Read the book: «Сказы Сиродила»

Готтлесфонт

I

– Доброе утро, – поприветствовал я, обратившись к пожилой монахине. – Это приориат Готтлесфонт?

Женщина ответила положительно. Лес позади неё шумел.

– Что ж, в таком случае прошу отвести к вашему приору. У меня поручение от Ордена Стендарра.

– Но здесь нет никакого приора.

– То есть как это нет?

Монахиня опустила на землю корзину. Маленький рост и эльфийские уши выдали в ней босмерку.

– Кто вы? И откуда?

– Я Кьорн, рыцарь Ордена Стендарра. Меня послали…

– Какого ордена, простите?

– Стендарра.

– Что? – громко переспросила женщина.

Я подошел ближе, чуть наклонился к длинному уху монахини и произнес по слогам.

– Ах! Всё ясно. Точно из Стендарра. Для норда вы весьма сочувствующий старческим порокам. Меня зовут сестра Ангронд. Я здесь вроде старшей сестры. Что ж, идемте. Познакомимся с сестрой Женар.

Меня препроводили во владения приората. Честно сказать, я был опечален увиденным – никакого величия и силы, но исключительная лесная глушь во владениях церкви. И это при том, что до столицы не больше получаса езды на лошади. Вот к чему привело всеобщее запустение Сиродила.

У самого входа я заприметил две свежие могилы. На мой вопрос, почему они похоронены за пределами приората, монахиня сказала, что это были не люди.

В часовне я помолился и получил долгожданное исцеление. В конце пути, начавшемуся в далеком снежном Виндхельме, организм внезапно захворал. Климат в Сиродиле более тёплый, а сейчас к тому же истекает месяц Руки Дождя, и солнце греет сильнее обычного.

Серебряный меч был освящен во многих часовнях, так что и здесь обряд повторился.

– Сестра Фебе Женар, это Кьорн из…, – монахиня не знала, откуда именно я пришел. – Орден Стендарра, кажется, вы его упоминали.

Вторая монахиня, ещё более старшая, чем сестра Ангронд, тонко поклонилась.

– Да, я из духовно-рыцарского ордена. А прибыл я из Виндхельма.

– Почтительно, – слабым голосом произнесла сестра Женар. – что нас посетил настоящий норд, рыцарь Кьорн из Виндхельма.

– Поскольку приора в этой часовне нет, то мне предстоит донести суть дела вам обеим, – сказал я и передал бумагу с гербовой печатью. Сестра Ангронд быстро надломила сургуч и прошлась взглядом по строкам.

– Мы догадывались, что кто-то будет прислан. Но не думали, что присланный человек окажется инквизитором.

Я прищурился.

– Дело связано с даэдра? – тихо произнесла сестра Женар.

– Верно… но откуда?

– Это случилось неделю назад, – рассказала сестра Ангронд. Её голос повторялся эхом от каменных стен. – когда мы столкнулись с существом, облаченным в алую монашескую робу. Существо имело очень тёмную кожу, из-за этого поначалу решили, что в приорат идёт послушник из данмеров. Темнокожий гость внезапно напал на одну из монахинь и заколол ещё одну беженку. Правда, мы бывшие служительницы ордена, потому обучены навыкам мечного боя и оказались готовы к сражению. Отразить нападение было задачей нелегкой, но возможной.

У нас было много беженцев после войн, так что после случившегося мы отослали всех, кто не относится к служению в приорате, в безопасные поселения, прежде всего в Скинград.

– Ясно. По всей видимости, это дремора.

– Вам видней, рыцарь Кьорн.

– Нападения повторялись?

– Вчера отбивались, – сестра Ангронд показала запястье, посиневшее от удара.

– Как же вы пережили нападение даэдра? – удивился я. – Вы ведь всего лишь монахини.

Монахини молча указали на деревянный сундук у входа. Раскрыв его, мой разум помутился от гнева.

– Дамы, вы смогли удивить меня. Вас арестовать или судить мечом?

На лице сестры Ангронд не шевельнулась ни одна морщинка. Она подошла к сундуку, извлекла из него даэдрический меч и словно нарочно положила острием на мое плечо.

– Брат мой, это оружие спасло нас. Или жизнь таких простых смертных, как сестры приората, недостойна защиты?

– Я и есть ваша защита, – с этими словами всё содержимое сундука мною было арестовано. – Никаких даэдрических предметов.

– Но… – попыталась опротестовать сестра Женар.

– Никаких но. Устав Орден Стендарра гласит, чтобы мы неустанно боролись с даэдрической ересью. И я не отступлю ни от одной буквы завета.

