Read the book: «Хроники бракованного королевства. Книга первая. Брак»

Глава 1

Пролог

В котором у судьбы случается кризис самоопределения

Судьба, вопреки распространенному заблуждению, вовсе не плела изящное кружево мироздания. Она сидела в прокуренной комнатушке над лавкой «Зелья & Проклятия», пила пятую за вечер чашку облепихового чая и таращилась в магический шар, где вместо великих предначертаний маячило: «Ошибка соединения. Проверьте линию судьбы».

– Чтоб тебя, – пробормотала Судьба и со всей дури треснула кулаком по шару.

Шар обиженно замерцал и выдал картинку: молодой человек в нелепом камзоле с золотым шитьём оскорблял ведьму на рынке.

– Ну вот, – Судьба отхлебнула чай. – Опять Рональд и почему всякая гадость случается именно в мой рабочий день?

Где-то внизу хлопнула дверь. Судьба поморщилась, пришёл клиент.

Морриган, потомственная ведунья четвертого разряда, лицензия номер 731-В, специализация «Проклятия, сглазы, порчи и мелкий бытовой полтергейст», сегодня была не в духе.

Вообще-то она почти всегда была не в духе. Клиенты, знаете ли, не способствуют душевному равновесию. За тридцать лет практики она выслушала столько глупостей, что их хватило бы на небольшую библиотеку. «Приворожите мужа обратно», когда муж уже три года как жил с трактирщицей и был совершенно счастлив, «накажите соперницу», которая, как выяснялось, даже не знала о существовании клиентки, «сделайте меня королевой» – от прачки, которая даже читать не умела. И каждый раз, каждый божий раз, они торговались.

– Пять золотых за приворотное зелье? – возмущался очередной романтически озабоченный юноша. – Да я за эти деньги могу купить... могу...

– Можете купить козу, – невозмутимо отвечала Морриган. – И попытаться её приворожить. Козы, кстати, куда покладистее вашей избранницы.

Но сегодняшний день должен был стать исключением. Морриган проснулась с твердым намерением: никаких скидок, никаких «в долг до следующей зарплаты», никаких «а давайте я вместо оплаты расскажу вам стишок». Она даже новую табличку над прилавком повесила: «ЦЕНЫ ФИКСИРОВАНЫ. ТОРГ НЕУМЕСТЕН. ПРОКЛИНАЮ ЗА ДЕРЗОСТЬ БЕСПЛАТНО».

И тут явился он.

Колокольчик над дверью тренькнул, и в лавку вплыло облако самодовольства, упакованное в малиновый камзол с золотыми пуговицами. Пуговиц было, насколько Морриган успела сосчитать, сорок три штуки. Сорок три! На одном камзоле. Это было даже не модно – это был вооруженный захват чужих глаз.

– Здравствуйте, уважаемая, – произнесло облако голосом, который явно привык, что ему внимают с благоговением. – Я ищу... э-э-э...

Молодой человек оглядел лавку с таким видом, словно его затащили в свинарник и требовали восхищаться декором. Связки сушёных трав под потолком он удостоил гримасы «что за гадость». Банки с заспиртованными органами неопознанных существ – гримасы «меня сейчас стошнит, но я слишком аристократ, чтобы это показать». Саму Морриган – «боже, какая страшная старуха, надеюсь, это не заразно».

Морриган, которой только вчера исполнилось девяносто четыре и которая выглядела на все сто (специально, между прочим, – уважающая себя ведьма обязана соответствовать образу), мысленно поставила галочку в графе «придурок». Она еще не знала, что к концу дня таких галочек наберется на полноценный портрет.

– Я ищу, – повторил придурок, – любовное зелье.

Морриган отложила трубку, которую набивала какой-то подозрительной травой (на самом деле просто чабрецом, но клиенту об этом знать не обязательно), и уставилась на посетителя поверх очков.

– Приворотное, – поправила она автоматически. – «Любовное зелье» – это для дилетантов. Настоящий профессионал говорит «приворотное», «амурный эликсир» или «настойка номер семь, будь она неладна, опять перестояла».

– Пусть будет приворотное, – отмахнулся молодой человек. – Мне нужен... как бы выразиться... самый сильный вариант, чтобы наверняка. Чтобы она посмотрела на меня и сразу... ну, вы понимаете.

Морриган понимала. О, она прекрасно понимала. За тридцать лет она продала двести тридцать четыре тысяч приворотных зелья, и двести тридцать четыре тысяч раза к ней возвращались с жалобами: «Оно не работает, он/она все равно меня не любит». На вопрос «А вы сами-то что-нибудь сделали, кроме того что подлили зелье в суп?» клиенты обиженно моргали и требовали возврата денег.

– Самый сильный вариант, – задумчиво протянула Морриган. – Это «Амурный Абсолют». Гарантирует влюблённость с первого взгляда на первого встречного после приёма. Действует мгновенно, побочные эффекты – легкое головокружение, поэтическое настроение и желание совершать подвиги. Противопоказания – отсутствие мозгов, но вам, я вижу, это не грозит.

Последнюю фразу она произнесла с абсолютно каменным лицом. Клиент, разумеется, сарказма не уловил. Такие клиенты вообще редко улавливают сарказм, потому что сарказм – это когда слова означают не совсем то, что ты думаешь, а думать они не привыкли.

– Беру! – воскликнул он с энтузиазмом человека, который только что решил все свои проблемы одной покупкой. – Сколько?

– Двадцать золотых.

Энтузиазм сразу сдулся.

– Двадцать?! – возмутился клиент. – Да за эти деньги я могу... могу...

– Купить козу, – подсказала Морриган. – Двух коз и устроить им свидание. Уверяю вас, это будет более романтично, чем то, что вы задумали.

Клиент побагровел и это было заметно даже сквозь слой пудры, которой он, видимо, пытался замаскировать прыщи. Прыщи, впрочем, мужественно сопротивлялись и были видны даже с другого конца прилавка.

– Вы знаете, кто я?! – взвился он тем особенным тоном, каким говорят люди, уверенные, что их узнавание – великая честь для собеседника.

– Понятия не имею, – честно ответила Морриган. – Но судя по количеству золотых пуговиц, вы либо наследный принц, либо ограбили наследного принца. В любом случае двадцать золотых для вас – мелочь.

