Read the book: «Чертенок»

Часть 1

Глава первая
С чего все начиналось

Удивительное дело: когда прошло много лет с тех пор, как приключилась со мной эта необыкновенная история, я не без удивления замечаю; как могло случиться, что некоторые подробности и детали той эпопеи я помню довольно отчетливо, а вот некоторые другие вещи, казалось бы, более значимые для меня, я или помню с трудом, или вообще, как ни стараюсь, не могу вспомнить. К примеру, я до сих пор не могу вспомнить, какие причины побудили в тот роковой для меня день отправиться в поездку, которая так круто изменила мою жизнь. Если бы в тот миг, когда я седлал в дорогу лошадь, кто-нибудь предсказал мне, чем эта поездка закончится и что последует дальше, я бы, вне всякого сомнения, долго смеялся и потешался над столь неудачной шуткой. Увы, судьба иногда может выкинуть самый невероятный фортель. Не зря ведь говорят, что действительность зачастую страшнее и фантастичнее вымысла. И в этом я убедился.

Хотя мне и довелось с избытком испытать на себе почем фунт лиха, все же я, если быть полностью откровенным, с высоты прожитых лет, анализируя случившееся, не жалею, что все так произошло. Ведь в моей жизни было приключение! И это не высокие слова. Не каждому дано в этом мире пережить нечто, о чем потом можно будет писать в книгах, и о чем потом будет зачитываться не одно поколение романтиков, любителей всевозможных путешествий и загадочных историй. Да и само Приключение – это не некая благодать, которая постоянно сопутствует тебе, и в лучах которой ты купаешься всю свою жизнь, порой стремительно и неожиданно, но и, увы, порой, столь же стремительно уходит в историю и, как правило, навсегда и бесповоротно. И даже если какая-нибудь отчаянная голова войдет в раж от пережитого и в погоне за новыми острыми ощущениями отправится на поиски нового Приключения – эта попытка, скорее всего, потерпит фиаско. Настоящее приключение то, которое уготовано тебе Судьбой, и которое приходит к тебе Однажды.

Что уж говорить о нас, грешных. Сколько политиков, королей и полководцев в своей жизни (зачастую у них это происходило в молодости), совершали нечто, что восхищало, или, напротив, приводило в трепет целые народы. Они могли повелевать нацией, единолично управлять ходом истории человечества. В тот миг, находясь на вершине власти, они наверняка наивно заблуждались, полагая, что так будет всегда. Однако проходили годы, эти люди отходили от дел и некоторые из власть имущих проводили остаток своей жизни в забытье и одиночестве. Вот и я: прожил долгую жизнь, дожил до почтенной старости, но все то, что было после Приключения, полнокровной жизнью, в полном понимании этого слова, вряд ли стоит считать. Ну, наверное, и существованием это будет назвать несправедливо, но сравнить тихую и спокойную последующую мою жизнь с тем бурным потоком приключений, выпавших на мою долю в юности, тоже не стоит. Но обо всем по порядку.

Итак, все началось много лет назад в дождливый осенний вечер. Дождь, собственно, и стал главной причиной того, что я таки, прячась от непогоды, свернул в первый попавшийся на моем пути постоялый двор, где в дальнейшем и развернулись события, так круто изменившие мою жизнь. До вечера было довольно далеко, я, только утром покинув Бристоль, спешил, гонимый делами, до наступления темноты преодолеть львиную долю пути, и ничего бы меня не остановило, если бы не этот проклятый дождь.

Поначалу я пытался стойко бороться с непогодой: невзирая на непрекращающийся дождь и довольно сильный ветер, я все подстегивал и подстегивал свою лошадь, твердо веруя, что моя уверенность и настойчивость в достижении цели передастся и животному. Но чертовой скотине было, видимо, совершенно безразлично, какая нужда гнала меня в путь и как скоро я достигну цели своей поездки. Видимо, своей лошадиной, если можно так выразиться, логикой, она считала, что не будет ничего страшного, если я завершу свою поездку на день позже. Впрочем, зря, наверное, я все-таки язвлю. Бедной животине было действительно нелегко: дождь все усиливался, дорогу порядком развезло, ноги уставшей лошаденки все сильнее вязли в жиже, и она вскоре окончательно выбилась из сил. Пока у меня хватало возможности бодриться, я искренне негодовал, посылал частые проклятия в адрес своей спутницы, то и дело подгонял ее, но когда и сам порядком намучался и подустал, в голову мне начали приходить мысли, которые немногим ранее озарили мою бессловесную попутчицу. Потому-то и вздохнул облегченно, когда увидел сквозь пелену дождя впереди постоялый двор, возвышавшийся на уютном холме у самой дороги.

Помню, как на встречу мне вышла сухая и сгорбленная старуха, по всей видимости, хозяйка островка цивилизации в этом уединенном месте, взяла за узду мою лошадь, а мне велела пройти в дом. Я до сих пор помню голос старухи! Господи! Ничего более ужасного мне раньше слышать не довелось! Голос ее был настолько дряхлым и скрипучим, что, казалось, тысяча повозок с несмазанными осями въехали вдруг на постоялый двор и своим скрежетом хотят свести меня с ума. Я смотрел на старуху и искренне удивлялся: как она, немощная, почти невесомая, сможет управиться с моей лошадью? Господи! Сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как долго убеждая меня, скрипела старуха, мол, не волнуйтесь, господин, лошадь ваша проведет ночь в сухом хлеву, будет накормлена, и так далее, и так без конца. А я, стоя под проливным дождем, мысленно возмущался: да на кой черт мне, старая, нужна лошадь, когда я сам хочу укрыться от непогоды да согреться!

Зала для гостей встретила меня уютным теплом, исходящим от горящего камина внушительных размеров, встроенного в центральный простенок этого довольно просторного помещения, и… не совсем уютным шумом, издаваемым веселой компанией, расположившейся за одним из столиков, находящимся рядом с камином. Я сразу же заметил, что компания была довольно разгоряченной, и причиной тому было не столько тепло, излучаемое горящими на колосниках камина поленьями, сколько горячительные напитки, которые отправила эта веселая компания в свои желудки, видимо, в немалом количестве. Об этом свидетельствовали не только пьяные возгласы и уже изрядно заплетающиеся языки, но и пустые кружки, кувшины, бутылки из-под виски и вина, которыми был, не только густо уставлен их стол, но и немало этих ненужных уже им предметов хаотично валялись опрокинутыми под столом у их ног.

Когда я вошел в зал, то со мной сквозь открытую дверь ворвался и кусочек непогоды, сопровождаемый шумом дождя и завыванием ветра. Даже языки пламени в камине подпрыгнули от небольшого, теряющего свою силу порыва ветра, нахально ворвавшегося в приоткрытую на мгновенье дверь, которая, к тому же, была довольно далеко от камина, но дуновенье непогоды, однако, добралось и к нему. Вся компания, как по команде, дружно отреагировала на мое появление: все разом повернулись к двери. Собственно, в этом нет ничего удивительного: естественная человеческая реакция, мол, кто это к нам пожаловал? Но я, ловя на себе их изрядно помутившиеся от хмеля взгляды, откровенно говоря, приготовился к худшему. Нет-нет, в юности я ни в коей мере не относил себя к робкому десятку, хотя, честно говоря, избегал ненужные, глупые конфликты, в которых, исходя из ситуации, не было абсолютно никакой необходимости. Просто мне довольно часто приходилось бывать во всевозможных переделках и ссорах, единственной причиной которых, по моему глубокому убеждению, был алкоголь. Поводом для тех конфликтов или же не было вовсе, или были, но столь ничтожные, что трезвый человек либо вовсе не обратил на них внимания, или деликатно замял бы, превратив все без ущерба для своего авторитета в безобидный пустяк, безделицу. Но это, повторюсь, для трезвого рассуждения. Пьяное же воображение раздувает безобидную и беспомощную, казалось бы, искру в огромное бушующее пламя. Это вообще удивительное свойство человеческой психики. Не хотелось бы сейчас вдаваться в рассуждения, но все же. Почему человек устроен так, что когда он, к примеру, сходит с ума, лишается рассудка, не хватает в руки кувшин с водой и не мчится со всех ног поливать цветы ухаживать за ними. Нет! Его рука тут же тянется к оружию, и он, все, сметая на своем пути, с воплями: «Убью!» устремляется творить гнусности и только гнусности. Но разве этот факт не достойный удивления?

Однако, мы отвлеклись. Вместо ожидаемых придирок, я почти сразу же услышал приветливое:

– О! Кого я вижу! Прошу к нам! Прошу!

Признаться, среди присутствующих, а было их шесть человек, я никого не узнал, но приглашение из их уст прозвучало настолько приветливо, что я засомневался: а возможно, мы раньше когда-то встречались? Тем более, это располагающее к себе «Кого я вижу!», казалось бы, подтверждала мою догадку. Не успел я еще определиться в своем решении, как новый возглас развеял все мои сомнения:

– А что?! Верно, говорит Джонни! Чего у двери стоять? Проходи, мил человек, к нам! И если пламя в камине не согреет тебя: эта старая ведьма явно скупится на поленья для огня, то виски у нее, нужно признать, отменное: уж оно-то тебя наверняка согреет.

Доводы своих новых знакомых я, действительно, изрядно прозябший от непогоды, счел более чем убедительными, и, недолго думая, поспешил к их столу. По пути я успел снять промокший вдрызг плащ, и бросил на первый подвернувшийся по пути стул, под которым тут же стала расти лужица, образующаяся от струек, стекавшей с полов плаща, влаги.

Встретили меня радушно. Не успел я присесть под услужливо подсунутый кем-то табурет, как мне тут же подали в руку сосуд с согревающей жидкостью, и после бурного тоста за встречу и за знакомства, что было встречено одобрительными возгласами компании, тут же отправил содержимое своих кружек в желудок. Согревающее тепло тут же пробежало по телу. Нужно ли говорить о том, что в этот миг я испытывал блаженство. В этом то и заключается вся противоречивость и, я бы сказал, феномен горячительных напитков. При всех своих отрицательных сторонах, о которых я говорил выше, они таят в себе множество и привлекательных моментов. Притом, все в этом изобретении человека так крепко связано между собой, что людям подчас трудно определить ту грань, которая отделяет благо от зла, в которое это благо может незаметно перерасти.

Я не зря так подробно заостряю на этом внимание, поскольку именно алкоголь и сыграл со мной самую злую шутку в моей жизни. Не было бы его, или, скажем так: не употреби я его в неподходящий момент сверх меры, не случилась бы вся эта история, не появилась бы на свет эта книга. В этом я твердо уверен.

Я бы не сказал, что в юности я так уж злоупотреблял этим делом. Вовсе нет! Но в этом и заключается, как я уже говорил, предательская привлекательность алкоголя: можно сотни раз хватить лишку без каких-либо серьезных последствий для себя, но можно «дать маху» один-единый раз в жизни, и будешь потом расхлебывать последствия всю жизнь.

Но это я теперь, умудренный опытом и с холодной головой, позволяю себе проявлять, с позволения сказать, чудеса рассудительности. Ведь нетрудно догадаться, что тогда, в тот ненастный осенний вечер, моя голова была забита чем угодно, но только не рассуждениями о вреде алкоголя. Не успел я умилиться благотворно повлиявшей на меня первой порцией виски, как я уже держал в руке вторую, опять-таки услужливо поданную мне кем-то. Стоит ли говорить о том, что она тут же незамедлительно отправилась по тому же адресу, что и первая. Не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями, с употреблением слов «третья», «четвертая» и так далее. Скажу лишь, что когда пасмурный вечер всецело перерос в глухую, непроглядную ночь, мы, основательно погрузневшие от неимоверного количества возлияний, всецело отдали себя игре в карты и в кости. Все эти нехитрые предметы много раз выпадали из переставших слушаться нас пальцев, а мы все чаще и чаще принимались вздорить между собой без всякого на то повода. Со стороны могло показаться, что поводом этих ссор были спорные моменты в игре, но мы то с вами уже говорили о том, что является подлинным поводом в таких делах. Я хоть и был изрядно захмелевшим и к тому моменту довольно слабо контролировал происходящее, но все же сообразил: добром это не кончится! Особенно раздражал меня этот задиристый Джонни, который в самом начале пригласил меня к столу. Одно дело то, что мы были совершенно незнакомы, и это его панибратское «Кого я вижу?!», было его дежурной фразой, к тому же этот Джонни оказался пренеприятнейшим человеком и плохим компаньоном. Ну да ладно, я был для него чужим человеком, но ведь и к своим друзьям он цеплялся поминутно, и только выдержка тех, да неспособность в таком состоянии реагировать на явные оскорбления, способствовали тому, что все пока протекало тихо-мирно, если такое определение здесь уместно.