– Как пожелаете. Вы наш защитник, – сестра Ангронд положила меч в мои руки. – Теперь всё принадлежит вам, в том числе наши жизни. Так всё же, с какой целью вы прибыли, рыцарь Кьорн?

Я быстро прочитал заклинание, и на сундук наложилось заклятье. Этому навыку учат в ордене в начале обучения. Послушники и рыцари имеют право конфисковать любую даэдрическую вещь. Но предметы нужно где-нибудь хранить, пока не прибудут писцы и инквизиторы высшего ранга.

– Маги Сиродила сообщили, что в этой области активизировались последователи даэдра. Я послан разведать местность, по возможности уничтожить культистов и всю даэдрическую скверну. На это время приорат под моей опекой, – помолчав секунду, я решил добавить. – И под опекой ордена, безусловно.

Монахини в ответ ничего не сказали.

II

Вечер в лесу. Где-то поет птица, шумят деревья на ветру.

Сидя у костра, я демонстрировал полную беспечность врагу, насвистывая и напевая нордские тягучие песни, периодически кусая жесткую солонину, норовящую сломать зубы.

Ждать пришлось недолго. Их было двое – дремора, облаченные в черные монашеские робы. Напали они безо всякой смекалки. Две огненные стрелы метнулись из рук даэдра.

Резко прыгнул в сторону. Мгновенно, насколько это было возможно, преодолел расстояние до первого мага и срезал ему голову. Серебряный меч тускло блеснул в вечернем сумраке – он пусть и не слишком остер, но благодаря рыцарскому умению совершал бритвенные штрихи. Второй даэдра дотянулся ладонями до моего доспеха, и всё тело обожгло жгучей болью.

– Во имя Стендарра, тебе конец!

Мгновение. Меч пробил грудь даэдра. Упавшее существо тихо ушло в небытие.

– И это всё? – спросил я себя, искренне удивляясь. Выпив зелье, я направился к часовне.

Женщины, услышав шум, стояли у алтаря, держались за него, как будто сильное землетрясение отобрало почву из-под их ног. Свечи горели и фыркали.

– Всё кончено, – заявил я, вкладывая меч в ножны. Наверное, моя фигура в тот момент выглядела всемогущей, потому что монахини тут же отпустили алтарь и выпрямились в уверенности.

– Ну и славно, – порадовалась Ангронд.

– Теперь приорат под защитой. Никто не нападет на него более.

– Вы так считаете, рыцарь Кьорн? – сестра Женар, одетая в старую зелёную робу, как будто сомневалась в моих способностях. – Они нападали всю неделю. Теперь их по двое. Кажется, беда не в

– Теперь дреморам известно, что приорат под защитой ордена, – стараясь как можно увереннее заявить это, я подошел к алтарю и встал на колени.

Монахини, к удивлению, не отошли в сторону и не оставили меня наедине.

– Разве общение с богами не требует уединения? – вежливо спросил я.

– Рыцарь Кьорн, мне кажется, вы упускаете из виду важные вопросы, – тихо сказала сестра Женар. – Это, конечно, замечательно6 что приорат теперь защищают не две старуха, а полноценный рыцарь, но… Кто стоит за нападением? Кто призывает даэдра? Почему они атакуют приорат, где находится их лагерь…

– Ладно, сестра, идемте спать. Воину стоит отдохнуть перед обратным путешествием, – Ангронд словно повысила голос на свою сестру, чтобы разговор более не продолжался.

Меня оставили наедине. Доспехи были тяжелы, и я снял их; потом стал мешать плащ, и я снял его тоже; но молитва не шла, и алтарь всё не благословлял. Мои мысли теперь заняты тем, кто стоит за нападением и почему атакуют Готтлесфонт.

III

– Я предупреждала вас, рыцарь, – Ангронд стояла у окна, глядя на цветущую лужайку. Если бы монахиня подняла свой взгляд выше, то увидела бы десять отгоревших погребальных костров.

Мне был крайне неприятен разговор. Нога тянулась на выход. В комнате пахло сушеными травами и свечами, а ещё давно истлевшими книгами. Всё из обстановки давило на меня, даже книжный шкаф хотел упасть и раздавить.

Прошло две недели. Я никуда не уехал и всё больше заплетались узы с Готтлесфонтом. Нападения не прекратились, скорее стали ожесточеннее и опаснее. Приорат и окружающий его лес превратился в место сражения: повсюду кровь, грязь, стоптанная земля и разрастающийся частокол с ловушками.

Все подозрительные нити вели в ближайший форт. Днём там стояла мертвая тишина, а ночью виделся мерцающий огонь. Будь я некромантом, то обязательно бы воспользовался руинами для создания убежища.

Но это не объясняло, зачем нападать на приорат. Я много раз спрашивал у сестер, есть ли у них драгоценные предметы, реликвии или что-либо, о чем я не знаю, но должен узнать ради их спасения. В ответ – тишина.

