Read the book: «Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе»

1 Введение

1.1 Демократия и авторитаризм

Современная наука выделяет два основных типа политических режимов: авторитарные и демократические. Социально-научное знание развивается как исследовательский цикл: теоретические концепты – поиск их эмпирических референтов – уточнение концептов и, на этой основе, эмпирический анализ, служащий основой для перспективных оценок и для дальнейшего теоретического развития. Последуем по этому стандартному пути. Политические режимы – это, в самом кратком определении, модели приобретения и утраты политической власти. В условиях либеральной демократии эта модель основана на императивном волеизъявлении народа, то есть на выборах. В условиях авторитаризма власть приобретается и утрачивается несколькими способами, которые определяют разнообразие авторитарных режимов. Специфика современного авторитаризма состоит в том, что непривычно большое количество автократий маскируется под либеральные демократии.

Не все авторитарные режимы являются режимами личной власти, которые в современной науке определяются как персоналистские диктатуры или автократии. Монархия – даже абсолютная монархия – может функционировать по правилам, которые фактически сводят к нулю возможности произвола по отношению по меньшей мере к членам узкого правящего класса, окружающим трон. Истории известны случаи самодержцев, де-факто не правивших по собственному произволу, а иногда даже и вовсе не правивших. Военные диктаторы часто вынуждены принимать решения, прислушиваясь к мнению других членов хунты, а при партийном правлении почти всегда есть что-то вроде влиятельного Политбюро, в котором Генсек – лишь первый среди равных.

Однако верно и то, что авторитарные режимы обладают потенциалом к перерождению в персоналистские диктатуры. Демократия в меньшей степени подвержена ошибкам такого рода, и это именно потому, что она ставит правителя перед необходимостью периодически выносить свои решения на суд народа. Это касается даже таких правителей, которые по складу характера в высшей степени склонны к преувеличенной вере в себя и не очень компетентны. Возьмем, для примера, Дональда Трампа, который оценивал себя как «очень стабильного гения» и, как известно, далеко не всегда прислушивался к мнению других политиков и экспертов. Кое-какой вред Соединенным Штатам это принесло. Однако многие из потенциально опасных решений были заблокированы Конгрессом и политическим окружением Трампа. Через институциональный фильтр проходили в основном безобидные или даже полезные для страны меры, а за свои ошибки Трамп заплатил проигрышем на выборах. У зрелой демократии есть если не иммунитет, то повышенная сопротивляемость против болезни личной власти.

Хорошо, если идиллическая любовь между вождем и народом заканчивается посмертным разоблачением или тихим дворцовым переворотом. Иногда дело оборачивается хуже: катастрофическими военными поражениями, экономическими провалами и, как следствие, – гражданскими конфликтами и кровопролитием. Демократия предотвращает подобные исходы, предлагая в качестве альтернативы выборы, то есть волю народа, выраженную обязательным для власти способом. Но народ состоит, в массе, из простых людей, которые далеки от сложных вопросов государственного управления. Как доверить им право такого ответственного выбора?

Многие теоретики демократии игнорировали этот очевидный вопрос. И сегодня ее приверженцы часто рассматривают избирателей как заинтересованных и информированных граждан. Но этот взгляд не согласуется с фактами. Когда в США в 1940-х годах начались научные, основанные на опросах общественного мнения исследования поведения избирателей, то ученые были поражены уровнем некомпетентности избирателей. В основной массе люди просто не интересуются политикой. И это не потому, что они глупые, а потому, что у них есть более интересные и важные занятия. Может быть, стоило бы оставить электорат в покое и доверить принятие ключевых решений узкому, но компетентному кругу лиц?

Ответ на этот вопрос – отрицательный, потому что в самом вопросе содержатся неверные допущения. Во-первых, он предполагает, что политическая компетентность сродни технической, то есть что любая проблема, связанная с государственным управлением, может быть решена каким-то одним – правильным – способом. Но основные дилеммы, с которыми сталкивается политик, таковы, что они предполагают множественность решений. Правильных ответов на жизненные вопросы о том, повышать налоги или снижать, сводить бюджет с дефицитом или с профицитом, нет. Отвечая для себя на эти вопросы, политик должен прислушаться к мнению знающих людей, экспертов, но само решение принимается им не столько на основе полученной информации, сколько путем соотнесения возможных последствий и его собственных представлений о правильном устройстве мира.

Разумеется, если политик заинтересован не в вопросах жизнеобеспечения своей страны, а витает в облаках и думает преимущественно о том, чтобы увековечить свое имя в истории, то ошибки возможны, и ошибки катастрофические. Но одна из задач демократии и состоит в том, чтобы у лидеров не было подобных иллюзий. Избиратели, при всей их некомпетентности, вполне способны определить параноика и отказать ему в доверии. Исключения бывают. Скажем, Адольф Гитлер пришел к власти в условиях демократии, хотя, вопреки распространенному заблуждению, абсолютного большинства голосов на свободных выборах не получал никогда. Этот опыт послужил хорошей прививкой для современных демократий: избиратель должен использовать в качестве компаса здравый смысл, а не глубокомысленные построения вроде популярных геополитических фантазий. Иными словами, некомпетентность избирателя может быть конструктивной.

Второе неверное допущение состоит в том, что просвещенный правитель будет всегда действовать для общего блага. Но у политиков, как и у всех людей, есть собственные интересы, которые для них важнее общих. Проблема даже не в том, что политики сознательно жертвуют общим благом во имя своих выгод. Проблема в том, что их вполне искренние представления о правильном устройстве мира уже включают в себя корыстные мотивы. К тому же всегда найдутся эксперты, которые подтвердят, что выгодный для тебя способ – единственно правильный. Других экспертов ты просто не услышишь.

Избиратели не могут быть компетентными в частных вопросах государственного управления. Основные решения – за политиками. Но эти решения допускают множественность правильных ответов, чреваты возможностью катастрофических ошибок и не исключают вмешательства корыстных интересов самих политиков. Поэтому и нужен контроль со стороны избирателей. Для такого контроля их компетентности вполне достаточно.

В мировой политической мысли есть давняя традиция морализирующей критики личной власти, вылившейся в известную формулу Джона Дальберга-Актона «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Замечу, что дело тут не только в моральном аспекте, на который указывает слово «развращает» в русском переводе афоризма, но и в банальной коррупции: в оригинале сказано «corrupts», то есть коррумпирует. Но слово «развращает» – шире по значению и поэтому точнее. Впечатляющий компендиум пороков, порождаемых абсолютной властью, можно найти в книге древнеримского писателя Светония «Жизнь двенадцати цезарей». Впрочем, кое до каких пороков цезари все-таки не дошли: они, например, не были людоедами, в отличие от некоторых африканских диктаторов 70-х годов прошлого века. Именно в этой традиции сформировалось представление о персоналистской диктатуре как о болезни, поражающей государственный организм.

У этой болезни обширная симптоматика, и один из симптомов – склонность неограниченных правителей совершать фатальные, непоправимые ошибки. Задолго до Светония Эсхил написал трагедию «Персы», обличающую царя Ксеркса, который бросил свой народ на жертвенный алтарь войны, но потерпел поражение из-за неспособности правильно оценить волю и способность к сопротивлению противника, свободного народа Греции. Самоубийственная внутренняя и внешняя политика Николая II привела Российскую империю к катастрофе. Попытавшись захватить Фолклендские острова, аргентинский диктатор Леопольдо Галтьери потерпел унизительное поражение, которое положило конец военному правлению в стране. О том, чем кончилась власть нацистской партии в Германии, долго распространяться нет нужды.

Новейшая история дает нам несколько впечатляющих примеров того, как непродуманные или просто безумные действия диктаторов ставили целые страны на грань краха. Так, «президент» Экваториальной Гвинеи Франсиско Масиас Нгема обратил значительную часть населения в самое настоящее рабство, устраивал военные экспедиции против собственного народа, а под конец даже перестал выплачивать жалование чиновникам, предоставив им взамен право жить грабежом. Примерно треть жителей страны эмигрировала. Остальные сохраняли покорность. Тиран был свергнут собственным племянником, которого поставил во главе Национальной гвардии. Тиранические режимы такого рода превращают жизнь граждан в какое-то подобие «естественного состояния», описанного Томасом Гоббсом: она «отвратительна, жестока и коротка».

Почему диктаторы совершают ошибки? Во-первых, само обладание абсолютной властью подталкивает ее носителя к мысли о том, что досталась она не случайно, а в силу особой одаренности, способности принимать правильные решения, которой нет у других людей. Во-вторых – и это более важно, – потому что диктаторы не слышат возражений. С одной стороны, преувеличенная вера в себя подталкивает их к мысли о том, что они всегда правы. С другой стороны, им никто и не возражает. Не только политикам и чиновникам, но и приближенным к власти экспертам хорошо известно, как незавидна судьба гонцов, приносящих плохие вести, в системе, где их положение определяется лишь волей верховного правителя. В итоге диктатор узнает только о том, о чем хочет знать, и у него формируется искаженная картина реальности. Скажем, начиная войну, он верит в то, во что хочет верить: что противник слаб, не окажет сопротивления и что надежных союзников у него не окажется. Такая вера часто подводит.

Надо признать, что этот симптом болезни никогда не пользовался таким вниманием, как развращающие аспекты абсолютной власти. Оно и понятно: у диктаторов нет монополии на ошибки. Их совершают все правители в силу своей человеческой природы. Но можно ввести правила, которые позволят ограничить возможность принятия неправильных решений самым простым и очевидным путем: путем установления политической ответственности правителя перед народом. Демократия достигает этого оптимальным способом.

С болезнями можно бороться по-разному. Наиболее радикальный способ состоит в том, чтобы прибегнуть к эвтаназии, то есть, попросту говоря, убить пациента. Мертвый – это, конечно, не здоровый, но точно не больной. Именно к такому мнению пришли многие в консилиуме аналитиков, после февраля 2022 года обосновавшемся преимущественно за пределами России. Они сочли, что нашу страну надо «отменить» в буквальном смысле, то есть вычеркнуть ее из списков живых либо фигурально, путем полной изоляции, либо даже буквально, доведя дело до распада и прекращения национально-государственного существования.

К счастью для нас, врачи, как правило, чуждаются такой радикальной терапии. Обычно они ищут пути лечения, не убивающие пациента, – притом что, как известно любому медицинскому профессионалу, чем опаснее болезнь, тем сильнее побочные эффекты терапии. Я полагаю, что удаление злокачественной опухоли, каковой можно уподобить персоналистскую диктатуру, может привести российский государственный организм к полному выздоровлению. Возможны и другие варианты. Например, болезнь может быть излечена лишь частично, так что ее развитие затормозится, а наиболее опасные симптомы – устранены, но с перспективой возобновления и ухудшения.

1.2 О методологии: пределы научного предвидения

В книге обосновывается представление о том, что политический режим, существующий в современной России, является одновременно персоналистской автократией и режимом электорального авторитаризма. С этой точки зрения рассматриваются перспективы политического развития России, а это естественным образом может интерпретироваться как прогнозирование. В связи с этим важно сделать два важных методологических уточнения.

Прежде всего, научный прогноз всегда носит консервативный характер. Это значит, что он основывается на совокупности уже имеющихся наблюдений. Поэтому ученых часто упрекают в том, что их прогнозы сводятся к мысли о том, что всё как было, так и останется; история не выходит из колеи. Эта оценка справедлива лишь отчасти. Хотя политическая наука лишь в редких случаях, для решения относительно узких проблем, может прибегать к такому стандартному инструменту, как эксперимент, в ее распоряжении есть сравнительный метод. Используя его, можно предвидеть развитие той или иной страны, опираясь не только на ее собственный опыт, всегда по определению ограниченный, но и на совокупный, систематически обобщенный опыт других стран. Это – главный инструмент, который я использую в этой книге. Подчеркну: основанный на сравнительном анализе прогноз остается консервативным. Но он расширяет поле вероятных исходов из любого конкретного, национально специфического состояния.

Наиболее важная особенность социально-научного знания в том и состоит, что оно носит вероятностный характер. Собственно говоря, любая наука устанавливает не железные законы, а вероятности, ограниченные условиями наблюдения. Законы природы в полной мере и почти без исключений действуют лишь в полностью контролируемых ученым условиях эксперимента. Поскольку макросоциальный эксперимент недоступен, исследователям общественных процессов приходится довольствоваться лишь установлением того, насколько вероятен тот или иной исход в имеющихся условиях. Сделать это с известной мерой точности позволяет статистический анализ, который давно уже стал неотъемлемым инструментом политической науки.

Статистические выкладки позволяют предсказать с некоторой количественной точностью, в какой мере вероятен тот или иной исход и какие факторы влияют на повышение или снижение его вероятности. Несколько упрощая, можно сказать, что вывод на основе статистического анализа подчиняется следующей логике: при данной констелляции значимых факторов исход А вероятнее в 70 % случаях, исход В – в 20 %, а исход С – в 10 %. Естественно, это предполагает, что в данном случае мы, скорее всего, придем к исходу А. Менее очевидно – но не менее важно – то, что этим не исключается возможность исходов В и С. Они предстают менее вероятными, но при этом вполне возможными. По законам статистики, наши оценки вероятности различных исходов решающим образом определяются количеством наблюдений, послуживших эмпирической основой для прогноза. Применительно к предмету этой книги, здесь есть свои проблемы.

В своей недавно опубликованной книге «Авторитарные партийные системы» [Григорий Голосов, 2022] я эмпирически идентифицировал 57 режимов, которые в отдельные моменты на протяжении длительного периода (1945–2019) полностью соответствовали определению электорального авторитаризма. Поскольку здесь я специально обсуждаю лишь вопрос о перспективах выживания и трансформации таких режимов, имеет смысл остановиться на тех из них, которые уже прекратили свое существование. Их больше половины, 37 из 57. Анализ показал, что даже устойчивые электоральные авторитарные режимы не очень долговечны. Их средняя «продолжительность жизни» – чуть более 20 лет. Но была среди них и группа долгожителей, переваливших за пятидесятилетний рубеж.

Эти выводы согласуются с результатами, полученными другими исследователями. Недавнее исследование Майкла Бернхарда и коллег [2020] показало, что лишь сравнительно небольшая часть таких режимов способна пересечь рубеж, задаваемый последовательностью из трех выборов, проведенных в авторитарных условиях. Если исходить из того, что в России первые такие парламентские выборы состоялись в 2007 году, то наша страна пересекла этот рубеж в 2016 году. Более ранняя датировка авторитарной трансформации, разумеется, приписала бы российскому режиму еще более длительный срок существования. Исследования показывают, что после прохождения этого рубежа шансы на долгосрочное выживание режимов данного типа значительно увеличиваются.

Наиболее распространенная причина краха электорального авторитаризма – военный переворот: именно таким образом прекратили свое существование 14 режимов, причем только в трех из этих случаев действия вооруженных сил, антиправительственные действия армии и/или иных силовых ведомств сопровождались или были спровоцированы массовыми народными выступлениями. Сами по себе массовые выступления – как мирные, так и насильственные, в том числе вылившиеся в полномасштабные революции и гражданские войны, – положили конец семи режимам.

В 13 случаях политические перемены были осуществлены правящими кругами собственными силами или при участии легальной, до того подконтрольной режиму, оппозиции. Эта цифра включает в себя так называемые «пактовые переходы», когда-то считавшиеся наиболее желательной форма отказа от авторитаризма. Однако нередко демократизации сверху предпринимались в малых и/или экономически обескровленных странах под сильным давлением извне, а не изнутри. Прямая внешняя интервенция положила конец лишь одному режиму. Отмечу, что во многих случаях перемены сверху вообще не привели к демократии, закончившись установлением новых форм авторитаризма.