Одним словом, я уже собирался распрощаться с компанией и попросить старуху, чтобы она провела меня в приготовленную комнату, но именно в данный момент наступило второе действие разыгравшейся в эту ночь драмы. Внезапно с шумом распахнулась дверь и мы увидели человека, внешний вид которого не мог не вызывать сочувствия. Мало того, что он был весь промокший и верхняя одежда его представляла собой мало привлекательное зрелище. Но, к тому же, он был так сильно измызган грязью, что в пору было только удивляться: возможно ли вообще после случившегося с ним привести в порядок костюм этого господина. Было такое ощущение, что ткань так сильно разрушена влагой, что еще немного, и она начнет отваливаться и падать на пол кусками прямо сейчас, у нас перед глазами.

Незнакомец попросил хозяйку присмотреть за лошадью, а самому подать что-нибудь горячее. Он сбросил плащ, кинул его на спинку стоящего рядом стула, другой же подвинул поближе к камину, устало опустился на него и протянул к огню промокшие сапоги. Столь поздний гость постоялого двора оказался молодым человеком, примерно моего же возраста, приятной наружности, и я, следуя недавнему примеру Джонни, хотел уже было пригласить его к нашему столу, как вдруг дело приобрело совершенно неожиданный поворот. Снова, как и в случае со мной, всех опередил Джонни, только излишняя доза спиртного, да разгоряченный в спорах пыл помешал ему теперь быть столь же приветливым:

– Послушай-ка, любезный! А не кажется ли тебе, что это наглость с твоей стороны: заслонять от нас огонь камина?!

Тот даже не поднял в ответ голову, продолжая в задумчивости рассматривать причудливо извивающиеся и переплетающиеся между собой языки пламени. Или же этот человек был действительно всецело поглощен своими мыслями и даже не слышал слов Джонни, или делал вид, стараясь не реагировать и не ввязываться в склоку. Джонни же, естественно, все это расценил как страшную обиду в свой адрес, и буквально весь побагровел от гнева:

– Да ты что, мерзавец, и разговаривать со мной не желаешь?! – Рука задиры легла на рукоять шпаги. – К барьеру!

Я первым бросился к распоясавшемуся дебоширу, пытаясь успокоить его. Но тот ничего не желал слушать и только брызгался слюной и безостановочно сквернословил. Гость трактира наконец-то поднял голову, взглянул на обидчика, сделал вздох, чтобы что-то сказать в ответ, но именно это движение, видимо, причинило ему боль, поскольку он тут же зашелся страшным кашлем и долго еще не мог остановиться. Мне тогда показалось, что он и без того был болен, но, попав под непогоду, промокнув и прозябнув, совсем оплошал, а тут еще на его голову свалилось новое испытание. Наконец-то, отойдя от кашля, он стер с уголков глаз невольно набежавшие при кашле слезы и примиряюще посмотрел на нас:

– Господа! Ради Бога! Оставьте меня в покое! – И подавив в себе очередной приступ кашля, добавил. – Я не делаю ничего дурного и никому не желаю зла.

Гость постоялого двора вновь устремил свой взгляд к огню, но слова его не успокоили, а, напротив, еще больше раззадорили Джонни.

– Да он трус! – Задира залился язвительным, крайне неприятным смехом. – Пред вами ничтожный трус, господа! Разрешите представить вам ничтожество, неспособное даже постоять за себя! Видели ли вы в своей жизни более жалкое зрелище?!

– Прекрати! Иначе будешь иметь дело со мной!

Эти слова принадлежали мне. Как ни старался я в тот вечер не ввязываться в перепалки, но этот Джонни достал меня окончательно. Я встал между Джонни и новоприбывшим, положил руку на эфес своей шпаги и твердо взглянул в глаза забияки. Но тут же услышал за своей спиной:

– О, нет-нет! Этого я не допущу! Спасибо, мой друг, но поскольку меня упрекнули в неумении защищать себя, то, стало быть, мне самому и нужно убедить этого не в меру пылкого господина в обратном.

Юноша поднялся, отодвинул стул, прошел к середине зала, свободного от нагромождения стульев и столов, и вскинул шпагу:

– Я ведь говорил, что не делаю никому ничего дурного, однако мне все-таки придется это сделать, коль вы этого так страстно желаете, господин без пяти минут мертвец.

Джонни как будто этого только и ждал и сразу же бросился на соперника.

Те из читателей, кто обожает описание всевозможных кабацких схваток, с неимоверными трюками, опрокидыванием столов и стульев, ловкими выпадами, красноречиво свидетельствующих о высоком мастерстве драчунов владеть шпагой и тому подобное, будут глубоко разочарованны. Поскольку всего этого фактически не было. Казалось, что не было и самой дуэли: одно движение, один выпад шпаги юноши и бездыханное тело Джонни рухнуло на пол. Раздался характерный звук при падении тела, и в миг все смолкло. Тишину нарушало лишь мерное потрескивание горящих поленьев в камине.

Возможно, мы все еще долго вот так пребывали бы в оцепенении, если бы юноша не нарушил молчание:

– Видит Бог: я не хотел этого. Но коль уж все так случилось, хочу, чтобы этот человек, невзирая ни на что, был достойно похоронен. Вот деньги для этого. Он бросил на стол горсть золотых и тут же повернулся к хозяйке: – Проведите меня в мою комнату. Какой уж теперь, черт подери, аппетит может быть.

Хозяйка с гостем удалились, а мы еще какое-то время сидели, не проронив ни единого слова. Признаться, поначалу я опасался, что дружки Джонни тут же бросятся на обидчика их товарища, чтобы отомстить за его смерть. Однако никто не проронил ни слова, и я понял, что инцидент, образно говоря, исчерпан. К тому же, после случившегося не было никакого желания, ни продолжать игру, ни тем более пить. Потому-то, как только возвратилась хозяйка, я тут же попросил ее показать и мое место ночлега.

Старуха завела меня в небольшую, но уютную комнату, поставила на уголок стола, находящегося у изголовья моей кровати, горящую свечу и так же удалилась, прихватив с собой мою одежду, пообещав постирать и просушить ее к утру.

Я, хотя и был порядком уставшим, но долго еще не мог уснуть. Посчитав, что сну мешает свет свечи, я задул ее, но спокойствия на душе по-прежнему не чувствовалось. Еще бы: ведь непогода такое вытворяла! Сквозь окно было отчетливо слышно завывание ветра, раскаты грома, а саму комнату то и дело, раз за разом озаряли вспышки молнии. Даже жутковато становилось. Наверное, именно в такие ночи появляются привидения да всякая иная нечистая сила. Ветер шатал ветви деревьев, тени от них скользили по стене, а мне казалось, что кто-то ползет по стене, стараясь добраться до меня. Решив, что эти видения – следствие влитого в себя сверх меры спиртного, я отмахнулся от всего, повернулся на бок и уснул.

Однако, и сам сон не принес спокойствия. Не зря говорят: с какой мыслью уснул, то тебе и будет сниться. Помню как сейчас, снились мне тогда всевозможные видения: пытающаяся дотянуться и окрутить мои руки своими вязкими щупальцами всякая нечистая сила, а главное – ужасная ведьма-старуха. Она была столь страшной, что я, наверное, тогда и сквозь сон чувствовал, как дрожу. Беззубый рот, нос-крючок с горбинкой и еще больший горб на спине, делающий из нее уж вовсе демона. Вокруг плясали какие-то огни, сзади в такт этой пляски прыгали огромные тени, и казалось, что все это с каждой минутой приближается и приближается и вскоре подомнет меня под себя и раздавит своей громадой.

Отчетливо помню этот сон. Помню, как старался увернуться, убежать во сне, но ноги не слушались меня. Странное ощущение: бежишь-бежишь, но, тем не менее, остаешься на месте. Ноги не просто свинцовые: они, к тому же, как будто прилипают к земле, и для каждого шага нужны титанические усилия. Тот, кому снились кошмары, возможно, испытывали на себе нечто подобное, но я ощущал это первый раз в жизни, впрочем, если не изменяет память, то, кажется и последний.

Но главное – ведьма! От нее вообще не было никакого спасу! Как я не увертывался, она все тянулась и тянулась ко мне своей костлявой рукой. Я отчетливо видел перед собой ее сухие и длинные пальцы, которыми она пыталась впиться в мою шею. В последний момент я каким-то чудом отвернул в сторону голову, но все же ведьма вцепилась в мое плечо. Я извивался, стараясь вырваться, но тщетно. Старуха крепко ухватилась за плечо, тряслась в азарте от предстоящего кровавого пиршества и что-то приговаривала. Что именно, я никак не мог понять.

В конце концов, я подсознательно, сквозь сон, стал понимать, что я сплю, и осознавать, что стоит только мне проснуться, и весь этот кошмар закончится. Я стал принимать отчаянные попытки прогнать сон прочь и вскоре стал понимать, что это мне удается: я определенно просыпался. Боже! Как я это отчетливо ощущал. Вот! Вот! Еще немного, и я окончательно проснусь! Все! Осталось только открыть глаза!

Я осознанно приоткрыл веки, взглянул прямо перед собой, и едва не вскричал от еще большего ужаса. Это было просто невероятно! Сон продолжался, но уже наяву! Прямо перед собой я увидел страшное лицо старухи ведьмы! Все те же огни, пляшущие вокруг, все те же громадные тени, извивающиеся за ее спиной. Но и это не все! Я отчетливо видел руку старухи, протянутую ко мне, и чувствовал прикосновение ее пальцев на своем плече! Ну разве это не оживший сон?!

– Проснитесь, господин. Да проснитесь же!

Страшный скрипучий голос в первый миг испугал меня, но тут же и успокоил. Ведь я узнал этот голос и практически сразу же все понял. Просто хозяйка постоялого двора пыталась разбудить меня! Ну надо же – какое совпадение! Сама хозяйка, похожая на ведьму, ее рука, тормошащая меня за плечо в попытке разбудить, пламя свечи, которую она держала перед собой во второй руке, огромная тень от силуэта старухи на стене у нее за спиной – как это все в один миг переплелось между собой и усилило эффект!

– Что вам угодно? Какого черта?!

– Покорно прошу простить меня, но уж больно настойчиво господин, убивший нынче на дуэли моего постояльца, просит, чтобы вы поднялись к нему.

Некоторое время я, рассерженный слегка этим внезапным визитом, пытался сообразить, в чем, собственно, дело.

– Если я ему так нужен, почему он сам не спустится ко мне? Он что, и меня хочет убить на дуэли?!

– Не гневайтесь, господин, но сам он едва сможет сделать хотя бы два шага: он весь в страшном жару, приступы кашля вообще изводят его, а он утверждает, что хочет сказать вам что-то очень важное. Пойдемте, господин. Он так просит…

За это время я успел немного отойти ото сна, прийти в себя и оценить обстановку. Я вспомнил события прошедшего вечера, вспомнил о дуэли, о ночном позднем госте, сообразил, что ожидать от него какой-либо подлости не стоит, ведь он мне запомнился как порядочный молодой человек, и я решил пойти к нему. Тем более, что тут же, на спинке стула, стоящего рядом, лежала аккуратно сложенная моя одежда: чистая и сухая. Вот тебе и ведьма! А дело-то свое знает хорошо! Надо же: целый день наверняка провела в трудах, и всю ночь, вне всякого сомнения, трудилась, не покладая рук. На удивление маленькое и тщедушное, почти высушенное тельце, казалось, там и душе-то держаться не на чем, а ты посмотри – сколько в нем энергии!