– Я принц Рональд Третий! – объявил он, явно ожидая фанфар. Фанфар не последовало, только банка с заспиртованной саламандрой булькнула, что можно было интерпретировать и как «ура», и как «какой ужас». – И я не позволю какой-то... какой-то... рыночной колдунье...

– Лицензированной ведунье, – поправила Морриган ледяным тоном. – Четвертого разряда, с тридцатилетним стажем, двумя благодарностями от гильдии магов и одной жалобой от городского совета за несанкционированное вызывание дождя, но это было в прошлом году и я выиграла апелляцию.

– ...рыночной ведунье, – не сдавался Рональд, – называть меня... э-э-э...

– Придурком? – услужливо подсказала Морриган. – Я вас так ещё не называла, но уже подумываю.

В этот момент в лавку заглянула та самая Судьба, которая как раз допила чай и решила, что пора немного поработать. Она просочилась сквозь стену (потому что двери – для смертных), оглядела сцену и хмыкнула:

– О, это будет весело.

Никто, разумеется, её не услышал. Судьба вообще редко утруждает себя тем, чтобы быть услышанной. Она предпочитает действовать тихо, исподтишка, и потом с невинным видом говорить: «А что? Я думала, вы любите сюрпризы».

– Двадцать золотых, – повторила Морриган тоном, не допускающим возражений. – Или до свидания. У меня еще куча заказов: кому-то бородавку свести, кому-то мужа проучить, кому-то корову расколдовать. Кстати, корова – это отдельная история, её прокляли еще при прошлом короле, и с тех пор она разговаривает исключительно цитатами из свода законов, очень умная корова. Наверное, умнее некоторых принцев.

Рональд, чье чувство собственного величия было оскорблено до глубины души (а глубина эта была, прямо скажем, не Марианская впадина), сделал то, что делают все оскорбленные аристократы: он решил хлопнуть дверью. Но сначала – сказать что-нибудь обидное.

– Знаете, – процедил он, наклоняясь через прилавок (и чуть не опрокинув банку с саламандрой, за что саламандра мысленно прокляла его до седьмого колена), – я слышал, что все ведьмы – это просто неудачницы, которые не смогли найти себе нормального мужа и глядя на вас, я начинаю в это верить.

Повисла пауза…даже Судьба, которая вообще-то существо бессмертное и повидавшее всякое, слегка опешила.

– Вы, – сказала она, – только что назвали столетнюю ведьму с четвертым разрядом неудачницей? В лицо? В её собственной лавке? – Она покачала головой. – Знаете, я много работаю с идиотами, это, по сути, моя профессия. Но иногда даже я удивляюсь.

Морриган очень медленно выпрямилась. Где-то на заднем плане булькнула саламандра – на этот раз совершенно точно «какой ужас».

– Двадцать пять золотых, – произнесла Морриган голосом, которым обычно объявляют приговоры. – За оскорбление.

– Что?! – Рональд, кажется, только сейчас начал осознавать, что, возможно, погорячился, но отступать было не в его правилах. Точнее, в его правилах было никогда не признавать своих ошибок, даже когда ошибка вопила о себе во весь голос и размахивала флагом «ЭЙ, Я ОШИБКА».

– Тридцать, – продолжала Морриган. – За то, что вы назвали меня неудачницей. Итого тридцать золотых за приворотное зелье.

– Да пошла ты! – выпалил наследный принц Альбионики и, развернувшись на каблуках (один каблук предательски хрустнул), вылетел из лавки.

Колокольчик жалобно тренькнул ему вслед.

В лавке воцарилась тишина. Морриган стояла, глядя на закрытую дверь, и её глаза – обычно тускло-серые – начали медленно наливаться опасным зеленоватым свечением.

Судьба, наблюдавшая за всем этим из угла, потёрла руки:

– Ну наконец-то, а то я уж думала, сегодня будет скучно.

Морриган подошла к стеллажу, где хранились особые ингредиенты – те, что не продавались обычным клиентам. Пальцы пробежались по склянкам: пыльца кошмара, слезы василиска, смех гиены, обещание политика...

– Значит так, принц Рональд Третий, – пробормотала она, смешивая в ступке что-то подозрительно мерцающее. – Вы хотели любви с первого взгляда? Вы её получите. Такую, что мало не покажется. Вы будете влюблены так сильно, страстно и бесповоротно, что ваша королевская задница будет писать сонеты в рифму. А когда вы поймете, что натворили, – она зловеще усмехнулась, – будет уже поздно.

Судьба одобрительно кивнула и сделала пометку в блокноте: «Начало положено. Продолжение следует. P.S. Купить еще облепихового чая».

– Только одна маленькая поправочка, – пробормотала она, заглядывая в магический шар, где уже начали проступать смутные очертания грядущих событий. – В формулу проклятия нужно добавить... скажем так... небольшой элемент неожиданности. А то стандартное «влюбиться в первую встречную» – это так банально. Где размах? Где драматургия? Где, в конце концов, веселье?

Она щелкнула пальцами, и в ступке Морриган что-то едва заметно изменилось. Ведьма нахмурилась, посмотрела на смесь, но ничего не заметила – вмешательство Судьбы вообще трудно заметить, пока не станет слишком поздно.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно сказала Судьба. – Немного амнезии, немного похищения, немного «кто я и что здесь делаю». Классика, люблю такое.

Где-то на другом конце города, в королевском дворце, принц Рональд Третий, еще не подозревающий о том, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после», примерял перед зеркалом новый камзол – на этот раз с пятьюдесятью семью пуговицами. Он готовился к завтрашнему турниру, где планировал сразить всех своей красотой и мастерством.

И особенно – прекрасную незнакомку, которую он заметил вчера на балконе восточной башни. Она смотрела вдаль так задумчиво, так отрешенно... (на самом деле она изучала чертеж новой катапульты, но Рональд, разумеется, об этом не догадывался).

– Завтра, – сказал он своему отражению, – завтра ты станешь моей. Я выиграю турнир, и ты посмотришь на меня так, как ещё никто не смотрел. А если не посмотришь... – он хитро улыбнулся, – у меня есть запасной план.

Запасной план лежал в ящике туалетного столика: маленький пузырёк с мутной жидкостью, купленный у какой-то сомнительной старухи на окраине рынка. «Гарантирует влюбленность с первого взгляда», – значилось на этикетке. Цена – десять золотых. Старуха клялась, что зелье самое сильное.