Таким образом, можно предварительно заключить, что судьба электоральных авторитарных режимов в основном определяется решениями их правящих кругов, и в особенности – силовых аппаратов, а основным средством перемен служит военный переворот. Почему это заключение носит предварительный характер? Прежде всего потому, что оно не принимает во внимание характеристики отдельных типов авторитарных режимов и, стало быть, нуждается в концептуальном уточнении. У этих режимов есть собственные способы приобретения и утраты власти: ее передача внутри семьи наследственного правителя; внутри правящей группы военачальников, то есть военной хунты; по партийной линии; внутри круга доверенных лиц диктатора. Эти способы могут регулироваться формальными институтами, как в монархических и партийных режимах, или быть преимущественно неформальными, как в военных режимах и личных диктатурах.

Выборы, как и положено при авторитаризме, играют при этом вторичную и несущественную роль. Как по теоретическим основаниям, так и по эмпирическим данным можно с уверенностью констатировать, что электоральные авторитарные режимы не прекращают свое существование в результате волеизъявления на избирательных участках. В лучшем случае выборы могут послужить сравнительно удобным и безопасным способом отказа от власти для правящей группы, которая уже потерпела поражение в совсем иных политических битвах. Автократии проводят выборы, собственно говоря, ровно потому, что они полезны для автократов. Но верно и то, что для любого авторитарного режима выборы становятся моментом турбулентности, своего рода управляемого политического кризиса. А поскольку у управляемости есть свои ограничения, такие моменты чреваты рисками. Обычно автократии легко управляются с такими рисками, полагаясь на политические механизмы, которые лежат в их основании. Происхождение авторитарного режима накладывает отпечаток на всю его дальнейшую историю.

Проблема, которая особенно затрудняет понимание перспектив современного российского режима, состоит именно в том, что, будучи персоналистской диктатурой, он является электоральным не только по вторичным характеристикам своего функционирования, но и по происхождению. Из 57 случаев устойчивого электорального авторитаризма, идентифицированных в моей книге, к этой категории, помимо современной России, можно отнести лишь режимы, существовавшие до недавнего времени в Армении, а также, в 1970—1980-х годах, в Гайане. Оба эти режима закончились переходами к демократии, в первом случае – в результате массовых выступлений, вызванных фальсификацией результатов выборов, а во втором – в результате демократизации сверху, во многом обусловленной кончиной диктатора в сочетании с сильным внешним давлением. Подобные исходы, как и относительная недолговечность этих режимов, должны бы настраивать на оптимистический лад по поводу перспектив демократизации в России.

К сожалению, консервативный прогноз такого рода не выглядит убедительным из-за колоссальной специфики этих случаев. Не вдаваясь в детали, можно редуцировать эту специфику до одного базового фактора: степень персонализации власти. Как дореволюционная Армения, так и авторитарная Гайана значительно уступали России по этому параметру. Гайанский режим был преимущественно партийным, причем правящая партия имела серьезную организационную историю и глубокие социальные корни. И даже в этих условиях выбор в пользу демократизации был сделан только после того, как диктатор ушел со сцены по естественной причине.

Что касается Армении, то там автократ находился у власти сравнительно недолго и вынужден был считаться как со своим предшественником, добровольно уступившим власть по истечении конституционно обусловленного срока, так и с другими политическими силами, деятельность которых подвергалась лишь сравнительно мягким, по меркам мирового авторитаризма, ограничениям. Отнюдь не безраздельным был и контроль автократа над силовыми структурами, пользовавшимися значительной автономией благодаря своему происхождению из горнила карабахского конфликта.

Случай России – совсем другой. Текущая ситуация в России дает основания для пессимистического консервативного прогноза. Обычные факторы, способствующие краху электорального авторитаризма, в России отсутствуют. Однако теоретический прогноз не так однозначен. Все авторитарные режимы нуждаются в том, чтобы выборы, если уж они проводятся, сохраняли известное правдоподобие в глазах правящего класса, населения и международного сообщества. Иначе выборы просто бесполезны для них. Однако для большинства авторитарных режимов выборы глубоко вторичны, и поэтому, как свидетельствует опыт стран вроде Сирии, их превращение в полную фикцию не приносит властям большого вреда.

В России базовые институты поддержания власти настолько слабы и неформальны, что без правдоподобных выборов политика становится игрой без правил, царством полного произвола. А в игре без правил, как известно, возможен любой исход. Если минимально конкретизировать этот тезис, то можно сказать, что в такой игре любой ее участник может составить угрозу, которую ведущий игрок не сможет ни предвидеть, ни предотвратить. Поэтому теоретически возможно, что, превращая выборы в полную фикцию, режимы российского типа подрывают основу собственного существования и минимизация текущих рисков оборачивается перспективой коллапса в обозримом будущем.

Проблема с научным предвидением подобных перспектив состоит в том, что мы не можем идентифицировать механизмы перемен, выведя их из имеющегося массива наблюдений. Как ученые, мы способны лишь оценить спектр возможностей, но не можем измерить относительную вероятность тех или иных вариантов развития. И это – плохая новость не только для понимания перспектив российского режима, но и с точки зрения более широкого, общемирового контекста. Довольно очевидно, что в обозримом будущем тенденция к автократизации, если она продолжит набирать обороты, приведет к возникновению новых постдемократий. Если так, то российский опыт послужит важным ключом к пониманию динамики авторитаризма в современном мире. Однако на данный момент значение этого опыта не прояснено. Печально, но Россия в очередной раз, по известной формуле Петра Чаадаева, готовится к тому, чтобы «преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его». Остается лишь надеяться, что потомки будут не слишком отдаленными, а урок – не слишком болезненным.

1.3 Структура книги

Эта книга носит научно-популярный характер. При изложении материала большое значение придавалось научной обоснованности при изложении фактического материала, а также при обосновании оценок и иных содержательных суждений, но при этом важным приоритетом была доступность повествования для широкого круга читателей. Вторая глава содержит краткий обзор литературы о политических режимах современности и предлагает авторский взгляд на связанные с этой тематикой научные проблемы. Здесь же, на основе анализа российского политического режима, выявляется его место в ряду других политических режимов современности.

В третьей главе представлены заключения относительно наиболее вероятных направлений политической трансформации в России, к которым можно прийти на основе анализа опыта политических изменений в современном мире. Четвертая глава конкретизирует, насколько это возможно, некоторые детали раннего этапа трансформационного процесса как взаимодействия между различными политическими игроками, которые могут быть заинтересованными в демократизации или активно ей противодействовать. В пятой главе обсуждаются институциональные решения, которые позволили бы оптимизировать процесс перехода к демократии в рамках переходного периода.

Сравнительный характер анализа проявляется как в том, что его теоретические предпосылки сформированы в предметных рамках и на основе базовых понятий сравнительной политологии, так и в том, что основные тезисы второй и третьей глав иллюстрируются небольшими аналитическими фрагментами, посвященными политической истории отдельных стран, их режимов и пережитых ими трансформаций.

При написании этих фрагментов, которые в книге названы «кейс-стадис», я пытался сочетать решение двух задач: с одной стороны, собственно иллюстративную, направленную на эмпирическое обоснование теоретических положений работы, а с другой стороны – описательную, преследующую цель представить каждый отдельный случай не как голую схему, а как живой политический процесс. Разумеется, живой процесс всегда бесконечно сложнее и многообразнее любой теоретической схемы. Отсюда – стиль представления кейс-стадис, который взыскательному критику может показаться слишком публицистическим или даже беллетризованным. Однако такой стиль представляется мне оптимальным для того, чтобы, при неизбежном схематизме изложения, все же дать читателям картины жизни отдельных стран в сложном, динамическом многообразии.

1.4 Краткая библиография

Научно-популярный характер книги побудил меня отказаться от обычных для научной литературы способов оформления библиографического аппарата. Количество прямых ссылок в книге сведено к абсолютному минимуму. Но, поскольку совсем обойтись без них не удалось, ниже дан список литературы, на которую я ссылаюсь в тексте. Все эти работы – на английском языке, однако внутритекстовые ссылки даются на русские написания имен авторов и год издания в квадратных скобках. Соответственно, в библиографическом списке ниже работы размещены в порядке русскоязычных имен авторов, но библиографические описания работ соответствуют англоязычному стандарту. Список содержит все работы, на которые в книге даются прямые ссылки по описанной выше схеме. Разумеется, круг фактически использованной при работе над книгой литературы значительно шире. Если бы я задался целью дать здесь такой список, то он в значительной степени совпал бы с библиографией, которую можно найти в моей недавней научной книге (Григорий Голосов [2022]), к которой и рекомендую обратиться за более детальной библиографической справкой, хотя по содержанию книги различны.

Алмонд (Олмонд) Габриэль и Верба Сидней [1963] Almond, G. A., and Verba, S. The civic culture: Political attitudes and democracy in five nations. Princeton University Press. В русском переводе: Габриэль Алмонд, Сидней Верба. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах. ЛитРес, 2020.

Бартолини Стефано [2000] Bartolini, S. Collusion, competition and democracy. Journal of Theoretical Politics, 12 (1), 33–65.

Бернхард Майкл, Эдгелл Аманда и Линдберг Стаффан [2020] Bernhard, M., Edgell, A. B., and Lindberg, S. I. Institutionalizing electoral uncertainty and authoritarian regime survival. European Journal of Political Research, 59 (2), 465–487.

Блондель, Жан [1969] Blondel, J. An introduction to comparative government. Weidenfeld and Nicolson.

Геддес Барбара [2003] Geddes, B. Paradigms and sand castles: Theory building and research design in comparative politics. University of Michigan Press.

Голосов Григорий [2022] Golosov, G. V. Authoritarian party systems: Party politics in autocratic regimes, 1945–2019. World Scientific.

Кьеза Джакомо и Геманс Хайн [2011] Chiozza, G., and Goemans, H. E. Leaders and international conflict. Cambridge University Press.

Лехук Фабрис и Молина Иван [2002] Lehoucq, F. E., and Molina, I. Stuffing the ballot box: Fraud, electoral reform, and democratization in Costa Rica. Cambridge University Press.

Линц Хуан [1990] Linz, J. J. The perils of presidentialism. Journal of Democracy, 1 (1), 51–69. В русском переводе: Хуан Дж. Линц. Опасности президентства. Русский журнал, http://old.russ.ru/antolog/predely/2-3/dem14.htm.

Магалони Беатриц и Кричели Руфь [2010] Magaloni, B., and Kricheli, R. Political order and one-party rule. Annual Review of Political Science, 13, 123–143.

Моргенбессер Ли и Пепински Томас (2019] Morgenbesser, L., and Pepinsky, T. B. Elections as causes of democratization: Southeast Asia in comparative perspective. Comparative Political Studies, 52 (1), 3—35.

О’Доннелл Гильермо и Шмиттер Филипп [1986] O’Donnell, G., and Schmitter, P. C. Transitions from authoritarian rule: Tentative conclusions about uncertain democracies. Johns Hopkins University Press.

Патнэм Роберт [1993] Putnam, R. Making democracy work: Civic traditions in modern Italy. Princeton University Press. В русском переводе: Роберт Патнэм. Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996.

Сартори Джованни [1994] Sartori, G. Comparative constitutional engineering: An inquiry into structures, incentives and outcomes. New York University Press.

Снайдер Тимоти [2022] Snyder, T. We Should Say It. Russia Is Fascist. New York Times, 19 May.

Тризман (Трейсман) Дэниел [2022] Treisman, D. What could bring Putin down? Regime collapse is more likely than a coup. Foreign Affairs, 2 November.

Фишман Роберт [1990] Fishman, R. M. Rethinking state and regime: Southern Europe’s transition to democracy. World Politics, 42 (3), 422–440.

Хадениус Аксель и Теорелл Ян [2007] Hadenius, A., and Teorell, J. Pathways from authoritarianism. Journal of Democracy, 18 (1), 143–156.

Шедлер Андреас [2002] Schedler, A. Elections without democracy: The menu of manipulation. Journal of Democracy, 13 (2), 36–50.

Эзроу Наташа и Франц Эрика [2011] Ezrow, N., and Frantz, E. Dictators and dictatorships: Understanding authoritarian regimes and their leaders. Continuum.

2 Политические режимы

2.1 Классификация режимов

Общие категории, по теоретическим основаниям включенные в классификации политических режимов, имеют большое значение для нашего понимания явлений на уровне отдельных стран. Каждый из национальных политических режимов уникален и должен быть исследован как таковой, но отнесение его к более широкой категории может дать дополнительное представление о его нынешнем состоянии и, что, возможно, более важно, о его перспективах.

Основываясь на теоретических рассуждениях Роберта Фишмана [1990] и Барбары Геддес [2003] и принимая во внимание более поздние теоретические и эмпирические работы, политический режим можно определить как набор правил, формальных или неформальных, которые необходимы для выбора политических лидеров, для поддержания их у власти и, следовательно, для преемственности власти. В политике, как и во многих других сферах жизни общества, правила являются институтами. Достаточно часто формальные правила определяются как экзогенные институты. Это редкое в русском неакадемическом языке слово означает всего лишь то, что правила являются общеобязательными, то есть применимыми ко всем участникам политического процесса (акторам) и обязательными к исполнению. В отличие от этого, неформальные правила могут соблюдаться только в том случае, если вовлеченные акторы обладают ресурсами, необходимыми и достаточными для предотвращения нарушения правил другими акторами.

Конечно, основное различие почти в любой классификации политических режимов лежит между широкими категориями демократии и авторитаризма. Исходя из приведенного выше определения политического режима, электоральная демократия, в ее минималистском процедурном определении, представляет собой режим, при котором политические лидеры избираются и сохраняют свою власть народной волей, выраженной в свободных и справедливых выборах. Если выборы организованы и проведены таким образом, что они не могут быть проиграны действующим правителем, демократия отсутствует, потому что народная воля не может быть должным образом реализована. Соответственно, режимы, где выборы проводятся, но не соответствуют таким критериям, подпадают под определение «электоральный авторитаризм».

2.1.1 Меню манипуляций

В условиях авторитаризма выборы могут проводиться, но победить на выборах может только действующий президент, если он в них участвует, или правящая партия. Таким образом, политическая власть достигается и поддерживается с помощью механизмов, которые отличаются от выборов, независимо от того, проводятся они или нет. Ведь если выборы проводятся, то на них обычно побеждают власть имущие. Это достигается за счет использования широкого набора уловок, которые образуют, пользуясь термином автора понятия об электоральном авторитаризме Андреаса Шедлера [2002], «меню манипуляций».

Список «блюд» этого меню обширен. В их числе:

– устранение всех сколько-нибудь конкурентоспособных оппонентов с политической арены путем репрессий или «законных» ограничений;

– внешний контроль над оппозицией, в результате которого она выдвигает лишь слабых, не претендующих всерьез на власть кандидатов;

– монополия на общедоступные СМИ, не позволяющая оппозиции довести свои идеи до сведения избирателей;

– административное или экономическое принуждение избирателей к голосованию за представляющих действующую власть кандидатов и поддерживающие ее партии;

– манипуляции избирательной системой;

– прямая подделка результатов выборов.

В силу обстоятельств, связанных с протестным движением 2011–2012 годов, в России основное внимание обычно уделяется последнему пункту в этом списке. Однако в подавляющем большинстве электоральных авторитарных режимов, не исключая и Россию, ключевая роль среди этих уловок принадлежит ограничениям на политическую деятельность оппозиции. Прямые фальсификации при подсчете голосов не являются отличительным признаком авторитаризма. Есть примеры стран, которые подпадали под базовый критерий демократии, то есть допускали сменяемость власти электоральным путем, но при этом не чуждались прямых фальсификаций. Собственно говоря, такая ситуация довольно типична для ранних демократий XIX – первой половины XX веков.