Я оделся и пошел вслед за старухой. Она шла впереди, неся свечу, которая освещала наш путь, а я покорно следовал за ней. Помимо всего прочего мною двигало еще и любопытство. Действительно, что он хочет мне сказать? Наверняка по пустякам тревожить бы не стал чужого человека среди ночи. Я был уверен, что сейчас столкнусь с какой-то тайной.

Мы стали подыматься по лестнице. Тень от старухи, и без того сгорбленной, здесь, на ступеньках лестницы еще больше преобразилась, стала еще более ужасной, и, казалось, что вслед за старухой по стене ползет вовсе не тень, а огромное черное ужасное привидение, сродни тому, что я видел во сне. Все это придавало какую-то еще большую таинственность происходящему. Ну и ночка! Сколько всего свалилось сразу не меня! И это все за одну только ночь!

Лестница закончилась, мы вошли вглубь какого-то узкого коридора, подошли к двери, старуха приоткрыла их и они оказались такими же скрипучими, как и сам голос старухи. Я не переставал удивляться: ну прямо тебе ночь ужасов!

Мы подошли к постели, на которой лежал больной. У его изголовья стояло два табурета, на одном из которых находилась горящая свеча, на другом – письменные принадлежности: чернила, бумаги, перо. Я подошел поближе. Настолько близко, чтобы сразу увидеть, что мои вчерашние первые впечатления о нем были несколько ошибочны. Вчера он казался мне юношей, моим ровесником. Сейчас же рассмотрев более детально черты его лица, я заметил, что ему никак не меньше тридцати, а то и более лет. То ли ужасная болезнь за одну ночь так сильно исказила его лицо, то ли вчера я не настолько вглядывался ему в глаза, сколько удовлетворился первым впечатлением от его осанки, которая, впрочем, была для его возраста безупречной. Он был, на удивление, строен и подтянут, что говорило о том, что этот человек наверняка занимается если не гимнастическими упражнениями, то чем-то подобным. Впрочем, к чему догадки? Разве его фантастическое умение владеть шпагой не говорит о том, что он регулярно занимается в фехтовальном зале?

Увидев меня, он попытался улыбнуться, хотя было заметно, что это дается ему с трудом.

– Благодарю вас, мой друг, что вы отозвались на мою просьбу. Я должен попросить вас о чем-то очень важном. – Он сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух. Да, видимо, он был совсем плох, коль даже говорил с трудом. – Хозяйка, прошу вас, оставьте нас одних. Я желаю говорить с этим господином наедине.

Старуха молча удалилась из комнаты, а я был еще больше заинтригован, и весь обратился в слух, в ожидании тайны, в которую я сейчас окунусь.

– Прошу не отказывать мне в моей просьбе. Для меня это очень важно. Очень!

– Да я слушаю, вас, слушаю.

Он снова с трудом перевел дух.

– Вы должны немедля отправиться в Бристоль…

– Помилуйте! – Искренне возмутился я. – Да я только нынче утром покинул Бристоль!

– Нет-нет! Вы не в праве отказать мне. Это очень важно, а, главное, срочно. Я бы сам, да… Сами видите. Кому я еще могу довериться? Вы же мне приглянулись еще вчера, когда… Вы благородный человек, я это чувствую.

– Благодарю вас, но и у благородных людей могут быть свои неотложные дела, возможно, еще более спешные, нежели ваши.

Больной размышлял лишь какое-то мгновение. Потом он с трудом и легким стоном снял с пальца своей руки внушительного вида перстень и протянул мне. Я слегка растерялся.

– Простите, но я не понимаю…

– Прошу вас, возьмите этот перстень. Это плата за услугу, которую вы, я очень об этом прошу, окажете мне. Там бриллиант чистой воды! Эта безделица с лихвой окупит все ваши неудобства, вызванные выполнением моей просьбы. – И не давая мне опомниться, сразу же перешел к делу: – В порту Бристоля стоит судно, капитану которого вы должны передать пакет, который я вам сейчас вручу. Это, собственно, и все. Неужели я требую так многого?

Я был в смятении. С одной стороны не хотелось возвращаться в покинутый накануне город, с другой – не хотелось расставаться с великолепным перстнем, который, действительно, вне всякого сомнения, стоил немалых денег, и который я уже держал в своих руках, и руки эти, хотя по логике природы и должны были повелеваться разумом, в данный момент, напротив, доминировали над моим мышлением. Сознание, казалось бы, давало им установку вернуть столь щедрый подарок прежнему владельцу, а они, бестии, ну никак не хотели слушаться, и все норовили сунуть его в карман своему хозяину. Да и Бристоль то, размышлял я, совсем рядом, непогода ведь не позволила мне удалиться от города на достаточно большое расстояние.

Мое молчание больной расценил как согласие.

– Вижу, вы согласны. Ну вот и хорошо. Держите пакет. – Он протянул мне его. – Итак: название судна «Кадет». Вручите капитану, – приступ кашля вновь овладел этим человеком, и когда он, наконец, справился с ним, он впервые за время нашей беседы, пристально и неотрывно взглянул мне в глаза: – Вы обещаете, что выполните мою просьбу?

– Хорошо! Я согласен. Мое честное слово вас удовлетворит?

– Вполне! Попрошу только поторопиться, поскольку судно может сняться с якоря… – Вновь кашель. – Благодарю вас за то, что вы не отказали. Даст Бог мы еще свидимся, у меня будет возможность отблагодарить вас более достойно.

– Да уж куда более?! Плата за услугу и без того щедра.

– Пора, мой друг, пора! Удачи вам. И да хранит вас Господь!

Рассвело. Ветер поутих. Дождь прекратился. Правда, все небо было еще затянуто пеленой туч, но в этой пелене уже виднелись светлые просветы, что позволяло надеяться на то, что непогода проходит.

Я оседлал лошадь и отправился в путь. Горизонт на востоке все светлел и светлел, разгоняя мои опасения относительно того, что и сегодня мой путь будет прерван непогодой. Единственным моим врагом в пути была ужасно раскисшая дорога. Единственным, но довольно серьезным. Ведь основная нагрузка от этого ложилась на лошадь. И если я был преисполнен желаний исполнить обещанное и доставить пакет поскорее, то лошаденка моя, никому и никогда никакого честного слова не дававшая, понятное дело, отнюдь не горела желанием кому-то что-то доказывать, не боялась уронить свой авторитет в чьих-либо глазах. Она, притомившаяся изнурительной поездкой накануне, разомлевшая от согревающего тепла и уюта в сухой конюшне постоялого двора, теперь, казалось, была сильно рассержена, что кто-то столь бесцеремонно прервал эту идиллию. Лишь только хлыст, к помощи которого я старался прибегать не сильно часто, жалея животное, был единственным стимулом, в отличие от моего перстня, который заставлял это создание худо-бедно продвигаться вперед. Да я, собственно, не сильно и гневался на божье создание. Дорога была действительно ужасно раскисшей, ноги лошади местами вязли настолько глубоко, что у меня просто рука не подымалась хлестать ее очередной раз, хотя продвижение наше в это время сильно замедлялось.

Вскоре оптимизма во мне еще более поубавилось. Такое обнадеживающие просветление на горизонте оказалось кратковременным и довольно обманчивым. Тучи снова сгустились, и я стал все чаще и чаще посматривать на горизонт, да все настойчивей торопить лошадь. Уж больно не хотелось опять, как и накануне, оказаться промокшим до нитки, а в том, что это может произойти в любой момент, уже не оставалось никаких сомнений. Тучи все надвигались и надвигались. Я невольно чертыхнулся. Да и как, собственно, иначе?! Это просто рок какой-то! Ну надо же! Я уж не помню, когда ранее попадал под дождь, а тут дважды, и притом в самое неподходящее время! Не дурное ли это предзнаменование?

Не буду останавливаться на всех перипетиях своих дорожных приключений, скажу лишь только, что в то время я дал себе твердый зарок завести себе новую лошадь, более молодую и выносливую.

Вскоре вдали показались крыши домов, купола церквушек Бристоля. Ну, слава Богу! Возможно, мне удастся добраться на судно прежде, нежели разразится дождь. Но и это было очередным, которым уже по счету самообманом. Если просто сказать, что вскоре пошел дождь – значит вообще ничего не сказать. Небеса разверзлись сплошным потоком воды. Это было нечто ужасное. Но именно в этот момент моя лошаденка меня и удивила. Когда я уж сам не выдержал и хотел уже было свернуть с пути да схорониться где-нибудь от этой напасти, моя спутница внезапно устремилась вперед быстрей и уверенней. Дивясь чудной перемене в ее поведении, я нашел этому только одно объяснение: мы вышли на твердый путь, ноги ее больше не вязли, и ей, конечно же, показалось, что в этот миг она освободилась от неподъемной тяжести, которая до этого была незримо прикреплена к ее ногам. Воздав ей должное, я мысленно пожурил себя за столь поспешное и опрометчивое решение, принятое минутой раньше, и дал себе новый зарок: впредь не расставаться со своей спутницей.

А дождь все усиливался. Волна энтузиазма у лошаденки вскоре иссякла, она вновь замедлила ход, да и я сам был уже на грани нервного срыва. Единственное, что заставило меня продолжить свой путь – это лес мачт, показавшихся вдали. Вернее, лишь только верхушки мачт, но и они красноречиво говорили о том, что к цели моего визита рукой подать, потому-то и не было смысла прерывать путешествие в двух шагах от достижения конечного результата.

А вот и гавань. Огромное множество кораблей жались к пирсу, как бы желая и самим укрыться здесь от дождя. Еще большее количество застыло чуть поодаль на рейде. Я принялся пристально вглядываться в надписи, красовавшиеся на их бортах. Сквозь пелену дождя сделать это было довольно трудно, потому-то на эту процедуру у меня ушла уйма времени. Я снова и снова чертыхался, хотя это, откровенно говоря, мало помогало. Дождь, как мочил, так и продолжал мочить меня, невзирая на сквернословия, извергаемые мною. Помнится, мне тогда подумалось: это же какими черными должны быть дела и тайны, хранящиеся в конверте, коль все, что связано с ним, окутаны такой небесной напастью, таким проклятием Божьим?!

Наконец-то сквозь дождевую мглу я разглядел надпись «Кадет», окликнул людей на судне, там заметно оживились, тут же за мной была послана лодка, и вскоре я уже стоял на палубе судна. Капитан, видя мое состояние, тут же приказал провести меня в его каюту, но в следующее мгновение самолично проводил меня, отдав на ходу распоряжение, чтобы кок доставил к нему что-нибудь горячее. Капитанская каюта оказалась на удивление просторной и обставленной со вкусом. Стены были увешаны коллекционным оружием, как холодным, так и огнестрельным. Резное дерево виднелось вокруг, куда ни кинь взглядом. Хотя особой роскоши, все-таки, не чувствовалось. Во всяком случае, у меня в тот миг сложилось впечатление, что хозяин этой каюты не кичится богатством.

В первую очередь я переоделся в сухое, которое мне тут же предложили, а во вторую – сразу же осушил рюмку согревающего рома, которую капитан услужливо наполнил для меня. Я был польщен. Лично сам капитан ухаживает за мной, хмельное тепло разлилось по телу, пьянящий дурман вскружил голову. Вскоре вторая рюмка наполнила содержимое моего желудка. Господи! Как здесь было тепло, сухо и приятно! Как все это резко контрастировало с той непогодой, жертвой которой я был совсем недавно!

