспечивает бытие тебя – в любые «отрезки» мысли и всякого несуществования, включая забытье и сон (сохраняя непосредственное отношение ко вниманию в целом).

Истинный двойник, или самость оказывается вниманием, бесконечно умаляющаяся неполнота которого отражается в остатке присутствия самости.

Чем собраннее внимание, восходящее к Отцу, или пределу абсолютной истины, тем, соответственно (в связке) – реже истинное внимание от Отца пребывает в регионе самости, то есть оно (внимание) «реже» внимает в целом, предельно нисходя к границе расщепления, или развертки фокуса в существование и несуществование. Во внимании к Отцу самость все более забывается, отмечаясь в себе всё реже.

Приправленный существованием в целом, или человеческой самостью, являющейся нижним пределом внимания или «состояния» Духа – Дух («внимание»), по аналогии, сам есть самоосознание («осознанность») Себя к Отцу, точнее к Его Величеству предельной «самости», а еще точнее – к абсолютному «нет» самости, – «условию», при котором Отец – само прерывание, способное прервать любое частное прерывание под маской «глубокого сна», а именно: в глубоком сне ты не вспоминаешь саму самость, но способен пробудиться осознанно, то есть «ощутить» самость произвольно.

Целом – само прерывание, или перемена.

Перемена как таковая (в целом). Ведь такой переменой – в частном смысле, ты каждый раз испытываешь, наблюдаешь целом как «прерывание». Ты – или в Духе, или в целоме. Если ты в Духе, ты смотришь целом как «перемену». Если ты совмещен с целомом, ты абсолютно не замечаешь «перемену»: ты не есть, или по-другому, то есть целом.

То есть («целом») – есть («состояние» бытия) – не есть (небытие экзистенции): «перемена» нуждается в «самодиагностике» себя в целом(е).

Напомним, что не та «перемена», которую ты наблюдаешь как перемену (прерывание), не совпадает с целомом. Наблюдаемое прерывание – лишь следствие такой «самодиагностики» себя в целом.

А сама «перемена» как таковая «из целома» – как такое вообще можно выразить в мысли?

Ведь при условии все непрекращающейся «самодиагностики» ты пребываешь лишь во «фрагментах» целома, не наблюдая их в качестве прерываний («перемены»), то есть ты – есть не в целом, не целом, а как бы только то есть.

Есть равно «самодиагностике», а то есть может означать временно исполняющего обязанности – сам целом, но в ограниченном ординале бесконечности.

Вообще, целом по природе себя не ограничен и может (и должен) не иметь пределов. Хотя и не должен: может, например, и иметь пределы, быть в них. А для чего целому пределы, если он может обходиться без них? Он самодостаточен и без пределов. А вот ты в качестве «предела» – нет, не можешь, не должен обходиться.

Понятие «может» (должен) в данном случае соответствует образу «перемены» (прерывания), не более того. Перемена в целом («целом») соответствовала бы «всемогуществу», целому же. «Пределы» всемогущества – отграничение абсолютной возможности: во внимании остается «жить» вина самости как мера неполноты внимания. В целоме же остается «быть» вина внимания как мера неполноты целома.

Сам целом, соответственно, «имеет» или «не имеет» конец и начало («пределы») и середину (в имеющихся пределах)? Имеет или не имеет? Имеет (теплее), не имеет (совсем холодно).

Но в конечном счете – ни то, ни другое. Совсем другое. «Иметь» середину, начало и конец – в одном. Таков сам целом?

Как перевести такое определение в «понятие» целома?

Пределы целома могут быть мыслимы исключительно как начало и конец («во времени») и/или как «мир» (середина «тела») в пространстве? То есть пределы сцеплены со «временем» и «пространством»?

И конец и начало оказываются универсальным («кардинальным») проявлением в образе «расщепления» (неполноты) самого целома? Где истинный «предел» является приближенным к целому – природе целома как такового, ближним «прообразом» его? А «смерть», или псевдоначало (другой «конец») – бесконечно умаляется целомом в себе?

Мы говорим, что внимание с самого начала (схлопывания в себя) оказывается виной (мерой неполноты целома), тут она (мера) – предельно велика. Допустим, что такое «состояние» соответствует реальному пробуждению – если точно знаешь, что не живешь, то есть «сновидишь», но также и наверное знаешь, что не умер: не живешь, но осознанно «сновидишь» в другом мире.

Так вот истинное пробуждение («бодрствование») тут есть следствие «целомности» – ты истинно пробуждаешься («рождаешься»), то есть все «активнее» занимаешь место «исполняющего обязанности» целома, буквально начиная бесконечный «день» в почти непрерывной связке пробуждения и рождения (нескончаемый – с точки зрения незрелой «самости» внимания), а именно – прибывать (восходить) с «сумерек» пробуждения в возрождении к нескончаемому «утру» (восходу): с запада на восток вечного «дня».

Итак, «то есть» относится к инобытию – тебя «выглядывающего» в (истинную) реальность. Вина же «самости» во внимании с «рождения», со временем «то бытия», с «взрослением» тебя в инобытии – поглощается виной внимания в самом целоме, то есть в инобытии (тебя).

Такое состояние дел могло бы быть прототипом состояния «души» (тела) в экзистенции: инобытие как самость («внешний мир») временится в преобладании, но с течением нового времени само внимание со все умаляющейся примесью самости оказывается на «месте» внутреннего мира («души») тебя.

Чем более ты восходишь – внимаешь в целом(е), тем менее ты «воспринимаешь» в части и тем более ты совмещаешься с целомом, но мир тебя по-прежнему расщеплен в виде инобытия («внешнего» мира) и внимания «на месте» самости («сознания», «души» или «внутреннего мира»). Чем более умалено внимание, тем более «раскрывается», то есть – инобытие целома, но не полностью, пока «есть» внимание (вина «души»).

Подобно мирному «созерцанию», очевидно, в дне вечности представляется возможным «произвольно» управлять движением от относительных «сумерек» земного утра к самому утру вечного дня, а также – возвратом «к месту» пребывания («времени») в вечном дне по закону «рождения» с начинанием инобытия. Причем в независимости от возможности «произвольного» управления – каждый раз вечный день, а точнее, «утро» по возвращении «на законное место» себя не будет прежним по «удаленности» – самое раннее «утро» отлетит «дальше» и станет «не менее доступным» для тебя в ситуации «ручного» управления посредством «сознания».

Итак, целом есть или то есть прежде всего разворачивающий себя. Свойства природы его: троичность и антропоморфность, очевидно, проглядывает и в тебе («человеке»). То есть – означает «временное» в ординалах кардинала – «целомность» (инобытие), выглядывание из целома при совпадении с ним в целом – во «внешний» мир проотца его, что также соответствует истинному концу (принимаемому в мире земном за «околевание»). «Внутренний» мир (сознание, или «душа») отражается во внимании («самости») как «вина», или мера неполноты «видимого» Отца (инобытия). «Вина», или мера неполноты как внимание соответствует образу «души», или «внутреннего» мира тебя другого – другого конца («противоположного» начала).

Меж истинным концом и другим концом («началом») присутствует Дух в тебе, или ты в Духе. В связке присутствия (себя в Духе) умозрительно выявляется и самостью проявляется сама целостность, а именно превышаемое в моментально охватываемом инобытии, от «высшей палаты» представителем которого отправляется Дух, непрерывно оправдывающий себя, то есть «вину» себя – мерой неполноты внимания («самости») от «нижней палаты» себя (другого конца, «начала»). Очевидно, не стоит сомневаться, что Дух в себе, постигающий инобытие, по сути – себя в целома(е), себя – от начала до конца, – и есть или то есть целом, извечно и во веки постигающий себя – такова именно природа его.

Целом сам, чистая природа его – Дух в тебе, кто есть, то есть всегда развернут соответственно – к бытию в меру неполноты себя, а в частности, к вниманию («самости») и инобытию (в истинному мире Отца или вечном дне к утру).

Как мы сможем убедиться, что Дух в себе ни при каких «обстоятельствах» триединства не может аннигилировать даже последним из Троицы?

Допустим возможность того, что Дух в себе «форсирует» постижение, которое расписано на целый (нескончаемый) «божественный» день к утру, практикуя в прообразе «феории». «Душа», или сознание («внутренний» мир) на пике «созерцания» схлопнется к пределу к целому («Духа в себе»), причем Дух в Тебе не растворится в инобытии, а инобытие не схлопнется.

Ведь ты в Духе не испытываешь никакого недостатка в постижении себя как такового. Дух в себе «видит» себя уже не как есть или то есть, а как целом («Дух в Себе»). В земном плане такому целому, или Духу в Себе можно было бы уподобить «состояние» непрерывного пробуждения. Ведь, по сути, Дух в Себе, продвигаясь на восток к утру «божественного дня», становясь бесконечно «бодрее», законно обязан и ускоряться «предельно», а именно, истинно пробуждаться – то есть буквально припадать к источнику непрерывного («водопада») пробуждения вплоть до изнеможении («расслабления») в целом(е).

Тут мы замечаем, по сути, остаток двойственности – ведь начало, или мера неполноты, выбрана Духом в себе целиком. Но очевидно, что в периоды «созерцания» (ординалы) сам «кардинал» (целом) остается собой и сцепленно с «созерцанием» непрерывного пробуждения разом уже испытывает (посредством органа себя – Духа) ускользание («разбегание») не только планового («дневного») предела, но и достигнутого усилием (Духа в Себе) предельно «невозможного» – истинного (или «всего») себя.

То есть достигнутый из определённого отправного пункта бытия или «то бытия» предел себя («всего») – оказывается отскочившим за горизонт событий, как «дневных», так и созерцаемых, что, соответственно, вызывает чувство вины («осознания»), или чувство «меры неполноты», отражаемое во «внутреннем» мире («внимании») относительно целома («Духа в себе»).

Таким образом, тройственность целома неисчерпаема в силу безграничности («природы») его для самого себя.