Разумеется, некоторые современные скандалы по поводу «украденных выборов» – например, в США по итогам президентской кампании 2020 года – отражают скорее обстоятельства политической борьбы, чем реальное положение вещей. Однако тот факт, что Дональду Трампу удалось довольно легко навязать идею о подделке результатов выборов значительной массе американцев, свидетельствует о том, что эта идея еще жива в массовом сознании, и причина тому – исторический опыт.

Крупнейшие специалисты по проблеме электоральных фальсификаций Фабрис Лехук и Иван Молина [2002] показали, что в условиях электоральной демократии может уйти значительное время на то, чтобы политики убедились в контрпродуктивности этой стратегии на выборах. Однако если нет политической монополии, то политические последствия фальсификаций в пользу отдельных партий на местах в какой-то мере нейтрализуются, потому что в одних избирательных округах от них выигрывает правящая партия, а в других – оппозиция, которая контролирует местные органы власти. Такая ситуация наблюдалась, например, в Италии в 1950-х годах.

Научный консенсус по вопросу о прямых фальсификациях на выборах ныне состоит в том, что это вторичный инструмент, который может играть важную роль в практике авторитарных режимов, но не обеспечивает устойчивого воспроизводства авторитаризма. Действительно, фальсификации – это наиболее простой и понятный для массовой публики механизм авторитарного контроля над выборами, и если они становятся фактом массового сознания и вызывают протесты, то политические потери режима могут значительно перекрыть полученные им выгоды. Более важным отличительным признаком авторитаризма является так называемый контроль над полем политических альтернатив, то есть способность властей либо исключать из избирательного процесса реальную и/или представляющую для него угрозу оппозицию, либо подрывать ее шансы на выборах, используя ограничения на ведение избирательной кампании.

Приведу пару примеров авторитарных режимов, при которых подсчет голосов на выборах проводился относительно честно, но это не препятствовало поддержанию политической монополии. В Египте главным инструментом режима с самого начала его электоральной фазы был закон о политических партиях, принятый при президенте Анваре Садате, в 1977 году, и в основном сохраняющийся по сей день. Этот закон вверял регистрацию партий специальной Комиссии по политическим партиям (КПП), которая формировалась при участии президента и двух палат парламента.

КПП была вправе регистрировать только такие партии, которые соответствовали сформулированным в законе критериям, остальным – отказывать, а если партия переставала им соответствовать, то лишать регистрации. В частности, ни программы, ни практическая деятельность партий не должны были противоречить основам исламского права, принципам «революций 1952 и 1971 годов» и «социальному демократическому порядку». Чтобы зарегистрировать партию, КПП должна была констатировать уникальность ее программы (потому что если такая же уже есть – то зачем новая?), а также установить, что партия не строится по конфессиональному, этническому, классовому или религиозному принципу. Кроме того, было прямо запрещено создание партий, отвергающих мирный договор с Израилем. Охотнее всего КПП регистрировала фиктивные оппозиционные партии, которые не представляли угрозы для режима и дискредитировали саму идею оппозиции. Например, была зарегистрирована партия «аль-Умма» Ахмеда Ас-Сабахи, автора популярного сонника. В число эксцентричных программных требований этого египетского аналога ЛДПР входили, например, распределение парламентских мест поровну между всеми зарегистрированными партиями и обязательное ношение фески.

Понятно, что закон 1977 года позволял отказать в регистрации любой партии. Так оно и было. Правда, в Египте – и это, конечно, коренное отличие от России – существует относительно независимая судебная власть, созданная еще в XIX веке по образцу наполеоновской Франции. Она служит предметом национальной гордости. Авторитарные лидеры Египта не решились ее уничтожить. Поэтому иногда отказы КПП удавалось оспорить в суде. Однако важнее другое. Именно независимая судебная система в течение десятилетий блокировала широкое распространение прямых электоральных фальсификаций в Египте. Оппозиционерам было трудно попасть в избирательный бюллетень, но если они туда попадали, то могли добиться победы по относительно честным правилам.

Еще более важную роль в поддержании честного подсчета голосов независимая судебная система всегда играла в другой стране с электоральным авторитарным режимом – Сингапуре. Существование этой системы стало, по мнению многих, одним из важных источников «сингапурского экономического чуда», потому что без независимого суда нет гарантий прав собственности, а без твердых прав собственности частная инвестиционная деятельность теряет смысл. Сингапурские суды стояли на страже честного подсчета голосов. Отсутствие фальсификаций на выборах признают и международные наблюдатели, и сингапурская оппозиция.

Однако суды действуют по закону, а регулирующие политические законы принимал подконтрольный режиму парламент. Избирательное законодательство Сингапура ставило оппозицию в такие условия, при которых ее шансы победить на выборах были ничтожными. Во-первых, в Сингапуре очень жесткие законы о диффамации (распространении порочащих сведений), чиновники любят судиться, а суды всегда готовы признать диффамацией любое оппозиционное высказывание. Выплатив пару штрафов, каждый на сотни тысяч долларов, оппозиционеры просто выпадают из политики. Но не обходится без проблем и в тех случаях, когда какой-нибудь бизнесмен не участвует в политике, однако дает деньги на оппозиционную деятельность. Так получается, что через некоторое время этот бизнесмен оказывается замеченным в экономических преступлениях, обычно – в уклонении от уплаты налогов. Результат тот же: банкротство и уход из политики.

До умеренной либерализации, на которую режим пошел лишь в последние годы, честные сингапурские выборы проходили так. Избирательная кампания назначалась всегда неожиданно и длилась девять дней. В течение этого срока каждая из партий получала возможность в течение 4–9 минут изложить свою программу по телевидению. Других возможностей нет, потому что политически независимые СМИ в Сингапуре отсутствовали. Митинги тоже были запрещены: любые публичные собрания от пяти участников требуют разрешения полиции. А поскольку большого числа желающих стать оппозиционными политиками в Сингапуре не было, то не было и оппозиционных кандидатов на большинство мест. В значительной мере правящая партия выигрывала выборы по умолчанию, за отсутствием конкурентов.

«Меню манипуляций», как бы оно ни было устроено в конкретных случаях отдельных стран, обычно позволяет авторитарным режимам легко пережить выборы. Ли Моргенбессер и Томас Пепински [2019] эмпирически показали, что «опрокидывающие» выборы, на которых автократы терпят поражения, почти всегда являются кульминацией, а не причиной демократизации. В частности, выборы обеспечивают удобный путь отхода от власти для тех автократов, которые уже проиграли борьбу за политическое выживание. Подробнее на этом я остановлюсь в третьей главе книги.

Следует отметить, что в истории были примеры стран, которые сохраняли демократию вопреки тому факту, что власть подолгу не менялась путем выборов. Таких примеров немного. Прежде всего, это Индия (до 1977 года), ЮАР, Ботсвана. Откуда там взялась несменяемость власти, понятно: Индийский национальный конгресс, Африканский национальный конгресс в ЮАР, Демократическая партия Ботсваны завоевали лидирующие позиции в борьбе против колониализма или апартеида. Эта борьба дала им и колоссальный политический авторитет среди избирателей, и ведущие позиции в органах власти, созданных после победы. Такого рода ресурсы не вечны. Как показал опыт Индии, они постепенно рассасываются. Но на это нужно время.

Есть и другой пример. Это Япония, где Либерально-демократическая партия (ЛДП) почти непрерывно находилась у власти с момента создания в 1955 году до недавнего времени. При этом до 1993 года у нее всегда было парламентское большинство. В авангарде освободительного движения ЛДПЯ не стояла. Она возникла путем слияния двух консервативных партий, в первые послевоенные годы ожесточенно боровшихся друг против друга. В основе уникального японского опыта лежит то обстоятельство, что из довоенного периода Япония унаследовала иерархически организованный, чрезвычайно глубоко укорененный правящий класс. Практика показала, что искусственно разделить этот класс на партии, противопоставив их друг другу на политической арене, было слишком опасно. Конфликты заходили так далеко, что само дальнейшее существование этого класса оказалось под вопросом.

Поэтому японская демократия пошла по пути внутрипартийного соревнования. С момента возникновения ЛДП состояла из трех фракций, которые и чередовались у власти в Японии. Борьба между ними необязательно носила скрытый, «аппаратный» характер. Во многом это была открытая политическая конкуренция. В течение большей части послевоенного периода в Японии использовалась чрезвычайно редкая избирательная система, «единый непереходящий голос», которая позволяла кандидатам от одной партии реально конкурировать между собой. И надо констатировать, что в течение всего периода, когда ЛДП правила в Японии безраздельно, премьер-министры страны менялись гораздо чаще, чем в большинстве других демократий. Японская политика и по сей день остается одной из наименее персонализированных в мире.

Причина к тому, чтобы все-таки считать такие режимы демократическими, проста: там не было ни одного из перечисленных выше правовых и политических ограничений, пунктов «меню манипуляций», которые исключали бы победу оппозиции на выборах как возможность. Тщательно проанализировав каждый из этих случаев, можно заключить, что правящие партии побеждали на выборах просто потому, что пользовались устойчивой поддержкой избирателей. Более того, причины такой устойчивости их предпочтений довольно очевидны.

2.1.2 Типы авторитаризма

Недавний поток эмпирических исследований авторитаризма, инициированный основополагающим исследованием Барбары Геддес [2003], фокусируется в первую очередь на тех разновидностях автократий, которые можно непосредственно наблюдать в современном мире. Таким образом, классификации авторитарных режимов, преобладающие в современной науке, являются эмпирически ориентированными. Они не основываются на теоретической дедукции.

Геддес выделяет три основные категории: партийные режимы, военные режимы и персоналистские режимы. В классификации Акселя Хадениуса и Яна Теорелла [2007] категория персоналистского режима отсутствует и включены категории однопартийных автократий и многопартийных автократий. Беатриц Магалони и Руфь Кричели [2010] следуют той же линии, проводя различие между однопартийными и доминирующими партийными режимами. Они добавляют категорию монархии. Эта категория также фигурирует в классификации Наташи Эзроу и Эрики Франц [2011], которые подчеркивают, что многие авторитарные режимы являются «гибридными» в том смысле, что они сочетают в себе определенные характеристики двух или даже нескольких основных типов авторитаризма.

Далее я использую термины «партийные режимы», «военные режимы» и «монархии». Категории персоналистских и гибридных режимов заслуживают особого теоретического рассмотрения. К ним мы еще вернемся. Три категории, обсуждаемые на данном этапе моего исследования, интуитивно очевидны в том смысле, что отнесение отдельных случаев к этим категориям часто, хотя и необязательно, не представляет особых эмпирических трудностей. Они сочетают в себе достоинство эмпирической адекватности с еще более важным преимуществом теоретической значимости, поскольку согласуются с общим определением политических режимов, представленным во вводной части книги. Партийные режимы, военные режимы и монархии имеют специфические, легко идентифицируемые механизмы отбора политических лидеров, сохранения их у власти и преемственности власти.

Каждый из этих режимов связан с определенными, специфическими для них характеристиками ключевых элит, которые находятся на вершине государственного устройства. В современной научной литературе термины «авторитаризм» и «автократия» часто используются взаимозаменяемо, и я следую этой конвенции. Но в своем первоначальном значении термин «автократия» подразумевает, что власть в значительной степени сосредоточена в руках одного человека. Это действительно является широко распространенной, но не универсальной характеристикой авторитарных режимов. Некоторые из них практикуют коллективное руководство.

Даже если у режима есть неоспоримый высший лидер (а это, как правило, так), он всегда опирается на правящую коалицию доверенных сторонников, которые возглавляют ключевые государственные органы, основные территориальные единицы государства или же выполняют другие важные функции в системе государственного управления. Такие коалиции имеют решающее значение для функционирования авторитарных режимов. В частности, правящие коалиции могут иметь решающее слово в тех ситуациях, когда нужно выбрать нового высшего лидера режима.

В монархиях основным механизмом выбора политических лидеров и передачи власти является наследование. Власть осуществляется монархом в коалиции с влиятельными членами семьи и личными назначенцами. В партийных режимах основные механизмы выбора политических лидеров и передачи власти определяются внутрипартийными нормами. Власть осуществляется партийным лидером в коалиции с высокопоставленными партийными чиновниками. В военных режимах основные механизмы отбора политических лидеров и передачи власти определяются позициями отдельных военных офицеров в иерархии вооруженных сил. Когда военные приходят к власти (обычно силой), то военная цепочка командования переходит в гражданскую сферу управления. Власть осуществляется коалицией военных командиров, часто называемой хунтой, обычно с участием гражданских «технократов», подобранных и назначенных военными.

Следует подчеркнуть, что все эти механизмы регулируются устойчивыми наборами формальных и/или неформальных правил. Если эти правила реально соблюдаются всеми политическими акторами, и прежде всего – верховным лидером режима, то такой режим в политической науке принято называть институционализированным. Конечно, достижимые уровни институционализации различаются в зависимости от основных характеристик режимов. Скажем, военные режимы, как правило, менее институционализированы, чем монархии и партийные режимы. Это давно признано в литературе. Замечу также, что классификация институционализированных автократий, представленная выше, не претендует на теоретически исчерпывающий характер. Есть несколько современных автократий, таких как исламский режим Ирана, которые в нее не вполне вписываются, а исторические случаи такого рода можно найти в изобилии. Но оставим историю историкам.

Страны, которые можно с полной уверенностью, без всяких оговорок, отнести к охарактеризованным выше трем типам, в современном мире сравнительно немногочисленны. Абсолютные монархии – это несколько стран Аравийского полуострова, Эсватини в Африке и Бруней в Азии. Число военных режимов еще десять лет назад было ничтожным. Сейчас, главным образом за счет Африки, их стало больше, но все равно не больше дюжины. Партийная власть остается безраздельной в пяти странах, где сохраняются коммунистические режимы (Вьетнам, Китай, Куба, Лаос и Северная Корея), и еще кое-где (например, в Эритрее). Общее число таких «чистых случаев», по каким бы относительно строгим критериям их ни идентифицировали, не превысит и трех десятков. Однако авторитарные режимы существуют ныне в большинстве стран и территорий мира. Значит, надо уточнить классификацию.

Для начала вернемся к тем категориям, которые пока оставались на периферии моего внимания. Каждое из этих упущений указывает на проблему, и эти проблемы должны решаться систематически. Одна из них касается тех авторитарных режимов, которые демонстрируют настолько сложные сочетания характеристик, что однозначно отнести их к какому-то одному типу очень сложно. Например, Таиланд является монархией, потому что монарх с помощью своего тайного совета обычно преобладает над другими политическими акторами в системе, которую иногда называют «королевской гегемонией». В то же время постоянное вовлечение военных в политику позволяет отнести некоторые из недавних политических режимов Таиланда к категории военных режимов.

Такие случаи встречаются не слишком часто, но не являются и исключительно редкими. Наташа Эзроу и Эрика Франц предлагают применять к ним термин «гибридные режимы» в качестве остаточной категории, что представляется мне вполне оправданным подходом. В связи с этим отмечу, что в научной литературе и в аналитических текстах «гибридными» иногда называли режимы, гипотетически занимающие промежуточное положение между демократией и авторитаризмом. Однако ныне такое словоупотребление признано неправомерным и почти не встречается. Грань между демократией и авторитаризмом проводится по настолько четкому теоретическому основанию, что количество случаев, которые было бы затруднительно отнести к одной из этих двух категорий, ничтожно мало. Поэтому нет нужды в остаточной категории, которая применялась бы к подобным наблюдениям.