Мы с капитаном разговорились. Он оказался милейшим человеком, прекрасным собеседником. Я рассказал ему обо всем, что произошло, передал ему пакет. Он снова и снова перечитывал его, снова и снова расспрашивал меня о подробностях, и снова и снова подливал мне рома, я опорожнял рюмку, а капитан, видя мой непомерный аппетит, снова тянулся к бутылке.

Так продолжалось очень долго. Промокший и продрогший под дождем, плохо спавший накануне, потому и не выспавшийся, я разомлел, мною начала овладевать дремота, и под конец разговора я начал с трудом различать то, что со мной происходит. Помню, капитан мне что-то говорил, я ему что-то отвечал, но вот что – убейте, не помню. Веки мои наливались свинцом, желудок наполнялся ромом, голова все тяжелела. Нетрудно догадаться, чем все это кончилось. Да, да, вскоре я уже безмятежно спал сном младенца.

Сейчас уже и не помню, насколько долго я спал. Видимо, дала о себе знать накопившаяся за два дня усталость, изнурительная дорога, прозябание под дождем, и непомерно большое количество выпитого спиртного. Наверное, никогда в жизни мной не одолевал столь глубокий и продолжительный сон. Да, сон был действительно безмятежный. Но вот дальше…

Проснувшись, я долго не мог сообразить: где я? То, что обстановка была вокруг непривычная – это одно, но, главное, само состояние мое было сверх непривычным. Да, болела и раскалывалась голова, да руки и ноги были ватными и не хотели повиноваться мне, но было, к тому же, и ощущение, что я парю в воздухе, что-то наподобие птичьего полета! Что это за чудо такое? С чего бы это? Откуда взялось такое ощущение?

Я приподнялся на локте и огляделся. Совершенно незнакомая комната. Я никогда не бывал здесь раньше – это совершенно точно! Но что-то в ней необычное, она даже на комнату, в обычном моем понимании, не была похожа. Полукруглый свод окна, ничего лишнего вокруг, да и в самом окне ничего не было видно, только лишь однотонная ослепительная голубизна неба. Боже! Какое небо! Я никогда раньше такого не видел! Ни единого облачка! Какая девственно чистая голубизна. Как разительно контрастировало оно со свинцовыми дождевыми тучами… Первые смутные воспоминания начали робко просыпаться в моей голове. Еще не до конца осознанный, но легкий озноб дурного предчувствия пробежал по моей холодеющей спине. Я другими глазами посмотрел на все вокруг. Ну, конечно же, это была никакая ни комната, а каюта! Я находился в каюте корабля! Но это была не капитанская каюта, в которой мне вчера довелось побывать, и о чем с трудом я теперь начал вспоминать. В той каюте было так тихо, уютно, безмятежно. Теперь же со всех углов, со всех сторон резко веяло беспокойством. К чему бы это? Откуда и по какой причине это навязчивое ощущение?

Я собрал усилия воли, приподнялся с кровати и сел, опустив ноги на пол. Беспокойство еще более усилилось. Чудеса! Пол подо мной был словно живой, как будто он шевелился и трясся, и я это четко ощущал ступнями ног. Господи! Чего только не пригрезится с похмелья – подумалось мне тогда. Я уже начал было мысленно извергать массу проклятий на чертовый ром и на того, кто его придумал, как вдруг оцепенел от ужаса. Что это? Новое видение? Я отчетливо видел, как все, что было вокруг меня, вся каюта качнулась и отныне то, на что раньше не обращал внимания, стало проступать все явственней: корабль не просто покачивался, он был в движении! То, что минуту раньше было только догадкой, сейчас переросло в уверенность. Уверенность страшную, пугающую. Забыв обо всем на свете, я вскочил и подбежал к приоткрытому окну…

Сердце оборвалось. Единственное, что я видел – это длинная-предлинная, уходящая к самому горизонту, кильватерная струя, которая, прямо подо мной, кипела и пенилась, но чем дальше уходило судно, все успокаивалась, чего нельзя было сказать о моем душевном состоянии! Я был взбешен! И это мягко сказано! Гнев переполнял меня! Подлая измена! Меня заманили в ловушку! Иуды! Мне хотелось все сметать и крушить на своем пути! Еще не полностью отойдя от сна и не выветривающегося пьяного дурмана, я схватил шпагу и в ярости бросился вон из каюты.

– Где капитан! – Во всю глотку орал я. – Покажите мне этого мерзавца!

Я выскочил на палубу. Все недоуменно посматривали на меня, и лица их были полны удивления, мол, что это с ним? Это еще больше раззадорило меня. Я обнажил шпагу и стал в вызывающую стойку.

– Подайте мне сюда негодяя-капитана!

Я стоял трясущийся от гнева посреди палубы, вокруг меня собралась немалая толпа, с любопытством ожидавшая: что же будет дальше. Получилось все даже несколько забавно: словно толпа зевак собралась поглазеть на выступление заезжих комедиантов, а я посреди всего этого сборища и олицетворял собой шута, который сейчас должен потешать публику. Это еще больше разозлило меня. Но удивительное дело, чем больше я гневался, тем более в широких улыбках расплывались лица людей, окруживших меня. Это уже потом я понял, что выглядел довольно смешно: язык у меня все еще заплетался, верхнюю одежду в спешке набросил на себя, что называется «наперекосяк», да и на ногах держался еще нетвердо. Ну как тут смех не разберет; такой, казалось бы, грозный, со шпагой и в боевой стойке, а сам покачивается на ватных ногах, как тонкий прутик лозы на ветру, глядишь, чего доброго, сейчас свалится.

Тут подоспел капитан:

– Что случилось? Что за шум?

– Это ты, негодяй, спрашиваешь у меня, что случилось? – Выдавливал я из себя, задыхаясь от негодования. – Это ты, подлец, считаешь, что у меня нет повода для шума?! Это ль не твоя ли лживая глотка страстно желает, чтобы мой клинок вонзился в нее?!

Капитан сделал большие глаза. Мне показалось, что удивлялся он вполне искренне:

– Да объясните же, черт возьми, в чем причина вашего гнева! Я решительно ничего не понимаю!

Мне показалось, что он просто смеется надо мной, и переполненный эмоциями, я, со шпагой наготове, бросился на капитана. Выбрал я для этого, вне всякого сомнения, момент не очень подходящий. Я и без того неуверенно держался на ногах, а тут перенапряжение настолько подвело меня, что и сыграло со мной злую шутку; я в тот миг вообще с трудом мог контролировать свои действия и движения. Потому-то и неудивительно, что капитан, мгновенно отреагировав на мой выпад, успел обнажить свой клинок и ловким движением выбить мой из рук, притом с первой же попытки! Ничего позорного в моей жизни доселе никогда не было! Сам этот факт настолько ошарашил меня, что вмиг куда-то улетучились мои гнев и негодование, и я сник практически мгновенно. Наверное, это было жалкое зрелище. По всей вероятности я в тот миг здорово напоминал мокрую тряпку, которую небрежно бросили на какой-нибудь подвернувшийся под руку предмет, чтобы она просохла. Ожидаемая зрителями комедия завершилась для меня трагедией, фарсом.

Отчетливо помню, что страха в тот миг я не испытывал. А ведь меня, чужака, тут же могли заколоть, если не сам капитан, то любой из его людей, кто был бы возмущен тем, что я посмел поднять руку на него. Я был настолько подавлен, что в тот миг у меня не было никакого желания продолжить борьбу: подхватить выроненный клинок и снова ринуться в бой, или что-либо в этом роде. Мне стало безумно жаль себя, увязавшегося в эту авантюру, позарившегося на дорогой перстень, а в итоге искалечившего свою горемычную жизнь.

– Да объяснишь ли ты в конце-то концов, безумец, что с тобой происходит? У тебя что: был конфликт с кем-то из членов моей команды?

Я ожидал от капитана всего, но только не этого. Спокойный, умиротворяющий голос, и это после того, как я фактически минуту назад хотел убить его! Однако! Вот жизнь пошла у меня веселенькая: потрясение за потрясением, некогда и соскучиться!

Капитан, не дождавшись от меня вразумительного ответа, повернулся к команде:

– Может, вы мне что-нибудь объясните?!

– Да мы и сами удивлены, капитан: выскочил как угорелый, орет во всю глотку, мол, где этот мерзав…, гм-м, где, говорит, капитан.

Тут уж и ко мне вернулся дар речи:

– Еще и удивляешься, иуда! Насильно увез меня, а теперь…

– Что?! – Глаза капитана округлились. – Насильно?!!!

– А то как же. Еще и удивляется! Заманили меня в ловушку…

– Какую ловушку?! Что за бред?! Да что здесь, черт возьми, происходит?! Будет ли конец этой комедии?! – И тут же капитан успокоился. – Стоп! Разберемся спокойно. Вы, мил человек, никуда не хотели с нами плыть? Я так понял?

Я снова начал злиться:

– Еще спрашивает, наглец! Да вы что, вообще издеваетесь надо мной?!

Капитан примиряюще вскинул вверх руки:

– Все ясно! Прекратим этот балаган. Но прошу выслушать меня, чтобы ни у кого не оставалось никаких обид и недоразумений. Вы доставили нам пакет от Билла, мы благодарны вам за это, и я готов был щедро отблагодарить вас. А уж пленить, как вы выразились, или причинить что-либо другое, это было бы просто свинством. Думаю, единственной моей ошибкой было то, что я щедро угостил вас. Хотя, честно говоря, что же в этом дурного: после утомительной дороги усадить человека за стол. Кто же мог знать, что этот человек столь неравнодушен к возлияниям. Вот в этом-то, я подозреваю, и весь секрет. Я еще тогда, помнится, диву давался, мол, и куда это в нем все девается: пьет и пьет и все уходит как вода в песок. Видимо, во хмелю вы наболтали мне что попадя, а я, грешным делом, все за чистую-то монету и принял. Вы хоть помните, о чем мы с вами говорили?

Я замялся:

– Да поначалу, конечно помню, а дальше…

Тут последовала моя новая пауза замешательства, которую капитан расценил так, как и должен был расценить:

– Вот то-то, милейший, и оно! Я вам предложил принять участие в нашем походе, проще говоря, отправиться вместе с нами в плавание, чтобы было вам, не связанным с морем человеку, более понятно, на что вы бурно и радостно отреагировали, и тут же дали согласие.

– Что? – В ужасе вскричал я. – Не может быть!

– Очень даже может! Уверяю вас, так оно и было. Можете положиться на мое честное слово. Да, признаться я видел, что вы пьяны, но не думал, что до такого состояния, чтобы не отдавать отчет своим словам, тем более, когда речь идет о таком серьезном мероприятии.

В глубине души я чувствовал, что капитан прав, я верил ему. Вернее, душой верил, а сознание не хотело воспринимать эту жестокую правду. Я долго чесал затылок и наконец выдавил из себя:

– Ладно… Может, вы и правы, может я действительно… Но прошу вас: поверните назад к берегу, мне нужно опять туда…

Представляю, какой у меня был вид! Тогда, конечно, я был слишком подавлен и потрясен, мысли мои были заняты совсем другим, потому-то я меньше всего думал, как смотрюсь в это время со стороны. Сейчас же воспоминания о том случае заставили меня, пусть и слегка, но брезгливо поморщиться. Поверьте: не так уж много у меня в жизни было моментов, за которые я ныне, с высоты своих лет оценив случившееся, мог бы себя упрекнуть. Один из моментов был именно этот. Наверное, нашкодивший школяр, держа ответ перед строгим учителем, имел более достойный вид, нежели я. Конечно же, команда имела право поднять меня на смех. Даже послышались первые смешки, но капитан властным движением руки тут же успокоил всех:

– Угомонитесь, зубоскалы! Не видите, в каком он состоянии? Это еще неизвестно, как вы повели бы себя, случись с вами такое. – И повернулся ко мне. – Вы уж извините, но это никак не возможно. Одно дело, что мы спешим, и любая минута промедления нам ой как ни к чему, другое – это то, что за это время мы прошли немалый путь и возвращаться назад…

Я возмутился:

– Да не могли вы со вчерашнего-то вечера пройти сильно много! Неужели…

Тут дружный взрыв смеха сотряс палубу, и капитан не только не стал успокаивать зубоскалов, но и сам позволил себе слегка улыбнуться. Потом подошел ко мне ближе, положил руку на плечо и взглянул в глаза:

– Вы хоть знаете-то, сколько вы проспали?