Целом, который есть, извечно “различает” себя надвое. Различение (“прерывание”) становится для целома всё очевиднее. Он целым “замечает” себя в состоянии (“мире”) двоения: собственно (“невидимка”) целом против видимого себя.

В видимом (теле) “себя” (внешнего мира) двоение подобно заданной “волне” (времени) далее каждый раз удваивается прежде в себя другого – “человека” и других, в первую очередь – мужчину и женщину, отца и мать, ближних и противных…

Другой тебя (“человек”) аннигилирует (умирает) каждый раз, моментально сливаясь с мирным проточеловеком себя, ведь при различении себя целомом – “себя”, в свою очередь, симулирует (“передразнивает”) в себе же отношение наблюдения целомом себя, с чем в регионе себя сцеплено (“проявляется”) двоение на сознание (подобие разума целома) и себя другого (подобие мирного проточеловека).

Сознание временится, каждый раз при последовательном двоении (“моментально”) сливаясь с целомом. В течение “жизни” сознание – непрерывно: другой тебя каждый раз умирает (“аннигилирует”), сливаясь (не различаясь) в сознании и синхронно возносясь, и воскресая моментально в “очередном” (новом) мире соответствующего различения.

Другой тебя является как бы ёмкостной мерой различения – мерной “ёмкостью”, выбирающей неразличенное в себе. Целом различает себя всё лучше, то есть все мельче.

Возможно, “сознание” Адама (проточеловека) – есть “посмертное” состояние тебя другого, то есть оно предшествует в иерархии двоения личному сознанию тебя.

Соотношению: целом (“Отец”, “сознание”) – Адам (“тело”, “Христос”, универсальная мера “человека”), – уподобляется связи “универсального сознания” другого (всякого) с “универсальным телом” другого (любого). Заметим, двоящееся подобие сознания впадает (не различается) в Адаме (в целом), а подобное “телу” различается (к слиянию) далее (в течение жизни).

Итак, Адам (универсальная мера “человека”, или человек смертный): универсальное сознание “другого” (всякого) в универсальном “теле” другого (любого).

Первое двоение универсального “тела” – и успех! – ты в теле (“другого”) пробуждаешься в состояние “мира” (внешнего), являющегося именно таким в результате нисходящей (затухающей) “волны” двоения, допустим – себя и первого встречного кормильца (“мать”) …

В силу количества и характера различений внешний мир необходимо принимает соответствующий (“внешний”, или множественно различенный) вид – ведь не упускаем из виду, что целом (целое) есть не оно, надвое различенное в существующее и несуществующее, которые, в свою очередь, могут различаться в себе (двоиться, или расщепляться) бесконечно. Истинного себя (целомом) так, бесконечно удаляясь от себя – не обнаружить.

А как же на протяжении жизни обстоит с сознанием другого тебя? Остается ли оно “универсальным” сознанием (от Адама)?

Адам двоится (различается) на “разум” (“универсальное” сознание) и “тело” (другое). Разум, как и тело его двоятся в результате следующим образом: другой себя и другое (“внешний” мир и другие) – с одной стороны, и сознание себя и другое (самость, или “внимание”) – с другой. “Внешний” мир (другое из универсального “тела” Адама) различается далее (последовательно) – “переваривается” по частям (аннигилирует) в текущем сознании себя, воскресающем моментально в “новом” мире (отличения) себя и пребывая в нем (одно) “прерывание” (минимальный ординал “несуществования”) вплоть до очередного (следующего) отличения (аннигиляции, или “смерти” себя).

И так, на протяжении жизни во всём сохраняется раздвоенность (“противоположность”, “взаимонеобходимость”, “петля”) тебя другого и другого (“внешнего” мира) – с одной стороны, и “разума” тебя и сознания другого (внимания, или “самости”) – с другой. Тебя как подобия, или явления Адама – “двойника” целома, раздвоенного на “ум” (Духа) и “универсум” (тела). Различая тело Адама в себя и (разных) других, ты оказываешься “существующим” во внешнем мире – ты различающий и (или) неразличающий (из целома) в “теле” другого себя.

Сознание тебя воспринимает (сливает) “сознание” другого, возможно, как неотличение в целом, ум в отсутствии мыслей, вообщем – расщепление универсального “сознания” (разума) Адама на сознание себя и “глухой мрак” молчащего сознания себя.

Таким образом, если (или “когда”) ты прекращаешь отображать “внешний” мир (отключая внешние “анализаторы”), ты всего лишь становишься не призраком неотличения (“бодрствующим” себя), а антипризраком неотличения, по сути – самим “внешним миром”, или телом Адама, оставаясь тем не менее неотличающим (пользующимся более своим “сознанием”) – или неотличением (призраком универсального “сознания” Адама). Но если при том (“остановить”) прекратить мышление (ход мысли), ты становишься антипризраком не только неотличения, но и (антипризраком) не неотличения (если ты не отражаешь в себе “внешний мир” и разом не различаешь “сознание” себя).

С одной стороны, расщепление другого тебя (“различения”) и сознания тебя (“неотличения”), с другой стороны – расщепление другого (которое является “внешним миром” как расщепленное целое) и “сознания” другого (которое восходит к “универсальному” разуму Адама): различая всё “более” из тела Адама и из разума Адама (к “центру”), то есть оставляя всё “менее” неразличенного из тела и разума Адама, ты приближаешься не к “целому”, а лишь к прекращению различения высшего разряда, к “состоянию” Адама (универсального разума в универсальном теле) как следствию двоения (из) самого целома (“Отца”, или истины в целом).

Когда неразличенное оказывается равным (ординалом) “сознанию” тебя (неотличению) и равным истинному “двойнику” другого (“внимания”, или самости), а отличение (другого тебя) – на “удалении” смерти от неотличения (мира “внешнего”), – ты “умираешь”, прекращая различать – не различаешь, “сворачивая” сознание себя в “универсальном” разуме Адама, различив себя, наконец, “в целом” (разума) Адама. Не различать (сознание) себя тут означает различать в целом (“сознание”) Адама – или не существовать (“отсутствовать”) в целом, уже не различая в “низших” регионах, но испытывая различение в регионе “высшем” – себя в целом, различая “разум” и “тело”. Преодолевая (прекращая) такое расщепление, не различая себя в Адаме, начинаешь различать себя целомом.

Проследим внимательнее вдоль оси концентрических кругов различений (“двоений”), исходящих от центрального “генератора” (целома). Почему и в какой “среде” они (круговые двоения) распространяются до последовательного и полного угасания, и угасания от чего?

Целом расщепленным “смотрит” в себя существующего (“всё”) и несуществующего (“ничто”) и видит, соответственно, то “одно” (вещь), то “другое” (мысль), или третье (вещь, преображенную противоположной ей мыслью – “воображение”), но никогда – целое (истинное) себя. Целом всегда есть (как основание всего и ничто), но никогда не различает себя в целом. Лишь в бесконечной перспективе он предрасположен отличать – отличать себя целомом.

Преображая себя (личный брейнсторм, или вещь в себе) пока подручным воображением (“творческим” осознанием, или мыслью о себе), целом восстанавливает себя извечно истинным и во веки грядущим в связи с “технологическим” (необходимым) расщеплением себя на “частицы”.

О целоме ты можешь с определенностью сказать лишь то, что он существует и не существует разом (синхронно) – есть.

И всегда он охватывает любое ничто и любое всё. То есть ставит себя пределом существующему и несуществующему.

Различение есть умаление целомом себя истинного на сущего (существующего, видимого, чувственного) и Духа (“несуществующего”, “невидимого”, “неосязаемого”).

Зачем такое умаление (“различение”) себя целомом?

И извечно ли “себя”, если умаляется именно оно?

В какой взаимосвязи с целомом остается всё и ничто и, соответственно, отличение и неотличение?

Ты осознаешь, что целом не является ни всем, ни ничем разом и есть целое основание (“образец”) всего существующего и ничто несуществующего.

Отличение существует неизбежно относительно неотличения. Ведь “где-то” и каким-то “образом”, по-прежнему, остается неразличимым и различимым разом “водитель” отличения (или неотличения). Тот, кто переводит внимание с существующего на несуществующее или балансирует между ними. И да, целом и “вообразить” не возможно, то есть он, даже при умозрительном слиянии ничто и всё, остается ни тем, ни другим.

“Вообразить” не возможно, если только ты сам не имеешь самого непосредственного отношения к целому.

Как это есть – истинное себя в целоме, которое может быть прообразом бесчисленных “себя” в отличенных “частях” целома?

Как “себя” остается (буквально) отсутствовать в целоме бесконечно? И может ли ничто и всё “слиться” в целом (полностью и окончательно)? Целомом ты станешь? То есть станешь отсутствовать (“не существовать”) в присутствии “ничто” (разом)? Или станешь присутствовать (“существовать”) в отсутствии “всего”?

Тут речь идет об остатке отличения или неотличения ничто (всего несуществующего) и всё (всего существующего) в целом. Существует всё и не существует ничто, различаемое и (или) не различаемое целомом. Истинное (идеальное) “различение” себя целомом расщепляется на различение и (или) неразличение (существующего другого себя и несуществующего Духа). Истинное различение (пребывание), подобно застежке-молнии, с начала наживления “себя” – не прекращает восстанавливаться, моментально не перемешиваясь во взаимопроникновении существующего и несуществующего.

Так отличение целомом себя истинного стимулируется неотличением себя, а отличение себя истинного способствует неотличению себя.

Застегнутая целиком “застежка-молния” соответствует отличению и (или) неотличению – всё и ничто в целом.

Преодоление “последнего” расщепления пребывания (расщепленного на отличение и неотличение) синхронизировано со “слиянием” (сверткой) всё и ничто в целом.

Пребывание есть истинное “себя”. А как быть с целомом? Ведь он всегда цел и никакой “отсебятины”. Истинное себя и есть целом тебя, тот который никогда и никак не существует и не не существует разом (сцепленно), но который не вообразим путем сложения несуществующего и существующего в “образе” (состоянии) вселенского привидения – нет.