Мои мольбы отправиться в Королл или Скинград остались без ответа. Вдобавок Женар, как самая пожилая, от постоянной угрозы часовне потеряла здоровье и подолгу не могла встать из постели.

Я, рыцарь, давший обет защищать всех невинных от даэдрической ереси, всё больше сомневался в своих способностях.

До сегодняшнего дня все атаки дреморов были с успехом отбиты. Моя практика улучшилась – сражаться с настоящими даэдра лучше, чем бить по соломенному чучелу. Но я был слишком темен умом, чтобы понять природу нападений. Почему-то нас учили послушанию, но мышлению едва ли.

– Вы повторяли не раз, сестра Ангронд, что я был предупрежден. Что предлагаете? Уехать обратно?

– Да.

– А как же приорат?

– Разве это ваше теперь дело? – холодно заявила монахиня. – Вас послали защищать, но ситуация стала только хуже. Наша лесная поляна, с которой кормилась часовня, теперь растоптана и напоминает ристалище для рыцарских боев.

“Вот так собственных защитников выгоняют, – заметил я. – Война войной, но мирная жизнь требует денег”

– Если я уйду, вы погибнете.

– Возможно, – стараясь быть спокойной, Ангронд уселась за стол. – Вас учили призывать смерть, меня учили принимать её. Так или иначе, приорат, с вами или без вас, остается вне безопасности.

– Дайте мне шанс. Я догадываюсь, где находится логово даэдра.

– Хм. Форт Деревянной Руки? В одиночку сгинете. Мы уже отправляли туда мага – некоего студента из столицы. Обратно он не вернулся.

– Я не какой-то там маг. Я – рыцарь…

– Да-да, вы рыцарь, у вас обет. Кьорн, пожалуйста, обратите свой разум не к вере, а к земле.

– В каком смысле? – меня возмутила богохульская мысль монахини.

– Хорошо. Объясняю. Вы наивный человек, Кьорн. Живете догмами, пытаетесь существовать в смутном мире, где всё так быстро меняется.

– И поэтому в приорате оказались даэдрические предметы? Это здравое отклонение от догмы, хотите сказать? Кстати, раз уж затронул тему, моя надежда получить от вас ответ, откуда взялось даэдрическое оружие, всё ещё продолжает жить, – я чуть подошел вперёд и добавил, что в своем отчете ордену даэдрическая деталь будет упомянута.

– Как вам угодно, – безразлично сказала монахиня. – Эти вещи помогли нам победить даэдра.

– Возмутительно.

– Для кого? – не выдержала Ангронд. – Даже звучит смешно ваше возмущение. Догматики прислали догматика, чтобы спасти из лап даэдрической скверны. Благодарю за службу, Кьорн. Она того стоила, ведь покинув приорат, вы оставите нас без оружия для самозащиты. Так? Мир изменился, и чем раньше поймете, тем лучше будет.

– Если вы хотите от меня избавиться, то предлагаю сделку, – я положил меч на её стол. – Сегодня я возьму штурмом форт…

– Не желаю это обсуждать, – перебила монахиня.

– Если сегодня возьму штурмом форт, – настоятельно произнес я, – то все нападения прекратятся. Если не вернусь, то вы тоже в выигрыше.

– Делайте что хотите, – взмахнула рукой Ангронд. – Оставьте меня. Хозяйство требует моего внимания.

Покидая комнату, я услушал оклик. Монахиня напоследок сказала: “Учтите, что отправившись на штурм, вы оставите приорат без защиты. Сестра Женар почти не встает с кровати. Не знаю, каков обет и его обязательные положения, однако вам придется выбирать. Оставьте нам оружие из сундука. Это подарит надежду на спасение, если враг окажется у наших ворот”

Мое сердце, немного поколебавшись, решительно отвергло просьбу сестры Ангронд. Тем же вечером я отправился в руины форта.

IV

В форте и правда оказалось убежище. Даэдропоклонников я насчитал около двадцати. Справиться с ними оказалось не так сложно. Эти люди плохо держались в бою и в большей мере пытались сдержать мои удары, а не атаковать.

Самый главный из них, некто по имени Валус, имперец моих лет и умелый колдун, испускал из своих пальцев огненную бурю. Вместо того, чтобы убить его, я решил пленить этого выродка и заполучить тайну нападения.

В часовне имелся погреб, где хранились не только припасы, но и шкаф с зельями. По-видимому, основной доход шел с их продажи, а не с даров леса, как утверждала Ангронд. Несколько зелий перешли в мой подсумок. Пока никто не заметит их исчезновения, я чист душой, да и помысел не в краже, а в успехе сражения. Если всё пройдет гладко, то в погреб вернутся пропавшие предметы.

