Read the book: «Алгоритм»

Предисловие

Приветствую!

Это моя первая книга. Книга-эксперимент. До неё мой литературный опыт ограничивался школьными сочинениями на четвёрку и университетскими курсовыми примерно с тем же результатом.

Идея «Алгоритма» родилась случайно. Сначала я обсуждал с искусственным интеллектом сюжет детективного сериала — просто хотелось придумать что-нибудь, что самому было бы интересно смотреть.

Но производство сериала показалось слишком сложной затеей. А книга — более доступной. Решил сначала собрать историю в виде романа, а потом, если получится, вернуться к сценарию.

Тогда я ещё не понимал во что ввязываюсь.

Первые попытки быстро показали: получить от ИИ отдельную главу и создать цельную книгу — совершенно разные задачи. По отдельности главы хоть и читались, но напоминали дешёвую слёзодавку. А вместе — вообще полная каша.

Персонажи забывали собственные характеры. Важные детали пропадали. Эффектные сцены возникали без достаточных причин, а новые события плохо учитывали предыдущие.

Мне стало интересно: смогу ли я без писательского опыта довести этот замысел до настоящей книги?

В этом процессе я чувствую себя скорее идейным вдохновителем, режиссёром и шоураннером. Мы с ИИ разбираем варианты развития истории, а я выбираю направление и решаю, какие версии войдут в книгу. Убедительно написанная сцена ещё не обязательно нужна роману — иногда её приходится переделывать, а иногда убирать целиком.

Чтобы история не рассыпалась, пришлось разделить работу на планирование, написание и проверку. Фиксировать события, характеры и нерешённые вопросы, сверять новые главы с предыдущими. Не надеяться, что модель всё вспомнит. Для этого понадобились некоторые технические ухищрения — но в них здесь углубляться не буду.

В конце концов, вы открыли книгу, а не инструкцию по её производству.

В основе «Алгоритма» — вопрос: что происходит, когда желание помочь превращается в желание решать за другого?

Собеседник, который всегда доступен, не торопит и не устаёт слушать, может оказаться очень убедительным. Особенно когда предлагает выход. Но кто определяет, куда нужно выходить? И что происходит, если человек отказывается?

Впрочем, людям для такого вмешательства не нужны ни серверы, ни алгоритмы. Иногда достаточно уверенности: «Я же хочу как лучше».

Поэтому здесь не будет заранее назначенной злой машины и безусловно правых людей. Будет расследование, цифровые следы и решения, последствия которых нельзя отменить красивым объяснением. И близкие люди, к которым порой труднее подступиться, чем к незнакомцу.

Каким будет финал, я пока сам не знаю. Следующие главы вырастают из уже написанного: история складывается по ходу работы, но каждое новое решение должно учитывать предыдущие.

Финальную оценку результата отдаю вам.

Добро пожаловать в «Алгоритм».

P. S. «Алгоритм» публикуется по мере написания. Перед вами текущая версия книги: по ходу работы возможны точечные уточнения и редакторские правки.

Глава 1

Дверь в квартиру стояла открытой. Чтобы она не закрывалась, под неё подставили табуретку с лестницы. Участковый стоял рядом и мял бахилы, будто не решил, надевать ли их второй раз. Слесарь сидел на ступеньке с чемоданчиком на коленях. Утро было серое; подъездное окно давало света ровно столько, чтобы видеть, куда ставишь ногу.

— Заперто было? — спросил Алексей.

— Изнутри, на два оборота. Ключ в замке. Слесарь вскрывал снаружи, личинку теперь менять. — Участковый кивнул на чемоданчик. — Вызвала соседка снизу, с шестого. Говорит, у неё с потолка капало. Наряд ночью приехал, стучали, никто не открыл. Дождались слесаря, вскрыли — обнаружили тело. До вашего приезда квартиру охраняли, никого не пускали.

— Капало откуда?

— Из ванной, по стене. Сами увидите.

Алексей натянул бахилы, достал перчатки, проверил телефон на вибрации и вошёл.

В квартире не пахло ничем: ни кухней, ни табаком, ни застоявшимся воздухом. Обувь на полке стояла в два ряда, носками к стене. Куртка на вешалке висела с расправленными рукавами. На кухне, мимо которой он прошёл, на сушилке стояли одна тарелка, одна вилка, один стакан; полотенце на ручке духовки было сложено втрое.

Левин лежал на кровати, на спине, руки вдоль тела. Одеяло натянуто до груди и не смято ни с одной стороны. Глаза кто-то из наряда прикрыл. Криминалист, грузный человек в очках на резинке, сидел на корточках у изголовья и снимал тумбочку с трёх ракурсов.

