Go to audiobook
Иллюстратор Дарья Рыбалтович
Редактор Юлия Подзолова
Редактор Михаил Устинов
Редактор Андрей Шитиков
Корректор Михаил Устинов
Дизайнер обложки Дарья Рыбалтович
© Григорий Игоревич Григорьев, 2021, 2024
© Дарья Рыбалтович, иллюстрации, 2021, 2024
© Дарья Рыбалтович, дизайн обложки, 2024
Нашим дедушкам и бабушкам, мамам и папам
Он здраво мыслит о земле,
В мистической купаясь мгле…
Вячеслав Иванов1
Древнегреческое слово «ана́мнезис» переводится как «припоминание». Великий философ античности, один из «христиан до Христа» Платон2 считал, что главной задачей человеческой жизни является пробуждение воспоминаний души о первозданном мире3. И сияние божественной красоты мы узнаём через красоту и радость мира здешнего.
В романе «Война и мир», перебирая самые яркие детские воспоминания, слившиеся со сновидениями, Наташа Ростова говорит: «Знаешь, я думаю… что когда этак вспоминаешь, вспоминаешь, всё вспоминаешь, до того довспоминаешься, что помнишь то, что было ещё прежде, чем я была на свете…»4. Эти слова взял эпиграфом к своей духовно-поэтической автобиографии Андрей Белый5.
Задуманный цикл книг «Ветер Радости» основан на реальных событиях моей жизни, хотя и не является строго автобиографическим. Это повествование в жанре личного эпоса6, где факты биографии сочетаются с достоверно домышленными историями. Во время работы над «Городокским привольем» некоторые воспоминания перемешались с вымыслом и превратились в автобиографичные фантазии.
В 70—90-х годах прошлого века источником вдохновения для меня являлась именно литературная деятельность. Я издал три художественные книги7 и был принят в Союз писателей8. В те полные надежд времена я строил амбициозные планы на будущее.
Но последующая работа с нескончаемыми потоками людей9 в качестве врача, а потом и священника забирала всю творческую энергию. В этой бесконечной «битве со змием» я провел более сорока лет и сам не заметил, как стал «дежурным по земному шару»10. Не зря Джон Леннон11 говорил, что жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы.
Я издал пять научно-популярных книг в серии «Исцеление словом»12, написал одиннадцать монографий, столько же учебно-методических пособий и более четырёхсот научных работ. Защитил кандидатскую, две докторские диссертации13 и получил учёное звание профессора14.
Можно было бы и успокоиться, но успокоиться я не мог, потому что, переполненный воспоминаниями, был уверен – необходимо вернуться к литературной работе, чтобы с прибылью отдать данное Богом15. И наконец этот долгожданный день настал – я вновь оказался за письменным столом.
Томас Манн16 парадоксально заметил, что писатель – это человек, которому писать труднее, чем остальным людям. А Иван Алексеевич Бунин17, получивший Нобелевскую премию за строгое мастерство в развитии традиций русской классической прозы, однажды признался: «Я всю жизнь испытываю муки Тантала18. Всю жизнь страдаю, так как не могу выразить то, что хочется. В сущности говоря, я занимаюсь невозможным занятием. Я изнемогаю от того, что на мир смотрю только своими глазами и никак не могу взглянуть на него как-нибудь иначе… Какая мука наше писательское ремесло!.. А какая мука найти звук, мелодию рассказа – звук, который определяет всё последующее!»19.
Каждый получает талант при рождении, но, чтобы появились плоды, требуется немалый труд. В полной мере я осознал это, начав работу над первой книгой «Ветра Радости». Никогда мне не было так тяжело – словно я передвигал горы, и никогда не было так легко, ведь душа устремилась ввысь и прошлое стало просветляться:
Сердце в будущем живёт;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет…
Что пройдет, то будет мило20.
За литературное творчество в головном мозге во многом отвечает веретенообразная извилина: здесь зрительные образы встречаются с языковыми навыками – и рождается художественное слово.
Со времени приостановки моей писательской карьеры мир сильно переменился. Среди прочего появились компьютеры и другие устройства, с помощью которых стало гораздо удобнее работать с текстами. Но моя веретенообразная извилина лучше включается от скрипа пера и стука пишущей машинки. Поэтому я нашёл в столе чернильную ручку с засохшим пером и отремонтировал старую «Оптиму»21.
Как считал персидский поэт Саади, человек должен жить не менее девяноста лет. Первые тридцать – приобретать познания, вторые тридцать – странствовать по земле, а последние тридцать лет отдать творчеству, чтобы оставить потомкам «чекан22 своей души»23. Современные исследования также подтверждают, что пик творческих возможностей приходится на 60—80 лет24.