Более важный вопрос напрямую связан с другой категорией, рассмотрение которой было до сих пор отложено, – персоналистскими режимами. Эмпирическая значимость этой категории неоспорима, но теоретический статус сомнителен, что объясняет, почему Аксель Хадениус и Ян Теорелл вообще не включают ее в свою классификацию. Действительно, почти любой реальный политический режим, не исключая демократических, включает в себя значительную степень личной власти. Эта характеристика современной политики не только сохраняется, но и становится все более заметной с течением времени. Разумеется, особенно широко персонализм распространен среди авторитарных режимов.

С этой точки зрения включение категории персоналистских режимов в общую классификацию, особенно когда предполагается и возможность гибридных режимов, позволяет классифицировать почти все авторитарные режимы как случаи гибридизации между персоналистским типом с одной стороны и по крайней мере одним из трех типов со специфическими способами институционализации – с другой. Конечно, это сделало бы классификацию бессмысленной.

Аналогичная проблема может быть выявлена и в отношении другой категории, имеющей высокую эмпирическую значимость. Электоральный авторитаризм условно определяется как политический режим, который, оставаясь диктаторским в основных моделях распределения и воспроизводства власти, в то же время допускает определенные институты, обычно связанные с демократией, такие как частично конкурентные выборы, законодательные органы и политические партии. Это самая быстрорастущая разновидность диктаторского правления в современном мире, но явление – отнюдь не новое.

Например, во Франции после революции 1848 года было введено всеобщее избирательное право для мужчин – это был один из первых примеров такого рода в Европе. Наполеон III, уже будучи императором, был вынужден править, опираясь на избранный всеобщим (мужским) голосованием парламент. Но на выборах этого парламента существовали жесткие ограничения при выдвижении кандидатов. В каждом округе баллотировались два кандидата: проправительственный, за которым стояла вся мощь государственных ресурсов, и представитель оппозиции. Этот второй кандидат по условиям игры был почти всегда обречен на поражение – но даже при этом он должен был ясно заявлять о своей лояльности императору, какое-то время даже под присягой.

Однако электоральные авторитарные режимы, как правило, отсутствуют в общепринятых классификациях. Причины такого упущения достаточно ясны. С одной стороны, каждый из основных режимов со специфическими способами институционализации, будь то монархия, партийный режим или военный режим, может включать электоральный компонент в том смысле, что проводятся выборы и существуют парламенты. Во многих случаях разрешены и допускаются к выборам оппозиционные политические партии, даже если они подвергаются ограничениям и/или фактически подконтрольны властям. С другой стороны, исключение электоральных авторитарных режимов из основных классификаций вполне оправданно, если учесть, что у этих режимов есть свои способы институционализации, определяющие механизмы приобретения и передачи власти, в то время как выборы не исполняют эту роль по определению.

Согласно современным исследованиям, выборы выполняют ряд функций, которые важны для поддержания диктаторского правления. Выборы помогают разрешать внутрирежимные конфликты, которые в противном случае имели бы дестабилизирующие последствия, тем самым играя центральную роль в стратегиях выживания автократов. В частности, выборы служат противовесом военным или иным фракциям внутри силовых структур, которые могут представлять экзистенциальную угрозу для действующей власти. В большей степени, чем опросы общественного мнения, выборы полезны для сбора информации о политических настроениях населения. Однако передача власти в этот список не входит. Власть переходит из рук в руки иными способами.

Кроме того, выборы способствуют разделению власти и кооптации тех групп внутри правящего класса, которые потенциально или фактически могут претендовать на перехват власти, что смягчает угрозы автократиям и увеличивает их долговечность. При этом происходит включение потенциально опасных оппозиционных политиков в структуру государственного управления, чтобы они не замышляли заговоры с целью свержения вождя, а довольствовались отведенным им местом. Это место не обеспечивает полноты власти, которая монополизирована правящей группой, но позволяет высказываться публично, играть роль «оппозиции его величества». Многие оппозиционные политики удовлетворяются такой ролью.

Следует отметить, что даже этот неполный перечень функций, которые можно приписать авторитарным выборам, не вполне применим ко всем случаям диктаторского правления. Некоторые из исторических и современных авторитарных режимов широко использовали выборы, но во многих других случаях выборы не были для автократов особенно важными или полезными. Они играли определенную роль только как арена проправительственной политической мобилизации. Такие режимы имитируют выборы, а не используют их для выживания у власти. В частности, это характерно для персоналистских режимов. Такие режимы могут также имитировать авторитарные институты других типов. Например, недавнему росту электорального авторитаризма предшествовало широкое распространение режимов, которые имитировали, иногда очень тщательно, институциональный порядок партийных режимов, в основном коммунистического типа, оставаясь при этом персоналистскими диктатурами.

Персоналистский характер режима никак не связан с тем, проводит он выборы или нет. Верно, что в прошлом веке многие персоналистские диктатуры, особенно военные по своему происхождению, предпочитали обходиться без демократического антуража. Однако многие режимы личной власти в Латинской Америке – такие как вошедшие в советский фольклор из-за особой брутальности диктатуры семейства Сомоса в Никарагуа и Альфредо Стресснера в Парагвае – были электоральными. У Луиса Сомосы, например, оппозиционная партия всегда получала ровно треть парламентских мест. Причем это каждый раз была новая партия – та, которую Сомоса считал наиболее заслуживающей доверия. Люди ходили на выборы, заполняли бюллетени, а избирательные комиссии тщательно считали голоса. И всегда насчитывали ровно столько, сколько хватало на треть мест.

Таким образом, и персоналистские режимы, и электоральный авторитаризм являются реальными и не зависящими друг от друга феноменами. Но они не могут быть введены в классификацию авторитарных режимов на тех же основаниях, что и монархии, партийные режимы и военные режимы. Это говорит о необходимости нового подхода к классификации авторитарных режимов. В своей классификации я сохраняю три вышеупомянутых режима в качестве специфических моделей институционализации. В некоторых режимах характерные для них уровни институционализации высоки, а в других они низкие, и тогда режимы приобретают преимущественно персоналистский характер. Как режимы со специфическими способами институционализации, так и персоналистские режимы могут проводить выборы, но вес электоральной составляющей тоже варьирует от нуля до единицы. Полученная двумерная классификация представлена на схеме 1.

Схема 1. Классификация политических режимов

Схема 1 представляет собой простую двухмерную диаграмму. Ось AB представляет электоральную институционализацию, идущую от нуля для режимов, которые вообще не проводят выборы, до единицы для режимов, которые проводят многопартийные выборы на регулярной основе и используют их для формирования как своих законодательных, так и исполнительных органов власти. Ось AD представляет собой специфическую для режима институционализацию, идущую от нуля для режимов, в которых отсутствуют специфические для режима (неэлекторальные) механизмы приобретения власти и преемственности, до единицы для режимов, где такие механизмы выполняют эти задачи регулярно и без сбоев. Ни один из реальных авторитарных режимов не может быть расположен непосредственно на осях диаграммы. По определению все точки данных на осях являются идеальными точками. Однако некоторые из реально существующих режимов могут располагаться в непосредственной близости от осей, что делает такие случаи пригодными для иллюстрации.

Все точки, которые близки к линии DC, соответствуют режимам с высоким уровнем специфической для режима институционализации. Среди тех из них, которые не проводят выборы, наиболее яркие примеры такого рода дают абсолютные монархии, вроде Саудовской Аравии. Однако даже в таких режимах институционализация может сопровождаться значительным персоналистским компонентом. Авторитарные партийные режимы допускают многопартийные выборы в относительно редких случаях, и они часто являются персоналистскими. Лучшим примером режима, который может быть расположен близко к вершине D, является Китай в течение длительного периода между смертью Мао Цзэдуна и приходом к власти Си Цзиньпина, когда Коммунистическая партия Китая практиковала фиксированные сроки и обязательный пенсионный возраст как средство предотвращения «чрезмерной концентрации власти», но при этом общенациональные выборы вообще не проводились.

Военные режимы, как правило, имеют низкие показатели институционализации. Но несколько латиноамериканских диктатур 1970-х и начала 1980-х годов, например в Уругвае, могут служить примерами относительно стабильных моделей приобретения и распределения власти в соответствии с руководящими должностями в военной иерархии при полном отсутствии электоральной составляющей.

Существует несколько режимов, которые можно уверенно расположить в непосредственной близости от вершины C на диаграмме. Марокко, особенно после того, как в середине 1980-х годов там начали регулярно проводиться выборы на многопартийной основе, является примером монархий такого рода. Бразильская диктатура 1964–1985 годов весьма наглядно сочетала в себе черты военного режима и электорального авторитаризма. Авторитарный режим Мексики, хотя и был партийным по природе, широко использовал ограниченно конкурентные выборы в течение многих десятилетий своего существования.

Все точки, которые близки к оси AB, соответствуют случаям с низким уровнем специфической для режима институционализации. Даже если такие режимы могут быть формально определены как монархии, партийные режимы или военные режимы, такие определения мало что добавляют к нашему пониманию функционирования этих режимов, потому что во всех практических отношениях они являются персоналистскими диктатурами. Например, Жан-Бедель Бокасса пришел к власти в Центральноафриканской Республике в качестве военного диктатора, возглавил политическую партию в однопартийном государстве и провозгласил себя императором незадолго до того, как был свергнут. Эти институциональные повороты не изменили природу правления Бокассы, которое всегда оставалось персоналистским.

Поскольку ни сам Бокасса, ни его партия никогда не участвовали в выборах, этот случай можно расположить близко к вершине А диаграммы. Тем не менее есть много примеров персоналистских диктатур, как исторических (например, режим Альфредо Стресснера в Парагвае и режим семьи Сомосы в Никарагуа), так и нынешних, которые допускали многопартийные выборы. В своем нынешнем виде режим Владимира Путина в России относится к этой категории.

Применимо ли понятие специфической для режима институционализации к персоналистским диктатурам? Если мы говорим о формальной институционализации, определяемой в конституционных или, шире, юридических терминах, то это, безусловно, не так. Тем не менее возможна некоторая неформальная институционализация. Вслед за Брюсом Буэно де Мескита (2003) назовем правящую коалицию персоналистской диктатуры «внутренним кругом». Тогда можно выделить две различные конфигурации этой коалиции.

С одной стороны, возможно, что члены внутреннего круга обладают личными ресурсами, которые делают их достаточно сильными, чтобы противостоять – открыто или тайно – произвольным решениям верховного лидера и преследовать свои собственные политические и/или политические цели, по крайней мере в некоторых областях управления. Характер этих ресурсов может быть близок к тому, что наблюдается в институционализированных авторитарных режимах: принадлежность к семье диктатора; командные должности в вооруженных силах, службах безопасности, правоохранительных органах и т. д.; высшие руководящие должности в доминирующей партии. Разумеется, важны и экономические ресурсы.

Двухмерную схему можно легко свернуть в набор из пяти отдельных категорий: монархии, партийные режимы, военные режимы, неэлекторальные персоналистские режимы и электоральные персоналистские режимы. Однако решающее преимущество двухмерной схемы заключается в том, что она позволяет проследить динамику авторитарных режимов во времени, выявляя их конкретные конфигурации на разных этапах их развития.

2.2 Электоральный авторитаризм и экономическое развитие

Способность обеспечивать экономическое развитие – это ключевой показатель эффективности политического режима. Нет хорошей экономической политики, которая годилась бы на все времена. Экономика – как маятник. Сегодня важно сдержать инфляцию, завтра – стимулировать экономический рост; сегодня обостряется проблема общественного неравенства, а завтра понадобится пресечь социальное иждивенчество. Экономическую политику проводит государство. Отсюда следует, что государственное устройство, а в более конкретных терминах – политический режим, нуждается в такой организации, которая позволила бы менять курс и проводить экономические реформы своевременно, быстро и с максимальной отдачей. Электоральный авторитаризм справляется с этим хуже других режимов. Поговорим о том почему.

Но начнем с других политических режимов. Это нужно хотя бы потому, что они позволяют представить логику резких изменений экономического курса гораздо более отчетливо, чем электоральный авторитаризм с его имитационной, вполне сознательно смазанной структурой стимулов. Будем двигаться по пути от простого к сложному. И конечно, нет ничего проще, чем изменение экономического курса в условиях демократии. Политические партии и кандидаты выходят на выборы со своими идеями по поводу экономической политики. Если избиратели считают, что действующее руководство страны не справляется с обеспечением общественного благосостояния – а это по справедливости считается главной задачей любого правительства, – то они голосуют за оппозицию. Она приходит к власти и меняет экономический курс.

Разумеется, эта картинка слишком проста для того, чтобы быть вполне правдивой. Есть нюансы. Во-первых, экономическая политика в условиях демократии должна учитывать интересы доминирующих в народнохозяйственном комплексе групп. Эти интересы далеко не всегда совпадают. Но определенная общность, как правило, наблюдается. Она служит базой для компромиссов, которые предотвращают изменения экономического курса, угрожающие интересам правящего класса в целом. Поэтому, например, остается несбыточной мечта коммунистов о том, что можно прийти к власти демократически путем и радикально изменить структуру собственности. Многие пытались. Однако не только «мирная социалистическая революция», но и гораздо более умеренные стратегии реформ терпели провал из-за консолидированного сопротивления правящих классов.

Во-вторых, экономическая политика в условиях демократии должна учитывать предпочтения избирателей. Если ты выступаешь за свободно-рыночные реформы, а избиратели в огромной массе хотят социальной справедливости, то ты проиграешь выборы. Их выиграет тот, кто пойдет навстречу предпочтениям масс. Можно, конечно, скрыть свои реальные намерения и сказать избирателям то, что они хотят услышать, а потом сделать совсем по-другому. Но в среднесрочной перспективе за это придется заплатить, отказавшись от политической карьеры, потому что люди увидят обман и накажут за него на следующих выборах. В этом убедились на опыте многие инициаторы радикальных реформ в 1980-х и 1990-х, особенно в Латинской Америке.

Таким образом, демократия создает две структуры стимулов и контрстимулов к преобразованиям, которые в реальности уравновешивают друг друга. Консерватизм правящего класса сдерживает реформы, но в ходе конкуренции между отдельными его группами побеждает та, которая находит путь к умам избирателей и не обманывает их ожиданий. В итоге проводится экономическая политика, которая, будучи прагматичной, в то же время не закрывает пути к серьезным преобразованиям. Социал-демократы не уничтожили капитализм, но привнесли в него базовую практику социального государства. Неолибералы не смогли уничтожить социальное государство, но дали экономике новый стимул, когда активизировали рыночные силы.

Жесткий – то есть лишенный электоральной составляющей – авторитаризм решает проблему экономических преобразований иначе. Диктатуры не всегда консервативны. Даже если они устанавливаются под сугубо консервативными лозунгами, они способны стать проводниками далеко идущих структурных преобразований. Вспомним Пиночета и некоторых других латиноамериканских диктаторов. И, конечно, нет нужды подробно говорить о роли авторитаризма в проведении экономических преобразований радикального левого толка.

Это и понятно. Теоретически жесткий авторитаризм идеально подходит для реформирования экономики. Его установление обычно связано с победой одной из фракций правящего класса над всеми другими. Отпадает нужда в сдерживающих реформаторский пыл компромиссах. Целые слои правящего класса можно просто отправить на свалку истории. И, разумеется, не нужно думать о предпочтениях избирателей, потому что их нет. Есть подданные. Им можно промыть мозги пропагандой. Можно отвлечь их внимание внешнеполитическими авантюрами. Средств достаточно.

Проблема с жестким авторитаризмом состоит в том, что когда основные интересы доминирующей группы удовлетворены, то стимулы к дальнейшим экономическим преобразованиям исчезают начисто. Идеальный мир уже здесь. Поэтому на смену преобразованиям, какими бы радикальными они ни были, в условиях жесткого авторитаризма всегда приходит застой, обусловленный консервацией устаревших экономических структур. Мы в России хорошо это знаем по историческому опыту.