Только вот старуха была не Морриган и зелье было не приворотное. Об этом Рональд узнает гораздо позже, когда его жизнь – и его личность – уже разлетятся на куски, как та самая банка с саламандрой, которую он чуть не опрокинул.

Но это уже совсем другая история.

А пока где-то в своей каморке над лавкой Судьба довольно потирает руки, предвкушая завтрашний день, она же любит делать сюрпризы…

Глава 1. Пятница 13-е

В которой просыпается принц Рональд, но лучше бы он этого не делал

Утро пятницы, тринадцатого числа месяца туманов, началось для наследного принца Альбионики с осознания трёх неопровержимых фактов.

Факт первый: кто-то выключил солнце и забыл включить обратно. За окном висела та особая альбионикская серость, которую местные поэты в своих виршах называли «серебристой дымкой», а все остальные – «опять эта проклятая морось». Морось заполняла собой пространство между небом и землёй, как будто мироздание забыло протереть запотевшее стекло.

Факт второй: во рту у принца кто-то умер. Судя по вкусу – небольшая болотная тварь, предварительно съевшая несвежий сыр. Рональд приоткрыл один глаз, покосился на прикроватный столик и обнаружил там графин. Графин был пуст – что было странно, потому что вчера он был полон. Рядом с графином сиротливо валялась перевёрнутая рюмка и обсыхала лужица, которую принц по пьяни принял за воду, а на самом деле это был...

– О нет, – прошептал Рональд и принюхался.

Из рюмки пахло тем, что его камердинер Грегор называл «особый тонизирующий отвар для бодрости духа», а весь остальной мир – «самогон, от которого слепнут лошади». Судя по тому, что лошадей в спальне не наблюдалось, а зрение Рональда оставляло желать лучшего, отвар свою репутацию подтверждал.

Факт третий, самый неприятный: сегодня турнир. И он, Рональд III, наследный принц Альбионики, любимец двора (ну, по крайней мере, он так считал), гроза драконов (драконы об этом не знали) и обладатель сорока трёх камзолов (сорока четырёх, если считать тот малиновый, который он вчера испортил, пролив на него... что-то), должен на этом турнире победить и сделать это красиво. Так красиво, чтобы прекрасная незнакомка с восточной башни наконец посмотрела на него не как на элемент архитектуры, а как на мужчину.

– Грегор! – прохрипел Рональд в пустоту. Пустота не ответила. – Грегор, чтоб тебя!

Грегор не появлялся. То ли обиделся за вчерашнее, то ли тоже пал жертвой тонизирующего отвара или решил, что хватит с него королевской службы, и ушёл пасти коз в какую-нибудь отдалённую провинцию. Рональд сделал мысленную заметку: «Узнать, есть ли у нас отдалённые провинции, и если да – повысить налоги, чтобы неповадно было».

Он спустил ноги с кровати и тут же наступил во что-то холодное и мокрое.

– А-а-а! – заорал Рональд, имея в виду «какая неожиданная и крайне неприятная сенсорная информация».

Под ногой обнаружился поднос с остатками вчерашнего ужина. Точнее, с тем, что когда-то было ужином, а теперь больше напоминало абстрактную картину «Кошмар гастронома». Фазанья ножка сиротливо торчала из лужи подливки, как памятник ушедшей эпохе. Рядом валялась оплывшая свеча, которую Рональд, видимо, пытался использовать вместо вилки, и пустой графин из-под вина – тот самый, который должен был быть полон, но не был.

– Я вчера напился, – констатировал принц с той особой интонацией, с какой человек сообщает, что вода мокрая. – И по-видимому сильно.

Память услужливо подсунула обрывки вчерашнего вечера. Собрание Малого Королевского Совета – скука смертная. Доклад министра финансов о состоянии казны (не очень). Доклад министра обороны о состоянии границ (тоже не очень). Доклад министра сельского хозяйства о состоянии урожая (очень не очень). Где-то между «неурожаем брюквы» и «повышением пошлины на импорт шерсти» Рональд начал засыпать, а потом пришло внезапное озарение: он же наследный принц! Ему можно! И он приказал подать вина. Потом ещё вина. Потом... ещё и ещё…

– Это было что-то связанное с министром культуры, – пробормотал Рональд, шаря под кроватью в поисках хотя бы одного целого сапога. – Я ему что-то сказал – остроумное или не очень.

Из-под кровати появился левый сапог. Правый обнаружился на книжной полке, водружённый на бюст какого-то древнего философа – судя по выражению каменного лица, философ был крайне недоволен таким соседством.

– Не ворчи, – сказал Рональд бюсту. – Ты мёртв уже триста лет, а я жив и хочу пить. Кто из нас в худшем положении – ещё вопрос.

Бюст философа промолчал, но как-то очень выразительно. Рональд решил, что спорить с камнем ниже его достоинства, и доковылял до умывальника.

Вода в кувшине была ледяной, но после «тонизирующего отвара» это было даже приятно. Рональд посмотрел на своё отражение в медном тазу и пришёл к выводу, что утро определённо не задалось.

Из таза на него смотрел молодой человек двадцати четырёх лет, который выглядел на все сорок. Тёмные волосы – предмет его особой гордости – торчали в разные стороны, как будто он проиграл битву с ветряной мельницей. Серые глаза, обычно томно-загадочные, сейчас напоминали глаза варёной рыбы. Аристократический нос покраснел, а подбородок покрылся щетиной. Аристократическая скула украсилась царапиной неизвестного происхождения – судя по форме, от женской заколки.

– О нет, – сказал Рональд. – Только не это.

Он испуганно обернулся, ожидая увидеть в постели какую-нибудь фрейлину, служанку, а то и, учитывая его состояние, прачку. Постель была пуста. Точнее, в ней валялись три подушки, свёрнутое одеяло, напоминающее кокон, и чей-то чулок. Чулок был женский, шёлковый, с вышивкой в виде маленьких розочек – явно дорогой и не принадлежавший прислуге.

– Так, – сказал Рональд сам себе, начиная трезветь с той скоростью, с какой трезвеют люди, внезапно осознавшие масштаб катастрофы. – Спокойно, возможно, чулок мой. Может быть, я решил начать новую моду. Принцы теперь носят чулки с розочками. Почему нет?

Чулок, впрочем, был явно не его размера и пах духами. И вообще – имел ту особую ауру, которая говорила: «Я принадлежу женщине, и эта женщина где-то рядом».