Я оцепенело молчал, догадываясь, о чем идет речь.

– Вы хоть догадываетесь о том, сколько времени мы уже находимся в плавании?

В ответ все то же молчание. Он сокрушенно покачал головой:

– Это, наверное, еще и хорошо, что вы вообще проснулись после такого количества принятого алкогольного яда. Мой вам добрый совет: никогда больше не поддавайтесь подобному соблазну. Это вредно не только для здоровья, это может перевернуть всю жизнь, как в данном случае. И тем не менее, вы сделали нам добрую услугу, доставив нам пакет, мы ни в коем разе не хотим причинить вам что-либо дурное, поэтому предлагаю принять единственное, приемлемое в данный момент, решение: последовать вместе с нами. В обиде не будете. У нас все дружно, по-братски. А по завершение всех дел доставим вас вновь в Бристоль, куда, признаться, мы и сами думаем рано или поздно возвращаться.

Я был подавлен. В эти минуты я, наверное, столь же туго соображал, как и тогда, когда был пьян.

– Надеюсь, путь ваш лежит недалеко и мы вскоре вернемся?

Капитан убрал руку с моего плеча и поправил свою шляпу.

– Гм… Да как вам сказать… Не самый длинный из возможных, но, признаться, не столь уж скоротечен.

Я почувствовал, как во мне что-то обрывается внутри:

– И… через сколько дней мы возвратимся? – Видя как все вокруг дипломатично отвели в сторону взгляды или опустили головы, чтобы из сочувствия не смотреть мне в глаза, холодея добавил. – Или… Недель?

Капитан снова поправил шляпу, хотя минутой раньше он это уже делал и прокашлялся.

– Гм… Видите ли… Вы, наверное, в мореходных делах человек не сильно осведомленный… Дело здесь идет на месяцы, если не сказать о большем…

Ноги у меня стали ватными, хотелось плакать.

– И… И куда мы направляемся?

– В Сан-Жоржи-да-Мина.

Это название мне ни о чем не говорит.

– Гвинейский залив, Африка.

– Африка?!!!

Лишь теперь я понимаю, что, по большому счету, это не так уж и далеко. Если мыслить масштабно. Но тогда мне казалось, что это ужасное место с неграми, людоедами и прочей диковинной для меня новизной находится где-то на краю света! Я не только был удручен перспективой столь долгого расставания с родными местами и людьми. Я вмиг представил те ужасы, с которыми доведется мне столкнуться в будущем. Возможно, ноги в тот миг у меня стали совсем уж ватными, возможно, голова и от похмелья и от стрессовых нагрузок «дала сбой», возможно, своим поступком я хотел выразить некий немой протест судьбе, которая так насмеялась надо мной, но я вдруг бесцеремонно опустился на палубу, сел, положил подбородок на согнутые колени, и пустым взором устремился куда-то вдаль. Матросы еще некоторое время постояли возле меня, но видя мое состояние и мои стеклянные глаза, все разбрелись кто куда, занялись своими делами, а я все сидел и сидел в неподвижной позе.

А судно тем временем все неслось и неслось на всех парусах навстречу этой загадочной Африке, и все дальше и дальше уносило меня от родных берегов.

Глава вторая
«Гостеприимная» таверна

Первое в моей жизни плавание подходило к завершению. Хотя, черт возьми, какое же это завершение, если мне тут же предстояло преодолеть то же расстояние, но уже в обратном направлении. Однако об этом думать пока не хотелось.

За время пути я перезнакомился и подружился со многими. Особенно привязался к Маку Пери. Добродушный малый! Здоров чертяка, широк в плечах, он полкоманды мог бы одним махом в рог скрутить, но при этом был удивительно покладистым и добродушным. Правда, в минуту опасности, как я понял по рассказам товарищей, он преображается, и тогда можно выразить сочувствие тому, кто попадется под его тяжелую руку. Но плавание протекало в спокойной обстановке, потому-то Маку приходилось проявлять свои самые мирные качества. А рассказчиком каким он был! Ежели с вечера начнет рассказывать какую-нибудь увлекательную историю – все, считай, команда проведет бессонную ночь!

Джек Найт, кок, был полной противоположностью Мака. Но не по характеру, а по фигуре. Если Мак с трудом протискивался в корабельные двери из-за своей непомерно огромной комплекции, то Найт был настолько сухощав, что я просто диву давался. Это при том, что он был коком! Если кто из них и должен был боком заходить в упомянутые нам двери, так это Джек, имеющий доступ ко всем съестным запасам на корабле.

Капитана звали Томасом Хантом, и он оказался вовсе не мерзавцем, как мне показалось вначале, а милейшим человеком, благородным и порядочным. Это совершенно точно! Меня просто подкупала атмосфера, в которой жила команда. Это была фактически одна дружная семья. Капитан за все время пути никогда не воспользовался своими правами, чтобы наказать кого-то, да и никто из команды ни разу не дал ни единого повода, чтобы капитан имел моральное право прибегнуть к этому.

Перезнакомился я, как уже говорил, почти со всеми, но особенно часто общался именно с этой троицей. И общение с ними, право слово, доставляло истинное удовольствие.

Но за столь долгое время плавания одним общением, естественно, не ограничишься. В морском деле я, как уже было сказано, несведущ, да и меня никто не принуждал к какому-либо занятию. Однако лично для меня безделье было настоящей мукой. Потому-то я после того, как отошел от первого потрясения и немного успокоился, начал сам себе искать какое-либо занятие. Я пытался то плотничать, то стелить корабельный фонарь, то фал тянуть, то помогать ребятам чинить паруса. Раньше всем этим я не только не занимался, такое не могло даже прийти мне в голову. Конечно же, мой род не принадлежал к высшим дворянским сословиям старушки-Англии, тем не менее, я считал, что принадлежу к знатному роду, и моей годовой ренты для меня вполне хватало, чтобы вести пусть не зажиточную, но весьма сносную жизнь.

Теперь же, взявшись за «черновую», по моим тогдашним понятиям, работу, я нисколько не смущался, так как не только разгонял скуку, но и старался приобрести кое-какие навыки в жизни, резонно полагая, что это все в дальнейшем может мне пригодиться. Конечно же, в те минуты я не собирался всю оставшуюся жизнь провести за плотницким столом или с иголкой в руке, зашивая паруса. Мне тогда пришла в голову мысль, что неплохо бы организовать по возвращению в Бристоль свое дело: нанять людей, которые могли бы изготавливать паруса, закупить ткань, позаботиться о помещении для этого занятия. Данный товар имел бы хороший сбыт: сколько судов посещают гавань Бристоля, сколько потенциальных клиентов!

Так мало-помалу плавание подошло к концу. Признаться, под конец мне, ей-богу, уже и не хотелось расставаться с людьми, с которыми провел столько времени и к которым уже успел привязаться. Начали уже брать сомнения: а не поддаться ли на их уговоры и не согласиться ли остаться с ними в Африке на то время, что они будут решать там свои какие-то вопросы. Они не раз пытались объяснить мне, что за дела их тут ждут, из первых же слов их я понимал, что мероприятие ими задумано выгодное, они уверяли, что не забудут и обо мне, когда дело дойдет до распределения доходов по результатам этого плавания, но я каждый раз их прерывал, не давая договорить до конца. Я опасался, что залихватскими россказнями о их задумках они соблазнят меня, заставят проникнутся их идеями, и я возьму да и останусь, чего мне жутко не хотелось. Само слово Африка пугало меня, и я решительно не хотел иметь здесь никаких дел, сколь бы заманчивыми они не были. Сознание мое сверлила одна мысль: домой! И при том как можно скорее! Там мне все привычно и мило душе. Быстрее назад в Англию!

Поначалу мне казалось, что это плавание напоминает пропасть, с которой если сорвешься, назад дороги нет. Африка! Край света! Возможно ли вообще из тех краев вновь вернуться на Родину?! Однако по ходу плавания, из разговоров команды и капитана понял, что путь домой не столь уж и нереален. Сан-Жоржи-да-Мина, в принципе, такой же порт, как, к примеру, и Бристоль, и хотя это детище португальцев, но прибывают туда суда из разных стран, в том числе и Англии. А коль прибывают, то, как резонно заметил капитан, стало быть и убывают. Потому-то я и решил: как только прибудем на место, нужно будет справиться в порту: не отправляется ли в ближайшее время к берегам Англии какое-нибудь судно? И первым же попавшимся вернуться назад, домой. Эта мысль казалась мне спасительной и становилась все более навязчивой.

Вскоре мы вошли в воды Гвинейского залива и еще спустя какое-то время бросили якорь у пирса долгожданного порта. Кому-то скрип вымбовки при спуске якоря может резать слух и казаться неприятным, но для меня в тот миг это была приятнейшая из всех мелодий, которые я когда-либо слышал: Долгожданный миг! Как долго я тебя ждал!

Не успел еще якорь прорезать водяную плоть Гвинейского залива и лечь на его дно, как я уже поспешил к капитану и поинтересовался: скоро ли спустят на воду шлюпку. Я видел, что он уже набрал полные груди воздуха, чтобы развернуться очередной тирадой и попытаться-таки уговорить меня остаться, но потом, понял тщетность этих попыток, сделал глубокий вздох и улыбнулся:

– Да. Я сейчас же прикажу спустить шлюпку. Можете начинать собираться.

Я сделал большие глаза:

– Начинать! Да вы шутите, капитан! Вы лучше спросили бы, когда я закончил свои приготовления?!

Капитан чистосердечно рассмеялся:

– Простите, ради Бога! Вы, конечно же, правы.

Почти вся команда собралась проводить меня. Я был тронут. И вместе с тем удивлен, что пока никто, кроме меня, не спешит на берег. Нет, они собрались к высадке, я видел, но пока что гребцы должны были доставить к берегу лишь меня одного. Каждый старался похлопать меня по плечу, пожать на прощание руку. Мак взглянул мне в глаза:

– А может-таки, останешься, Бэн? Возможно, мы, при благоприятном стечении обстоятельств, за какой-нибудь месяц-второй, управимся здесь, да и махнем потом все вместе назад в Англию? А?

Я покачал головой:

– Да ты что, Мак? Целых два месяца! А вдруг если не сегодня, то завтра какое-нибудь из этих суден отправляется к нам на родину?

– Да мы сами справки в порту наведем. Среди морского люду секретов в таком деле, как правило, не бывает. Все уладим, утрясем. Ты же в этих делах человек неискушенный.

– Мак дело говорит, – поддержал разговор капитан. – В чужих портах обычно всякий люд ошивается. Бывает, и опытного моряка окрутят вокруг пальца. Опытный глаз какого-нибудь проныры сразу вычислит тебя из толпы. Это очень серьезно, мистер Райли. Подумайте.

Я слегка замялся:

– Ну хорошо, вы в чем-то правы. Но все же сгораю от желания расспросить об отбывающих судах. Давайте так: я весь день буду наводить справки об этом, и коль ничего определенного не узнаю, к вечеру вернусь на «Кадет».

– О! Вот это уже трезвое мышление! Смотри: в случае чего, ждем тебя.

Я шагнул в лодку и уселся там поудобнее, словно мне предстоял длинный путь, хотя берег был совсем рядом. Капитан потер подбородок и тут же вскинул голову, словно о чем-то вспомнил:

– Кстати! У вас-то хоть есть чем платить за обратную дорогу?