Электоральные авторитарные режимы отличаются и от демократий, и от жестких авторитарных режимов по нескольким основным параметрам, и каждое из этих различий важно для нашего понимания того, почему эти режимы препятствуют экономическим преобразованиям. Как правило, они базируются на лишенных монолитности правящих группах. Это значит, что любая стратегия реформ должна быть согласована со всеми заинтересованными игроками. Но такое согласование, как правило, невозможно.

В условиях демократии предпочтения избирателей служат ориентиром, который позволяет правящему классу пересмотреть условия консенсуса, временно отстранив наиболее консервативные группы от процесса принятия решений. Это открывает путь к реформам. Однако в условиях политической монополии механизма для отстранения консерваторов нет. Самые влиятельные среди них неуязвимы. А без ротации в наборе игроков, влияющих на экономическую политику, преобразований не будет.

При этом, однако, электоральные авторитарные режимы отличаются от прочих тем, что полностью игнорировать предпочтения избирателей они не могут. А поскольку отреагировать на недовольство избирателей резкими изменениями экономического курса им не по зубам, то единственный путь умилостивить избирателя – это мелкие подачки наиболее важным в электоральном плане группам. Почти повсеместно одна из таких групп – пенсионеры. Есть и другие: государственные служащие, работники образования, низкооплачиваемые рабочие. Конечно же, прекрасно, что уязвимым слоям не отказывают в социальной защите. Но нужно видеть и то, что уже в среднесрочной перспективе реформирование экономики могло бы даже этим слоям дать больше. Не было правительства, которое проводило бы политику мелких подачек более последовательно, чем режим Хосни Мубарака в Египте. Однако избежать экономического застоя и вызванного им недовольства граждан не удалось. Мубарак был свергнут в результате массовых выступлений. Большой благодарности к этому режиму египтяне не испытывают.

Таким образом, электоральный авторитаризм блокирует экономические преобразования на двух уровнях. Это происходит на уровне правящего класса, потому что в закрытой от избирателей конкуренции верх всегда одерживают консервативные фракции, у которых есть все стимулы к защите системы, гарантирующей их привилегии. И это происходит на уровне взаимодействия между правящим классом и массами, потому что у политики мелких подачек есть популярный синоним: «стабильность», ключевое для режимов данного типа слово. Застой, который для жестких авторитарных режимов часто является лишь заключительной фазой, для электоральных авторитарных режимов – естественное и неустранимое состояние. Они структурно противопоказаны реформам.

К сохранению авторитаризма, как неадекватной современному миру формы правления, надо прилагать особые усилия. Однако существуют экономические обстоятельства, которые могут сделать эти усилия более успешными. Парадоксально, но сохранению авторитаризма помогают два абсолютно разных состояния экономики: с одной стороны, бурный рост, а с другой – стремительный спад. В условиях бурного экономического роста причинно-следственная связь предельно проста: правящий класс лишен стимулов к институциональным и политическим переменам, потому что любую проблему можно залить деньгами. Эту мысль иллюстрируют не только архаичные абсолютистские режимы в странах Аравийского полуострова, буквально реанимированные в 1970-х годах потоком нефтедолларов, но и разного рода «экономические чудеса» минувших десятилетий, вроде Сингапура, Южной Кореи и Бразилии.

Однако цены на нефть временами падают, а «экономические чудеса» потому и чудеса, что случаются редко и не затягиваются. Отсюда – довольно распространенная иллюзия о том, что экономические сложности прямым путем ведут к переменам, в российском контексте сводящаяся к популярному в прошлом тезису «цены на нефть упадут, и тогда…». Цены на нефть упали. Но ничего не произошло.

На самом деле, экономический кризис способствует демократизации не больше, чем стремительный рост. В современном мире кризис неизбежно ведет к росту роли государственного регулятора. А это значит, что даже те фракции правящего класса, материальные ресурсы которых могли бы сделать их (по крайней мере, потенциально) агентами перемен, вынуждены теснее встраиваться в систему распределения ресурсов, которую контролирует авторитарное руководство. Иначе они обречены на исчезновение как субъекты экономики. Источники материальной поддержки оппозиции со стороны бизнеса иссякают. Круг оппозиционных политиков сужается, в предельном случае сводясь к небольшим маргинальным группам.

Разумеется, экономический кризис ухудшает материальное положение социальных слоев, не принадлежащих к правящему классу. Дистанция между ним и основной массой населения растет. Одна из распространенных когда-то в России иллюзий состояла в том, что отношения между правящим классом и народом в условиях авторитаризма регулируются неким «социальным контрактом», по условиям которого народ отказывается от политических прав в обмен на рост благосостояния. Если «контракт» нарушается, то политическая система естественным образом приходит в движение. К сожалению, приверженцы этой привлекательной теории не принимали во внимание то, что настоящее контрактное право предполагает четкое определение терминов и жесткие обязательства сторон. Под такими контрактами авторитарные правители обычно не подписываются.

В действительности роль обнищания масс как ключевого социального препятствия к демократизации служит лишь проявлением более общей тенденции, которая состоит в том, что чем выше социальное неравенство, тем меньше шансы на то, что переход к демократии состоится и будет успешным. Во-первых, социальное неравенство увеличивает зависимость довольно массовых слоев населения от систем государственного обеспечения. У иждивенцев много свободного времени, но тратить его на политическую борьбу они не склонны. Они благодарны властям за свои единовременно выплаченные гроши. Такой у них «контракт». Во-вторых, у тех, на кого не пролился этот золотой дождь, нет ни возможности, ни желания заниматься политикой, потому что они озабочены более важной проблемой – выживанием. В-третьих, высокое социальное неравенство идентично отсутствию среднего класса, который служит основным кадровым источником для любой жизнеспособной оппозиции.

При этом авторитарным правителям все же приходится прибегать к дополнительным политическим средствам для того, чтобы блокировать неизбежное недовольство населения. Одно из этих средств – публичная борьба с коррупцией. Конечно, бороться с коррупцией нужно просто для повышения эффективности государственного аппарата. Однако в условиях авторитаризма антикоррупционные кампании неизбежно приобретают второе измерение, поскольку апеллируют к сантиментам масс, показывая, что власть – на стороне народа. Кроме того, официальная борьба с коррупцией всегда носит точечный характер, так что ее жертвами становятся группы правящего класса, по тем или иным причинам выбивающиеся из иерархической структуры режима. Это открывает для властей дополнительные возможности контроля.

К огорчению автократов, в большинстве случаев они не могут монополизировать борьбу с коррупцией. Поэтому использование этого инструмента приходится дозировать. Другой политический инструмент – мобилизацию патриотической поддержки – можно использовать без существенных рисков для внутреннего положения в стране. Но он более затратный, поскольку наилучший способ обеспечить такую мобилизацию – это предпринимать активные действия на внешнеполитической арене, что требует серьезных военных расходов и чревато тяжкими экономическими последствиями. Я имею в виду не только санкции, но – и это, полагаю, более важно – общее ухудшение бизнес-климата и инвестиционной привлекательности страны. В результате кризис становится глубже и затягивается, социальное неравенство растет, и все это подталкивает к новым авантюрам ради того, что руководство страны полагает внутриполитической стабильностью.

Разумеется, в коллективных интересах правящего класса было бы преодолеть экономический кризис, сократить уровень социального неравенства и нормализовать отношения с окружающим миром. Однако социальная жизнь устроена так, что индивидуальные действия, направленные на поддержание существующего порядка, часто расходятся с коллективно предпочтительными стратегиями, обеспечивающими долгосрочное выживание общества.

В России все препятствия к демократизации – экономические, социальные и политические – не просто переплетены между собой, а поддерживают и стимулируют друг друга, образуя своего рода порочный круг, а в более широкой перспективе – тупик, подобный тому, в котором страна оказалась сто лет назад. Исторический опыт показывает, что выход из такого тупика вполне может стать катастрофическим. Это не только не снимает демократизацию с национальной повестки дня, но и довольно ясно характеризует ее как альтернативу еще одному краху, который страна, может быть, и не переживет. Однако выход на этот альтернативный путь не будет легким.

2.3 Динамика российского режима

Прежде чем перейти к анализу, основанному на предложенной выше классификации, необходимо обсудить состояние политического режима в России до того, как он пережил авторитарную трансформацию. Поэтому на время отойду от формального подхода в пользу дескриптивного обзора политического развития, пережитого страной со второй половины 1980-х годов.

2.3.1 От краха коммунистического режима к дефективной демократии

С 1917 по 1991 год в СССР существовал партийный режим, в котором почти полностью отсутствовала электоральная составляющая. В течение всего этого длительного периода режим пережил как период практически неограниченной персоналистской диктатуры в 1930-х – начале 1950-х годов, время от времени скатываясь к высокому уровню персонализма и позднее, так и периоды относительно высокой, специфической для режима институционализации. В нескольких случаях, наиболее показательным среди которых было смещение Никиты Хрущева в 1964 году, партийные институты сыграли ключевую роль в процессах передачи власти, хотя следует отметить и то, что во всех таких случаях важную роль играли позиции руководства вооруженных сил и органов госбезопасности. Поэтому демонтаж партийного режима был основным моментом преобразований, предпринятых под руководством Михаила Горбачева во второй половине 1980-х годов.

Этот процесс политических преобразований, вошедший в историю как перестройка, увенчался второй в истории России – после февральско-мартовской революции 1917 года – попыткой перехода к демократии. При анализе этого процесса обычно обращают первоочередное внимание на то, что его итогом стал распад СССР, который многие в современной России считают геополитической катастрофой, хотя за нынешними рубежами страны широко распространены совсем другие мнения. Разумеется, важным фактором распада СССР стало причудливое устройство советского «федерализма», который оказался совершенно дисфункциональным при первой же попытке наполнить его хоть каким-то реальным содержанием.

Однако в ходе перестройки важную роль сыграли и другие политические институты, либо унаследованные у СССР, либо созданные в условиях политической трансформации и послужившие ее проводниками. Многие из этих институтов были затем унаследованы Россией и подверглись окончательному демонтажу лишь в 1993 году. Из этого – в целом негативного – опыта институционального строительства можно извлечь некоторые уроки на будущее.

Разумеется, любой исторический опыт поддается учету лишь на основе правильного понимания целей основных игроков и стратегий, которые были обусловлены этими целями. С этой точки зрения особенно важно то, что по своему исходному замыслу перестройка отнюдь не должна была привести к демократизации. Первоначальные цели преобразований, намеченные Михаилом Горбачевым после его прихода к власти и закрепленные в решениях XXVII съезда КПСС весной 1986 года, были связаны с признанием неэффективности сложившейся на тот момент системы управления экономикой, в результате чего СССР столкнулся с проблемами при реализации своих внешнеполитических целей. Эти проблемы должны были устранить, с одной стороны, «ускорение» экономического развития, а с другой стороны, создание более эффективного управленческого аппарата. Именно этот второй момент – улучшение административно-управленческой практики – и получил тогда название «перестройка».

Таким образом, первоначальные цели преобразований были направлены не на демонтаж партийного режима, а на его укрепление и совершенствование. Собственно говоря, именно на это и получил свой мандат Горбачев, когда престарелое большинство членов Политбюро согласилось передать ему высшую власть. К 1985 году СССР был стабильной, полностью консолидированной автократией, в которой сколько-нибудь заметная оппозиция отсутствовала, а институты «советского народовластия» носили совершенно фиктивный характер. Институциональным костяком режима была КПСС, во главе которой стоял Горбачев.

Тот факт, что перестройка была инициирована сверху, без сколько-нибудь серьезного давления со стороны общественных сил, но в конечном счете привела к распаду режима и его замене на более демократический, позволяет охарактеризовать распад партийного режима в СССР как случай авторитарной демократизации. Термин может показаться оксюмороном, но соответствующий феномен встречается не так уж редко. В исторической ретроспективе под такую характеристику подпадает ранняя фаза испанской демократизации 1970-х годов, одной из наиболее успешных в новейшей истории. Авторитарные демократизации происходят тогда, когда влиятельные правящие группы приходят к выводу о несоответствии существующих управленческих механизмов их фундаментальным целям. Разумеется, ключевую роль при этом играет позиция лидера режима.

Один из парадоксов авторитарной демократизации состоит в том, что она может быть успешной лишь в условиях, когда реформаторское руководство устанавливает полный контроль над институтами режима. В результате автократическая природа режима не только не исчезает, но, напротив, становится даже более явной, чем это было в условиях стабильного функционирования системы. Первые шаги перестройки были связаны с чисткой партийного аппарата в высшем и среднем (региональном) эшелонах, что объективно вело к усилению контроля Горбачева над партией без изменения ее политической роли. Надо констатировать, что именно на этом этапе Горбачев достиг наибольших успехов, создав для себя значительные гарантии против опасности внутрипартийной оппозиции вроде той, которая в 1964 году отстранила от власти Никиту Хрущева.

Однако полных гарантий такого рода партийный режим не обеспечивал. Коллегиальная, олигархическая власть Политбюро сохранялась и продолжала представлять потенциальную угрозу для Горбачева, а ротация кадров на местах осуществлялась в рамках узкого пула, определенного номенклатурными нормами. Поэтому Горбачеву понадобились дополнительные средства укрепления собственной власти. Первоначально это достигалось путем мобилизации общественного мнения в рамках медийной кампании, известной как «гласность», но затем потребовало институционального закрепления в виде создания структур власти, которые служили бы базой поддержки Горбачева вне партии. А поскольку режим исходно был оформлен как «советская власть», то далеко ходить за такими структурами не понадобилось: достаточно было сделать советы народных депутатов, а не только партию, источником власти руководителя-реформатора.

К этому, собственно, и сводится смысл институциональных преобразований, объявленных в 1988 году на 19-й конференции КПСС и приведших к избранию весной 1989 года Съезда народных депутатов, который, в свою очередь, избрал Горбачева сначала председателем Верховного совета, а затем и президентом СССР. Надо отметить, что сами по себе советские органы, созданные в ходе этой реформы, были совершенно недееспособными. Их многочисленный и политически пестрый состав с колоссальным преобладанием лояльных членов КПСС, редкие сессии и отсутствие реальных рычагов влияния на правительство позволяли играть лишь декоративную роль. Их отличие от предшествовавших советских органов было кардинальным, поскольку контролировались они уже не партией, а лично Горбачевым. Но они по-прежнему были элементом авторитарного политического порядка.

И все же созыв Съезда народных депутатов стал ключевым моментом в процессе авторитарной демократизации. Съезд послужил точкой консолидации для нарождавшейся демократической оппозиции, позволив ей оформиться сначала в составе депутатского корпуса, а затем и в качестве политических движений. И, конечно же, траектория Бориса Ельцина в качестве лидера оппозиции была решающим образом определена его членством в Верховном совете. Никакой иной роли, однако, Съезд народных депутатов не сыграл. К осени 1990 года Горбачев, для которого оппозиционное демократическое движение стало опаснее КПСС, начал склоняться к опоре на ее консервативные элементы. В 1991 году эта стратегия привела его к серии политических поражений, увенчавшихся фактической, а затем и формальной потерей власти. Общесоюзные советские органы тихо, не оказав никакого сопротивления, последовали за ним в небытие, поскольку отдельно от Горбачева они ничего не значили.

Избавившись от коммунистического режима, Россия приступила не столько к строительству демократии, сколько к избавлению от прежнего социального строя. Я думаю, что тогдашний глава российского государства Борис Ельцин просто не различал эти два момента, считая демонтаж командной экономики задачей, решение которой устранит все проблемы. Политические реформы интересовали руководителей страны до такой степени мало, что они не позаботились даже о проведении новых парламентских выборов в условиях, когда победа на них демократических сил была бы практически гарантированной. Сменилась лишь власть на местах, поскольку в большинстве регионов во главе исполнительной власти оказались губернаторы, назначенные Ельциным.