Рональд заглянул под кровать – никого, за ширму, а затем в шкаф. В шкафу сидел Грегор…

– Грегор! – возмутился Рональд. – Какого дьявола ты сидишь в шкафу?

– Прошу прощения, ваше высочество, – ответил Грегор, выбираясь из шкафа с достоинством человека, который провёл в этом шкафу не меньше трёх часов и успел обдумать все свои жизненные решения. – Я медитировал.

– В шкафу?

– В шкафу темно и никто не задавал глупых вопросов… до этого момента.

Грегор был камердинером Рональда уже десять лет и за это время приобрёл ту особую разновидность невозмутимости, которая вырабатывается только у людей, чья работа – убирать за наследным принцем последствия его бурной жизнедеятельности. Это был сухой, поджарый мужчина неопределённого возраста (от сорока до шестидесяти – точнее не знал даже он сам) с лицом, которое выражало единственную эмоцию: «Я слишком стар для всего этого дерьма». Эмоция эта была настолько универсальной, что умещала в себе всё: и усталость, и преданность, и сарказм, и материнскую заботу, и отцовское разочарование.

– Чей это чулок? – спросил Рональд, размахивая уликой.

Грегор бросил на чулок профессиональный взгляд.

– Её светлости герцогини де Монфокон. Судя по вышивке – из её охотничьего гардероба, осенняя коллекция прошлого года. У герцогини – хороший вкус, а скандал будет знатный.

– Герцогиня?! – Рональд аж побледнел, насколько это было возможно при его похмелье. – Герцогиня замужем! За герцогом! Который...

– Который командует королевской гвардией, – закончил Грегор. – И имеет привычку вызывать на дуэль всех, кто, как он выражается, «слишком пристально смотрит на его жену». А вы, судя по чулку, не просто смотрели.

– Я ничего не помню! – заорал Рональд.

– Это не оправдание, ваше высочество. Герцог – человек дела, а не теории.

Рональд рухнул на кровать, подняв облачко пыли. Пыль была тоже со скандальным прошлым – судя по всему, она участвовала во многих королевских вечеринках.

– Что же теперь делать? – простонал он.

– Для начала одеться, – сказал Грегор. – Герцогиня, судя по отсутствию её самой, покинула помещение до рассвета. Это говорит о хорошем воспитании. Герцог, судя по отсутствию гвардейцев с алебардами, ещё не знает. Это говорит о вашем везении, но везение, ваше высочество, как и моё терпение, не бесконечно.

С этими словами Грегор извлёк из шкафа приготовленный камзол. Сегодняшний был изумрудный, с серебряным шитьём и семьюдесятью восемью пуговицами это был новый рекорд. Рональд посмотрел на него с ужасом.

– Семьдесят восемь? Серьёзно?

– Портной сказал, это последний писк моды, – бесстрастно ответил Грегор. – А также хрип, стон и предсмертная судорога моды. Но вы сами заказывали на прошлой неделе, когда были в похожем состоянии.

– Я всегда в похожем состоянии, – мрачно заметил Рональд. – Это мой образ жизни.

– Я в курсе, ваше высочество. Именно поэтому я держу в шкафу запасной графин с водой, рюмку с отрезвляющим, запасной чулок неизвестного происхождения и план побега в соседнее королевство, на всякий случай.

Рональд влез в камзол с помощью Грегора, который управлялся с пуговицами так ловко, как будто всю жизнь только и делал, что застёгивал нелепые предметы гардероба на нелепых принцах. Впрочем, так оно и было.

– Что там с турниром? – спросил Рональд, пока Грегор боролся с сорок второй пуговицей (она была особенно вредной и пыталась сбежать). – Я кого-нибудь убиваю?

– Надеюсь, что нет, ваше высочество. Это был бы дипломатический скандал. Турнир показательный, в честь визита делегации из Вальдштата. От вас требуется присутствовать, выглядеть величественно и желательно не упасть с коня.

– Я никогда не падаю с коня, – оскорбился Рональд.

– А как же прошлый турнир, ваше высочество: вы аж дважды упали с коня.

– Это не я, это конь упал.

– Конь стоял на месте, ваше высочество.

– Ты чей друг? Мой – или коня!? Ну, значит, земля была неровная, – воскликнул обиженно Рональд.

– Земля была ровная, это вы были неровный после трёх бутылок «тонизирующего отвара».

Рональд предпочёл не продолжать этот спор. Грегор был из тех людей, которые помнят всё – каждую неловкость, промах, каждую рюмку, выпитую не в то время и не в том месте. Жить с таким человеком было всё равно что жить с ходячей совестью, которая к тому же умеет выводить пятна с камзолов.

– Ладно, – сказал Рональд, когда последняя пуговица была застёгнута, а последняя складка разглажена. – Турнир – я побеждаю и прекрасная незнакомка падает в мои объятия. Что может пойти не так?

Грегор посмотрел на него долгим взглядом человека, который слышал эту фразу минимум раз в неделю на протяжении десяти лет, и каждый раз после неё что-то шло не так.

– Ваше высочество, – сказал он наконец, – позвольте дать Вам совет.

– Слушаю.

– Не произносите эту фразу больше никогда. Она притягивает неприятности, как мёд притягивает пчёл. В вашем случае – как бочка мёда притягивает всех пчёл королевства.

Рональд лишь отмахнулся от него, подошёл к зеркалу и остался доволен. Из зеркала на него смотрел уже не помятый страдалец, а наследный принц Альбионики: высокий, темноволосый, сероглазый, с мужественным подбородком и шрамом в виде короны на левой скуле. Шрам, конечно, был дурацкий – последствия пьяного пари с фрейлиной («Слабо выжечь заклинанием?» – «Не слабо!»), – но смотрелся величественно. Как будто он получил его в битве с драконом, а не в битве с собственной глупостью.

– Хорош, – констатировал Рональд. – Даже слишком, и это несправедливо по отношению к остальным мужчинам.

– Несомненно, ваше высочество. Остальные мужчины рыдают в подушку от зависти, но позвольте напомнить: турнир начинается через час, а вы ещё не завтракали.

– Завтрак! – Рональд оживился. – Отличная идея и что у нас на завтрак?

– Фазанья ножка, которая у вас на полу с подливкой.

– А что-нибудь более...