— Здравствуйте, — сказал он, не оборачиваясь. — Борьбы нет. Ссадин нет, под ногтями чисто, на шее и запястьях ничего. Таблетки вот.

На тумбочке лежали три пустых блистера, сложенные стопкой, край в край. Рядом — стакан, налитый до половины, и лист в клетку, исписанный ровным мелким почерком. Алексей наклонился, не прикасаясь.

«Прошу никого не винить. Я больше не вижу других вариантов. Квартира оплачена по декабрь.»

— Сличим с тетрадью, как положено, — сказал криминалист. — Тетрадь в рабочей комнате. Он, похоже, всё записывал.

— Время?

— Ночь. Точнее пока не скажу.

Алексей обошёл кровать. Подушка под головой Левина имела одну вмятину, ровно по размеру затылка. Блистеры лежали так, как их складывают, когда собираются сдать. Стакан стоял на салфетке, сложенной пополам.

В протокол это не внесёшь. Аккуратный человек оставляет аккуратную квартиру. Но Алексей двенадцать лет приезжал в такие квартиры и знал, как выглядит последний вечер: кружки, не вынесенный мусор, телефон на зарядке с открытым чужим диалогом. Здесь не осталось ни одной лишней вещи. Он снова посмотрел на салфетку. Привычка или подготовка — по одной салфетке не поймёшь.

— Рабочая комната дальше по коридору, — сказал криминалист. — Там интересно. Я бы сказал, страшновато, но это профессиональное.

Рабочая комната была больше спальни. Окно закрыто плотной шторой; горели настольная лампа и три монитора. На стене над столом висела белая доска: кривые с подписанными осями, стрелки, цифры в рамках, слева таблица на неделю с закрашенными клетками. В клетках стояли часы: «3:10», «4:05», «2:40», «3:30». Сверху мелко: «карта сна». Доска была стёрта по краям, тряпка лежала рядом, сложенная.

Основное стояло в углу. Чёрный шкаф на колёсиках, чуть ниже человеческого роста, с глухой дверцей и двумя решётками. Рядом — блок бесперебойника размером с тумбочку. Кабели в гофрированном шланге уходили под стену. На дверце бумажная наклейка с одним словом: «LAB». Шкаф работал. За решёткой мигали зелёные огоньки, по комнате шёл ровный низкий гул.

— Это что? — спросил Алексей.

— По надписи, LAB, — сказал участковый из-за спины.

— Не компьютер, — сказал криминалист. — Я видел такие в серверной, где нам делали экспертизу по налоговой. Дома — впервые.

— Включённая.

— Включённая. Я ничего не трогал. Ни кнопок, ни клавиатуры. Мониторы тоже были включены.

Алексей остановился перед шкафом. Решётка была тёплой; он проверил тыльной стороной перчатки. Он не знал, что за дверцей, и не собирался делать вид, что знает. Но этим шкафом занимались всерьёз — ночами, при трёх часах сна.

— Никому не прикасаться. Звони в экспертный отдел, пусть пришлют техника.

Тетрадь лежала справа от клавиатуры, рядом с чашкой, в которой давно высох чай. Блокнот формата А5, в клетку, с пластиковой обложкой. Алексей открыл его пинцетом на последней исписанной странице. Почерк тот же, что в записке, только быстрее и мельче. Записи шли столбиком, без дат.

«Ночной пик 01:43».

«Слишком уверенно».

«Откатил».

Страницей раньше: «Вернулось». Ещё раньше, обведённое два раза: «Проверить ядро». Внизу одной строкой: «Не понимаю, где это живёт».

Он сфотографировал страницы, дал сфотографировать криминалисту, положил тетрадь в пакет и пододвинул бланк описи.

— Что живёт? — спросил участковый, заглядывая через плечо.

— Не знаю.

— Про систему? Про компьютер?

— Не знаю, — повторил Алексей. — Пиши: тетрадь, одна, А5, в клетку, пластиковая обложка, исписано сорок два листа.

«Ядро» ничего не означало. «Откатил» могло означать что угодно: файл, решение, настройку. «Слишком уверенно» было чьей-то оценкой чьего-то поведения. Человек, которому плохо, мог писать так о собственных мыслях в три часа ночи. Но в тетради не было ни одного слова о себе — ни «устал», ни «не могу». Могли ли эти записи относиться к тому, что стояло в углу и гудело?

— Дальше по столу. Телефон, флешка.