На первых порах большинство депутатов избранного в 1991 году парламента, напуганное стремительностью и размахом перемен, почтительно помалкивало. Однако затем, озаботившись не столько даже ужасами переходного периода, сколько процессом раздела государственной собственности, депутаты осмелели и начали заниматься тем, что Ельцин, в общем-то справедливо, расценивал как подрыв стратегии экономических преобразований. Кроме того, они покушались на власть Ельцина, пытаясь ее ограничить, а этого Ельцин потерпеть не мог.

Политический кризис осени 1993 года на десятилетие определил облик России как, если пользоваться принятой в науке номенклатурой политических режимов, «несовершенной» или «дефективной» демократии. Дефективность сказывалась во многом, и прежде всего – в написанной лично для Ельцина Конституции 1993 года, которая, предоставляя своему «гаранту» колоссальную власть, в то же время ограничивала его политическую ответственность, позволив парламенту принимать участие в формировании правительства. При этом законодательные и контрольные полномочия парламента были минимальными. Это позволило Ельцину, с треском проигравшему парламентские выборы в декабре 1993 года, фактически сохранить всю полноту власти, хотя кое-какие уступки думскому большинству делать все-таки приходилось. В целом такая ситуация Ельцина вполне устраивала.

Не устраивала его перспектива проигрыша на президентских выборах 1996 года. Довольно широко известно, что Ельцин не собирался передавать власть Геннадию Зюганову, даже если бы тот победил на выборах. Если бы такой сценарий реализовался, то демократия в России потерпела бы полный крах уже тогда. Этого удалось избежать благодаря усилиям тогдашних советников Ельцина, которые довели-таки своего президента до победы. Но цена этих усилий была высока. Грязная кампания 1996 года позволила сохранить демократию, но сделала ее еще более дефективной, надолго дискредитировав идею выборов в глазах огромной массы граждан.

Сам Ельцин сохранил власть, но судьба назначенных им губернаторов была иной. В 1996–1997 годах к власти во многих регионах пришли бывшие коммунистические функционеры и «крепкие хозяйственники», которые с центром не считались и, раз получив власть, уступать ее не были намерены. В 1998 году, когда экономический кризис отнял надежду Ельцина на политическую возможность «обнуления» его предыдущих президентских сроков (а на такую перспективу, как опять-таки довольно широко известно, Ельцин серьезно рассчитывал), сложилась коалиция Евгения Примакова, Юрия Лужкова и региональных боссов, готовая вступить в борьбу за власть. Однако образовавшейся вокруг Ельцина узкой правящей группе, известной тогда как «семья», удалось предотвратить такой исход, выдвинув на президентский пост Владимира Путина и внеся значительный вклад сначала в победу движения «Медведь» на думских выборах 1999 года, а затем и в избрание Путина на главную государственную должность в 2000 году.

2.3.2 Конституционные аспекты генезиса электорального авторитаризма в России

Сейчас, за давностью лет, уже трудно представить, что когда-то в России совсем не было президента. А между тем это институт совсем недавнего происхождения. Ни в Советском Союзе, ни в союзных республиках президентов не было до 1990 года. Хотя Леонида Брежнева в 1977–1982 годах на Западе часто называли президентом, у него была другая государственная должность – председатель Президиума Верховного Совета СССР, и означало это лишь то, что Брежнев мог председательствовать на заседаниях этого коллективного органа, который и был официальным главой советского государства. Как и во всех странах с коммунистическими режимами, в СССР формально была парламентская система. Разумеется, на практике власть принадлежала Коммунистической партии, и именно в качестве ее главы Брежнев располагал вполне реальными – и, по существу, безграничными – полномочиями. Но по государственной линии его «президентство» почти ничего не значило.

Эта ситуация изменилась в марте 1990 года, когда в СССР был действительно введен пост президента. На этот шаг Михаил Горбачев пошел в собственных интересах, а интересы эти на тот момент лучше всего описывает метафора «усидеть на двух стульях». Созвав в 1989 году Съезд народных депутатов СССР, Горбачев сделал решающий шаг к тому, чтобы устранить опасность утраты власти в результате внутрипартийного переворота, как это произошло с Никитой Хрущевым в 1964 году. Теперь, даже если бы другие партийные боссы сговорились и заменили Горбачева на посту генерального секретаря ЦК КПСС, президентом он все-таки остался бы. И кто знает, как товарищам по партии пришлось бы заплатить за такое предательство?

В том-то и дело, что ясного ответа на этот вопрос ни у кого не было и Горбачева это вполне устраивало. Власть на местах фактически все еще принадлежала партийным органам, и ослабление этого канала контроля имело бы для новоизбранного президента самые плачевные последствия. Горбачев хотел оставаться полновластным генсеком, но так, чтобы уволить его по партийной линии было невозможно. Поэтому и государственные полномочия, которые он вытребовал для себя в качестве президента, были ничтожными. В СССР сохранялась фиктивная парламентская система с партийным стержнем. В 1990–1991 годах этот стержень постепенно рассосался, и власть Горбачева повисла в воздухе. Августовские события 1991 года и последовавший за ними запрет на деятельность КПСС выбили из-под Горбачева оба стула. Он отправился в политическое небытие вместе с государством, которое возглавлял.

Совсем другой была ситуация у Бориса Ельцина на старте его пути во главе России. Установить контроль над КПСС он не мог, да и не стремился к этому. Властью Ельцин мог обзавестись только по государственной линии. Поэтому он сначала добился поста председателя Верховного Совета Российской Федерации (тогда еще РСФСР), а затем, в марте 1991 года, стал первым избранным президентом России. Однако кардинального изменения российских политических институтов за этим не последовало. Формально власть по-прежнему принадлежала советам, а полномочия Ельцина были преимущественно церемониальными. В этом отношении разницы между статусами Горбачева и Ельцина почти не было.

Однако причины политической слабости позднесоветских президентов различались. Горбачев не нуждался в широких государственных полномочиях, а Ельцин нуждался, и очень сильно, но получить их не мог. Российские выборы 1990 года не дали ему устойчивого парламентского большинства. И избрание Ельцина главой парламента, и учреждение президентского поста были проведены через парламент ценой колоссальных усилий и сложного политического маневрирования. А о том, чтобы еще и выторговать Ельцину серьезные полномочия, не могло быть и речи. На тот момент ему приходилось довольствоваться символическими достижениями.

Политическая победа Ельцина в августе 1991 года позволила ему сосредоточить в своих руках большую власть. Он вытребовал у испуганного и дезориентированного российского парламента чрезвычайные полномочия для проведения экономических реформ. Более того, с ноября 1991 года по июнь 1992-го Ельцин совмещал президентство с постом главы правительства России. Однако со временем парламент оправился от шока и начал систематическое наступление на Ельцина, конституционные полномочия которого в качестве президента по-прежнему стремились к нулю. Изменить конституцию в свою пользу Ельцин не мог, потому что это мог сделать только парламент. Оставалось угрожать, маневрировать, подкреплять свою власть с помощью референдума. Все это помогало Ельцину удерживать фактическую власть, но в то же время с неизбежностью вело к конфликту, который завершился силовым роспуском парламента и миниатюрной гражданской войной осени 1991 года.

Одержав победу над парламентом, Ельцин мог продиктовать любую конституцию и взять себе ровно столько полномочий, сколько хотел, хотя и с некоторыми ограничениями. Одним ограничителем – правда, очень слабым – служило западное общественное мнение, которое было разочаровано силовыми действиями Ельцина и не хотело установления в России президентской диктатуры. Другой ограничитель – более существенный – коренился в нежелании Ельцина слишком обременять себя мелкими вопросами повседневного управления, к которым он никогда не испытывал большого интереса.

Поэтому Конституция 1993 года не выполнила основной задачи, которую должен решать любой документ такого рода: она не определила полномочия государственных институтов ясным и исчерпывающим образом. Раньше власть президента была неопределенно малой, а теперь она стала неопределенно большой. Вопреки здравому смыслу, президенту была приписана неясная роль «гаранта конституции», хотя ясно, что тот, власть кого конституция должна ограничивать, не может служить гарантом ограничений. Президент должен определять основные направления политики на всех направлениях, но при этом прямая ответственность на него возлагается лишь по вопросам внешней политики и обороны. За все остальное как будто отвечает глава правительства, утверждаемый парламентским большинством. Но его президент может уволить в любой момент, что в дальнейшем и происходило не раз.

Поскольку Конституция 1993 года писалась под Ельцина, то она обеспечила ему политический инструментарий, который позволял президенту пользоваться практически неограниченной властью, когда он это мог себе позволить, и отойти на второй план осенью 1998 года, когда провал экономической политики Ельцина стал очевиден. Но ясно, что неопределенность конституционных полномочий ставит функционирование должности в прямую зависимость от личных качеств и политических ресурсов того, кто ее занимает. Конституция 1993 года не писалась под Владимира Путина. Но он нашел способ использовать ее в собственных интересах, хотя и не так, как Ельцин.

В рамках широкой классификации российская Конституция 1993 года принадлежит к типу полупрезидентских систем с двойной ответственностью правительства (перед парламентом и всенародно избранным президентом). Такие системы не относятся к числу стабильных, и основная опасность, естественно, вытекает из возможности политического противостояния между президентом и парламентом. Об устранении этой опасности Путин позаботился в первую очередь, перестроив избирательную и партийную системы таким образом, чтобы большинство в парламенте всегда принадлежало партии, которая его поддерживает. Собственно говоря, именно эта перестройка и привела к тому, что к середине 2000-х годов Россия перестала быть электоральной демократией и окончательно встала на путь авторитаризма.

Авторитарная Россия унаследовала модель разграничения полномочий по горизонтали, заданную принятой в условиях дефективной демократии Конституцией 1993 года. Эта модель была определена весьма специфическими обстоятельствами, связанными с конфликтом между Б. Ельциным и парламентским большинством в 1991–1993 годах. В плане институционального дизайна основные мотивы разработчиков конституционного проекта – как их можно оценить в ретроспективе – были таковы: (1) зафиксировать политическую реальность, сложившуюся в результате победы Ельцина в конфликте, путем наделения его весьма значительными полномочиями как в области формирования правительства, так и в законодательной сфере; (2) значительно ограничить контрольные полномочия парламента; (3) в максимальной степени снизить меру ответственности президента за текущее управление, что было достигнуто путем включения в институциональную структуру фигуры премьер-министра, несущего прямую политическую ответственность перед парламентом.

Первые два аспекта характеризуют Конституцию 1993 года как «сверхпрезидентскую», то есть президентскую систему с завышенными полномочиями главы исполнительной власти. Нет нужды подробно останавливаться на том, что по этому параметру конституция с самого начала содержала значительный потенциал к автократизации, который частично успел материализоваться уже в 1994–1997 годах. Можно предположить, что его более полной материализации в решающей степени воспрепятствовало политическое ослабление Ельцина в результате политического кризиса 1998 года.

Третий аспект характеризует Конституцию 1993 года как полупрезидентскую, или, если использовать уточненную классификацию Мэттью Шугарта и Джона Кэри (1992), президентско-парламентскую. Этот институциональный дизайн не имеет явной предрасположенности к автократизации, но зато содержит значительный кризисный потенциал, который неизбежно проявляется в тех случаях, когда президент и парламентское большинство принадлежат к разным политическим лагерям. В научной литературе по этому поводу сформировался устойчивый теоретический консенсус, хотя число наблюдений, которые прямо свидетельствовали бы в пользу этого консенсуса, недостаточно велико для статистически убедительного подтверждения.

Известно, что в течение почти всего периода авторитарной трансформации Владимир Путин довольно последовательно высказывался против пересмотра Конституции 1993 года. Отчасти это объясняется, разумеется, тем, что сверхпрезидентская система как таковая давала исполнительной власти существенные институциональные ресурсы, которые можно было использовать в целях автократизации. Вместе с тем очевидно, что заложенный в полупрезидентскую систему кризисный потенциал мог внести нарушения в функционирование системы и тем самым вступить в противоречие с основным направлением ее эволюции в направлении автократии.

В действительности, однако, этого не произошло. Более того, можно утверждать, что заложенные в институциональный дизайн риски, вполне проявившиеся в конце 1990-х годов, внесли косвенный вклад в процесс автократизации. Как продемонстрировали думские выборы 1999 года, перспектива кардинальной смены правящей группы была непосредственно связана с политической композицией парламента, а значит – с состоянием российской партийной системы, которая в тот момент была не только фрагментированной, но и в высокой степени децентрализованной. Значительная часть электоральных ресурсов находилась под контролем региональных властей. Это послужило ключевым стимулом к политике централизации, но в то же время – и это, на мой взгляд, более важно – подтолкнуло центральные власти к значительно более широкому комплексу мер, направленных на создание и организационное укрепление новой «партии власти», «Единой России». Подробнее об этом будет сказано ниже.

Значительно более серьезную угрозу для процесса автократизации представляла собой такая черта президенциализма, как наличие ограничения на число последовательно исполняемых президентских сроков. Понятно, что в тот момент утрата Путиным власти могла бы значительно сказаться на траектории дальнейшего развития режима, и в рамках президентского институционального дизайна это могло быть предотвращено лишь с помощью отказа от данного ограничения. Однако полупрезидентский дизайн создавал возможность для решения, которое и было реализовано в 2008 году: Путин перестал быть президентом, но сохранил реальную власть в качестве премьер-министра, опиравшегося на парламентское большинство.

Фактические обстоятельства «рокировки» 2008 года широко известны и не нуждаются здесь в анализе. Важнее выделить теоретическую логику этого решения. На мой взгляд, для этого целесообразно использовать позаимствованное из бизнес-практики понятие «хеджирование рисков», что обычно понимается как использование набора финансовых инструментов, который формируется на случай негативного сценария на одном рынке для компенсации воздействия ценовых рисков равной, но противоположной позиции на другом рынке. Применимость понятия к политической практике так же условна, как и любое иное метафорическое словоупотребление, но схватывает суть явления: снизить риски, создаваемые одним элементом институционального дизайна, путем принятия на себя рисков, создаваемых другим его элементом.

Действительно, риски «рокировки» для Путина – который, по букве Конституции 1993 года, мог быть уволен Медведевым с поста главы правительства в любой момент – были очевидными, и значительная часть наблюдателей того периода склонялась к тому, что эти риски вполне могли реализоваться. Однако Путин все же принял на себя эти риски, возлагая надежды как на институциональный рычаг в виде думского большинства, так и на колоссальное превосходство своих политических ресурсов. События показали, что его стратегия была оправданной и что хеджирование рисков сработало в полном соответствии с его ожиданиями.

Завершение процесса консолидации авторитарного режима было связано с отказом от хеджирования рисков в пользу их институциональной нейтрализации. Разумеется, ключевым моментом этого перехода стала конституционная реформа 2020 года, в результате которой были до 2036 года отменены ограничения на количество президентских сроков для Путина. Параллельно были значительно расширены полномочия президента по отношению к правительству, включая сюда следующее: президент получил неограниченную возможность отправлять премьера в отставку; лично назначать и отстранять от должности федеральных министров; осуществлять общее руководство правительством; произвольно вносить изменения в структуру правительства и определять органы, руководить деятельностью которых он будет лично. В то же время некоторое расширение круга должностей, занятие которых требует согласования с палатами парламента, носило политически несущественный характер.