Я растерянно обстукал карманы, пытаясь вспомнить, не заглядывая в них, что у меня там имеется.

– Вы так рветесь на спасательное, в вашем понятии, судно, а его капитан, между тем, сдерет немалую сумму за то, что доставит вас по назначению. – И видя, как я принялся шарить по карманам, вытащил из своего горсть золотых монет и протянул мне. – Держите!

Я категорически покачал головой:

– Нет-нет, благодарю вас! Вот перстень, что мне передал Билл в благодарность за оказанную услугу.

– Хорошо-хорошо, но вам же нужно и питаться и мало еще какие расходы могут возникнуть. Да берите же, черт возьми, деньги!

Я счел его доводы резонными и принял их.

Когда лодка уже отчалила от борта судна, Мак крикнул вдогонку:

– Да будь же осмотрителен! Я сотню морей избороздил, а поди ж ты: в одном из чужих портов меня зашанхаили!

Помнится, я тогда только подивился диковинному слову, сорвавшемуся из уст Мака и даже не стал выяснять у гребцов, что оно означает. А зря. Позже я узнал, какое страшное явление кроется за этим определением, но… В том-то и дело, что «позже».

Стоит ли говорить о том, что я чувствовал, вступив на твердынь земли после столь длительного плавания. Бывалые моряки радуются этому, а уж что говорить обо мне, впервые отправившемуся в плавание, впервые испытавшему, что такое качка, морская болезнь и тому подобное. Тот, кто не пережил подобное, тому этого не понять! После бесконечной, изматывающей до исступления болтанки, вдруг ощутить под ногами устойчивую опору. Это же неописуемое удовольствие!

Я столь был переполнен радостными мыслями и эмоциями, что забыл даже поблагодарить гребцов за оказанную мне услугу. Только лишь ступив ногой на каменные плиты пирса, я тут же принялся безостановочно вертеть головой, осматривая непривычное для меня место. Признаться, я был несколько озадачен. Раньше мне казалось, что стоит ступить на берег этой удивительной страны, меня тут же окружит нечто необычное и экзотическое: кругом лишь будут странные и непривычные для меня люди с удивительно черным цветом кожи, будут везде бродить диковинные звери, а одни из них, что зовутся словами, столь огромны, словно гора, и могут запросто, словно ничтожную букашку, растоптать человека, стоит лишь только попасть под их огромные ноги. А главное, как мне казалось, везде будут бегать людоеды, гоняться друг за дружкой, и тут же жарить свои жертвы на кострах и поедать их.

К огромному своему удивлению (правда, я был уже подготовлен к этому рассказами Мака), мне показалось, что я попал, если не в саму Англию, то маленькую ее часть, заброшенную на край света. В основном, все европейские лица, европейские одежды, да и каменные сооружения так напоминают все близкое сердцу и знакомое, оставленное мной на родине. Впрочем, что удивляться: ведь этот форт был когда-то построен португальцами, и воздвигали они его, конечно, под свой манер. Тут впервые я услышал слово «Эльмина» – название, которое дали своей фактории португальцы. Замок святого Георгия на руднике – какой из названий более подходили для этого форта, не мне судить, да и в то время для меня было это абсолютно неважно. Главным для меня тогда было одно: не отбывают ли в ближайшее время суда?

За время пути сюда на «Кадете» и в лодке к берегу, мне казалось, что стоит мне у первого же встречного в порту спросить о том, что меня интересует, он тут же даст исчерпывающую информацию, непременно радостную для меня, чуть ли ни сам проводит меня в нужное место, одним словом, всецело поддержит человека, оказавшегося в затруднительном положении. Тем горше были мои разочарования. На все мои расспросы прохожие или же невразумительно сдвигали плечами, или же вообще не обращали на меня никакого внимания, словно я не к ним обращался. Это начинало выводить из себя. Я снова и снова подходил к людям, делал это более настойчиво, но с тем же результатом. Все происходящее можно было охарактеризовать одним словом: все спешили. Все куда-то безостановочно спешили. Кто просто торопился налегке, кто таскал какие-то грузы, кто катил бочки – все были заняты своим делом.

Все сильнее и сильнее напоминало о себе чувства голода, все чаще и чаще стала вспоминаться буженина краснощекого, которую так похваливал этот Генри. Ведь он был с толстяком заодно! За время, проведенное в подземелье, я детально обдумал то, что со мной случилось, и было до обидного больно, что со мной так поступили: обвели вокруг пальца, словно мальчишку. Уж сколько проклятий я мысленно изверг на свою голову за это время! Сколько корил себя за доверчивость, наивность и глупость! Но, увы, что проку из того: дело было сделано. Впереди маячила страшная перспектива рабства, и от мыслей об этом еще тоскливей становилось на душе.

На третий день где-то сверху послышались шаги, затем последовала продолжительная по времени возня у дверей, со зловещим, царапающим по душе, скрипом. Дверь наконец-то отворилась, и мы увидели в светлом проеме двери растолстевшую фигуру краснощекого.

Сказать, что захотелось тут же, сразу броситься на этого ненавистного мне человека и схватить его за горло – это значит не сказать ничего. Негодование просто переполняло меня, и я лишь с трудом сдерживал порыв, желая проследить за развитием событий.

Толстяк, тем временем, не спеша и вальяжно, в одной только походке которого чувствовалось высокомерие и насмешливость, начал спускаться по каменным ступенькам в погреб. Тут же за его спиной выросли фигуры пяти вооруженных людей, которые сразу же, хоть и на некотором расстоянии, последовали за ним. Я только удивлялся: все происходило в точности так же, как это описывал ранее мой компаньон! Завидное, хоть и зловещее, пророчество!

Толстяк подошел поближе к нам, остановился на безопасном, по его мнению, расстоянии, подбоченился и расплылся в улыбке:

– Ну что, голубочки? Как вы здесь расположились? Удобно ли вам, касатики? – Было видно, что он явно упивается ситуацией. – Ежели какие неудобства, так это вы не огорчайтесь: пришел конец вашим стеснениям. Отныне вас ждет новая жизнь. Тут нынче на Карибы отправляется судно, так я позаботился о том, чтобы там о местечке и для вас побеспокоились. Да не нужно меня благодарить, не нужно! Дело в том, что с комфортом там не очень. Нет, вообще-то есть суда со сносными условиями пребывания на борту, но только вот одна загвоздочка: это мы с вами должны платить капитану за место на его корабле. А вот капитан судна, на котором вы отправитесь в плавание, сам приплатил мне по пятьдесят реалов за каждого из вас. Как вы понимаете, лично для меня второе предложение выглядит более заманчиво, так что, думаю, вам грех обижаться на меня. Все ли мы, грешные, в силах бороться с соблазнами?

Те пятеро за спиной толстяка дружно захихикали. Мой друг не удержался от реплики:

– Во дают! Поступили подлейше, искалечили нам судьбы, нажились на нас, а вместо благодарности еще и насмехаются. А ты говоришь: негры, дикари. Вот где настоящие дикари!

Хозяин таверны сделал большие глаза. Гримаса удивления на его лице, казалось, была столь искренней, что грех было его заподозрить в двуличии.

– Это на меня-то обижаться?! Однако! Да вы поглядите: в ответ на вашу реплику я никак не отреагировал и продолжаю мирно беседовать с вами. А представляете, как поведет себя надсмотрщик на плантациях, где вам предстоит трудиться, если что-либо подобное вы ляпнете в его адрес. Боюсь, что плантатор разорится на бесконечных покупках все новых и новых партий кнутов, которые постоянно будут приходить в негодность в связи с частым употреблением для вашего усмирения.

Вновь дружный смех, уже более откровенный и залихватский, за спиной краснощекого. Это и переполнило мою чашу терпения. Проявив удивительнейшую, даже для самого себя, прыть я буквально в один прыжок подскочил к этому мерзавцу, одним ударом сбил его с ног и крепко впился пальцами в бесконечно ненавистный мне кадык. Я знал, что эта пятерка сразу же кинется на помощь своему патрону, потому-то и старался успеть сделать свое дело, прежде чем меня оттащат от него.

Так и получилось. Я сразу же почувствовал на себе множество рук, которые упорно оттаскивали меня, но я не разжал свои пальцы и продолжал душить мерзавца. Помню, каким жирным был его кадык! Возможно, мне это только казалось, ведь я был так зол. Но в тот миг я проклинал эту жирную свинью, у которой даже кадык был заплывший жиром. Нет, таки мне, наверное, не показалось. Ведь я помню что-то липкое под пальцами, помню как скользили они и мне все тяжелей и тяжелей было удерживать свою, такую желанную, добычу. Но в конце концов она выскользнула из рук, и меня таки оттащили от толстяка.

Помню, как эти пятеро налетели на меня и начали избивать. Кто-то заорал: «Я убью его!», на что в ответ послышался хриплый голос еще не оправившегося от шока хозяина таверны:

– Нет! Не сметь! За него уже уплачен задаток! Не сметь!

Мне скрутили руки за спиной и начали их связывать. Только тут-то я заметил, что то же самое делают и с моим товарищем по беде. Он находился рядом со мной, тяжело дышал, видимо, после продолжительной борьбы, из чего я сделал заключение, что он бросился мне на помощь и тоже принимал участие в этой потасовке. И хотя то был момент, когда некогда было думать о чем-то отвлеченном, помнится, я с благодарностью взглянул на него, мол, спасибо, друг.

Вскоре нас потащили куда-то наверх, провели через какие-то каморки, и, в конце концов, мы оказались в просторной зале таверны, порог которой мне не так давно пришлось столь опрометчиво перешагнуть.

– О! Да у нас гости!

Краснощекий, увидев довольно многочисленную компанию, занявшую несколько столиков в углу таверны, повернулся к одному из своих людей, и распорядился:

– Так, плешивый, слушай! Отведете этих двоих на судно, где мы вчера с тобой были, передайте их капитану, да не забудьте забрать остальные деньги. А я обслужу дорогих гостей! – И чуть тише, чтобы слышали лишь его люди, добавил. – Вижу, они при деньгах.

– Хорошо, Хорси. Эй, быдло! Пшел!

Дружные удары в спину заставили нас направиться к выходу. Мой попутчик только лишь успел с горькой иронией шепнуть мне:

– Вот видишь: я ведь говорил, что отныне обращение «быдло» будет постоянным.

Настроение и без того было прескверным, а, тут еще и его карканье… Честно признаться, в тот миг мне хотелось вспылить и сказать ему что-то резкое. Но в следующий момент он совершил поступок, который, исходя из ситуации, можно было назвать если не геройским, то уж достойным уважения это точно. Увертываясь от пинков наших конвоиров, он развернулся к краснощекому и выдал:

– Погоди, жирная свинья! Придет время, и мы с тобой поменяемся местами. Попомни мое слово!

Жестокий удар по затылку повалил его на пол. А уж какой град проклятий посыпался на его голову, об этом, думается, вряд ли стоит говорить. Особенно старался один из молодцов краснощекого. Вот он-то и заработал от меня, думаю, немалой силы пинок (руки-то ведь были связаны за спиной) в зад. Вышло очень забавно: голова в первую минуту как бы осталась на месте, но затем устремилась вслед за своим телом, получившим ускорение. Просунулся по полу обидчик достаточно большое расстояние, опрокинув пару стульев по ходу движения. Закончилось его путешествие под одним из столов, который, казалось, надолго приютил его. Но получилось иначе. Посрамленный задира вовсе не потерял самообладания и, желая как можно быстрее поквитаться со мной и реабилитировать свой престиж в глазах друзей, моментально вскочил на ноги. В принципе, он делал все правильно, просто забыл, что находится под столом. Резко подымаясь, он со всего разгона ударился головой, которая к тому же была не прикрыта, (ведь голова выдержала ускорение после моего пинка, а шляпа нет, она осталась на месте и упала на пол), о крышку стола. Удар был настолько сильным, что стол, довольно увесистый и тяжелый, подпрыгнул и свалился на бок. Несостоявшийся реваншист застыл на месте, словно статуя, покачался некоторое время из стороны в сторону на полусогнутых ногах, потом эти ноги подкосились, он весь обмяк и улегся на то же место, где только что лежал.