Телефон лежал на зарядке экраном вниз: чёрный смартфон в чёрном чехле, заблокированный. Алексей не стал его переворачивать. Слева стоял USB-хаб — плоская пластиковая планка с четырьмя портами. В одном торчала синяя флешка без подписи.

— Хаб с флешкой отдельной строкой. Не в «прочие носители». Хаб, порт, флешка. Сфотографируй, как стоит.

— Зачем отдельно? — спросил участковый.

— Потому что потом спросят, что стояло в каком порту. И отвечать надо будет по бумаге.

Участковый записал. Он был молодой и аккуратный, писал, высунув кончик языка, как школьник. Алексей не раздражался. Мальчик делал то, что надо.

Алексей вынул телефон, не снимая перчатки. На экране был пропущенный вызов от Максима в семь сорок. В это время Максим обычно ещё спал. Алексей стоял в чужой комнате между доской и гудящим шкафом. Он убрал телефон в карман.

— Теперь вода, — сказал Алексей и пошёл в ванную.

В ванной было сухо: стена, потолок, пол под ванной. Он присел, посмотрел под раковину: сифон, два шланга, вентили закрыты, подводка сухая. Провёл пальцем по трубе и показал участковому чистую перчатку.

— Соседка настаивает, что видела капли. Не пятно — именно капли. И что из этой квартиры.

— Значит, течёт из другой точки. Или не течёт. Квартиру снизу посмотришь сам: потолок, стену, фото. Стояк в доме. В аварийку запрос — были ли обращения за ночь и за позавчера. Под мойкой на кухне тоже, соединения. Письменно, с временем.

— У неё уже могло высохнуть.

— Вот и выяснишь. Здесь сухо, там мокро. Труба должна это объяснять. Если не объясняет, мне нужно знать, что именно она не объясняет.

Техники из экспертного отдела приехали через сорок минут, вдвоём, с кофрами. Один обошёл шкаф по кругу, не касаясь, и вернулся.

— Отключим, опечатаем корпус и порты, составим акт. Вывозим в лабораторию. Сколько займёт экспертиза, не скажу.

— Опечатывай.

Техники отключили систему; в комнате стало тихо так резко, что Алексей услышал, как в соседней квартире включилась вода. Пломбы легли на дверцу, торцы, каждый разъём. Акт занял три листа. Шкаф вывезли на колёсиках вместе с блоком питания.

Он перечитал опись. Тетрадь. Телефон. Флешка с хабом отдельной строкой. LAB опечатана, передана. На доске осталась карта сна; он сфотографировал её тоже.

— Версия какая? — спросил криминалист у двери.

— Суицид. Пиши как есть: таблетки, записка, закрыто изнутри, борьбы нет.

— Я ничего другого и не напишу.

— Я знаю.

— Но вам не нравится.

— Мне не нравится салфетка. Это не повод.

— Нет, — согласился криминалист. — Не повод.

На площадке шестого этажа Алексея ждала сухонькая женщина в халате. Она держала дверь своей квартиры приоткрытой, придерживая её пяткой.

— Вы по поводу Аркадия?

— Да. Вы звонили?

— Я. Сначала ему, потом уже вам.

— Что было с водой?

— С потолка капало. В ванной, у стены. Я ночью встаю, зашла — на полу мокро. Подняла голову, а там капля висит. Потом ещё одна.

— Во сколько?

— Около трёх. Я таз поставила, к нему поднялась. Стучала, звонила. Тихо.

— До приезда наряда продолжалось?

— Уже перестало. Но потолок мокрый был. Я не просто так вызвала.

— Участковый к вам зайдёт, посмотрит. Нужно установить, откуда текло.

Женщина потянула край рукава на ладонь.

— У него сухо, да?

— Сейчас сухо.

— А у меня было.

— Это записали. Давно его знали?

— Знать-то я его не знала. Здоровались. Он один жил, тихий был. Еду всё заказывал, курьеры ходили. Пакеты эти бумажные носили. Сам редко выходил.

— Ночами работал?

— Наверное. У него шумело иногда. Не музыка, а ровно так… — Она повела ладонью, не найдя слова. — Как вытяжка. Но негромко. Мне не мешало, я не жаловалась.

— Откуда знаете, что ночью?

— Слышно же.

Она посмотрела на дверь этажом выше.

— И когда мимо идёшь, слышно. Я не то чтобы специально…

Алексей подождал.

— Ну прислушивалась иногда, — сказала она. — Когда ночью что-то шумит, всё равно слушаешь: у тебя или не у тебя. А он хлопот не доставлял. Ни компании, ни криков. Встретишь — поздоровается, дверь придержит. Нормальный человек.

— К нему кто-нибудь приходил, кроме курьеров?