Хотя реформа 2020 года сохранила элементы полупрезидентской системы в российском институциональном дизайне, общий объем этих элементов сократился в такой степени, что хеджирование рисков перестало быть реалистическим вариантом сохранения режима личной власти Путина. По существу, новый институциональный дизайн России в максимальной степени приблизился к модели президентской системы с завышенными полномочиями главы исполнительной власти. Такая модель органична для политических режимов, находящихся в процессе автократизации. Таким образом, консолидация электорального авторитаризма в России получила свое полное институциональное выражение.

2.3.3 Избирательная система: от вторичных к основным задачам авторитарной консолидации

Понятие «избирательная система» может пониматься весьма широко, и в этом широком понимании оно относится ко всему кругу правовых норм, так или иначе регулирующих проведение выборов. О некоторых российских составляющих этого круга норм пойдет речь в следующем разделе книги. Сейчас я буду полагаться на более узкое понимание, при котором термин отнесен лишь к базовому механизму конверсии голосов в депутатские мандаты (места), для отображения чего иногда используется термин «избирательная формула». Этот аспект, однако, является ключевым с точки зрения политических последствий избирательных систем. Именно к этому аспекту следует в первую очередь отнести их известную характеристику как наиболее подверженного манипуляциям элемента институционального дизайна. Понятно, что в свете такой характеристики избирательная система в ее узком понимании имеет ключевое значение для понимания авторитарного институционализма.

«Смешанная несвязанная» (параллельная) избирательная система, которая применяется в России и сегодня, была впервые использована на думских выборах 1993 года. Советники Ельцина, убеждая его не только согласиться на отказ от чисто мажоритарной системы, но и отвести пропорциональной (партийно-списочной) системе половину мест в Думе, привели следующие основные аргументы. Во-первых, предполагали они, победу в одномандатных округах могут одержать близкие к КПРФ консервативные «хозяйственники» из регионов, в результате чего Ельцин вновь получит враждебный ему парламент. Во-вторых, смешанная система давно и успешно применяется в Германии.

Оба эти аргумента были ошибочными. Результаты выборов по партийным спискам оказались в 1993 году крайне неудачными для проправительственных партий, и поддержать нужный Ельцину баланс политических сил в Думе удалось лишь благодаря присутствию депутатов-одномандатников, которые в большинстве своем отказались от союза с оппозицией. Немецкая «связанная» избирательная система кардинально отличается от российской, поскольку обеспечивает практически полностью пропорциональное распределение мандатов. Однако третий аргумент сторонников смешанной системы, который, как кажется, не произвел на Ельцина особого впечатления, оказался правильным. Как и предполагали создатели смешанной системы в России, она сыграла решающую роль в том, что в стране возникла партийно-структурированная Дума, а на этой основе – партийная система.

В литературе неоднозначно оценивается воздействие смешанных систем вообще и смешанных несвязанных систем в частности на развитие демократии. Их роль в условиях авторитаризма редко становилась предметом научного анализа, однако к настоящему времени можно считать установленным, что такие системы используются в автократиях более широко, чем в демократиях. Это косвенно свидетельствует о том, что смешанные системы по меньшей мере не противоречат структуре политических стимулов, свойственных авторитарным режимам. Более того, можно предположить, что они хорошо вписываются в эту структуру.

Природа авторитарных выборов такова, что они исключают электоральную смену власти. В применении к выборам законодательных ассамблей это означает, что большинство в парламенте всегда остается за проправительственными силами. Некоторые авторитарные режимы, преимущественно в арабских странах, в течение длительного времени добивались этого результата, полагаясь преимущественно на клиентелистские механизмы, то есть на непосредственный обмен голосов на материальные блага, предоставляемые избирателям на селективной основе. Понятно, что при такой модели выборов необходимость в партиях отпадает и ей в наибольшей степени соответствуют избирательные системы мажоритарного типа.

Однако в большинстве современных авторитарных режимов, и особенно в постсоветских странах, развитые клиентелистские механизмы отсутствуют. Поэтому автократы вынуждены полагаться на доминирующие проправительственные партии, а одним из наиболее эффективных инструментов, стимулирующих их возникновение (как, впрочем, и развитие партий вообще), является пропорциональное представительство. В то же время использование пропорционального представительства влечет за собой фрагментацию партийной системы и, стало быть, не вполне соответствует структуре стимулов электорального авторитаризма. В этих условиях применение смешанной системы (во всяком случае, ее несвязанной разновидности) выглядит как приемлемый институциональный компромисс, позволяющий, с одной стороны, сохранять партийные рамки электоральной политики, а с другой стороны – заполнять значительную часть парламентских мест представителями региональных правящих групп, лояльных по отношению к автократической национальной исполнительной власти.

Собственно говоря, это и было продемонстрировано думскими выборами 2003 года, когда «Единая Россия», получив лишь 37,6 % голосов по партийным спискам и выиграв менее чем в половине одномандатных округов, смогла обеспечить себе статус доминирующей партии лишь за счет рекрутирования подавляющего большинства одномандатников, которые участвовали в выборах в качестве независимых кандидатов. Тем более парадоксальным выглядело решение об отказе от смешанной системы в пользу чисто пропорциональной, которая была применена на выборах 2007 и 2011 годов.

Следует отметить, что потенциально негативные последствия этого решения для властей частично смягчались применением завышенного (7 %) заградительного барьера, а политический контекст, в котором была проведена избирательная реформа, явно располагал к оптимистическим ожиданиям по поводу уровня электорального успеха «Единой России». Более того, в 2007 году эти ожидания вполне оправдались. Однако этих соображений было бы недостаточно для того, чтобы провести такую широкомасштабную реформу. Как представляется, логику властей можно реконструировать следующим образом.

Хотя выборы 2003 года и дали желательный результат, они сохранили за региональными правящими группами и их думскими представителями-одномандатниками значительную роль как на парламентском уровне, так и во внутрипартийной структуре «Единой России». Известно, что президентской администрации приходилось прилагать довольно интенсивные постоянные усилия для решения сопряженных с этим проблем. По существу, это подрывало положение «Единой России» в качестве главной опоры исполнительной власти и препятствовало ее организационному развитию как централизованной организации. Региональные отделения партии оставались придатками губернаторских аппаратов и пользовались в подавляющем большинстве случаев лишь минимальной автономией. В условиях, когда политический контекст благоприятствовал успеху «Единой России», переход к чисто пропорциональной избирательной системе позволял решить эти проблемы, не подвергая политическое доминирование национальной исполнительной власти сколько-нибудь существенным рискам.

Следует подчеркнуть, что есть лишь одна разновидность электорального авторитаризма – собственно партийные режимы вроде тех, которые существовали в Мексике и Малайзии – для которых организационное развитие доминирующей партии, а затем и поддержание ее стабильности и целостности являются приоритетной задачей. Для персоналистских режимов, возникающих путем деградации дефективной демократии – а российский режим именно таков, – эта задача может быть лишь вторичной, поскольку основным механизмом сохранения власти являются президентские выборы, которые ее основной обладатель выигрывает в личном качестве. При этом не в его интересах полностью полагаться на поддержку доминирующей партии, что и продемонстрировал Путин, когда вышел на выборы 2012 года при поддержке «Общероссийского народного фронта» и целого ряда других организаций. Однако в 2003–2007 годах, решив первоочередные задачи авторитарной трансформации и не испытывая беспокойства по поводу возможных итогов предстоявших думских выборов, власти позволили себе сконцентрироваться на решении вторичных задач.

Думские выборы 2011 года со всей убедительностью показали, что ключ к консолидации авторитарного режима – это создание таких институциональных условий, которые обеспечивают политическую монополию независимо от политического контекста вообще и от предпочтений избирателей в частности. Наблюдавшееся тогда некоторое охлаждение общественной поддержки режима, в совокупности с проведенной тогда кампанией «Голосуй за любую другую партию», привело к такому ослаблению электоральных позиций «Единой России», которое чуть не привело к потере ею простого большинства в Думе. Более того, предпринятые с целью предотвращения этого исхода фальсификации сами по себе стали источником широкомасштабного политического кризиса, побудившего власти к пересмотру целого ряда принятых ранее институциональных решений.

В частности, одним из ответов властей на возникшие в 2011-м – начале 2012 года затруднения стал возврат к смешанной несвязанной системе практически в том же виде, в каком она практиковалась в 1993–2003 годах. Это привело к ожидаемым результатам, что полностью подтвердило соответствие данного институционального установления первичной задаче авторитарной консолидации – сохранению политической монополии. Действительно, на выборах 2016 года, невзирая на крайне благоприятный для властей политический контекст, «Единая Россия» получила лишь немногим более 50 % голосов по партийно-списочной части системы. Лишь выигрыш партии в колоссальном большинстве одномандатных округов позволил исполнительной власти закрепить баланс парламентских сил, необходимый для беспрепятственного проведения конституционной реформы 2020 года.

Наблюдаемая логика развития российской избирательной системы в условиях авторитарной консолидации свидетельствует о том, что на начальных этапах этого процесса необходимость решения вторичных задач может подталкивать исполнительную власть к субоптимальным, с точки зрения их долгосрочных интересов, решениям. Однако по мере консолидации режима на первый план выходят фундаментальные интересы его выживания, что требует высокого уровня изоляции электоральных результатов от политического контекста. Смешанная несвязанная система полностью подтвердила свое соответствие этим интересам по итогам думских выборов 2021 года, позволив «Единой России» сохранить за собой конституционное сверхбольшинство вопреки тому факту, что даже официальный подсчет дал ее списку менее 50 % голосов.

2.3.4 Электоральная практика: от манипуляций к административной мобилизации и подавлению

Термин «электоральная практика» включает в себя моменты, некоторые из которых подпадают под понятие об избирательной системе в широком смысле (такие как правила регистрации кандидатов), а другие не подпадают (такие как методы мобилизации избирателей). Ниже речь пойдет преимущественно о следующих моментах: административная мобилизация избирателей; контроль над полем политических альтернатив; прямые фальсификации. Для того чтобы выделить в общем виде соотношение этих элементов, необходимо определить структуру приоритетов электоральных авторитарных режимов в применении к выборам. До известной степени эта структура внутренне противоречива. С одной стороны, в той мере, в какой режим сохраняет свою авторитарную природу, он не только не может допустить собственного поражения на выборах, но и стремится выигрывать выборы с колоссальным перевесом. Именно эти приоритеты в наибольшей степени соответствуют функциям выборов в условиях авторитаризма, и в особенности – консолидированного авторитаризма.

Однако, с другой стороны, любой электоральный режим должен заботиться о том, чтобы выборы выглядели правдоподобными в глазах международного сообщества, а также местных правящих групп и населения. Это требует поддержания известного уровня соревновательности. Понятно, что этот второй приоритет имеет подчиненное значение, причем его вторичность усиливается по мере возрастания уровня воспринимаемых политическим руководством режима рисков. Например, в 2021 году этот уровень был значительно выше, чем в 2016 году. Это было в решающей степени обусловлено значительным снижением количества избирателей, готовых искренне поддержать «Единую Россию» на выборах, о чем недвусмысленно свидетельствовали опросы общественного мнения.

Не вдаваясь здесь в сложную дискуссию о достоверности результатов таких опросов при авторитаризме, замечу, что моя позиция такова: абсолютные значения поддержки и иных электоральных показателей, даваемые опросной социологией, с трудом поддаются интерпретации; однако динамика этих показателей отслеживается с достаточно высоким уровнем достоверности. Это касается даже тех данных, которые предоставляются явно ориентирующимися на сотрудничество с властями полстерскими организациями. По данным фонда «Общественное мнение», к декабрю 2020 года доля респондентов, намеревавшихся проголосовать за «Единую Россию», значительно снизилась и в течение последовавших девяти месяцев колебалась в пределах 27–33 %, а в начале сентября 2021 года составляла 29 %. Это значительно уступало показателям 2016 года и явно свидетельствовало о том, что выборы 2021 года могли повторить предыдущий результат «Единой России» лишь путем приложения значительных дополнительных усилий.

Разумеется, необходимость таких усилий была осознана организаторами выборов в президентской администрации задолго до официального старта кампании 2021 года. На практике все эти меры были отработаны в ходе «всенародного голосования» по конституционным поправкам. Следует, однако, отметить, что апробации этих мер в 2020 году предшествовал длительный период формирования авторитарных электоральных практик, охвативший почти два десятилетия и приведший, в качестве своего главного результата, к созданию системы административной мобилизации избирателей.

Политические последствия авторитарных выборов ничтожны, и это, естественно, не ускользает от внимания избирателей, многие из которых – включая сюда не только тех, кто относится к режиму критически, но и его искренних сторонников – не считают участие выборах ни практически полезным, ни эмоционально привлекательным мероприятием. Поэтому привлечение лояльных избирателей к участию в выборах является ключевой задачей любого электорального авторитарного режима. Как уже отмечалось выше, многие такие режимы полагаются при этом на клиентелистские механизмы, однако сфера применения таких механизмов во многих странах, в их числе и в России, не очень широка. Важную роль играет пропагандистское воздействие на население, однако восприимчивость избирателей к пропаганде испытывает колебания в зависимости от колебаний объективных условий поддержки. Данный фактор, таким образом, оказывается недостаточно устойчивым.

Система административной мобилизации избирателей начала формироваться еще в 1990-х годах в виде политических машин, которые были созданы властями большинства этнических республик в составе РФ, а также некоторыми региональными организациями КПРФ и, реже, местными политическими движениями. В дальнейшем эти политические машины были присвоены «Единой Россией», что и по сей день в значительной степени объясняет кроссрегиональную вариацию по параметру эффективности системы административной мобилизации. Однако уже в 2010-х годах эта система вышла далеко за пределы своих первоначальных очагов и теперь наблюдается практически повсеместно.

Система административной мобилизации основана на систематическом давлении, оказываемом на лиц, занятых в государственном и в частном секторах, с целью побудить их к участию в выборах, а также на организационных способах обеспечения их участия. Последнее требует использования различных механизмов, облегчающих доступ организованных лояльных избирателей к процессу голосования. В основном создание таких механизмов является функцией работодателей, которые при этом действуют под прямым или косвенным наблюдением региональных властей. Однако федеральные власти могут оптимизировать эту практику путем дополнительных институциональных мер, что и было достигнуто в 2020 году путем перехода к многодневному голосованию.

При анализе многодневного голосования обычно обращают внимание на то, что оно значительно облегчает манипуляции результатами выборов. Однако в российском контексте более важно, как представляется, то, что проведение выборов в рабочие дни поднимает контроль работодателей над поведением избирателей на совершенно новый уровень. Фактически голосование становится моментом трудовых функций персонала. Это может быть обеспечено работодателем как организационно, так и путем создания дополнительных стимулов вроде своего рода «обмена» участия в голосовании на освобождение от основных трудовых функций в течение остатка рабочего дня.

Хотя строгие количественные оценки недоступны, можно с довольно высокой степенью предположить, что система административной мобилизации ныне охватывает не менее трети избирателей. Следует отметить, что в тех регионах, где традиционные механизмы мобилизации исторически относительно слабы – прежде всего в Москве, – подобные возможности значительно расширились за счет введения дистанционного электронного голосования. Оно облегчает как сам процесс привлечения лояльных избирателей к голосованию, поскольку минимизирует их сопряженные трудозатраты, так и контроль со стороны работодателей.

Таким образом, были созданы серьезные предпосылки к тому, чтобы снижение искренней поддержки «Единой России» в электорате компенсировалось административной мобилизацией лояльных избирателей. Однако достижение такой компенсации обусловлено снижением стимулов к участию в выборах для тех секторов электората, в которых уже сформировались уровни и направления политической заинтересованности, не совместимые с поддержкой доминирующей партии. Понятно, что явка таких избирателей в решающей степени стимулируется присутствием партий и кандидатов, которые рассматривались бы как неконтролируемая властями оппозиция, для фиксации чего ниже будет использоваться термин «правдоподобная оппозиция». Исключение такой оппозиции осуществляется путем контроля над полем политических альтернатив.