Все получилось настолько забавно, что я готов был рассмеяться, если бы не положение, в котором находился. Я ведь понимал, что его дружки через мгновенье набросятся на меня, чтобы поквитаться за своего товарища. Так оно и получилось. Со словами: «Я ведь говорил, что этого мерзавца нужно убить!» один из людей краснощекого выхватил шпагу и было уже бросился ко мне, но его остановил отчаянный крик хозяина таверны:

– Не сметь! Не сметь, говорю! За него задаток уплачен! Я ведь говорил. Уводите их поскорей! Да не забудь остаток взять с работорговца! Ты понял, плешивый?

Тот недовольно поморщился:

– Прикончить бы этих мерзавцев, Хорси. Зря ты их жалеешь.

– Жалею?! Я их что, на увеселительную прогулку посылаю?! Да они там пожалеют, что в живых остались! Прикончить… А от своей доли, небось, не откажешься?

– Гм-м-м… Ладно! Пошли!

Но в это время мы неожиданно услышали громкий голос кого-то из компании, что наблюдала за происходящим, сидя в углу залы:

– Погодите минутку!

Один из них поднялся и направился к хозяину таверны. Я обратил внимание, что это был хорошо одетый господин, по одной походке которого чувствовалась выправка и твердость характера этого человека. Было видно, что он привык властвовать. Но не это заставило меня присмотреться к нему. Я услышал чистую английскую речь! Среди людей Хорси были португальцы, у него самого говор был какой-то непонятный, словно с акцентом, а тут чисто английское произношение! А вдруг он хочет заступиться за нас, как за соотечественников? Скажу откровенно: в уголке души закралась надежда на благополучный исход нашей одиссеи.

Краснощекий вопросительно посмотрел на него:

– Вы что-то хотели, дорогуша?

Господин улыбнулся:

– Благодарите Господа, что у меня сегодня прекрасное расположение духа. Иначе «дорогуша» обошлась бы вам, да и вашему притону слишком дорого.

Краснощекий еще, видимо, не отошел от куража, когда он, упиваясь ситуацией, издевался над нами в своем погребе. Созерцание нас, связанных, подымало его в своих глазах на небывалую высоту, и он наверняка в эту минуту не отдавал себе отчета в том, что хозяин таверны и хозяин положения – это далеко не одно и то же. Он даже позволил себе нахмурить брови в ответ на вызывающие слова незнакомца, а его люди положили руки на рукояти своих шпаг, но в это время многочисленная компания в углу зала сделала то же самое, поднявшись со своих мест.

Толстяк, видимо, вовремя понял, насколько неравны силы, и решил по-доброму уладить конфликт. Он расплылся в льстивой улыбке (О! Это он мог делать прекрасно!):

– Простите, господин. Я не хотел вас обидеть. Привычка, знаете ли… Я к вашим услугам. Вы что-то хотели?

– Совершенно верно. Я бы хотел купить у вас этих двоих.

Краснощекий даже поначалу растерялся, настолько неожиданным было это предложение.

– Я право… Простите, но я и так их продаю… Да и задаток…

– Я слышал. Задаток можно вернуть, я же уплачу за них более высокую цену. Во сколько они обойдутся работорговцу?

– По пятьдесят реалов каждый. Но…

– Я заплачу по сто. По рукам?

Краснощекий растерялся. Как человек алчный, он не мог отнестись равнодушно к таким словам. Однако замешательство было излишне продолжительным:

– Но я, право слово…

– У меня нет не только носильщиков, которые мне крайне нужны, для чего я и покупаю этих двоих, но и времени. И чем быстрее вы отпустите меня и моих людей, в том числе и накормите, тем щедрей будет моя плата и скорее забудется обида, что вы мне ее в начале нанесли. Не забывайте: вы должник мой, «дорогуша»!

Можно только догадываться: что было более весомым аргументом: щедрая плата незнакомца, или неприкрытая угроза, но ответ краснощекого был именно тот, который я так тогда хотел услышать:

– Будь по вашему! Давайте деньги!

Щедрый господин укоризненно покачал головой:

– Удивляюсь, толстяк, как при таком положении дел твое заведение вроде бы процветает? За деньгами у тебя рука уже потянулась, а горячее ты нам до сих пор не подал. Боюсь, что прогоришь ты когда-нибудь, дорогуша! Держи деньги!

Краснощекий сию же минуту дал распоряжение, столы перед гостями стали быстро укрываться яствами, а сам он судорожными и трясущимися от волнения руками, несколько раз пересчитал деньги, врученные ему, отделил часть и вручил их плешивому:

– Ступай к работорговцу и верни задаток. Скажи, что эти двое отдали Богу душу. Короче: придумай что-нибудь. Да ступай же!

Толстяк еще и еще раз пересчитал деньги. Я стоял рядом, и видел, как горели его глаза. Как они горели! Как часто прыгал его кадык! Как интенсивно он глотал слюну, чтобы смазать пересохшее от волнения горло! Не могу сказать, чтобы я уж вовсе был равнодушен к деньгам, как, впрочем, и все люди, наверное. Но и много лет спустя, во время каких-нибудь денежных дел, расчетов и прочего я всегда вспоминал выражение лица и глаз краснощекого, и это действовало безотказно: я никогда не выходил за рамки приличия, не позволял, чтобы деньги вскружили мне голову до беспамятства.

Все время, пока наши новые хозяева трапезничали, оба мы оставались стоять у входа под присмотром одного из людей хозяина таверны. Я не удержался, чтобы тихонько не шепнуть на ухо своему другу:

– Ты слышал? Они ведь англичане! Возможно, они хотят выручить нас?

Тот лишь горько улыбнулся:

– Не обольщайся: тем горше будет разочарование. Я лично в этом сильно сомневаюсь. Смотри, как уплетают они за обе щеки. О нас никто не вспомнил.

Я мысленно согласился с ним, но так не хотелось расставаться со спасительной надеждой:

– Но все-таки… А вдруг?

– Да кто же против?! С ними, конечно, легче будет найти общий язык, чем с этими… Объяснить все… Одним словом: посмотрим. Не торопи события.

Вскоре трапеза закончилась, и мы, теперь уже в сопровождении новых хозяев, покинули таверну. Как только рядом не стало никого из людей краснощекого, я скороговоркой и срывающимся от волнения голосом обратился к человеку, уплатившему за нас деньги:

– Спасибо вам огромное! Да воздастся вам за доброту вашу!

Тот от неожиданности даже приостановился:

– Или я что-то не понимаю, или… Это за какую еще такую доброту, да еще и спасибо?

– Ну как же! Вы ведь выручили своих соотечественников, выкупили их из неволи. Мы непременно отблагодарим вас! Мы…

Дружный взрыв смеха не дал мне договорить. С замиранием в сердце и с дурным предчувствием я взглянул на лица окружающих меня людей. Было заметно, что те искренне потешаются над моими словами, и только теперь стал понимать насколько прав был мой друг, не поддержав мою догадку.

Однако господин, к которому я обращался, с довольно-таки серьезным видом строго взглянул на своих людей. Те даже поутихли под его взглядом.

– А чего вы, собственно, зубоскалите? Юноша со своим другом чистосердечно и, главное, добровольно, хотят, как он выразился, «отблагодарить за нашу доброту». – После этих умиротворенных слов во мне, признаться, снова появилась надежда – что же в этом смешного? – Он по-дружески положил руку мне на плечо. – Видишь ли, мой юный друг, нам действительно нужна ваша помощь. И чтобы вы не мучились, не ломали голову над тем, как именно отблагодарить нас, я решил помочь вам и решил за вас эту проблему. Вижу, вы оба молоды, особенно ты, сильны, выносливы. Почетная миссия носильщика для вас будет в самый раз. Ведь так?

– Да… Но…

– Вот и хорошо! А ты, наверное, хотел сказать что-то насчет канатов? Фу, какой пустяк! Да я же сию минуту приказал бы снять их с вас, да вот только вдруг вы раньше времени посчитаете, что уже отблагодарили нас? Мы еще будем нуждаться в вашей помощи, а вы… Ну да сам понимаешь. Но ты не расстраивайся! – Он похлопал меня по плечу. – У нас вы будете не в обиде. Не-е-ет! Вот, к примеру, ты. Коль притомишься – зови меня. Я тут же возьму у тебя всю поклажу, чтобы ты мог идти налегке, отдохнуть.

Только сейчас я обратил внимание, как лица вокруг нас расплылись во все более широкой и широкой улыбке, и начал, наивная моя душа, понимать смысл происходящего. Мой же собеседник резюмировал:

– Ну, а коль ты, мой юный друг, совсем уж потеряешь чувство меры, возьмешь да и заявишь мне, мол, ножки мои так подустали, что я сам ну никак не могу идти. Мол, бери, Кастер, меня на руки, да и неси вместе с поклажей. Тут уж, дорогуша, как говорил трактирщик, извини: У моего друга есть хорошее противоядие от подобных заявлений. А ну-ка, Крус, ознакомь их с рецептом! Из толпы выделился человек, достал из-за пояса кнут и… Столь болезненных ударов я еще никогда в жизни на себе не ощущал. Под извилисто-кожаной вязью кнута лопалась не только ткань камзола на спине, но и сама кожа спины. Я ощутил, как струйки горячей крови устремились по телу куда-то вниз. Затем удары посыпались и на моего друга.

– Эй, Джон, полегче! Не увлекайся. Зачем же я их покупал, дурень?! Самому поклажу захотелось тащить в такую даль? Я же вас, олухов, жалею, чтобы вы не надрывались. Нужно еще троих-четверых негров подкупить. Думаю впятером, вшестером они справятся. Все! Вперед! Время не ждет!

Когда тронулись в путь, мой друг шепнул мне:

– Ну что, выручили тебя соотечественники?

– Эй! Разговорчики! Джон! Объясни им, что не следует тратить энергию на пустую болтовню.

– Это мы можем!

И вновь со свистом рассекла воздух извилистая кожа кнута, и вновь острой болью обожгло наши спины.

Выбора не было: мы покорно зашагали дальше. Но если при покупке нас у краснощекого у меня была надежда, что рабства нам удастся избежать, что злоключениям моим пришел конец, то теперь оказалось, что это далеко не так. Череда неприятностей не только не оборвалась, но и неприятнейшим образом продолжилась, и кто знает: может, в этот миг была перевернута очередная, более драматичная страница моей жизни?

Глава третья
В долине Нигера

Мы находились в пути уже несколько дней. Мне они показались неделями. Такой чудовищной нагрузки мне еще никогда в жизни не довелось испытать. На нас, носильщиков, наши новые хозяева взвалили столько ноши, что я поначалу диву давался: как мы это все сможем поднять?! Я даже грешным делом подумал, что они шутят. Однако это была далеко не шутка. Беспощадная плеть негодяя Джона Круса, который по любому пустяку пускал ее в дело, да постоянные угрозы предводителя этого сброда Томаса Кастера, что неповиновение будет наказываться жесточайше, заставили нас преодолеть себя, взвалить на плечи груз, и через «не могу» потащить его вслед за своими хозяевами.