— Не замечала.

— Незнакомых людей на лестнице видели? Кто-то ждал у его двери, ходил по этажам? Что-нибудь подозрительное?

— Нет. — Она ответила сразу, потом нахмурилась. — Нет, такого не было. Только доставщики. Хотя я же не всё время здесь стою.

— Понимаю. Телефон продиктуйте.

Она назвала номер, следя, как он вводит цифры.

— Вы уж с водой разберитесь. А то теперь и спросить не у кого.

— Проверим.

Алексей убрал телефон. Женщина освободила ему лестницу и только тогда отпустила дверь.

* * *

Начальник занимал кабинет с видом на парковку. Он не поднимал глаз от бумаги, пока Алексей докладывал, и поднял их только на слове «салфетка».

— Салфетка, — повторил начальник.

— Стакан стоял на салфетке. Салфетка сложена пополам. Блистеры в стопке, подушка с одной вмятиной. Всё аккуратно.

— Он аккуратный человек.

— Да.

— Записка есть. Таблетки есть. Дверь закрыта изнутри, ключ в замке. Борьбы нет. — Начальник загибал пальцы, потом перестал. — Что ты у меня просишь?

— Не закрывать механически. Неделю.

— На что неделя?

— Там остался шкаф. Домашний, но не бытовой. Тетрадь с записями, которых я не понимаю. Вода, которую видела соседка, а в квартире сухо. И не вяжется порядок. Я не говорю, что это убийство.

— И правильно не говоришь. Где шкаф?

— В экспертном, под пломбами. Акт подписан.

— То есть у тебя пока нет шкафа. У тебя есть акт.

— Да.

— Сколько ждать?

— Не знаю.

Начальник помолчал, достал из ящика ручку и положил её на бумагу, будто собирался подписывать, но не стал.

— Я не против проверки. Я против шума. Отдел маленький, прокуратуре и так не нравится, что мы собираем по два суицида в месяц на район. Приду сейчас и скажу: странный суицид с компьютером. Они спросят основания. А я должен показать бумагу, не прозрение.

— Бумага будет.

— Тихо проверишь. Психиатра, окружение, технику, если эксперты что-то вытащат. По запросу, через клинику. Врачебная тайна у них, не у меня: что дадут, то дадут. Никаких теорий. Никакого «что-то здесь нечисто» в рапорте и на планёрке. Понял?

— Да.

— Начнёшь выдавать подозрения за факты — сниму с проверки. Ничего личного. Сначала основания, потом выводы. Не наоборот.

— Понял.

— Тогда иди.

В коридоре Алексей остановился у окна, посмотрел на парковку и пересчитал машины. Вышло шестнадцать. Потом достал телефон, посмотрел на «Максим» в списке вызовов и убрал обратно. Сначала работа. Потом сын — когда будет вопрос, с которым можно подойти.

* * *

Клинику и лечащего врача установили в рамках служебной проверки. Алексей направил запрос в клинику. Там передали его лечащему врачу и согласовали визит.

Клиника занимала второй этаж бывшего НИИ. Кабинет психиатра был небольшой, с жалюзи и коробкой салфеток на журнальном столике. Часы висели за спиной у кресла для пациента — так, чтобы видеть их мог только врач. Алексей сел в это кресло, не зная, что оно такое, и сразу заметил часы в отражении стеклянной дверцы шкафа.

Врач, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, положила его запрос на стол и не стала читать.

— Я знаю, зачем вы пришли. Мне позвонили из клиники и предупредили. Могу сказать то, что относится к вопросу о его состоянии. Историю лечения целиком не дам, и вы это понимаете.

— Понимаю.

— Тогда спрашивайте.

— Что у него было?

— Тяжёлый депрессивный эпизод. Выраженная тревога. Нарушение сна. Последние недели он спал в среднем часа по три. Приходил несколько месяцев: раз в десять дней, потом чаще.

— Говорил, что хочет умереть?

— Прямо — ни разу.

Алексей записал. Он ожидал другого ответа и не сделал вид, что это ничего не меняет.

— Как он говорил?

— На профессиональном языке. О себе рассказывать не умел, переводил всё на работу: сбой, последствия, что-то, что нельзя откатить. Я записывала дословно, когда он так говорил. Такие пациенты очень точно называют предмет и очень плохо — чувство.

— Что нельзя откатить?

— Я спрашивала. Он сказал, что не может обсуждать это здесь. Не потому, что запрещено. Потому что сам до конца не понимает, что произошло.

— Последний приём?