Ты – в истинной реальности абсолютно не возможен, относительно которого возможно всё и ничто (в “расщеплении” тебя).

“Себя” (пребывание) как идеальное (первичное) отличение (“внимание”) – в чем или к чему оно прикладывается? Ведь ничто и всё должны быть свернуты в себя. Или лишь в себе?

Ясно, что целое не есть сумма из его частей и есть всегда большее (“другое”). Множество не есть сумма всех его членов. Оно из другого регистра (“региона”). Оно отграничивает их, будучи их основанием. Части различимы в целом лишь внутри множества. В плане самого множества части (“вещи”) не имеют смысла (значения).

Никто как другой, истинное себя (целом) воображает (различает) “части” себя (или в себе) как существующее (истину) и несуществующее (реальность), а другое тебя (“другие” из тебя), напротив, пытается слить существующее и несуществующее в нечто третье (“воображаемое”, или временящийся мир).

Существующее и несуществующее свертывается в нечто (“место”) пребывания, которое не различимо и не неразличимо, то есть к которому прикладывается нерасщепленное внимание (“любовь”). Внимание (“пребывание”) не отличает и не не отличает что-либо существующее и (или) что-либо несуществующее, пребывая в первобытном “состоянии” подобно опустошенному множеству. Объект истинного внимания (“пребывания”) есть невозможное. Невозможное есть и невообразимое – от слова (”наименования”) которого всё существует и (или) ничто не существует.

Ты в ответе за мир, который ты приручил. Ни отказываться от него (себя), ни продолжать исполнять его (“себя”) ты не можешь (не в состоянии) в связи со смертной природой себя.

Ты умиротворяешь (вбирая) себя – ведь четкое следование сетке отличения есть лишь соблюдение истинной реальности в части нисходящей ко “сну” мысли, а с расширением положенных пределов (ординалов) “усталости” – и в прибытке мысли о мире, или иллюзии (“размышлении”) о мире как таковом – таким образом, тем не менее, вне истинной жизнь мысли (до предела восполненной жертвой себя).

Книга бытия как план (“проект”) и его реализация посредством (“разоблачения”) мира – два взаимообусловленных (сцепленных) акта главного действия (творения).

Ужас (смерти) – энергетический барьер (“инициация”) вхождения в бытие “разоблаченное” – по сути, осознанного забытия жизни как “памяти” в целом(е). Жизнь дорога лишь как память, как предельно различимая “часть” именно тебя (целома).

Существование как отличение (“восприятие”) и несуществование как неотличение (мысль) суть “феномен” расщепления внимания (“состояния” Духа не в себе).

Дух не в себе есть не самое целое, но “соборное” состояние, в пределе своем изличенное от самого целого (целома), “живущее” (будто) Духом в себе: в восходящем (во “внутреннем” мире) внимании (или неразличении прошлого) и различении Отца (неограниченного предлежащего истины).

Цикл (“субъективного”) времени, или целого внимание соответствует в статусе прерывания “эквиваленту ½”. Соответственно, прерывание обязано быть не “мощнее” “½ эквивалента” внимания. “Эквивалент” возвращается в себя мгновенно (безвременно); отличаемая ½ внимания различается (“существует”) в течение ординала “эквивалента” за счет его (эквивалента) неразличения, неизбежно сцепленного с различением (“существованием”) в течение ½ внимания.

В основе (“лесов”) суперпозиции (ты-другие) предусмотрена двухполушарная лестница с удлиняющимся периодом ступеней, обусловливающая ясную осознанность (в целом) – явное существование (бодрствование) – и сон (от сновидения сквозь сновидность к пробуждению).

Внимание расщепляется на два полушария (мужское/женское). Самость в целом различается во внимании как “человек”, включая его два полушария – мужское и женское.

Внимание, расщепляясь в мужское (“сознание”), соответственно, различает и женское (мир “внешний”), в котором данная диспозиция отображается в подобии образов женщины и мужчины. Входя в мир (или исходя из мира), внимание различает “себя” как мир женский (“внешний”) и “сознание” мужское (как внутреннее). Мир “внешний” (женское) различается (“ощущается”) вниманием как тело (в целом). При различении (посредством органов чувств) тело различается на “части” (других) и их “целое” (себя другого) – такая “суперпозиция” является формальностью и представляет собой основополагающую разметку для собственного изобличения посредством внимания не “себя”, а из себя.

Но формальный другой (себя) вовлечен в собственный брейнсторм, который, как может показаться, каким-то образом связан с “суперпозицией” (внимания в “женском” полушарии, или теле мира)?

И тут невольно проступает, на первый взгляд, непреодолимая “трудность” избранности, граничащей с солипсизмом. Так ли это?

Как разделить символ целого (“себя”) от его “биографии” (брейнсторма)? Символ целого соответствует всякому брейнсторму (других), включая и брейнсторм “себя” (другого). Но почему выходит так, что внимание проявляется (исходит) из такого “исторического” источника (начала), как данный брейнсторм (“себя”)? Является ли он изначально “избранным”?

Брейнсторм (“себя”), скорее, является полным помрачением внимания – предельным рассеянием его. Забывая “жизнь”, внимание собирается к самости (или минимально “живой” части целома); забывая жизнь, ты (внимание в самости) обретаешь собственно себя как минимально существующую “часть” целома (самость, или “бытие”).

Но всё же, как преодолеть саму “избранность” (личной судьбы)?

Ведь какой смысл в “суперпозиции” тебя и других, если позицию себя взять и отнести к любому другому?

Дело в том, что позиция себя безотносительна. Она – “формальна” (цельна), ведь даже внимание едино.

“Осмысливает” (внимает) брейнсторм истинный (“первородный”) не другой тебя, а собственно внимание – но почему именно данный вариант (”судьбы”)?

Потому что в ординале извечно длящейся истории бытия внимание извечно перебирает (“переосмысливает”) от себя, а именно от бесконечной множественности себя (как “множества” брейнстормов) с целью обнаружения целостности в самости (как минимально сущей “части”) себя в целом(е).

Не является ли брейнсторм “себя” также подобием другого (“внимания”)? Истинного (первородного) “брейнсторма”? Как женское и мужское – суть расщепления внимания в “человеке” надвое, так и брейнсторм “себя” – событие первородного “брейнсторма”, по сути – самого “внимания”?

Событие подобно следу (“ЭЭГ”) от предвзятого акта мышления (“мысли”).

Тем не менее, почему именно такое (“избранное”) событие “универсального” брейнсторма?

Почему ты (во “внимании”) сцеплен именно с данной “ЭЭГ”-жизни (”себя”), синхронизированной с истинным “брейнстормом” (смерти) – в первородном размышлении о “себе” (смерти)?

Очевидно, потому, что, в конечном счете, внимание в истинном брейнсторме обнаруживает в предвзятом акте осмысления собственное указание, синхронизированное с брейнстормом себя (“ЭЭГ”).

И так, брейнсторм себя “таков” потому, что он прямо связан с обнаружением посредством внимания самости в целом – личности.

В целом, индивидуальность (“личность”) является индивидуальным дефектом, личной степенью неполноценности, или особенности-”себя” в самости (или теле) внимания (целома).

Целый (первородный) человек избавляется от дефекта “памяти” посредством “забывания” (изличения) памяти в тело реальности в связи с восполнением себя в целом – в разуме целома.

* * * * * *

6.2. Расщепление тела мира в плоть целома в режиме реального времени

➢ Приправленныйсуществованием в целом, или человеческой самостью, являющейся нижним пределом внимания или «состояния» Духа – Дух(«внимание»), по аналогии, саместьсамоосознание(«осознанность»)СебякОтцу, точнее к Его Величеству предельной «самости», а еще точнее – к абсолютному«нет» самости, – «условию», при которомОтец – самопрерывание, способноепрерватьлюбоечастное прерываниепод маской «глубокого сна», а именно: вглубоком снеты не вспоминаешь самусамость, но способен пробудиться осознанно, то есть «ощутить» самостьпроизвольно.

➢ Переменакак таковая (в целом). Ведь такойпеременой – в частном смысле, тыкаждый раз испытываешь, наблюдаешьцеломкак «прерывание». Ты – или вДухе, или вцеломе. ЕслитывДухе, тысмотришьцеломкак «перемену». Еслитысовмещен сцеломом, тыабсолютноне замечаешь«перемену»: тыне есть, или по-другому, то есть целом.

➢ То есть(«целом») – есть(«состояние» бытия) – не есть(небытие экзистенции):«перемена» нуждается в «самодиагностике» себявцелом(е).

➢ Напомним, что не та «перемена», которуютынаблюдаешь как перемену (прерывание), не совпадает сцеломом.

➢ Наблюдаемоепрерывание – лишь следствие такой «самодиагностики» себявцелом.

➢ А сама «перемена» как таковая «из целома» – кактакоевообще можно выразить в мысли?

➢ Ведь при условии все непрекращающейся «самодиагностики» тыпребываешь лишь во «фрагментах» целома, не наблюдая их в качествепрерываний(«перемены»), то естьты – естьнев целом, нецелом, а как бы толькото есть.

➢ Естьравно «самодиагностике», а то естьможет означатьвременно исполняющего обязанности – сам целом, но в ограниченном ординале бесконечности.

➢ Остановпрерыванияневозможен – такое было бы равноценно постижениюцеломом(себя) в целом, что не совместимо с «природой» (неразрушимости)его.

В цикле экзистенции жизнь и смерть «чередуются» (временятся).

Так что же называть «истинной» смертью, или «маской» смерти?

И допустимо ли в цикле экзистенции (жизни в смерти) называть несуществование «смертью»? Или «фрагментом» смерти? Ведь в течение «фрагмента» (хотя и временного) «негативное» состояние должно соответствовать отсутствию за первой «маской» смерти (или собственно смерти).

Но все же под «смертью», как правило, мы подразумеваем прежде всего первую «маску» смерти, а именно непрерывное прекращение существования (отличения) – к неразличению. Не «временное» (прерывистое), а – непрерывное прекращение различения к неразличению себя в целом(е).