Справедливости ради нужно сказать, что не только нам двоим была уготовлена столь незавидная роль. Наши хозяева, как и обещали, купили вскорости еще троих носильщиков. Все трое были негры. И это было пока что все, что я мог бы о них сказать. Ведь если мы с Лоуренсом, (так, оказалось зовут, человека, с которым свела меня судьба в винном погребе трактирщика), изредка и украдкой от хозяев переговаривались, то темнокожая троица вела себя молчаливо и замкнуто. Они вели себя настолько обособленно, что мы решили было с Лоуренсом поначалу, что они или вовсе немы, или у всех троих вырваны языки, о чем Лоуренсу раньше приходилось слышать. Я так и не понял: зачем это делалось? То ли как наказание, то ли чтобы рабы не были излишне разговорчивы, а лишь выполняли свою работу. Однако наши подозрения оказались необоснованными: вскоре мы стали свидетелями, как они коротко, словно с ленцой, перебросились между собой несколькими словами. Однако, понять их было совершенно невозможно: они говорили на каком-то совершенно непонятном для нас языке, притом, каком-то чудном, я бы даже сказал смешном. Слова и фразы какие-то короткие-короткие, какие-то шипящие и с присвистом. И все это выдавалось удивительной скороговоркой. Понять что-либо из этого было совершенно невозможно, да я, признаться, и не пытался.

Наш караван состоял из двадцати пяти человек: пятеро нас, носильщиков, и двадцать человек Кастера. Я всех сосчитал достаточно точно: благо дело, времени для этого в походе у меня было предостаточно. Была и у них какая – никакая поклажа, в основном это личные носильные вещи да оружие, которое каждый держал наготове, но весь тяжелый и основной груз был возложен, конечно, на наши плечи. За долгое время пути они шли, зачастую весело переговариваясь, иногда взрываясь смехом, нам же было, ей-богу не до смеха. Не хочу повторяться и надоедать читателю возможно утомительными для него описаниями моих лишений в этом походе, но это было действительно нечто ужасное, что трудно поддается пересказу. Да, и вообще: если только одно описание может быть утомительным, можно представить какой ужасной была явь. Драматизм ситуации усугублял негодяй Крус со своей неугомонной плеткой. Мне кажется, если бы мы только тащили неподъемный груз – это было бы еще полбеды – пусть было бы неимоверно тяжело, но все мысли и внимание было бы сосредоточено только на этом, что хоть как-то облегчало нашу участь. Но частые, к месту и не к месту, по причине и при полнейшем отсутствии таковой, экзекуции Круса вообще доводили до исступления. Одно дело, что было неимоверно больно, но ведь и душа при этом не знала покоя: ее разрывало от обиды и унижения. Какой-то негодяй не просто избивает меня, благородного человека, а еще и жестоко унижает, не только действиями, но и словами. Словами грязными, непристойными, которые душу переполняют гневом, который давит на виски, сковывает горло, затрудняет дыхание. И эта душевная боль была во сто крат болезненнее боли физической. Это совершенно точно! И говорю это не для красного словца. Ведь во всем играет роль еще и привычка человека. Я просто видел, как реагируют на происходящее негры-носильщики и сравнивал их эмоции со своими, вернее, их-то, эмоций, у моих товарищей по несчастью, как раз и не наблюдалось. Нет-нет! Я не желаю сказать ничего дурного в их адрес! Просто меня поражали их безучастные, полностью отрешенные лица. Я нисколько не сомневаюсь, что физически им было столь же больно, как и мне. Но то, что их душевные страдания были не соизмеримы с моими – в этом я тогда был уверен. И вот почему. Было видно, что эти люди из низших слоев общества, никогда и нигде не занимавшие значительных высот в жизненной иерархии. Всю жизнь эти люди были приучены к покорности: в своем племени к вождям и к жрецам, теперь к рабовладельцам. Тот факт, что ими кто-то повелевает, воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Меня же этот факт угнетал в первую очередь. Не просто угнетал, это доводило меня до исступления. Особенно коробило то, что все это делалось в грубой и унизительной форме. Да я с животными никогда бы себе не позволил такого обращения, а чтобы с людьми… Ведь дома в Англии у меня были и слуги, и горничные, и дворецкие, и никто и никогда, в этом я был глубоко уверен, не мог сказать обо мне дурного слова. Просто повода такого не было, да и быть, черт подери, не могло! Если и были у меня какие недоразумения с прислугой, я старался деликатно объяснить человеку, что меня не устраивает в его работе, и к разговору о чем мне впредь не хотелось бы возвращаться. Теперь же, казалось бы, при всем желании придраться было не к чему: Да нас вообще нужно было благодарить только за то, что мы от земли оторвали такую массу, а мы еще ее и взвалили на плечи, и тащим непрерывно, без отдыха, а тут еще и удары кнута один за другим. Ну да как тут не взвыть?!

Чем дальше мы шли, тем больше я удивлялся безрассудству наших хозяев. Дорога, как я понимал, еще предстояла длинная. Здравый смысл подсказывал, что нужно как можно рациональнее беречь силы. И не только свои, я имею ввиду людей Кастера, но и наши, их носильщиков. Ведь если мы посреди пути протянем ноги от переутомления, а такое вполне могло произойти, то ведь всю ношу им придется взвалить на свои плечи. Неужели они этого не понимали?! Просто удивительно! Это никак не вязалось со здравым смыслом и не укладывалось у меня в голове. Понятно: хотелось покуражиться, возвысить се6я над кем-то, продемонстрировать свою силу и власть. Но ведь во всем нужно иметь меру. Одна только плетка Круса могла наделать беды больше, чем все расстояния, заросли и иные препятствия, что нам приходилось преодолевать, и которые вконец изматывали нас. Ведь удар плети – это, помимо всего, перечисленного выше, еще и ужасная рана на спине. Чем больше было ударов – тем больше было ран, которые все больше мучили нас. Чем дальше продолжался наш путь, тем сильнее наши спины превращались в сплошное кровавое месиво. Если же учесть, что на этих спинах еще приходилось тащить и груз, то…

Прошло еще несколько дней пути. Раны начали гноиться. К тому же начали досаждать целые тучи назойливых насекомых, на которых я раньше и внимания-то не обращал. Но теперь насекомые устремлялись не куда-нибудь, а именно к гноящимся ранам и безустанно жалили, жалили, жалили… Я чувствовал, что моим силам и терпению приходит конец. Мне казалось, что каждый мой следующий шаг может стать последним: я просто-напросто свалюсь замертво. Но ведь не может же это продолжаться бесконечно! Есть же предел всему на этом свете!

Однако проходил очередной день, и все оставалось на своих местах. Понемногу я начал сходить с ума. Мыслимо ли: я, молодой и здоровый, у которого вся жизнь еще была, впереди, который радовался ей и упивался ею, начал подумывать о смерти. И не просто думать о ней, а звать ее! Можно корить меня за слабоволие, я сам осуждаю себя за тот порыв, но это теперь. Тогда же мне казалось, что этим мучениям не будет конца, что я никогда уже не увижу свободы, и нежели постоянно терпеть все навалившиеся на меня злоключения, так лучше пусть все закончится в один миг и 6есповоротно. Конечно же, где-то внутри души сознание подсказывало что смерть в столь юном возрасте нелепа и неуместна, она просто противоестественна, но с другой стороны… Одним словом к моим душевным мукам и терзаниям добавилась еще одна проблема.

Чем дальше мы уходили вглубь материка, тем настороженней вели себя мои хозяева. Это чувствовалось во всем. Давно приумолкли громкий смех и пустые разговоры-пересуды. Говорили они отныне едва ли не шепотом. Все чаще собирались вместе, сбивались в кружок и что-то там рассматривали и о чем-то советовались. О чем там шла речь, я так и не мог понять, поскольку эти свои кратковременные советы они устраивали всегда в стороне, преднамеренно отойдя подальше от нас. Видимо, дело у них было действительно очень тайным, коль они скрывали суть его даже от нас, своих пленников. Здесь уместней было бы употребить слово «слуг» или «рабов», но у меня и сейчас рука не подымается употреблять по отношении к себе такое определение, тем более в той ситуации. Помню, в то время мы радовались таким остановкам, ведь это было редкое время для отдыха. Можно было положить постылую ношу на землю, на нее же уронить свое измученное и усталое тело и с божественным наслаждением перевести дух. Раньше я 6ыл, на удивление, непоседливым человеком. Пассивный образ жизни вызывал у меня не только дискомфорт, а едва ли не душевные муки. Молодое и здоровое тело кипело энергией и только в постоянном движении я находил отраду. Это не говорит о том, что я жаждал дальних путешествий и безумных авантюр. Вовсе нет. Скажу честно: я вообще не любил покидать надолго родной Бристоль, но зато в своем городе ни минуты не сидел на месте. Мне казалось, что не может быть на свете хуже наказания, чем бесцельно просиживать в мягком кресле. Теперь же мне это казалось величайшей благодатью в мире! Как я мог так заблуждаться?! – думалось мне. Какое это божественное наслаждение: Приклониться к спасительной опоре спиной, вытянуть вперед отекшие ноги, запрокинуть голову и… ничего ни делать! Это что-то не поддающиеся описанию! Не нужно пересиливать себя и тащить неподъемный груз, не нужно содрогаться от жесточайших ударов кнута, не нужно разбивать в кровь ноги об острые каменные выступы, которые то и дело попадаются под ногами. Просто полулежать и отдыхать! Это же до какого состояния должна была довести меня моя судьба-судьбинушка, чтобы я мог вот так благоговейно упиваться тем, что раньше меня лишь раздражало?

На нашем пути изредка попадались негритянские поселения, которые мы непременно обходили стороной. Я понимал своих хозяев – они, видимо, не хотели ввязываться ни в какие ненужные для них конфликты. Да, вне всякого сомнения, впереди их ждало нечто важное, коль они осторожничали и вели себя, если можно так сказать, бережно по отношению к себе. А ведь они были вооружены до зубов и если учесть, что некоторые местные племена были весьма отставшие в развитии и вели едва не первобытное существование, если сравнить с европейцами, конечно, то Кастеру со своими людьми можно было бы организовать вылазку в одно из селений. Я, конечно же, вовсе не желал этого, но глядя с колокольни Кастера старался осмыслить происходящее его глазами. Ведь пленники со свежими силами ему ох как не помешали бы, учитывая, что впереди предстоит «много работы». Такая фраза однажды донеслась ко мне. Правда, я не знал, что он имел ввиду, но если речь шла о черновой работе, то поведение Кастера вызывало удивление. Меньше всего следовало ожидать от него того, что он просто проявил милосердие к этим селениям и их жителям. Глубоко убежден, что слово «милосердие» просто кощунственно упоминать со словом «Кастер». Это два взаимоисключающих понятия. Вероятней всего, предводитель просто опасался, что племена окажутся многочисленными, а их копья и стрелы хоть и примитивными, но достаточно разящими, потому-то и не хотел рисковать. Во всяком случае, лично я считал, что именно так он и полагал.

У Кастера были лазутчики, как правило двое, они постоянно менялись, которые шли вперед, осматривали дорогу, по которой нам предстоит пройти, и в случае опасности возвращались назад и предупреждали остальных о том, что увидели. Они-то обычно и определяли по шуму (по отзвукам) голосов, виднеющийся вдалеке дымке от костров, или иным признакам, что впереди находятся селения. Мы сразу же изменяли маршрут, шли в обход, делая немалый крюк, но снова и снова возвращались к берегу реки. Нигер, конечно, – величественная река. Как мне не тяжело было и, казалось, в таком положении не до любования красотами, однако я не мог не отдать себе отчет в том, что эти места просто прекрасны. Удивительная природа, экзотичные животные и птицы, что часто встречались у нас на пути, – это было все так необычно и так захватывающе! А сама река! Мы постоянно шли по правобережью Нигера, который все катил и катил нам навстречу свои воды. Во все времена и во всех странах люди, сооружая свои жилища, селения и города, старались делать это поближе к родимой его сердцу воде. Вы взгляните на карту – сколько городов и сел находится у берегов рек и морей. Нигер в этом ряду не исключение. Селения попадались довольно часто, и столь же часто нам приходилось делать огромные зигзаги в своем маршруте. Говорю об этом, как вы понимаете, не просто забавы ради. Это – лишние ярды пути. И не один-два, а сотни. Примерно около двух сухопутных миль! А если учесть, что все это со страшным грузом на плечах, то… Одним словом, терпение мое и силы таяли с каждым днем.