– Съедобное? Я распоряжусь, но сначала, ваше высочество, позвольте полюбопытствовать.

Грегор извлёк из кармана маленький пузырёк с мутной жидкостью. Пузырёк был запечатан сургучом, а на этикетке кривым почерком значилось: «Приворотное зелье. Гарантия 100%. Цена – 10 золотых. Возврату не подлежит».

– Что это? – спросил Грегор таким тоном, каким обычно спрашивают: «Что это за бомба?» или «Что это за ядовитая змея?».

Рональд поморщился.

– Откуда ты это взял?

– Из ящика вашего туалетного столика. Я искал ваши запонки, а нашёл это, ну, и запонки тоже.

– Это... запасной план.

– Запасной план, – повторил Грегор. – У вас есть запасной план, у которого основной план – «как-нибудь само рассосётся».

– Ну, знаешь, – Рональд принял оскорблённый вид, – я могу быть стратегом, когда захочу.

– Вы можете быть стратегом только в одном случае: если стратегия заключается в том, чтобы напиться и забыть о проблеме. Это ваша единственная стратегия, и вы её придерживаетесь с похвальным постоянством. А это, – Грегор встряхнул пузырёк, – это не стратегия, а уголовное дело.

– Ничего подобного! Это обычное приворотное зелье. Купил вчера на рынке у одной очень убедительной старухи. Она сказала, что эффект мгновенный, держится долго, побочки нет.

Грегор поднёс пузырёк к свету. Жидкость внутри была мутная, с какими-то подозрительными хлопьями, которые, кажется, двигались.

– Ваше высочество, – сказал он с той особой терпеливой интонацией, с какой говорят с душевнобольными, – вы купили на рынке, у неизвестной старухи, задёшево, жидкость неизвестного происхождения и планируете это выпить? Или подлить даме? Что из этого?

– Вообще-то, – Рональд замялся, – я планировал выпить сам. Чтобы на турнире, когда я увижу Её... ну, ту самую... чтобы всё прошло идеально. Чтобы она посмотрела на меня и сразу поняла.

– Что поняла?

– Что я тот самый, единственный и неповторимый, её судьба. Вот это всё.

Грегор закрыл глаза, простоял так несколько секунд и опять открыл.

– Ваше высочество, я служу вам десять лет. Я видел, как вы пытались соблазнить посла эльфов, думая, что это эльфийка. Я видел, как вы объявили войну соседнему герцогству из-за того, что герцог не прислал вам открытку на день рождения. Я видел, как вы пытались научить королевского попугая ругательствам, и попугай в итоге научил вас. Но это, – он поставил пузырёк на стол с такой осторожностью, будто это была не раскупоренная склянка, а неразорвавшийся снаряд, – это превосходит всё. Вы вообще в курсе, что приворотные зелья запрещены королевским указом, который подписал ваш отец пять лет назад? После того случая с министром финансов и говорящей козой?

– Я думал, это всего лишь рекомендация, – слабо возразил Рональд.

– Это закон, ваше высочество. Уголовный кодекс Альбионики. Статья двести тридцать седьмая, параграф четыре: «Незаконное изготовление, хранение и применение приворотных и иных магических веществ, влияющих на свободу воли». Штраф – пятьсот золотых или полгода тюрьмы. Для рецидивистов – в два раза больше. А вы наследный принц, это будет скандал. Не «герцогиня потеряла чулок» скандал, а «наследный принц – уголовник» скандал.

Рональд задумался, впервые за это утро – а может, и за всю неделю. Пятьсот золотых? Это сколько же камзолов? Если считать по средней цене в пятнадцать золотых за штуку, то... тридцать три камзола. Плюс одна десятая камзола. Он попытался представить одну десятую камзола, не смог и решил, что мысль слишком сложна для его текущего состояния.

– Хорошо, – сказал он. – Я его не буду пить.

Грегор выдохнул, кажется, впервые за всё утро.

– Я просто возьму его с собой, – продолжил Рональд. – На всякий случай. Может и не понадобится, но если понадобится – оно будет при мне. Как запасной план к запасному плану. План В или Г, куда мы там дошли по алфавиту.

– Мы дошли до буквы «Ж», ваше высочество, – мрачно сказал Грегор. – И я подозреваю, что она означает «жди беды».

Завтрак прошёл в обстановке, которую Рональд назвал бы «напряжённой», а Грегор – «обычной». Принц съел всё, что было принесено (холодного фазана, свежий хлеб, сыр, виноград и графин разбавленного вина), и почувствовал себя нормальным человеком. Мысли о герцогине, чулке и возможной дуэли отошли на второй план, вытесненные более насущными мыслями о турнире и прекрасной незнакомке.

Он увидел её впервые три дня назад. Она стояла на балконе восточной башни, как гостья из Вальдштата, прибывшая с делегацией. Белокурая, миниатюрная, с огромными голубыми глазами, она смотрела вдаль так задумчиво и отстранённо, что Рональд влюбился мгновенно. Он не знал её имени и титула, не знал, зачем она смотрит вдаль (на самом деле она изучала чертёж новой катапульты, который был приколот к стене башни, но Рональд этого не заметил – он вообще редко замечал детали, не касающиеся его самого). Но он знал одно: эта женщина будет его.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросил он Грегора, пока тот застёгивал на нём турнирный доспех. Он был парадный, сверкающий, с гравировкой в виде драконов (тех самых, которые не знали, что Рональд – их гроза) и весил примерно как небольшая лошадь.

– Я верю в похмелье с первого стакана, ваше высочество и в неприятности с первой глупости. А любовь... – Грегор затянул ремешок на плече с такой силой, что Рональд охнул. – Любовь – это когда вы готовы застёгивать на человеке семьдесят восемь пуговиц каждое утро и не убить его к вечеру.

– Это ты сейчас о ком?

– О себе, ваше высочество, я вас люблю, как сына. Трудного, непутёвого, сына и именно поэтому я умоляю вас: выбросьте этот пузырёк.

– Не могу, – признался ему Рональд. – Я, кажется, потерял его.

– Что?!

– Ну, он был в кармане камзола. Потом я переодевался и ты его нашёл, поставил на стол, я его взял...

– Вы его взяли?! – Грегор схватился за сердце. – Когда же вы успели?!

– Я думал, это лекарство от головы! – возмутился Рональд. – Мало ли, вдруг поможет!