Это и есть смерть «истинная», или первая «маска» смерти. За «второй» смертью, или второй «маской» смерти скрывается различение в себе (целоме) несуществующего в целом.

С ростом прекращения существования («урежением» отличения) растут и «фрагменты» несуществования (неразличения). За второй «маской» смерти состояние отличения оборачивается состоянием неотличения, непрерывностью себя (целома), отличающего в себе (несуществующие в целом) прерывания непрерывности – перемены (смены) «непрерывного состояния» другим непрерывным состоянием.

По сути, за первой маской смерти вскрывается не собственно «смерть», а начало прекращения «состояния» (отличения), то есть – его непрерывного умаления, сцепленного с прибавление «фрагментов» смерти.

Останов прерывания невозможен – такое было бы равноценно постижению целомом (себя) в целом, что не совместимо с «природой» (неразрушимости) его.

С ростом неразличаемого (в непрерывно прибавляющих «фрагментах смерти») – ты причащаешься к целому, «живешь» в смерти, все реже (менее) отличая лишь несуществующее в себе – в сменах непрерывных состояний.

И так, оказывается, уже непосредственно из жизни ты «интуитивно» способен упираться в смерть как «предел» воображения, а именно – испытывать пребывание во «фрагментах смерти», переживая отличения как смены-«прерывания», или отсутсвие (в пребывании) в целом, по сути – прекратить («развернуть») существование (отличение) в плане «жизни».

Жизнь тебя, в мнимой действительности являясь «частотой» прерывания (отличения), в норме не отличимой в целом(е) при жизни, идет своим чередом, прерываясь, в свою очередь, во «сне» – по сути, прерываясь в отличении, или самом «прерывании» и, на первый взгляд, в неразличении себя в целом.

Как уже было указано выше, со «временем» (жизни), отрезку времени сна соответствует всё больший ординал бытия (целого) – сон как бы удлиняется, но отрезок времени сна увеличивается за счет учащения «дневного» прерывания (отличения) – отрезку различимого момента со «временем» соответствует всё меньший ординал бытия (из актуальной бесконечности): время (в ощущении «стареющего»), действительно – ускоряется, то есть часу земного времени из «детства» со временем (к «старению») может соответствовать не «универсальный» (ординал) единого часа, а «меньший» ординал («времени»), допустим, соответствующий ½ универсального часа.

Ординал («16/8»), заключенный между земными «пробуждениями» и соответствующий примерно «8 часам» сна и «16 часам» бодрствования, остается практически стабильным: при длительном бодрствовании или частом длительном сне баланс сна и бодрствования, с учетом приобретаемой со временем диспропорции удлинения «сна» заодно с «погрешностью» ускорения времени, наяву компенсируется в пределах петли смерти («жизни»), в противном случае – наступает собственно «смерть» (в целом).

Так приобретаемая в действительности «диспропорция» может со временем совпадать с феноменом «старения», старения к смерти – или принудительного (но не необходимого) выбора за тебя.

Ведь на протяжении жизни основной выбор заключается в следующем: или отличить себя в «смерти» (несуществовании), то есть – из непрерывного фрагмента (ординала) «сна» (или неразличения), или различить себя в целом в «жизни» – то есть непосредственно во «временении» (существования). Назовем дневной («осознанный») выбор – второй маской смерти. Вторая маска – ближе к телу.

К отличению себя в целом(е) возможно заходить двояко. Приводят ли оба захода в отличение себя в целом к тождественному различению себя в целом? Или различение себя в «жизни», в свою очередь, отлично (не идентично) различению себя из «смерти»?

В любом случае, мы не вправе произвольно обозначать отличение себя в целом как «смерть», если отличение в целом (себя) возможно как в «смерти», так и в «жизни».

Или следует различать само состояние «различения себя» в смерти и в жизни? Тогда различение cебя в целом в «смерти» приводит, с одной стороны, к соответствующему различению cебя в целом – с другой, наводит маску смерти, а различение в «жизни», соответственно – не приводит к смерти, то есть приводит в состояние, различаемое из «смерти». Всё же, нет – не приводит. Скорее уже сталкивает со смертью.

В «смерти» прекращение существования остается «дискретным» (прерывистым), а именно – отдельный фрагмент отсутствия («эон») сменяется другим (более «непрерывным»), то есть очередной фрагмент («эона») выходит из прежнего («перерастянутого»), в связи с чем на «шкале отличения» попутно выявляются – даются в ощущение всё более «мелкие» прорехи во всё большем разрешении (бытия смерти) в целом.

С очередным ординалом неразличения («эоном») масштаб отличения в целом(е) прибавляется, тем не менее он («масштаб») становится различим лишь со вступлением в оборот последующего ординала, или «эона» (как элемента порядка бытия, или «временения» собственно смерти).

Таким образом, различение себя в целом(е) остается не синхронным (не истинным) – ведь каждый раз в очередном ординале («эона») ты испытываешь (различаешь) себя как (при)«бывшего» из прежних «эонов» – себя несуществующего.

Мощность («масштаб») различения целомом всегда сцеплен с переменой (вроде смены «суток») ординалов «разрешения» (эонов длительности): чем мощнее «масштаб», или ординал («растяжения»), тем «мельче» (плотнее) собственно масштаб непрерывности (различения) в целом(е).

Будучи в целом(е), ты сливаешься в «крупномасштабного» себя из множественных бывших (себя), различая очередного «себя» в большем разрешении (из предыдущего ординала-«эона») – так, раз за разом, ты изличаешь всё несуществующее («ничто») вовне.

Таким образом, ты, всё более не различая себя в целом (хотя и «дискретно»), с прибавлением неразличения (в целоме) прибавляешь в различении не целома («себя»), а всего несуществующего в себе.

В различении ты, по сути, избавляешься от ничто, но не прибавляешь в различении себя.

Таковы последствия отличения “жизни” (себя) в смерти.

* * * * * *

6.2.1. Воплощения плана посредством тела мира

➢ Всегда обнаруживаясебяв целом(е), Дух не обнаруживает самогоцелома.

➢ Есть целом самДух(в себе) или нечто всегда «превосходящее»?

➢ Очевидно, чтоДух в себе(ты в Духе), или целом, всегда (каждый раз) обнаруживаетсебяв самом себе – в целоме, который есть не сумма существующего и несуществующего, а есть целое для того и другого.

➢ К пределам целома существующее и несуществующее обоюдно «размываются», точнее, существующееуже по определению «настояно» внутрицелома, анесуществующее(себя) непрерывно настаивается (не отличается) в целом же, но «вовне» целома.

➢ Допустим, вниманиепродолжает “отличать” (внимать)возможное в целом. Но ведь такое не продвигаетегов познании собственной сути?

➢ Какую бы историювниманиене реконструировало в регионе “имадженариума”,онопо-прежнему останется скрытым (потаенным)от себяив себе(“воображении”).

➢ Вообще, вниманиеесть: по природесебя ононе может умаляться, но может расщепляться в “отличения”, осаждаясь в так называемом воображении. По природе (себя) жевнимание(неизбежно) наводитсобойив себевозможное в целом(себя или объект воображения в целом).

➢ Вниманиевсегда включаетв себя“ объект”, то есть может практически совпадать снимцеликом или превосходить (трансцендировать)его, но не может быть целикомв нём(и только в “расщепленном”состоянии).

➢ Как обратить (развернуть)внимание(“внутрь”) себя, используяегонеизменную природу наведения самой возможности (“воображения”) в целом?

➢ От невозможности(внимания) возможно навестив себелюбой (“вообразимый”, “чувственный”, “видимый”)мир. Как будто некое множество буквально различает пустоту на “вещественные” числа в пределах себя самого. Не является ли подобная “пустота” (множества) в целом вродевнутренней природы(“внутреннего мира”)внимания(“невозможности”)? Которая заключена (“наведена”) не где-нибудь, а в целом(е)внимания(“невозможности”), “отличаясь” (внимаясь)вниманием в себе.

➢ Так не различая возможное (мыслимое), а внимая его в целом себя, вниманиенепрерывно “различает” (внимает)себя? Тем не менее, дажевнимаемоев целом, сама возможность (мыслимое в целом) есть лишь (вторичная) наведенность отвнимания(“невозможности”)?

➢ Что выйдет из слиянияневозможности(внимания) и всего мыслимого (всего возможного)? Точнее, чем такое могло бы быть, прежде чем сталовниманием, обращенным на все мыслимое в себе (в целом)? Невниманием в себеи не собой во внимании, а чем-то “другим”?

➢ Как скобки и пустота множества, сворачиваясь в скобки, заключающие пустоту, или пустоту, ограниченную скобками, не становятсясамим множеством (“законом”) – закономкак истоком любой мысли и вещи (в целом).

➢ Становитсялизакон, только меняя “природу” внимания (себя), не умаляясебя(в расщеплении), а во веки “сливаясь” ссамим мыслимым – “воображением”)?

➢ Вниманиетут прототип (прообраз)небытия(“невозможности”, “пребывания”), амыслимое в целом(“возможное”), очевидно, – бытие. В данном случае “не”является лишь указателем противопоставления в паре противоположностей как следствия расщепления их “множества” (целого).

➢ Внимание(“небытие”) противмыслимого(“бытия”): одно не есть без другого. Так, различениеихзависит от природы самоговниманияили от нечто “большего” (другого)?“Другого” – в смысле множествабытияинебытия.

➢ Ведьононе нагромождение “частей” и не “итог” их взаимоотношений. Оноесть даже не “более” (значительнее) и не противоположно по отношению к каждой или ко всемиз его“ частей”.

➢ Оно – другое, которое не перестает “воображать” (воссоздавать)себявплоть до очередного “предела” (сути) себя – внимания, наводящего противоположность себя в “состоянии”мыслимого как такового:“но есть большее”, вернее – другое, именноесть, хотя кстати эта модальность (временно) уже “занята”бытием. Ононе естьи нене есть. Но разве такое не является по-прежнему продолжением изобретения (“открытия”)себя в части“ воображения”.