Незаметно для себя я вошёл в седьмой десяток и решил поделиться с вами опытом преодоления жизненных трудностей. Пусть это будет моя исповедь по вдохновению, но отчасти. Почему отчасти? Потому, что я лишь прикоснулся к своим воспоминаниям.
Краткие главы моего повествования – вспышки памяти, сноски в конце глав – приземляющие якоря. Песни25 и стихи тех лет – ключи, отворяющие двери прошлого, а фотографии – оконца, приоткрытые в детство. Всё вместе – это моё литературное сумиэ26, которое приглашает читателя к сотворчеству. Возможно, это вдохновит кого-то из вас на дорогах жизни.
С той поры, как я сел за письменный стол, работа эта не перестаёт исцелять меня. И я искренне желаю, чтобы в холодные времена вас так же согрели – проснувшиеся воспоминания…
Мы построили свой дом28 в ближайшем пригороде Санкт-Петербурга, у подножия юкковских холмов, на берегу заросшего озера. Солнце проплывает за нашими окнами. И ветра шумят над высокой крышей. И тучи приносят то грозу, то дождь, то снег.
Наполненный человеческими голосами, плывёт наш дом по волнам моря житейского и укрывает от бурь, дождей и гроз. «Да, не в том чудо, что дом укрывает нас и греет, что эти стены наши. Чудо в том, что незаметно он передаёт нам запасы нежности – и она образует в сердце, в самой его глубине, неведомые пласты, где, точно воды родника, рождаются грёзы…»29.
Город безжалостно пожирает свои пригороды, всё дальше вторгаясь в Ленинградскую область. Стройка жилых комплексов уже переступила кольцевую автодорогу и уверенно занимает бывшие колхозные поля. Новостройки раскинулись на десятки километров, и тромбы машинных заторов закупоривают артерии больших и малых дорог. Словно громыхающая линия фронта, подступают высотки человеческих ульев к нашему убежищу.
Всё сильнее шумит кольцевая автодорога, всё громче скрежещет бесконечная стройка. И звуки эти неумолимо вторгаются в жизненное пространство некогда тихих деревень. Но нарастающий гул города пока ещё не в силах заглушить шум ветра, шелест листвы, пение птиц и плеск воды в пруду у нашего дома. Иногда рёв взлетающих с военного аэродрома самолётов взрывает небесную тишину. Но призрачный след боевых машин быстро тает в небе – и тишина вновь опускается на землю…
Утром я открываю внутренние двери восточных комнат, чтобы дом наполнился солнцем. Распахиваю окна – и солнечный ветер30 приносит запахи цветов и трав. Я вижу, как живое солнце бродит по саду. В такие летние дни я уверен, что Санкт-Петербург – самый солнечный город мира! Просто триста дней в году солнце скрыто у нас за тучами. Но если мысленно подняться над облаками, то в синеве небес обязательно увидишь щедро разлитый солнечный свет.
Никогда раньше в Юкка́х31 не было православной церкви, хотя деревня наша старше Петербурга. И тогда по благословению духовного отца протоиерея Василия Лесняка́32 мы решили устроить у себя в доме церковь Всех святых33. А через три года в небесах над Юкками явилась Богородица34. Затмевая Своим сиянием свет восходящего солнца, Она проплыла по небу и опустила Свой мафо́рий35 над домом и местом будущего храма36. Позже нам стало известно, что в то же время Царица Небесная явилась в веси Ра́дово близ Архангельска37, где теперь возведено Покровское женское подворье Соловецкого монастыря.
В 2004 году было получено благословение митрополита Владимира38 на возведение церкви Рождества Иоанна Предтечи39 в Юкках. Здесь выкопали котлован, освятили крест40, и строительство замерло на пять лет. За эти годы сменилось восемь настоятелей.
Накануне очередного храмового праздника глава волости41 попросил меня организовать Божественную литургию для местных жителей в нашей домовой Всехсвятской церкви. В ближайшие четыре года, пока строился храм, в доме вырастал приход42, который возглавил живший у нас отец Михаил Уля́хин43.
По представлению протоиерея Льва Неро́ды44, окормлявшего строительство Иоанно-Предтеченского храмового комплекса, я был назначен председателем Приходского совета45. Вскоре произошла закладка фундамента46, и уже через два года в ещё строящемся храме начались ежедневные богослужения47.
Всем миром мы преодолели многочисленные трудности и построили дивную пятикупольную шатровую церковь48 под колокола49 по проекту академика В. Ф. Назарова50.