– От головы помогает только гильотина, ваше высочество! И то не всегда! Где пузырёк?!

Рональд похлопал себя по доспеху, что-то звякнуло. Доспех был полон карманов – дизайнер, видимо, считал, что рыцарю на турнире может понадобиться много вещей: носовой платок, расчёска, фляга с вином, запасные пуговицы и, видимо, приворотное зелье.

– Вот он, – сказал Рональд, извлекая пузырёк из нагрудного кармана. – Цел и невредим.

– Слава богам, – выдохнул Грегор. – Дайте сюда.

– Не дам, это моя страховка.

– Это ваша тюремная камера!

– Это моя свобода выбора! – возразил Рональд. – Если я захочу – выпью. Если не захочу – не выпью. Но сам факт того, что я могу это выпить, делает меня хозяином своей судьбы!

Грегор посмотрел на него тем самым взглядом, которым обычно смотрят на людей, утверждающих, что земля плоская, а драконы – это просто толстые ящерицы с проблемами дыхания.

– Ваше высочество, – сказал он тихо, – вы не хозяин своей судьбы, вы её арендатор и арендная плата просрочена.

Но Рональд его уже не слушал. За окном затрубили трубы. Это был сигнал к началу турнира. Он пристегнул меч (парадный, тупой, но зато с рукояткой, усыпанной самоцветами), поправил шлем (с плюмажем из перьев редкой птицы, которую специально ради этого плюмажа чуть не истребили) и направился к выходу.

– Ваше высочество! – окликнул его Грегор.

Рональд обернулся.

– Что?

– Сегодня пятница, – сказал Грегор. – Тринадцатое.

– И что?

– Ничего, просто... будьте осторожны. Судьба, она... в общем, у неё сегодня рабочий день.

Рональд улыбнулся своей лучшей улыбкой – той самой, которой он покорял сердца (как он думал) и создавал дипломатические инциденты (как думали все остальные).

– Не волнуйся, старина. Что может пойти не так?

И, не дожидаясь ответа – потому что Грегор уже открыл рот, чтобы перечислить примерно четыреста вещей, которые могли пойти не так, – наследный принц Альбионики Рональд III вышел из комнаты и направился навстречу своей судьбе, которая как раз допила облепиховый чай и с интересом разглядывала его в магическом шаре.

– О, – сказала Судьба, – этот экземпляр мне нравится, с ним будет весело.

И налила себе ещё чашечку.

Глава 2

Глава 2. Турнир

В которой принц Рональд выходит на арену, а судьба выходит на работу

Турнирная арена Альбионики представляла собой величественное сооружение, которое местные архитекторы в порыве вдохновения назвали «Большой Турнирной Ареной». Вдохновение, по всей видимости, закончилось на слове «большой», потому что всё остальное – от кривоватых трибун до покосившейся ложи для почётных гостей – наводило на мысль, что строили арену в пятницу вечером, из того, что осталось после строительства королевской конюшни. Королевская конюшня, к слову, была великолепна, а арена – не очень.

Тем не менее сегодня она была украшена: флаги Альбионики (серый фон, серебряная луна – дизайнер, видимо, тоже работал в пятницу вечером) чередовались с флагами Вальдштата (чёрный орёл на красном – орёл выглядел так, будто у него несварение). Трибуны заполняла публика: знать в первых рядах, купцы и зажиточные горожане – во вторых, простой люд – на стоячих местах, откуда было видно примерно ничего. Но простой люд Альбионики привык не видеть ничего – это было его национальное хобби, наряду с ворчанием на погоду и обсуждением того, что «при прошлом короле трава была зеленее».

Рональд, сидя в шатре для участников, пытался собраться с мыслями. Мысли собирались неохотно, как ополченцы, которых призвали в армию в разгар сенокоса: каждая норовила сбежать, спрятаться в сене и притвориться, что её нет дома. Главной мыслью-дезертиром была мысль о том, что шлем, который ему вручили, был на два размера меньше, чем нужно. Он давил на виски, затылок и уши. Он давил на всё, на что можно давить, и даже на то, на что нельзя, но очень хотелось.

– Грегор, – прохрипел Рональд из-под шлема, – я в этом шлеме не то что сражаться – дышать не могу.

– Это парадный шлем, ваше высочество, – отозвался Грегор, который стоял рядом и держал запасной меч, шлем, платок и запасное терпение. – Он предназначен не для дыхания, а для красоты.

– Я похож в нём на чайник!

– На очень красивый серебряный чайник, ваше высочество, с плюмажем. Любая дама мечтает, чтобы из такого чайника ей наливали чай.

– Ты издеваешься.

– Я камердинер, ваше высочество. Издевательство – часть моих должностных обязанностей. Параграф седьмой трудового договора: «Поддержание в нанимателе чувства реальности посредством сарказма».

Рональд хотел ответить что-то остроумное, но шлем предательски съехал на глаза, и он вместо остроумного ответа издал звук, больше похожий на «Мммффф!». Грегор вздохнул и поправил шлем.

Снаружи шатра доносился шум толпы – тот особый гул, который возникает, когда несколько тысяч человек собираются в одном месте, чтобы посмотреть, как другие несколько человек в железных костюмах будут делать друг другу больно. Человечество придумало много способов развлечься, но этот был одним из самых старых и, пожалуй, самых честных. Никаких тебе аллегорий, никаких скрытых смыслов: просто два мужика с палками, и один из них упадёт. Публика такое любила, любит и будет любить всегда.

– Кто мой противник? – спросил Рональд, когда шлем наконец перестал бунтовать.

– Сэр Грегор, – ответил Грегор.

– Ты?

– Нет, не я, другой Грегор, я же не сэр. Сэр Грегор де Ланс – ваш троюродный кузен со стороны матери. Вы его не помните, потому что на прошлом семейном обеде вы напились и назвали его «сэр Грегор де Кастрюля».

– А он?

– Он обиделся и подал заявку на участие в турнире. С пометкой «очень хочу сразиться с наследным принцем, прямо мечтаю, просто горю желанием».

– Это звучит как желание меня убить.

– Я бы сказал – «преподать урок», но ваша формулировка, возможно, точнее.

Рональд вздохнул и вздох получился глухим и жестяным – шлем превращал любой звук в нечто среднее между звоном колокола и стоном умирающего кита. Он полез в нагрудный карман – тот самый, где лежал пузырёк с приворотным зельем – и нащупал его. Тёплый и целый – ждёт своего часа.