➢ Очевидно, “воображение” длится и длится, а значит, и первичное “различение” (внимание), как имыслимое, угасаютнепрерывно. Но возникает (“рождается”) ли нечто вместоних, и в каком таком “месте”?

➢ Как же такое естьцелом, который всегда готов к дематериализации («отсутствию»)себяв диапазоне отсостоянияк «несостоянию»? Очевидно, чтоон есть «регион» (целое) длясостояния, или собственнопрерывание («несостояние»), которое есть неизбежно значительнее («мощнее»)прерывного(преходящего) внимания.

➢ Состояниецелома проявляется в отличении бытия и неотличении небытия в целом. И бытие тут – «состояние» в целом, небытие – «состояние», иливнимание, рассеянное в отличение и (или) неотличение на мир вещей и (или) мыслей, одним словом – «жизнь».

➢ Состояниев целом (себя) не отличается (и нене отличается), но может вниматься какотсутствие, по сути, как предельное («абсолютное») бытие, но с некимнеустранимым элементомнебытия. Который позволяет ему (бытию) проявлятьсебяпредельно, предохраняя его от аннигиляции (сцепленно снебытием). Каким «элементом»?

➢ Естьвсё возможное(«в состоянии»), а есть само основание (или предел) всего мыслимого («воображаемого»). Можем ли мы без помех инвертировать жизнь как бытие, аотсутствие, илисебя в целомкак небытие?

➢ Фактически и формально «состояние» различаетсяпредельно хорошои (или) не различается (предельно хорошо). Так вотпредельно хорошееразличение «состояния» приводит к интенсивной «жизнедеятельности» (жизни)другого тебя, апредельно хорошеенеразличение «состояния» подводит к «чистому вниманию» (пределу схлопывания отличения и неотличения).

➢ Тем не менееминимальноеотличение необходимо продолжает присутствовать подобно «отсутствию», хотя формально «чистое внимание» отсутствует, так как «отсутствует» минимальноеотличение, которое у данногопредела«воспринимается» подобночистому вниманию. Но это – не внимание, ведь с неразличением неизбежно сосуществуетразличение, или образ «себя» в состоянии в целом, короче – фонличного отсутствия.

➢ Любая вещь и (или) мысль отлична от другой вещи или мысли. Или не отличны (в целом или частично). Есть вещи и мысли, трудно различимые друг от друга. Есть вещи или мысли – выдающиеся, которые отличается почти отвсего. Первая из них «вещь» (мысль) и есть «состояние». Которое (бытие) – не (-бытие) шкаф, не (-бытие) море, не (-бытие) дерево, не (-бытие) змея…

➢ Это особая «вещь», отличаясь от которой, проявляется любая вещь, оформляющая «жизнь». Если назвать особую «вещь» («состояние»)небытием, котороене дерево(«бытие»), не змея(«бытие»), не море(«бытие»)…небытие«состояния» не будет не отличаться ни от чего, то есть не будет отличаться от ничто (обывательского обозначения «небытия»).

➢ Мы ищем то «состояние», которое именно отлично от «ничто» (всего отличимого или неотличимого, существующего или несуществующего, всякой вещи и мысли). В таком случае, обывательское «ничто» (небытия) оборачивается в истинное бытие («состояния»). Именнобытие(«состояние» в целом) отлично от всего существующего и (или) несуществующего, одним словом, от «ничто» (небытия, илисостояния«жизни»).

➢ «Жизнь» существует как отличение, или неполное внимание, а мерой неполноты отличения и, соответственно, внимания проступает «смерть», или неотличение – что в целом образует равновесную динамику «дневной экзистенции».

➢ «Сон» экзистенции дает нам весть о смерти на примере «смерти» другого. Но не достаточно ясно до сих пор, чьим «представителем» проявляется в сновидении экзистенции – другой(другие), посланцемкаких «законных» силдругойпроступает.

➢ Внимание – неотличение и, тем более, ненеотличение. Но квниманиюпуть лежит только сквозьотличение(«Иисуса»). Истина – неправда и, тем более, неложь, но путь кистинележит исключительно через правду (тело«Иисуса»).

➢ Путьк бытийномунеизбежно пролегает черезжизнь(живое), а не через «смерть» (мертвое), хотябытиев целом ни тем, ни другим и не является.

➢ Бытиебесконечно больше подобно свету, чем тьме, но не равно ему (земному свету).

➢ Внимание, или существование в целом(е), еслиего(«существование») принять завещь – окажетсядвойниковойпротивоположностьювсему экзистентному(«частному»): ине-чайнику, ине-стулу, ине-дереву, ине-змее, ине-мужчине, и не-женщине, ине-мертвому, ине-живому, ине-человеку, короче – ничему.

➢ «Вещь» существующая в целом(е) – противоположна всему несуществующему (в экзистенции), будучи оригинальным («асимметричным») «двойником» в паре с любойне-вещьюродом из экзистенции. Такая «вещь» кстати – разомни-ты,ни-другой(другие).

➢ Внутренниймир ивнешниймир сообразны отличению (неполноте «жизни» в расщеплении внимания) и неотличению (как мере неполноты отличения и, соответственно, внимания) и соотносятся как «оригинал» и копия в мнимом двойничестве (экзистенции).

➢ Отличение в пределе суть вниманиебез остатка неотличения(образа бытия какмрачного мгновения«ничто») – то естьво внимании(как таковом) тыотличаешь без остатка, предельно «осознанно», а точнее, ужевнимательно, избавляясь от уже вовсю просвечивающей (в прозрачном свете истинной «плоти» бытия) глазной повязки (маски) «смерти».

Выход, а не переход. Экзистенция по сути есть смерть, а не жизнь. Из экзистенции есть возможность спасения или перехода в новую смерть. Из жизни себя непробужденного по мере смерти в сновидении экзистенции ты можешь пробуждаться для выхода, а не для новой смерти. Экзистенция в целом – это смерть, а конец экзистенции – истинная жизнь. Экзистенция, или структура жизни в смерти – с выходом оборачивается реальной жизнью, пробуждением истинным в верховной структуре истинной жизни и смерти, бывшей экзистенции в целом.

Если обратить внимание себя в обратном просмотре, можно отметить, что целом, оставаясь всегда целомом, с точки зрения тебя другого, расщепляется, рассеивает себя на внимание – то есть внимание, по сути, есть мера неполноты себя в целоме, мера его личного не то что непознавания, а мера бесконечности познавания себя как абсолютной истины от извечного начала до вечного конца. Внимание же его расщепляется, рассеивает себя далее на прочие разные мелочи вроде экзистенции и внимания («себя»), так как оно остается как есть с точки зрения целома. Экзистенция, оставаясь в свою очередь экзистенцией – жизнью, расщепляется, рассеивает себя в смерть, в которой другой тебя не существует от рождения и поныне.

Итак, другой тебя не существует в смерти. Умереть значит стать именно мертвым, а не чем-то иным. Поэтому тут к обозначению совершенного глагола можно применить лишь смысл конца.

Умирать – в обиходе толкуется как жить, умереть же – закончить жить. Истинно умереть – завершить умирание, соответственно, и экзистенцию, пробуждаясь в пребывании, или во внимании, умаляя которое, ты приобщаешься к безграничным пределам целома, истинному концу себя, пребывая в середине, или теле себя истинного.

Начало, середина и конец. Актуальная бесконечность в целоме. Другой тебя. Самость.

Эти понятия, очевидно, означают нечто объективное, то, что ты знаешь точно. И то, что есть, или то есть в независимости от тебя, тем более от другого тебя. Другой тебя, или ты в другом – в обычной временной экзистентности, испытываешь смерть себя, умираешь, или по земному времени – живешь, практически непрерывно не существуя, то есть буквально заглядывая в потустороннее – в смерть как меру неполноты экзистенции, то есть такой полноты экзистенции, в которую смотрится целом, а не ту экзистенцию, из которой в смерть выглядывает другой тебя.

Смерть другого тебя не существует, высматривается из экзистенции, то есть – тебя другого. Из экзистенции два исхода – либо в смерть, обратно в “небытие”, либо в бытие внимания, в середину меж концом “начала” и вечно длящимся истинным “концом”. В середине – вечный день, начинающийся с вечернего заката и всё непрерывнее длящийся к рассвету реального мира

Мирное пробуждение потому и является мнимым, что отскок из экзистенции в целом происходит не в ту сторону – в смерть, а не во внимание. Так каждый раз заново рождается ежедневная самость тебя. Всё или ничто. Или ты пробуждаешься истинно во внимании, где ты есть от “начала” экзистенции (“себя”) к истинному концу инобытия – то-бытию, уже из середины себя в целоме. Самость есть следствие мнимого пробуждения к смерти.

Ежеутреннее мирное пробуждение и есть истинная смерть, пробуждение к умиранию. Что происходит с прерыванием самости – во сне или при “потере сознания”? Самость пропадает и на ее место не приходит ничто? Ты или пробуждаешься в смерть или? Несуществование в самости, или в смерти. Но ведь разом где-то ты обязан быть и живым, спящим, небодрствующим.

Где-то ты и существуешь, будучи основанием сновидения себя в смерти. Очевидно, с мирным пробуждением самость не непрерывно, а дискретно выбрасывается из состояния экзистенции. Самость может заканчиваться или прерываться досрочно, внепланово или по мере наличной мощности как начала, или минимальной части целома – планово, в состоянии засыпания ко сну; из сна, соответсвенно – к мирному пробуждению или, при особой компетенции в осознанности – к истинному пробуждению.