Мы радуемся, что храм на горе и дом под горой находятся под покровом Царицы Небесной. Когда я служу у престола, то благодарю Бога за эту великую милость и за то, что Ветер Радости наполняет наш храм и – наш дом…
«Воспоминание о младенчестве должно вызвать в душе воспоминание… о нашей непричастности злу… когда незлобие и светлая правда стояли неусыпными стражами у нашей детской колыбели. Такие воспоминания очень полезны. Они способны в человеческом сердце открыть две двери: дверь благодарности к воспитавшим нас и дверь счастливых воспоминаний о далёком, но незабвенно-приятном минувшем», – считал протоиерей Валентин Амфитеатров51.
Я родился в самую долгую ночь – 23 декабря52. После чего ночь пошла на убыль, и день увеличился на целую минуту. Мои родители любили меня ещё до рождения. Особенно ждал моего появления на свет отец – поэт-фронтовик Игорь Григорьев53. Но именно в этот день он уехал в Москву, где ему назначил встречу главный редактор журнала «Новый мир»54 Александр Трифонович Твардовский. Отец трепетно относился к автору «Василия Тёркина»55 и часто декламировал:
Нет, ребята, я не гордый.
Не заглядывая вдаль,
Так скажу: зачем мне орден?
Я согласен на медаль.
Меня назвали Григорием в честь Григория Мелехова, главного героя романа Михаила Шолохова «Тихий Дон»56. Впоследствии свой первый сборник стихов57 отец отослал Шолохову58. В ответ пришла бандероль Михаила Александровича с номером «Огонька»59. На обложке журнала было фото – Шолохов в своём рабочем кабинете разбирает большой мешок ежедневной корреспонденции, и сверху, на самом видном месте, лежит книга Игоря Григорьева – «Родимые дали».
Вскоре после моего рождения родители переехали из дома бабушки по отцу Марии Васильевны Козиной60 в посёлке Правда Московской области в Ленинград, где у родителей было свое жильё. В моей памяти вспышками запечатлелись ночные вокзалы, яркие городские фонари и отблески неоновых огней в Обводном…
Мы проживали неподалёку от канала – на улице Егорова, в девятиметровой комнате коммунальной квартиры61: я, мать, отец, парализованный дед Николай62 и гончие собаки: Доля и Идол. Отец был знатоком собачьих пород и в своё время работал охотником-промысловиком и судьёй на выставках собак. Поэтому в нашем доме всегда жительствовали породистые псы.
Сегодня я с радостью вспоминаю соседей по коммуналке и их детей, с которыми играл во дворе-колодце нашего дома на улице Егорова. Впоследствии, в 1978 году, я опишу этот двор в лирической повести «Что приносят нам сны»63.
Мама Дина64 прекрасно владела карандашом и писала акварелью – у неё был настоящий художественный талант. Мы с ней любили рисовать храмы, особенно церковь Покрова на Нерли65, хотя крестились значительно позже – почти через четверть века66. Я старательно выводил карандашом купола и покрывал их золотой краской.
Справа от нашего дома, словно утёс в небе, возвышалась церковь Воскресения Христова у Варшавского вокзала67. И хотя она была в запустении, всё равно казалась сказочно красивой и притягивала меня с неодолимой силой. От взрослых я слышал, что церковь эта была построена на пожертвования людей, которые бросили пить. Кто бы мог подумать, что спустя многие годы мне предстоит возрождать работу дореволюционного Всероссийского Александро-Невского общества трезвости, которое было создано священником Александром Васильевичем Рождественским в 1898 году68.
Также неподалёку от нас находился Троицкий собор Измайловского полка69. Мы часто гуляли около него и на покосившихся ступенях храма кормили голубей. Видимо, тогда и рассказала мне мама, что здесь венчался70 великий русский писатель Ф. М. Достоевский и что, когда я вырасту, хорошо бы мне прочесть его книги.
Услышанное в детстве порой запоминается на всю жизнь. Об этом говорил святой Ириней Лионский71: «Тогдашнее я помню твёрже, чем недавнее; ибо что мы узнали в детстве, то укрепляется вместе с душой и укореняется в ней…».
Я любил заглядывать в дверные щели заброшенного храма, в его тёмную таинственную глубину, пронзённую косыми лучами солнца. Там повсюду клубилась пыль, валялся битый кирпич и кучами лежал строительный мусор.