2.3.5 Контроль над полем политических альтернатив

В России контролируемое поле политических альтернатив было в основном сформировано уже на начальном этапе авторитарной трансформации, в 2004–2011 годах, когда число партий, имевших право на участие в выборах, сократилось до семи. В дальнейшем круг таких партий был значительно расширен, однако партии, хотя бы потенциально способные к мобилизации оппозиционных избирателей, по-прежнему либо не допускаются к регистрации, либо сталкиваются с иными формами ограничения доступа к выборам (как это произошло с партией ПАРНАС в 2021 году).

Структура российской партийной системы, как она сложилась к настоящему времени, типична для электоральных авторитарных режимов и, по моей основанной на большом комплексе наблюдений оценке, оптимальна для режимов такого типа.

Помимо доминирующей партии, служащей электоральным и законодательным инструментом автократической исполнительной власти, эта структура включает в себя следующие элементы: (1) две партии, которые имеют значительную электоральную предысторию в качестве оппозиционных, но ныне в основном кооптированы властями и воспринимаются как правдоподобная оппозиция лишь узкими группами их высоко лояльных сторонников, КПРФ и ЛДПР; (2) партия, которая сочетает оппозиционную риторику с лояльностью исполнительной власти, но при этом включает в себя некоторую часть обладающих собственными ресурсами региональных политиков, «Справедливая Россия»; (3) значительное число образований, не только не являющихся правдоподобной оппозицией, но и лишенных потенциала к тому, чтобы представить себя в качестве убедительных участников политического процесса.

Партия «Яблоко» выбивается из этого ряда, поскольку ее оппозиционность правдоподобна, а опыт длительного – пусть и безуспешного на этапе авторитарной трансформации – участия в выборах создает инерцию, в целом увеличивающую ее электоральный потенциал, хотя и сопряженную с некоторой усталостью избирателей. Однако опыт участия «Яблока» в выборах 2021 года может служить убедительной иллюстрацией того, что подобный потенциал может быть значительно снижен в контексте избирательной кампании.

Можно констатировать, что в целом властям удалось достичь полного контроля над полем политических альтернатив. Отчасти этот результат мог быть нивелирован стратегией «умного голосования», с некоторым успехом апробированной в ходе региональных и местных выборов 2019–2020 годов. Стратегия строилась на предположении, что голосование оппозиционно настроенных избирателей в одномандатных округах могло изменить баланс в пользу кандидатов, противостоящих кандидатам «Единой России», и тем самым снизить уровень ее представительства. Для достижения такого результата нужно обеспечить координацию избирателей, то есть помочь им идентифицировать кандидатов, представляющих наибольшую угрозу для «Единой России». Это обеспечивается путем предоставления рекомендаций, доступных посредством ряда электронных приложений.

Выборы 2019–2020 годов показали, что основная цель стратегии была достижимой, хотя и не повсеместно и в довольно скромных рамках. Однако помимо основной цели, «умное голосование» косвенно преследовало две другие, достижение которых могло нанести «Единой России» не менее серьезный ущерб. Во-первых, «умное голосование» создавало достаточно ясный, поддающийся рациональному объяснению в ходе предвыборной агитации стимул к тому, чтобы оппозиционно настроенные избиратели явились на выборы. Это могло служить эффективным противовесом системе административной мобилизации. Во-вторых, совершенно очевидно, что если избиратель мотивирован желанием проголосовать против кандидата «Единой России» в округе, то и за список доминирующей партии он не проголосует. Таким образом, последствия могли сказаться и на итогах голосования по партийно-списочной части избирательной системы.

Для нейтрализации этих рисков власти в значительно большей степени, чем когда бы то ни было ранее, полагались на прямое подавление политических оппонентов. Начиная с драматических событий, развернувшихся в августе 2020-го – начале 2021 года, репрессивные действия властей развертывались по восходящей траектории и привели к полному разгрому организационных структур, обеспечивавших информационную поддержку «умного голосования». Они были признаны экстремистскими, что вылилось в прямые репрессии против целого ряда активистов и стало причиной эмиграции ряда других. Можно констатировать, что в течение первой половины 2021 года организационная база непарламентской оппозиции была полностью подорвана. Последствием этих действий стало удаление с выборов наиболее правдоподобно оппозиционных политиков, которые намеревались участвовать в кампании в качестве самовыдвиженцев.

Кроме того, власти предприняли широкие – и в целом успешные – действия, направленные на ограничение каналов информирования оппозиционно настроенных граждан о политике. Многие заметные СМИ, занимавшие критические по отношению к властям позиции, были признаны «иностранными агентами» или «нежелательными организациями» и либо прекратили свое существование, либо перестали быть доступными для массовых аудиторий. Таким образом, электоральная составляющая режима была ослаблена по всем значимым параметрам.

2.3.6 Эволюция неформальных институтов и персонализация режима

Однако вернемся к месту России на обоснованной в начале главы концептуальной карте политических режимов. Оно показано на следующей схеме. Отдельные периоды развития режима показаны векторными линиями, последовательный порядок и направления векторов обозначаются буквенными обозначениями в алфавитном порядке, начиная с Е. Расположение точек является приблизительным, поскольку достижение строго определенных числовых значений было бы, с одной стороны, методологически сложным предприятием, а с другой стороны, не является необходимым в рамках данного исследования. Важно лишь то, как точки расположены относительно друг друга. Длины векторов связаны с динамикой режима по двум измерениям, образующим диаграмму, а не с продолжительностью соответствующих периодов. Тем не менее каждый из пунктов определен в хронологическом порядке, как показано на графике. Заметим, что сплошными линиями обозначены те векторы, которые реально материализовались в развитии путинского режима, в то время как пунктирной линией отражена возможность, которая не материализовалась на практике.

Режим Путина в 2000–2003 годах не был откровенно диктаторским. Несмотря на то, что сам Путин постепенно начал оказывать решающее влияние во всех сферах политики просто благодаря своему формальному положению в системе с сильной президентской властью, его ближайшее окружение оставалось неоднородным с точки зрения политического происхождения и личной лояльности. Многие ключевые фигуры из ближайшего окружения Бориса Ельцина, такие как глава администрации президента Александр Волошин и премьер-министр Михаил Касьянов, остались у власти. В литературе того времени основная роль Путина часто усматривалась в поддержании баланса между фракциями правящей группы, вышедшими из ельцинской эпохи.

Схема 2. Схематическое отображение эволюции российского политического режима

Схема 2 показывает вектор EF как начальную фазу авторитарной эволюции политического режима в России. Точка E близка к вершине B диаграммы, поскольку в начале 2003-го – 2008 годах Россия сохранила многие характеристики электоральной демократии. Действительно, способность Путина обеспечить безопасное большинство для партии «Единая Россия» на думских выборах 2003 года, а также собственное президентство на выборах 2004 года сыграли решающую роль в консолидации его власти. Несмотря на то, что наблюдатели отмечали нарушения на этих выборах, есть достаточные основания полагать, что их результаты отражали широкую и искреннюю приверженность Путину и его политике среди избирателей.

Однако уже во второй половине 2003 года электоральная составляющая политического режима в России начала постепенно, но настойчиво сокращаться, и параллельно с этим нарастала персоналистская составляющая режима. К началу 2004 года Путину удалось выкорчевать из высшего руководства политиков, унаследованных из ельцинской эпохи. Оставшиеся укрепили личные связи с Путиным и лояльность ему. Параллельно происходил массовый приток друзей и знакомых Путина из правительства и деловых кругов Санкт-Петербурга с одной стороны и из органов госбезопасности с другой стороны в высшие эшелоны власти. Одним из главных приоритетов Путина было укрепление политических позиций отдельных акторов, обладающих значительными экономическими и/или политическими активами, с тем, чтобы сам Путин мог оставаться арбитром при возникновении между ними конфликтов.

Это было достигнуто несколькими способами. Во-первых, некоторые из близких личных соратников Путина заняли командные должности в российской экономике. Во-вторых, в значительной степени полагаясь на так называемых силовиков, то есть тех, кто служил в вооруженных силах, госбезопасности, правоохранительных органах или в других «силовых» ведомствах, Путин не ограничивал их в конкуренции за влияние и ресурсы. Эта конкуренция иногда достигала такой интенсивности, что породила выражение «войны силовиков», которое иногда встречается в литературе того периода. Путин тогда не только терпел, но даже поощрял значительные разногласия по вопросам экономической политики и государственного управления внутри правящей группы.

Моя общая интерпретация периода 2003–2008 годов путинского режима, отраженная в векторе EF диаграммы, такова. С одной стороны, выветривание электоральной составляющей режима шло полным ходом, но было далеко от того, что мы наблюдали в начале 2020-х годов. С другой стороны, режим находился в процессе становления в своем новом качестве, в качестве персоналистской диктатуры, и это развитие продвинулось достаточно далеко. Однако процесс был еще далек от завершения. Позволяя членам своего ближайшего окружения использовать и расширять свои собственные ресурсы и статусы в государственном аппарате и/или экономике, Путину удавалось тщательно балансировать между различными фракциями правящей группы, а не подавлять некоторые из них за счет других. В борьбе за власть они были в значительной степени предоставлены сами себе.

Конечно, оба аспекта динамики политического режима в России – вымывание электоральной составляющей и нарастание персоналистской – были связаны с главной задачей, которую Путин должен был решить в конце этого периода: обеспечить свою личную власть без нарушения конституционных ограничений на число президентских сроков. Это привело к недолгому президентству Дмитрия Медведева. В 2007 году объем политических и экономических ресурсов, находившийся в распоряжении Медведева, был весьма скромным, и даже ими он располагал лишь потому, что их предоставил Путин. Таким образом, его способность консолидировать власть в своих руках, несмотря на формальное положение на вершине государственной иерархии, была довольно ограниченной. По сути, Медведев оставался младшим партнером в ближайшем окружении Путина.

Приход Медведева на пост президента позволил Путину ограничить влияние силовиков внутри ближайшего окружения, тем самым добившись более сбалансированного распределения ресурсов внутри правящей группы. Некоторые из ранее влиятельных силовиков, такие как Виктор Черкесов, были полностью лишены своих должностей и связанных с ними ресурсов, что во многом положило конец «войнам силовиков». В то же время присутствие Медведева на высшей государственной должности стабилизировало распределение ресурсов и статусов внутри ближайшего окружения Путина.

Показательно, что метафора «Политбюро 2.0», описывающая ближайшее окружение Путина как сходное с высоко институционализированной моделью политического руководства в конце советского периода, начала циркулировать в средствах массовой информации вскоре после окончания президентства Медведева. Действительно, личный состав политического руководства оставался достаточно стабильным в период 2008–2011 годов, предшествовавший публичному объявлению о решении Путина баллотироваться на пост президента. На протяжении всего этого периода Путин и Медведев осуществляли совместные назначения на многие руководящие посты.

Приведенное выше описание объясняет, почему вектор FG на диаграмме проходит параллельно оси AB: это означает, что я не фиксирую существенных изменений в уровне институционализации режима за счет неформальных практик. При этом вектор направлен в сторону оси АD. Это означает, что выветривание электоральной составляющей режима шло достаточно быстрыми темпами. Именно в 2008–2011 годах ограничительное законодательство о политических партиях вступило в силу в полном объеме, так что к концу 2009 года было официально зарегистрировано только семь партий. Региональные парламентские выборы 2007–2011 годов дали «Единой России» подавляющее большинство почти во всех собраниях.

Политические потрясения, произошедшие с декабря 2011 года по май 2012 года, отразили как недовольство оппозиционно настроенных граждан решением Путина баллотироваться на пост президента, так и возмущение, вызванное фальсификациями на выборах в законодательные органы в 2011 году. В декабре 2011 года Медведев, тогда еще в качестве президента, предложил ряд реформ, которые могли бы привести к ограниченной либерализации. Инициативы Медведева включали смягчение законодательства о политических партиях и восстановление прямых губернаторских выборов. Если бы эти меры были реализованы искренне и последовательно, они могли бы способствовать активизации электоральной составляющей российского режима. Однако направление вектора GI на диаграмме указывает на прогрессирующую деградацию по параметру электоральной институционализации в сочетании с ростом персонализма, в результате чего режим оказался в точке, близкой к вершине А на диаграмме.

Действительно, после своего возвращения на пост президента в 2012 году позиции Путина по отношению к членам его ближайшего окружения резко укрепились. Он уже не «балансировал» между ними, а все в большей мере определял как место каждого в процессе принятия решений, так и способы разрешения разногласий между ними. В частности, это привело к тому, что авторитет членов ближайшего окружения стал определяться не только их формальными должностями, но и их личной близостью к Путину. Значение их собственных ресурсных баз сократилось. Траектории административно-политических карьер определял сам Путин в зависимости от его восприятия лояльности этих игроков, а также относительной важности задач момента и готовности отдельных соискателей позиций в органах власти к решению этих задач.

Разумеется, это не подразумевает, что Путин, будучи лидером персоналистского режима, принимает решения за всех акторов, тем самым лишая их какой-либо оперативной автономии. Такое описание было бы эмпирически нереалистичным и теоретически несовместимым с понятием персоналистского режима, поскольку, как и любой другой политический режим, он основан на коалиции. Здесь важен способ взаимодействия внутри правящей коалиции. Тогда возникает вопрос: была ли альтернатива этой траектории развития режима?

Судя по всему, такая альтернативная стратегия была рассмотрена и в конечном итоге отвергнута Путиным как средство решения проблемы преемственности, которая вторично встала бы перед ним в 2024 году. Когда впервые было объявлено о конституционных поправках 2020 года, они содержали положение о предоставлении конституционного статуса Государственному совету, ранее являвшемуся параконституционным органом с консультативными функциями при президенте. Делегировав положение о председательстве в Госсовете федеральному закону, поправки оставили возможность разделения должностей президента и председателя Госсовета в будущем.

Это привело к предположению, что в 2024 году Путин не стал бы стремиться обойти ограничения по срокам, а ушел бы с поста президента, чтобы фактически остаться у власти в качестве главы Государственного совета. Учитывая, что в первом проекте поправок полномочия Госсовета были определены очень расплывчато, так что этот орган можно было рассматривать как практически всемогущий, эта спекуляция казалась достаточно правдоподобной. Если бы такая стратегия была реализована, она могла бы привести к особого рода институционализации персоналистской диктатуры в России, переместив локацию режима выше по оси AD на диаграмме.

Появление двух центров силы, одного в лице президента, а другого в Госсовете, создало бы новую ситуацию, значительно усилив автономию отдельных системных игроков. Это гипотетическое развитие показано на диаграмме в виде вектора HJ. Вектор направлен влево, потому что нет никаких оснований ожидать, что эта гипотетическая траектория развития привела бы к какому-либо улучшению качества выборов в России. Очень похожая стратегия политического выживания, основанная на специфическом для режима способе институционализации, была реализована уходящим президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым в 2019 году.

Однако пример Казахстана как раз и показывает с особой наглядностью, что в условиях сильной президентской власти эта модель может сделать персоналистского лидера уязвимым для внешних по отношению к режиму потрясений, таких как массовые протесты. Во время кризиса формальные президентские полномочия все еще имеют значение, в то время как неформальные полномочия бывшего диктатора, какими бы обширными они ни были, подвержены быстрой девальвации. Конечно, нет никаких оснований полагать, что то же самое произошло бы и в России, если бы передача власти в 2024 году пошла по этому пути. Но в конце концов Путин предпочел стратегию, которая включала не только обход ограничений на его срок, но и увеличение формальных полномочий президента. Это окончательно консолидировало персоналистский режим.