Выбирая смерть, сновидение жизни, ты выбираешь самость, неделимую часть, или элементарное бытие. Умирая “в законе”, ты умираешь ко сну: конец самости – конец смерти? Сон завершает самость полностью? Или сон лишь представляет конец самости? А с пробуждением самость “рождается”? Но ведь прежде чем начаться заново, “родиться” из экзистенции, самость, точнее самость в тебе должна достичь предела себя. То есть пережить себя, или смерть (несуществование), наконец, в целом – или не существовать в целом, прежде чем перейти к существованию в целом, заново пробудиться в смерть. Не существуя в целом, ты существуешь предельно не в себе.

Сонливость – это несуществование к концу самости, или периода экзистенции. Не выбирая внимание, или истинное пробуждение, ты выбираешь самость с тем, чтобы умирать до смерти ко сну, смерти в целом самости. Или по-другому, самость представляет определенной мощности ординал целома, и переживание его отражается в соответствующем “отрезке времени”. Конец “отрезка” сцеплен с переживанием самости в целом.

В итоге, сон наступает в пределах самой самости. Выходит, что сон – мера неполноты яви. Малая смерть сна – относительна малой жизни яви. При исчерпывании ресурса самости – при заступании за половину резерва, подступает «усталость» и, более того – «сонливость»; приблизительно, на «1/3» остатка ресурса самости при среднем «8-часовом» сне наступает «сон» – мнимая первая смерть, или «конец» самости; с полным израсходование самости, спустя «8 часов», или соответствующего им «1/3» ординала самости – наступает “истинная” вторая смерть, истинный конец (“конец конца”) самости, необходимо сцепленный с пробуждением к смерти в пределах экзистенции, или к истинному пробуждению в безграничных пределах внимания к инобытию собственно целома.

Самость как элементарное бытие, или минимальная “часть” целома может быть отличена в целом как память, точнее – вниматься, с точки зрения внимания.

Также самость может быть не отличена в целом собственно как самость, или несуществование в целом, то есть буквально испытана другим тебя. Если ординал самости, или “объем памяти”, соответствует ~ “суткам”: “2/3” суток – бодрствование, “1/3” суток – сон и затем восстание, то каков “объем” всей памяти в целом, по сути – продолжительности жизни? Он ведь должен оставаться минимальным, с точки зрения внимания, как и самость, или элементарное бытие? В переживании самости ты уже всегда в памяти, которая тратится на время.

Самость прекращается, и ты – в памяти, но ты пробуждаешься к самости, тратишь память на самость. То есть с “рождением” самости память прекращает быть полной, растрачивая себя в самости. При прекращении самости память восстанавливается в целом, «день за днем» приходит в себя. И снова теряет «сознание» себя в самости. Память есть внимание, или «осознание» самости в целом вниманием.

Самость есть подобие памяти. Не существуя в самости, ты не пребываешь в памяти, каждый раз проскакивая ее с пробуждением в самость. Память в целом, или «самость» – уже всегда предсуществует. Она не может измениться, стать больше или меньше. У самой самости нет «памяти». Самость есть элементарное бытие, элементарная частица целома, которая может быть испытана (пережита) в качестве «самости». Все «что – не» относительно самости, включая вещи и мысли – не существует.

По сути, расщепляется не внимание, а экзистенция – или «самость», с точки зрения внимания, расслаивается на самость и возвращается, пробуждаясь, в экзистенцию, за чем цикл повторяется – экзистенция выпадает в самость («переживание») – собственно экзистенцию, с точки зрения себя другого.

Самость не может «переживаться» самой в себе, поэтому внимание отражается в собственно экзистенции (самости) как «конструкция» внутреннего мира, накладываясь на «внешний мир» самости. В самости внимание представлено образом крутого мрака («ничто»), который при истинном пробуждении замещается собственно самостью, а на «место» самости приходит внимание: ты «отличаешь» самость в целом, не вовлекаясь в нее; ты в полной памяти и буквально узреваешь среду живого – саму самость (элементарное бытие в себе).

А как же обстоит с «внутренней памятью» самости? Очевидно же, что ее не может быть, она не существует, как не существует самость с другим тебя. Самость с другим тебя не существует, включая вещи и мысли – существует лишь самость в целом, или экзистенция в «глазах» другого тебя – в оке внимания. Память подобна элементарной частице целома – элементарному бытию (минимально различаемой целомом «части» его).

Соответственно, факт отличения («внимания») экзистенции – существующей в целом самости (памяти как элементарного бытия, или элементарной ячейки памяти в целом) – и есть начало, завершенное в целом, почин, затравка той самой единственной памяти целома, в которой элементарное бытие самости в целом заняло место элементарной ячейки, послужив началом памяти целома – памяти, которая различается вниманием «со стороны» целома, (вниманием) обусловленным природной необходимостью целома в самопознании в видимых пределах себя.

В самости память не существует в целом, жизнь не существует. Логос – структура целома. Всё, что значительнее, или «объемнее» самости, нисходит от него самого вплоть до его «элементарной частицы», элементарного бытия, но это также не «память». Тот сон «смерти», который переживается в самости, преломляет в себе «структуру» целома, представляется предельно развернутой метафорой истинной жизни в целоме – целомом же, (метафора) которая буквально очевидно сворачивается с началом памяти как таковой во внимании.

Целом есть причина состояния внимания к своей элементарной «части» – элементарному бытию. Целом есть причина перемены, сама перемена, перемена внимания от элементарного бытия в целом, экзистенции, элементарной памяти, или бытия, по сути – к небытию, или расщеплению, ко всему, что не существует относительно существующего в целом, экзистенции, или бытия с точки зрения внимания в целом(е).

Самость сама является несуществованием в целом, то есть объектом внимания в расщепленности. Прерывистость, или «ординальность» самого внимания, или «временно целого», «целого» в ординалах, отражается во внимании экзистенцией, самостью в целом. Целом есть причина раздела между объектом и вниманием. В восприятии самости истинное «состояние дел» отражается в присутствии «внутреннего мира» себя на границе с «внешним миром».

Во внешнем мире подобный раздел повторяется в «противоположении» другого себя и других, «женщин» и «мужчин». Мужчина и женщина подспудно непрерывно помышляют об их совместном слиянии к схлопыванию внутреннего и внешнего мира, и, соответственно, свёртке внимания в «состоянии» экзистенции и самости как объекта расщепления внимания. К свёртке во «что»? Во внимание к целому, то есть инобытию: чем более умаляется внимание в тебе, тем более пребываешь ты в инобытии, то есть все неизбежнее ты в целоме.

Целом же, со своей «точки зрения», остается «субъектом» непрерывным, то-есть всегда вне «состояния», прерывания себя. Чем более внимания ты уделяешь себе, тем более (в «прибыли») себя ты узреваешь с «точки зрения» целома как реального основания: это означает, с точки («зрения») внимания, что ты то есть, то «то есть», и ты вынужден в силу несовершенства испытывать неполноту, или прерывистость, рассеянность себя во внимании: то ты то-есть целомом в инобытии, то есть в бытии.

То-бытие, или инобытие – то есть собственно целом: не состояние, не составной компонент «прерывистости» состояния, а отправной регион его в опознании себя, что есть или то есть необходимость целома – того, который не может не быть. В «антисостоянии» (то есть), с точки («зрения») внимания тебя – умозрения в целом, оно («антисостояние» то есть) для тебя представлено «фрагментом», то есть самого целома. То есть – значит узреваем для себя в истинном свете, то есть в непрерывности познавания себя.

«Состояние» экзистенции как череда ординала чистого внимания в виде фрагмента элементарного бытия и ординала «небытия», в целом, означается «жизнью», или существованием. Хотя было бы справедливее условиться обозначать такое «состояние» как раз смертью. Фаза восхождения к чистому вниманию, или элементарному бытию, по сути своей активна и приводима со стороны внимания и, соответственно, с направления самого целома.

Ординал «небытия» пассивен в меру осознанности другого себя. То есть ординал «небытия», отвечающий за расщепление, или, точнее – смещение цельного внимания, исполняется независимо от тебя – «самотеком», или временением, отражающим течение времени. По сути, внимание, старясь различить, а точнее – не различить «поточнее», «помельче», будучи «отдохнувшим», всегда спохватывается вовремя, осаждая, отграничивая ординал прерывания, несуществования, или «небытия», в его «мощности» и, соответственно, в «величине» неразличения на плане самости.

Чем лучше, тоньше, меньше неразличение, тем менее по мощности ординал небытия. Если же внимание по любой причине «не поспевает», ординал небытия (временение) неумолимо «длится» – соответственно, мощность ординала небытия прибавляет. И может продолжать рост, при попустительстве внимания, конечно, поверх «мощностей» отдельных вещей и явлений, сверх них вместе взятых, то есть всего несуществующего, или ничто – за предел ничто к экзистенции в целом, или экзистенции, с точки («зрения») внимания тебя.

Пробуждение в экзистенции в целом происходит в целом(е) машинально. Непроизвольно, самотеком временения, отмеряя более, чем самость экзистенции, внимание в целоме, переваливаясь неприметно для себя за умозрительный диаметр внутри окружности себя, оказывается на «своем же месте», пробуждаясь, соответственно, и в бодрствовании продолжая экзистентную деятельность, отмеряя собой более «точные» неразличения небытийных событий.

Поэтому, во-первых, ординал небытия следует отмерять не временем или длительностью, а «мощностью» неотличения или несуществования. Во-вторых, следует не упускать из виду «самотечность», или временение ординала небытия.

Ординал небытия мал, так как мелко само неотличенное – эти два события сцеплены, то есть одно не является причиной или следствием другого. Причиной является внимание, отмеривающее «мощность» ординала, и, соответственно, «события». Отмеривая необходимое для несуществования, или неразличения в небытии, внимание приходит в себя. Если оно «засыпает», прекращая отмеривать ординал небытия, то есть «переваливается» через воображаемый диаметр собственного «круга доверия», то оно «пробуждается», снова отскакивая от границы экзистенции внутрь самости, в «смерть».