После одной из таких прогулок ещё нетвёрдой детской рукой я написал на листочке в клеточку: мир, мир, мир золотой – ты на небе, а не на земле…
В нашей коммуналке по вечерам собирались шумные писательские компании. На огонёк сюда заглядывали Фёдор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Андрей Вознесенский, Валентин Пикуль, Глеб Горбовский, Николай Рубцов, Глеб Горышин, Лев Маляков, Владислав Шошин, Леонтий Шишко, Вячеслав Кузнецов и многие другие. Бывшие фронтовики, приняв боевые сто грамм, запевали:
Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Знать не можешь
Доли своей,
Может, крылья сложишь
Посреди степей…72
А потом гости читали свои стихи и прозу, шутили и рассказывали забавные истории, одна из которых превратилась в известный анекдот, пересказываемый ныне на все лады73.
Летней белой ночью у нас отмечал юбилей один малоизвестный поэт. Когда компания была уже навеселе, захмелевший юбиляр неожиданно заявил:
– Да будет вам известно, что я единственный в мире «индейский еврей»!
– Это как? – зашумели вокруг.
Тут он достал свой паспорт и пустил по кругу.
– Когда в шестнадцать лет я получал сей документ, паспортистка спросила: «Почему вы не написали в анкете свою национальность?».
«А можно без национальности?»
«Без национальности нельзя».
«Ладно… Пишите – иудей…»
Она тут же внесла в пустую графу паспорта мою национальность и сказала: «Тщательно проверьте все данные».
Взяв паспорт в руки, я остолбенел: «Это что за национальность такая – „индей“?!»
«Вы же сами так сказали?!» – возмутилась делопроизводительница.
«Я сказал: иудей, то есть – еврей!»
«Так и надо было говорить – еврей!»
Она раздражённо взяла в руки паспорт и куда-то ушла. А вернувшись, протянула его с довольным видом: «Мы тут с руководством посоветовались и, чтобы не портить бланк строгой отчётности, кое-что подправили».
Когда я раскрыл свой «молоткастый, серпастый»74, то обомлел: в графе «национальность» значилось – «индейский еврей».
Пока он это рассказывал, многонациональная писательская братия со смехом передавала злополучный паспорт из рук в руки. И тут кто-то из уже изрядно подвыпившей компании ни к селу ни к городу75 потребовал:
– Расскажи-ка нам о своих творческих планах, индей!
На мгновение юбиляр задумался и стал серьёзным:
– Часто я вижу, как на град Петра опускаются свинцовые тучи и дождевым прессом прижимают город к земле. Кажется, небо вот-вот раздавит дома, но его удерживают купола храмов…
В ответ кто-то пропел:
– «Атланты держат небо на каменных руках»76!
И все заспорили:
– Храмы – вера наших предков!
– Атланты – язычество!
– Не язычество, а мировая культура!
Когда спор затих, именинник продолжил:
– Храмы – это небесные корабли, где крыша – днище, купол – киль, а крест – якорь.
– Это что за корабли такие, что плавают вверх дном?
– Храмы плывут по небу как положено, это наш мир стоит на голове…
Все смолкли, а поэт чуть слышно добавил:
– Об этом я и хочу написать, но пока не хватает слов… Да и кто такое напечатает?..
Народ призадумался…
И тогда, чтобы заполнить паузу, папа Игорь на правах хозяина произнёс тост:
– Да здравствует единственный в мире – индей…
«Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома, – писал Фёдор Михайлович Достоевский. – Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохранённое с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собой в жизнь, то спасён человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение»77.
Дети, приходя в этот мир, не выбирают себе дорог. Сперва их жизненные маршруты определяют родители. Но годы идут, дети вырастают и сами встают у штурвала судьбы. Если полюбить свои дороги с детства, то и взрослые пути будут благословенны. Я всегда любил свои дороги…
В пять лет родители отвезли меня на лето в город Городок Витебской области78 к дедушке с бабушкой. На городокском приволье я расправил крылья, словно птица, вырвавшаяся из плена ленинградских дворов-колодцев. Здесь, по словам деда Василия79, я жил как у Христа за пазухой80.
Лето быстро закончилось, но я упёрся рогом81 и наотрез отказался возвращаться в Ленинград. И хотя мама Дина каждый год пыталась забрать меня назад, на целых двенадцать лет я остался в доме полюбившегося мне Василия Ильича.
Когда взрослые спрашивали:
– Мальчик, как тебя зовут и где ты живешь?
Я отвечал:
– Меня зовут Гриша Григорьев. Я родился в Москве, прописан в Ленинграде, а живу в Городке.
Лишь после окончания Городокской средней школы №182 я вернулся в Ленинград для поступления в Военно-медицинскую академию.
То первое лето в Городке было солнечным и жарким. А когда зной переполнял воздух, мимолётная гроза с ливнем приносила небесную прохладу. Травы быстро высыхали, и над землёй вырастала радуга.