– Ваше высочество, – голос Грегора принят тот особенный тон, которым он обычно сообщал о неприятностях, – вы помните план?

– План? – Рональд попытался изобразить на своём лице мыслительный процесс, но под шлемом этого никто не увидел. – А, план! Конечно. Выхожу, побеждаю, прекрасная незнакомка падает в мои объятия.

– Это не план, ваше высочество, а мечта.

– Мечта – это план, который ещё не осуществился.

– А план – это мечта, у которой есть инструкция по применению, а у вас инструкции нет. Поэтому позвольте мне её составить. Пункт первый: не упадите с коня. Пункт второй: если вам кажется, что вы сейчас упадёте с коня, обратитесь к пункту первому.

– А как же победа?

– В вашем случае победа –

это когда вы не упали с коня.

Рональд хотел что-то возразить, но в этот момент снаружи прохрипели трубы – турнир начинался. Он поднялся – доспехи звякнули, шлем снова съехал на глаза, плюмаж зацепился за полог шатра, и минуту Рональд потратил на то, чтобы выпутаться, не потеряв при этом достоинство. Достоинство он всё-таки потерял где-то на середине процесса, но решил, что это не страшно – всё равно под шлемом никто не видит его лица.

Грегор-камердинер перекрестил его (хотя не был религиозен – но, как он сам говорил, «на всякий случай, вдруг боги существуют и у них есть чувство юмора») и сунул ему в руку меч. Меч был парадный, с рукояткой, усыпанной изумрудами и они были настоящие – министр финансов лично утверждал смету и потом плакал в своём кабинете. Меч весил как небольшой ребёнок и был примерно так же полезен в бою.

– Это оружие или ювелирное изделие? – спросил Рональд.

– Это компромисс, ваше высочество. Министр финансов настоял, чтобы меч был красивым. Министр обороны – чтобы он был тяжёлым. В итоге он красивый и тяжёлый, как и ваша судьба.

– Ты сегодня какой-то особенно философичный.

– Это всё пятница, ваше высочество. По пятницам я философичный, по понедельникам – циничный, по средам – саркастичный. А сегодня пятница и тринадцатое, так что я философски-цинично-саркастичный. Полный набор.

Рональд вышел из шатра.

Солнце – или то, что в Альбионике называлось солнцем (мутное пятно за слоем туч) – ударило по глазам. Толпа взревела. Рональд поднял меч в приветственном жесте, меч перевесил и Рональд покачнулся. Толпа решила, что это такой поклон, и взревела ещё громче.

– Они меня любят, – прошептал Рональд.

– Они любят зрелище, – прошептал в ответ Грегор, который шёл рядом, делая вид, что поправляет стремя. – И вы его так или иначе обеспечите.

Рональд оглядел трибуны. Где-то там, в ложе для почётных гостей, сидела Она. Та самая – белокурая, с голубыми глазами, смотрящая вдаль. Он не знал её имени – за три дня так и не удосужился спросить, хотя возможности были: её делегация присутствовала на трёх приёмах, двух обедах и одном скандале (том самом, где Рональд перепутал посла эльфов с эльфийкой). Но спрашивать имя – это для простолюдинов. Наследный принц должен узнавать имена иначе: через тайных агентов, придворных сплетников или подслушанные разговоры. А поскольку тайных агентов у Рональда не было, придворные сплетники его не любили (он им не платил), а подслушивать он не умел (слишком громко дышал), имя незнакомки оставалось загадкой.

Впрочем, какая разница? Сегодня он победит и она увидит его во всей красе. Сегодня...

– Ваше высочество, – прервал его размышления Грегор, – конь.

Конь был белый, что было традицией: все наследные принцы Альбионики выезжали на турнир на белых конях, начиная с Рональда I (который, по семейной легенде, был таким великим воином, что даже конь у него был белый от ужаса). Коня звали Буревестник. На самом деле его звали Вася (конюх был родом из восточных провинций, где давали лошадям простые имена), но для турниров его всегда переименовывали в нечто величественное. Вася-Буревестник был существом флегматичным, ленивым и обладал твёрдым убеждением, что любые потрясения – от скачки до турниров – должны заканчиваться морковкой. Если морковка не предвиделась, Вася не двигался с места. Это была его личная философия, и он придерживался её с похвальной последовательностью.

– Держитесь крепче, ваше высочество, – сказал Грегор, подсаживая Рональда в седло. – И помните: пункт первый...

– Не упасть с коня, – закончил Рональд. – Да помню я, помню.

Вася флегматично вздохнул и сделал шаг вперёд. Потом остановился и покосился на Рональда – морковка? Но Рональд морковки не дал. Вася оскорбился, но продолжил идти.

Они выехали на арену.

Она была огромной – размером с небольшую деревню или с очень большую кучу песка, который был жёлтый, привозной (из Вальдштата, между прочим – пятьдесят золотых за воз, министр финансов плакал три дня), и хрустел под копытами так, будто Вася шёл по чьим-то костям. Рональд выпрямился в седле, поднял меч и постарался выглядеть величественно. Получилось не очень – шлем снова съехал, и теперь он смотрел на мир через щель размером с почтовую марку.

– А вот он! – загремел глашатай. Глашатай был новый – предыдущий ушёл на пенсию после того, как сорвал голос, объявляя полный титул короля (в полном титуле было сорок семь слов, и к концу церемонии глашатай хрипел, как простуженный дракон). Новый глашатай был молод, энергичен и, кажется, принял что-то бодрящее перед выходом.

– Его Королевское Высочество, наследный принц Альбионики, герцог Озёрный, маркиз Туманный, граф Северных Пределов, барон Зелёных Холмов, покровитель Гильдии Портных (бурные аплодисменты – портные занимали целый сектор на трибуне), защитник Вдов и Сирот (вдовы и сироты занимали другой сектор и аплодировали менее бурно – они ждали защиты уже пятый год), РОНАЛЬД ТРЕТИЙ!

Толпа взревела, Рональд поднял меч, который опять перевесил. Рональд снова покачнулся. Толпа, как обычно решила, что это поклон, а Вася флегматично зевнул.