Забываясь во «сне», внимание неизбежно обнаруживает себя «пробужденным», правда, в сновидении «жизни». О «пробуждении» в экзистенции, или в «истинной жизни», тут мы говорим как о предельной необходимости, неизбежности – ведь другой может «заснуть» или «потерять сознание», например, на несколько мгновений и также «пробудиться», но в себе он будет чувствовать «сонливость». Останется потребность во «сне». Но почему? Откуда, вообще, берется «усталость», «сонливость», желание «заснуть»? Или такое есть отсутствие «всякого желания», то есть желание не различать что-либо, в частности, или желание различения в целом – экзистенции или самости (себя «точки» внимания)?

Отличение себя в теле экзистенции так же необходимо, как собственно «себя» в теле экзистенции. Очевидно, что ощущение невысыпания, например, после преждевременно прерванного (короткого) сна обусловлено степенью неполноты неразличения в целом, которая проявляется в преждевременно-штатном прерывании «сна» вниманием относительно неизбежно-внештатного, или неизбежного пробуждения в пределе, не позволяющем не пробудиться – буквально сцепленным с «рождением» Адама.

Отвлекаясь на нечто, ты просыпаешься, не выбрав лимит необходимого тебе пробуждения для того, чтобы «выспаться». Ординал невыборки прямо пропорционален интенсивности чувства «сонливости». Каждый раз, отвлекаясь на «жизнь», ты снова и снова пробуждаешься «преждевременно» в сновидении жизни с соответствующим «желанием жить», противоположном «желанию спать» в ощущении сонливости. Чем удаленнее «пробуждение в жизни» от истинного конца экзистенции, тем сильнее «желание жить», по сути – непробужденность (неосознанность) вслед за очередным «пробуждением».

Истинное пробуждение есть фактическое начало реальной жизни, или истинного «конца». Конец («смерть») экзистенции становится формальной конструкцией неуничтожимого остатка памяти в природе целома. Очевидно, что «нерасторопность» внимания приводит ко сну – транзитом сквозь «сновидения» и далее «глубокий» сон к пределу самости и экзистенции в целом, а при завершении «смерти» и (или) начале бытия – к истинному концу инобытия.

Трансценденция проявляется в границах «1-го» расщепления: в первой «половине» экзистенции со «стороны» внимания. И трансценденция остается стабильно таковой, то есть экзистентно, «в ощущении», время не ускоряются и не замедляется вдруг, так как убавление или прибавление внимания в пределах проявления трансценденции с «точки» внимания компенсирует соответствующее прибавление или убавление (изменение баланса) «со стороны» существования (отличения), или непосредственно целома («внимания») в «состоянии» расщепления (неотличения относительно его посредственного неотличения как экзистенции).

Причем при схлопывании экзистентности в самость как таковую – трансценденция сохраняется как предельная экзистентность, или «взвесь» собственно внимания, «отвечающего» за самость как таковую: «я мыслю – значит, я существую», и внимания, отличающего и (или) не отличающего в целом (всё или ничто). Очевидно, что существующий («различающий») в целом есть как внимание, пребывающее в балансе, «симметрично» с таким («вниманием»), в которое оно, внимание на пределе расщепления – из «региона», или «со стороны» бытия (внимания), существующего в целом(е), расщепляется («расфокусируется») в не отличающее ничто, не существующее в целом(е) – во внимание из региона «расщепления», буквально не существующего на гране схлопывания во внимание «как таковое».

Внимание не перетекает от толики ко всё большему непрерывно, но переваливается «дискретно», расщепляясь всегда надвое и схлопываясь, соответственно, целиком: предоставленная целиком «половина» внимания, или трансценденция, перераспределяется посредством механизма экзистентности, баланса мысли и вещи.

Так, при стирании границ экзистентности, то есть при неотличении ничто, или несуществовании в целом, «квота» ½ внимания остается по-прежнему перераспределенной между бытием и трансценденцией поровну – ведь «половина» так и не перевалила окончательно (в целом) за пределы трансценденции в регион бытия.

В результате устанавливается баланс «относительной» симметрии или предельного двойничества: умаленное надвое внимание (как таковое), «ощущаемое» как самость в «состоянии баланса» – меры неполноты внимания в образе крутого мрака «ничто». Причем внимание не прекращает быть «дискретно» расщепленным надвое между бытием и экзистенцией в регионе «общего» – трансценденции.

Как же тут внимаются периоды полноты внимания? В полноте внимание не «внимает» ничто в отличие от внимания, не существующего в целом, но оно, целое внимание – единственное, которое может внимать «внимание», не существующее в целом, которое нецелое и не отличает «ничто».

По-другому, отличение, существующее в целом (существование в целом), или внимание, прерываемое невниманием (неотличением), не существующим в целом (то есть несуществованием в целом) – само есть, по сути, неполноценно и проявляется в пределе лишь «самостью», дополняясь от своего «двойника» (не существующего в целом) образом собственной неполноты – «крутым мраком» неразличения: самость, дискретно чередуясь с «ничто», порождает непрерывную иллюзию самости, запертой в «ничто». Восстановив внимание, ты избавляешься от «симметричной» половинчатости самости и от ее осложнения в виде меры неполноты в образе крутого мрака «ничто».

«Спасет» ли от вознесения небиологический носитель «сознания», если предположить причину старения, заключенную не в организме, а в «желании» внимания?

Радостный и грустный, а посередине – никакой. Вознесенный: не ясновидящий, не экзистентный, а – бодрствующий, то есть устроенный подобно мере нехватки в целом относительно истинного пребывания, «искусственен» относительно его – но подходит к нему как «холодное», как мера нетеплоты относительно «теплого», являясь эмуляцией или «воспоминанием» относительно истинного пребывания. Всякий раз проваливаясь в ясновидение жизни, (истинно) бодрствующий засыпает, или, по сути – «умирает».

Таким образом, трансценденция есть состояние – никакое; пребывание в вознесении – радостное; ясновидение смерти, включая жизнь – состояние грустное.

В свою очередь, трансценденция в экзистентности расходится в «дневной» осознанности к вознесению в бытии и неосознанном «сновидении» к смерти ясновидения.

И очевидно, что восприятие, или самоосознание относит неосознанное «сновидение» подобно тому, как должно внимание в бытии относить себя к «ясновидению» в смерти – в соответствии со степенью разнесения друг от друга не только в пределах трансценденции, но уже и экзистенции к смерти.

Потому размах противоположения ясновидения в смерти к бытийному вниманию, или вознесению, определенно превосходит по мощности плана сравнения регион сновидения в отношении «дневной экзистентности».

Заметим, что в своем «двусмысленном» тренде экзистентность к смерти сквозь сновидение наращивает пластичность, или вариабельность миров – среды в целом, за счет осознанности, которая с концом трансценденции, со смертью, возвращается, компенсируется за счет утраты внимания в Отце.

Экзистентность же к вознесению наращивает самость за счет мысли – экзистентности в целом и мира внешнего, в частности.

С вознесением самость восстанавливается до внимания в его предельном состоянии (или к расщеплению, или к вознесению), а образ его (внимания) неполноты в виде крутого мрака, сгустившегося в противоположность неосознанности «сновидения», растворяется в мире, подобие которого в представлении бодрствующего является в состоянии «ясновидения» смерти, или памяти.

Итак, внимание расщеплено («дискретно») надвое – на всё и ничто, причем оно рассеяно трансцендентно («временно»).

Пребывать временно – означает всё же «ощущать» самость в пределе экзистентности, или трансцендентность как таковую, то есть – оставаться в трансценденции, или «дискретном» расщеплении надвое: истинно целым ты внимаешь себя, в целом внимании, оставаясь расщепленным в себе целомом, что влечет за собой «феномен» самости вместо целого внимания.

Так, ты существуешь в целом, в самости, различая в целом – трансцендентально.

Не отличая в целом, не существуя в целом – ты не отличаешь ничто в виде «крутого мрака». Чередуя «мрак» и «самость», ты упираешься в то, что мы обозначаем предельной экзистентностью, или трансцендентностью в «чистом виде».

По сути, в истинной, или «чистой» трансценденции ты пока не внимаешь, но существуешь в целом, различая себя в состоянии собственной двойственности, более того, отличая так в целом двойника истинного и двойника «относительного». Не отличая себя в целом, ты приобретаешь к состоянию «самости» и ощущение «ничто» – неотличение ничто, или всего в целом(е).

Баланс трансцендентности придает «чистый вид», или себя.

Баланс самости и «безобразия» обеспечивает «суспензию» тебя в качестве трансценденции в «чистом виде».

Далее самость становится закваской «мысли», а «безобразие», или крутой мрак «ничто» – единой вещью, которая не существует в целом относительно самости, или существования в целом, за чем «единая вещь» расщепляется в неразличение на разновеликие «части»: вещи и явления «внешнего мира», которые «соотносятся» со сцепленными с ними «мыслями».

Допустим, что экзистентность в пределе – относительный двойник расщепленного внимания есть «самость», то есть расщепленное надвое само внимание, рассеченное на единую мысль о единой вещи «ничто» в образе крутого мрака.

Так, очевидно, относительный двойник внимания (как такового) есть оно же, лишь вдвойне раздвоенное, а именно – самость поделена в себе на единую мысль, которая подобна самости так же, как подобна «самость» самому вниманию, и «безобразное» ничто, которое суть образ несуществующей «вещи» в целом, являющейся эпифеноменом расщепленности внимания – «самостью» (ведь расщепленность в себе, или «отличение» в себе подобного дает расщепленность («двоение») и в подобном себе).

Расщепление внимания, точнее, следует называть «отщеплением» (внимания): одна половина внимания – всегда «копия», подобие внимания в целом, остальная половина – уподобляющаяся.

Таким образом, экзистентность, очевидно, все же не сворачивается «машинально» в чистого вида трансцендентальность, оставаясь в пределе не существовать в неразличении единой вещи «ничто», свернутой в единое мыслью о «ничто». Причем единая мысль тут подобна «самости» в расщепленном внимании, а образ «ничто» уподобляется мере неполноты единой мысли о несуществовании всего («ничто») – мере неполноты единой мысли до «состояния» самости, или трансценденции в чистом виде.