Прямо из радуги вылетали мои любимые бабочки – павлиний глаз83. Их крылья украшали ярко-голубые узоры, похожие на глаза. Бабочки садились на цветы, травы и даже на руки. И казалось, луга смотрят на нас дивными синими очами.
Наш дом стоял на горе, а внизу журчала быстрая Горожанка с кристально чистой водой. А сколько озёр было окрест – не сосчитать!.. Вокруг раскинулись поля и леса. Много зверей и птиц жило в них. Всего было в избытке: света солнца, завораживающей голубизны и воздуха, духмяного от полевых цветов и трав. И повсюду раскинулся необъятный простор – городокское приволье.
Светило солнце, шли дожди – и лето казалось бесконечным…
Василий Ильич полюбил меня как сына, которого у него не было. Заядлый рыбак, охотник и грибник, он открывал мне в округе свои заветные места: Святое озеро необыкновенной глубины и чистоты84; старую мельницу в Третьяках85; позабытые крошечные деревушки на берегах лесных озёр и пугающие своей неподвижностью речные омуты86:
В заводи, чёрной, как дёготь,
Грузно полощется сом.
Воду сгущённую трогать
Боязно мальцу веслом.
В уши пугливую небыль
Сеет сторожкий камыш.
Омут от звёздного неба
Только рукой отличишь87.
Ещё недавно, по рассказам деда, маленькие речушки были полноводными реками, а потом пришла мелиорация88 – и реки обмелели. Но если не полениться встать до рассвета, и поныне можно поймать в речном омуте крупную рыбину.
Мы с дедом Василием шли по бескрайним луговым просторам и пели:
Колокольчики мои,
Цветики степные!
Что глядите на меня,
Тёмно-голубые?
И о чём звените вы
В день весёлый мая,
Средь некошеной травы
Головой качая?89
Где-то впереди ещё громыхала уходящая гроза, а над нами уже стояло коромысло радуги. В зарадужной вышине открывались врата Царствия Небесного, и преддверием его было – Городокское приволье…
Василий Ильич Захаров с внуком Гришей, 1961 г.
С раннего детства Василий Ильич воспитывал у меня любовь к родной земле и труду, словно прививал черенок розы к шиповнику. Как же можно мальца пяти лет приохотить к труду, спросите вы. Очень просто: его надо взять с собой на взрослое дело.
На горе у Первого (Лугового) озера в конце Зелёной улицы у деда было поле. Там мы сажали картошку. Конечно, плуг в то время мне было не удержать, но за бороной я ходил вполне исправно. Наш школьный коняга90 Орлик был доброго нрава, поэтому дед отдавал мне вожжи91, а сам шёл сзади. Я же, словно аист, вышагивал по пашне, крепко сжимая в руках длинные вожжи. Моя макушка едва доходила до середины густого хвоста ме́рина92. И от того, что дед доверил мне управлять этой живой горой, я, переполненный чувствами, готов был обнять всю землю…
Босые ноги по щиколотки увязали в бороздах. Солнце палило. Мне было жарко ходить по пашне, и, чтобы охладиться, я нараспев читал «зимние стихи»93:
Однажды, в студёную зимнюю пору,
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И шествуя важно, в спокойствии чинном
Лошадку ведёт под уздцы94 мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок.
Внизу, под горой, на Луговом озере, плёхала рыба. В прибрежных зарослях бултыхались и жировали кряквы95. А в безбрежном небе расплескался яркий свет.
Когда солнце вставало в зенит, мы отправлялись домой. Дед Василий вручал мне поводья, и я единолично управлял конём. Мне казалось, что все встречные смотрят на меня и завидуют.
Однажды, когда мы распрягали на дворе Орлика, мама Оля96 спросила меня:
–Ну что, сильно проголодался?
– Ещё бы! – гордо ответил я. – Ведь мы пахали!
– А знаешь присказку о воле́ и мухе? – улыбнулась мама Оля.
– Не знаю…
– Шёл вол с поля, а на рогах у него сидела муха. И когда вола спросили, откуда он идёт, муха важно ответила: «Мы пахали»…
Я вопросительно посмотрел на деда, а тот подмигнул: не обращай, мол, внимания! Я облегчённо улыбнулся и с чувством выполненного долга сел за стол.
На завтрак я любил картофельное пюре со сливочным маслом. Сооружал из него бульбяную гору и со всех сторон обмазывал домашней сметаной. К картошке полагалась яичница с ветчиной. А на сладкое – какао «Золотой ярлык»97, густое, холодное, с толстенной молочной пенкой.
Наворачивая за обе щеки, я то и дело нахваливал маму Олю: как же вкусно она готовила! В тот день у меня был зверский аппетит, ведь – мы пахали…