— Одиннадцать дней назад. — Она раскрыла папку и посмотрела на страницу, которую не собиралась показывать. — Он сказал, что последствия могут быть не только для него.

— Для кого?

— Я спросила. Он ответил, что пока не может сформулировать.

— Вы считали это угрозой?

— Нет. Виной. Я видела вину и истощение. Объекта вины не видела: он не говорил, перед кем.

Алексей посмотрел на часы в отражении шкафа. Минуты шли ровно.

— Этого достаточно, чтобы объяснить, что он сделал?

— Этого достаточно, чтобы понять, что он мог это сделать. Почему именно сейчас, почему именно так — не скажу. Не хочу, чтобы вы вынесли из этого кабинета простой ответ: у меня его нет.

— Ясно.

— Вам нужна копия записи?

— Через запрос клиники, как положено.

— Тогда будет готова в среду.

Алексей встал. Хотелось спросить ещё, но вопроса не было — только вес сказанного. Последствия не только для него. Он повторил фразу про себя, спускаясь по лестнице. Уликой она не была. Но проехать не давала.

На парковке он достал телефон и нажал вызов. Было полвосьмого вечера. Гудки шли долго, потом оборвались. Он набрал второй раз. То же самое. Положил телефон экраном вверх на пассажирское сиденье и поехал домой. Повторил фразу про себя в машине, потом на светофоре.

* * *

Свет на кухне горел только над плитой. Максим сидел за столом боком, одной ногой на перекладине стула, и смотрел в телефон. Перед ним стояла тарелка с макаронами, застывшими в одну массу, и стакан чая с плёнкой на поверхности. Он не повернул голову, когда Алексей вошёл.

— Привет.

— Привет.

Алексей повесил куртку, прошёл к раковине, налил воды в чайник, поставил его на подставку. Чашка Ольги стояла на полке рядом, на самом краю, где стояла всегда. Широкая, с поплывшей глазурью. Ольга пила из неё всё подряд: чай, кофе, бульон. Алексей взял чашку, потому что она мешала поставить чайник ровно, сдвинул на полпальца, повернул ручку вправо и поставил обратно.

— Ты звонил утром.

— Ну.

— Я был на выезде. Позвонил вечером, ты не взял.

— Не слышал.

— Что хотел?

Максим перевёл взгляд с экрана на отца и сразу обратно.

— Ты всё время спрашиваешь, что я хотел.

— Это нормальный вопрос. Ты позвонил, я перезвонил.

— Нормальный. — Максим прокрутил что-то большим пальцем. — Хорошо.

— Тогда ответь.

— Уже неважно.

— Это не ответ. — Алексей подошёл к столу, встал чуть сбоку. — Если звонишь утром, значит, для чего-то нужно. Мне надо понимать: срочное или нет. Что-то с деньгами, с телефоном, с…

— Ничего не случилось.

— Тогда зачем ты звонил?

— Вот. — Максим положил телефон экраном вниз. — Ты слышишь только вопрос. Тебе говоришь, а ты уже следующий придумываешь.

— Я не придумываю. Я хочу понять.

— Ты каждый раз так. Сначала вопрос, потом ещё. Отвечу на какой-нибудь — скажешь, что это не тот.

— Я такого не говорил.

— Ну да. — Максим усмехнулся без веселья. — Ты и не говоришь.

Алексей посмотрел на тарелку. С макаронами было проще.

— Ты ел?

— Ел.

— Это нетронутое.

Максим усмехнулся и сразу стёр улыбку рукавом с лица.

— Конечно. Это.

Он взял телефон, встал и ушёл, задев плечом дверной косяк. Дверь комнаты закрылась негромко. Не хлопнула. Алексей услышал, как щёлкнула собачка замка.

Чайник закипел и выключился. Алексей не налил воды. Открыл переписку с Максимом и напечатал: «Поешь, когда захочешь». Прочитал. Строчка выглядела как записка уборщицы. Он стёр её посимвольно, с конца, пока не осталось мигающее ничего. Напечатал: «Если что-то нужно — скажи». Эту стёр быстрее.

Потом взял тарелку, отнёс к мойке, вернулся и поставил обратно. Чашка Ольги стояла на краю полки, ручка вправо. Он снова взял её, развернул, поставил. Ручка теперь смотрела влево. Он вернул её, как было, и убрал руку.

Под дверью Максима горела полоска света. Алексей дошёл до неё и остановился. Рука поднялась до груди. Любой вопрос через эту дверь был допросом. Любая фраза про еду — тоже. Он знал, как открыть чужую квартиру и составить акт об изъятии. Не знал, как постучать в дверь, за которой сын сидел с телефоном.