Но чем может явиться прототип «ничто» в противоположении к самости? Мерой неполноты самости до внимания подобно тому, как «крутой мрак» (как образ ничто) в относительном двойнике является побочным эффектом («мерой неполноты») мысли относительно самости?

Выходит, что сама самость. Ведь при трансцендировании предельной экзистентности граница меж целой мыслью о ничто и безобразностью «ничто» размывается – размывается к самости: трансценденция остается наедине с собой «в чистом виде».

Ты, какой бы «самостью», с любой из двух «потусторонностей», не был, вместо нехватки различаешь в себе дополняющую до «комплекта» внимания недостающую половину «самости», вторую «половину» от расщепленного внимания и таким образом уже внимаешь – пребываешь во внимании.

Тем не менее, возвращаясь к теме двойника, относительного и абсолютного, следует, очевидно, указать, что и одна из самостей в момент слияния, встраивания одна в другую, оказывается относительным псевдодвойником, или «копией», являясь прототипом ничто в несуществующей самости, не различенной на (целую) мысль о «ничто».

Прототипом же целой мысли служит истинная («активная») самость, которая достраивается недостающей «пассивной» самостью. Ведь во «время» экзистентности активная самость обеспечивает бытие тебя – в любые «отрезки» мысли и всякого несуществования, включая забытье и сон (сохраняя непосредственное отношение ко вниманию в целом).

Истинный двойник, или самость оказывается вниманием, бесконечно умаляющаяся неполнота которого отражается в остатке присутствия самости.

Чем собраннее внимание, восходящее к Отцу, или пределу абсолютной истины, тем, соответственно (в связке) – реже истинное внимание от Отца пребывает в регионе самости, то есть оно (внимание) «реже» внимает в целом, предельно нисходя к границе расщепления, или развертки фокуса в существование и несуществование. Во внимании к Отцу самость все более забывается, отмечаясь в себе всё реже.

«Невнимание» (Отец, или бытие), внимание (Дух бытия) – невнимание (Сын в экзистенции): первое есть Отец – абсолютная целостность истины, никогда не обнаруживаемая себя (в целом), будучи собой (абсолютной первопричиной). Отец заключает в Себе Сына. Чем более («отсутствия») Отца, тем менее присутствия Сына. Дух есть «состояние» взаимоотношения Отца и Сына, и в конечному счете – состояние вечной неполноты Отца. Дух и есть текущее состояние Отца. Внимание от «нижнего» предельного статуса Его – Сына, существующего в целом, к собственно Отцу – ко вниманию на нет, есть Дух, или «текущее состояние» (настроение) Отца. Сын, или «внимание» в нижнем пределе его – расщепляется в отличении в целом (существование), или самость («протомысль»), и несуществование (неотличение), или «ничто».

Альтернативно или, точнее, аналогично ряд: «невнимание» – внимание – невнимание – можно представить так: «Небытие» (истина Отца) – бытие (внимание Духа) – небытие (экзистенция, или внимание Сына, расщепленное в существование и несуществование).

Сын есть «часть» Отца (целого). Предельно «большая», самая «большая часть», которая возможна. Дух есть непрерывное «состояние» взаимоотношения («любви») Отца и Сына. Сын извечно и во веки становится целым (в Отце), вечно «сменяя» Его и вместе с этим преодолевая «состояния» взаимоотношений бытия в проблесках чистой любви из «Небытия». Сын сливается с Отцом вечно, синхронизируясь в «отдаче» (любви), чьим суррогатом (подобием) в бытии и экзистенции казалась бескорыстная помощь и жертва.

Сын есть начало («конец»). Отец есть (истинный) конец, который делу венец. Бытие («внимание») есть середина, или «состояние» – Дух. Всё разом есть «тело» Отцово. Отец так же вечен (бесконечен в «будущее»), как и извечен (бесконечен в «прошлое»). Он «рождается» извечно и «умирает» во веки. И есть всегда целый, пребывая в Духе («состоянии» внимания). Дух, или «внимание», пребывая, восходя, отражает лишь «состояние» Отца, чей истинный «статус» во веки постигается в Духе через искупление (умаление) «вины» начала, или «зарождения» – как будто забываешь сам факт забытия, будто забывая не только отдельный сон, но и «сновидность» как категорию – или события из жизни, которые тебе сообщают другие, но которые ты не только забыл, но и не в состоянии вспомнить.

Самость (существование в целом) суть забытие всего. Внимание от начала себя есть забывание самого забытия – не отмена, а сведение его на нет, к Отцу, к истинному пределу внимания, или бытия. Это означает, что самость не разваливается на мысли, а сворачиваясь во внимание (бытие), «забывается» как таковая – восходит к пределу («состояния») истинного конца к Отцу, который лишь есть внимание, так как внимание («бытие») по природе есть, но есть от Отца, который источник, причина бытия («внимания») и который проявляет, выказывает Себя бытием – вниманием («любовью»).

Небытие – Бытие – небытие: «левоспиральное» Небытие («Отец») – всё воплощающий и в Себя вмещающий, Он не может не быть? Возможно ли даже умозрительно отделить Его от особого «внимания» в Духе?

Каково представить «самочувствие» целома, сдвигающегося к абсолютному антисостоянию («несостоянию»)? Очевидно, подобная «взвесь чувств» (мерцание в Духе) представляется как «метание» от абсолютной целостности («прозрачной самости») к вниманию в «плане» существования в целом, по сути – к вниманию в ничтожной (все убавляющейся) «части» Себя.

Но опять же, мы говорим о проявлении Отца в Духе, а не о Нем Самом.

Ты убеждаешься, в свою очередь, как Он непрерывно убеждается в целостности Себя, от предельно «малой» части Себя до Себя в целом. Так подтверждается целостность целома.

Целый без малой «части», затем к «части» – снова возврат в целостность – далее, в «состояние» нехватки в «целостности» – переход к отличению «части» – и возврат в Себя.

«Состояние» нехватки не прекращается – циклы повторяются. Проводником самодиагностики («валидации») Отцом целостности («Себя») является Дух (во внимании).

Но где и при каких обстоятельствах при этом «застать» Самого Отца?

Даже если ты со своей стороны вольно или невольно сочувствуешь позитивной «драме невидимки» со стороны Отца. Но может быть «драма невидимки» Отца переживается лично тобой, «со стороны» тебя, а «драмы» Отца быть и не может? Чтобы «диагностировать» свою целостность, то есть, по сути – самоосознавать Себя, Отец «вынужден» каждый раз всё непрерывнее отличать и ту самую «часть» Себя (Сына).

Приправленный существованием в целом, или человеческой самостью, являющейся нижним пределом внимания или «состояния» Духа – Дух («внимание»), по аналогии, сам есть самоосознание («осознанность») Себя к Отцу, точнее к Его Величеству предельной «самости», а еще точнее – к абсолютному «нет» самости, – «условию», при котором Отец – само прерывание, способное прервать любое частное прерывание под маской «глубокого сна», а именно: в глубоком сне ты не вспоминаешь саму самость, но способен пробудиться осознанно, то есть «ощутить» самость произвольно.

Целом – само прерывание, или перемена.

Перемена как таковая (в целом). Ведь такой переменой – в частном смысле, ты каждый раз испытываешь, наблюдаешь целом как «прерывание». Ты – или в Духе, или в целоме. Если ты в Духе, ты смотришь целом как «перемену». Если ты совмещен с целомом, ты абсолютно не замечаешь «перемену»: ты не есть, или по-другому, то есть целом.

То есть («целом») – есть («состояние» бытия) – не есть (небытие экзистенции): «перемена» нуждается в «самодиагностике» себя в целом(е).

Напомним, что не та «перемена», которую ты наблюдаешь как перемену (прерывание), не совпадает с целомом. Наблюдаемое прерывание – лишь следствие такой «самодиагностики» себя в целом.

А сама «перемена» как таковая «из целома» – как такое вообще можно выразить в мысли?

Ведь при условии все непрекращающейся «самодиагностики» ты пребываешь лишь во «фрагментах» целома, не наблюдая их в качестве прерываний («перемены»), то есть ты – есть не в целом, не целом, а как бы только то есть.

Есть равно «самодиагностике», а то есть может означать временно исполняющего обязанности – сам целом, но в ограниченном ординале бесконечности.

Вообще, целом по природе себя не ограничен и может (и должен) не иметь пределов. Хотя и не должен: может, например, и иметь пределы, быть в них. А для чего целому пределы, если он может обходиться без них? Он самодостаточен и без пределов. А вот ты в качестве «предела» – нет, не можешь, не должен обходиться.

Понятие «может» (должен) в данном случае соответствует образу «перемены» (прерывания), не более того. Перемена в целом («целом») соответствовала бы «всемогуществу», целому же. «Пределы» всемогущества – отграничение абсолютной возможности: во внимании остается «жить» вина самости как мера неполноты внимания. В целоме же остается «быть» вина внимания как мера неполноты целома.

Но в конечном счете – ни то, ни другое. Совсем другое. «Иметь» середину, начало и конец – в одном. Таков сам целом? Как перевести такое определение в «понятие» целома?

Пределы целома могут быть мыслимы исключительно как начало и конец («во времени») и/или как «мир» (середина «тела») в пространстве? То есть пределы сцеплены со «временем» и «пространством»?

И конец и начало оказываются универсальным («кардинальным») проявлением в образе «расщепления» (неполноты) самого целома? Где истинный «предел» является приближенным к целому – природе целома как такового, ближним «прообразом» его? А «смерть», или псевдоначало (другой «конец») – бесконечно умаляется целомом в себе?

Мы говорим, что внимание с самого начала (схлопывания в себя) оказывается виной (мерой неполноты целома), тут она (мера) – предельно велика. Допустим, что такое «состояние» соответствует реальному пробуждению – если точно знаешь, что не живешь, то есть «сновидишь», но также и наверное знаешь, что не умер: не живешь, но осознанно «сновидишь» в другом мире.