На противоположном конце арены появился его противник. Сэр Грегор де Ланс был именно таким, каким Рональд его смутно помнил: широкоплечий, квадратный, с лицом, которое выражало одну эмоцию – «я тебя сейчас убью, и мне это понравится». Его доспехи были чёрным (очень оригинально), его конь был чёрным (ещё оригинальнее), его плюмаж был чёрным (вы удивитесь, но да). В целом он выглядел как человек, который пришёл на турнир не ради славы, а ради того, чтобы конкретный принц чисто конкретно пожалел о конкретном оскорблении на конкретном семейном обеде.

– Сэр Грегор де Ланс! – объявил глашатай с чуть меньшим энтузиазмом (в конце концов, сэр Грегор был всего лишь рыцарем, а не наследным принцем). – Рыцарь Чёрного Копья, победитель турнира в Западных Землях, обладатель приза зрительских симпатий на состязаниях в Южном Пределе!

– А про «де Кастрюля» он не сказал, – пробормотал Рональд. – Странно.

Противники заняли позиции, трубачи подняли трубы, зрители затаили дыхание. Где-то в ложе для почётных гостей белокурая незнакомка наконец оторвалась от своих тактических записей и посмотрела на арену, не на Рональда. Но Рональд этого не знал, он думал, что она смотрела на него.

И в этот момент он решился.

Рука сама нырнула в нагрудный карман. Пальцы нащупали тёплый пузырёк. «Гарантия 100%. Цена – 10 золотых. Возврату не подлежит». Старуха на рынке клялась, что зелье самое сильное, что объект влюбится мгновенно. Что...

Рональд сорвал печать и одним глотком осушил пузырёк.

На вкус зелье оказалось как смесь лакрицы и уксуса. Рональд закашлялся, в глазах помутилось, а шлем окончательно съехал набок, и теперь он смотрел на мир через щель, которая показывала ему примерно одну десятую реальности. Девять десятых реальности в этот момент включали в себя: сэра Грегора де Ланса, который опустил копьё и понёсся в атаку; трибуны, которые взревели; и судьбу, которая в своей каморке над лавкой довольно потёрла руки.

Прозвучал сигнал труб, Вася, который не ожидал такого поворота событий (он вообще редко чего ожидал – его философия не поощряла ожидания), дёрнулся и поскакал вперёд. Скакал он не быстро – Вася никогда не скакал быстро, потому что быстрая скачка не способствовала размышлениям о морковке. Но и медленно скакать было нельзя, потому что навстречу нёсся чёрный рыцарь на чёрном коне с чёрным копьём и, судя по всему, с чёрными намерениями.

Рональд поднял меч, он блеснул на скупом альбионикском солнце. Изумруды на рукояти поймали луч и отбросили зайчик прямо в глаз Васи. Вася моргнул и дёрнулся. В тот самый момент он решил, что с него хватит…

Конь остановился. Рональд, подчиняясь законам физики (которые он, впрочем, не знал – его образование включало фехтование, этикет и геральдику, но не физику), продолжил движение. Он вылетел из седла, описал в воздухе дугу – довольно изящную, надо признать, – и приземлился лицом в песок.

Песок был жёлтый, привозной, из Вальдштата. Тот самый за пятьдесят золотых за воз, из-за которого министр финансов плакал. И теперь Рональд лежал в этом песке, а сверху на него смотрело небо Альбионики – серое, мутное, с пятном вместо солнца.

– Пункт первый, – прошептал Рональд. – Не упасть с коня.

Толпа ахнула.

Сэр Грегор де Ланс, который уже предвкушал, как он красиво выбьет принца из седла копьём, растерялся. Его копьё прошло над пустым седлом Васи, а сам сэр Грегор пронёсся мимо, не понимая, куда делся противник. Противник в это время лежал на песке и думал о том, что жизнь – странная штука: вот ты едешь на коне, а вот ты уже лежишь на песке, и что-то пошло не так где-то между этими двумя состояниями.

И тут зелье сработало.

Рональд почувствовал, как его сердце – которое до этого билось в обычном режиме «похмелье плюс адреналин» – вдруг забилось иначе. Как будто внутри груди включился компас, и стрелка этого компаса указывала куда-то вверх на трибуны, в ложу для почётных гостей.

Он поднял голову, песок осыпался с его шлема (который теперь сидел совсем криво). Сквозь щель он увидел Её. Она стояла – единственная из всех – и смотрела не на сэра Грегора, который разворачивал коня для повторной атаки, не на Васю, который флегматично жевал чей-то плюмаж (чей именно – история умалчивает), не на судей, которые листали правила турнира в поисках пункта «что делать, если принц упал с коня до начала сражения».

Она смотрела на него и в этот момент Рональд понял, с той кристальной ясностью, которая бывает только у очень пьяных, влюблённых или проклятых людей – это Она, та самая, его судьба, любовь всей его жизни. Женщина, ради которой стоит жить, умирать и, главное, вставать с этого дурацкого песка.

Он встал, пошатываясь – шлем давил на уши, песок хрустел на зубах, меч волочился по земле, изумруды царапали песок, министр финансов рыдал где-то в ложе для чиновников, – он встал и посмотрел на Неё. Она всё ещё смотрела на него. Её взгляд был... оценивающим, как будто она прикидывала: «Этот человек только что упал с коня до начала битвы. Какова его тактическая ценность?» Но Рональд не видел оценки. Он видел только бесконечную глубину её глаз и ещё – что-то похожее на раздражение.

– Я люблю вас! – крикнул он, срывая шлем.

Шлем наконец слетел и покатился по песку. Плюмаж, переживший падение, не пережил этого – он оторвался и остался лежать, как дохлая птица. Рональд стоял посреди арены – растрёпанный, в мятых доспехах, с безумным взглядом и ссадиной на подбородке – и кричал в сторону трибун.

– Я люблю вас! Я не знаю вашего имени, но я люблю вас! С первого взгляда! С первого падения! С первого...

Он не договорил.

Потому что сэр Грегор де Ланс, который наконец развернул коня и понял, что противник стоит к нему спиной и кричит что-то в сторону трибун, решил, что это – отличная возможность. Он пришпорил коня. Чёрный конь понёсся вперёд, чёрное копьё опустилось и чёрный рыцарь улыбнулся своей чёрной улыбкой.

– Сзади! – крикнул кто-то с трибун. Кажется, это был Грегор-камердинер, или, может быть, торговка пирожками, а, возможно, даже сама Судьба – она тоже любила покричать с трибун, когда скучала.