Валус, оказавшись в одиночестве, зажатый в каменном обвалившемся тоннеле, где горела единственная свеча и висела дымка, ощущал себя загнанной крысой. Я чувствовал его страх и ненависть ко мне, вонь расходилась, как даэдрический фимиам для ритуала. Играясь с ним при помощи тени, мне удалось измотать колдуна.

Быть может, мой разум не так силен в стратегии, но бой всё равно что родная стихия. Как молния я пролетел через весь коридор, воплем оглушил противника и всадил в него меч. Валусу ничего не оставалось, кроме как сдаться.

– Пожалуйста, только не убивайте! – молил он.

– Говори, зачем вы пытаетесь разорить приорат?

– Что? – закашлялся кровью пленник. – Готтлесфонт? Мы тут не при чем.

Я пошевелил мечом в его теле.

– Перестаньте!

– Говори только правду, еретик. Я рыцарь Ордена Стендарра. Со мной нельзя шутить. Если ты будешь врать… – меч сдвинулся чуть выше, вызвав дикий крик пленника.

– Ни на кого мы не нападали! Я основал общину поклонников даэдра. Наш агент рассказал, как дреморы посещают эти леса, но с непонятной целью. Мы только следили за ними… Я хотел выйти с ними на контакт, но они сильно заинтересованы в вашей часовне.

– В чем интерес?

– Не знаю, – Валус, чье круглое лицо с большими глазами стало затухать, потерял ровное дыхание. – Спросите у монахини. Приорат посещал агент даэдра.

– У какой ещё монахини?…

– Кажется, Ангронд.

Валус сделал последний выдох и неестественно расслабился. Меч медленно вышел из его тела. Я был обескуражен. Враг – монахиня? Так вот почему она не давала мне расспросить подробнее о причинах нападения. И вот почему она заставляла молчать Фебе Женар.

С этой мыслью я ринулся обратно в приорат.

V

Огонь полыхал в домашней хибаре. Дремора штурмовали часовню, выламывали массивную дверь скамьей и стучали для острастки оружием по дереву.

Серебряный меч отнял души двух часовых, что наблюдали за игрой пламени на стенах. Затем острие направилось к тем, кто так спешно пробивался в часовню.

Дверь рухнула, и перед алтарем сидела монахиня. Я не сумел разглядеть её лица – она находилась спиной ко мне, но показалось, что в свете свечей и горящей хибары её роба не была зелёной. Рогатые и темнокожие, почуяв чужака с оружием, немедленно развернулись ко мне и атаковали.

Серебро против даэдрического эбонита. Короткий меч против булав и топоров. Мастерство рыцаря против яростного безумия прислужников Мерунеса Дагона.

В какой-то момент силы стали иссякать; напор воинов дремора заставлял отступать, а удары всё чаще попадали в доспех, и тогда, во имя веры и спасения, я нарушил таинство обета.

Я совершил крик.

Ударная волна сбила с ног врагов, прошла сквозь часовню, сотрясла её основы, расколола алтарь и разбила миниатюрный витраж. Не позволяя дремора встать, я рубил им головы и тем самым закончил битву.

Внутри сидела совершенно напуганная Ангронд. Она полностью растерялась, а удар волны оглушил её. Ничего не понимая, монахиня не сразу узнала меня и взмолила даэдра не убивать её.

– Как странно, Ангронд, что вы просите у своих богов милости. Должны же у Мерунеса Дагона, не так ли?

– Кто это? Кьорн, это вы? – монахиня поднялась с пола.

– Да. Удивлены, я смотрю.

Пожилая женщина, посмотрев на меня мокрыми глазами, вышла на улицу. Дом догорал.

– Где сестра Женар? – жестко спросил я, взявши за рукав монахиню.

– Мертва.

– Вы лично это видели?

– Я заперлась в часовне, когда они ворвались в наш дом. Женар не успела выбежать. Да куда может побежать больная старуха при смерти?

– Ваше имя назвал даэдропоклонник.

– Готтлесфонт – не приют для даэдра, – горько улыбнулась монахиня. В свете оранжевого огня её лицо выглядело зловеще. Я не вложил меч в ножны.

– Факты говорят об обратном. Как рыцарь, я обязан вас казнить либо судить.

– Меня не за что судить и казнить, Кьорн. В отличие от вас, юноша, я видела войну, видела ад и порталы Обливиона. Зато я хочу обвинить вас, – она повернулась и ткнула в меня пальцем. – Это вы виновны в смерти сестры Женар. Вы!

Какая наглость! Какое паскудничество от женщины, погрязшей в поклонении даэдра. Устроить секту в приорате, обманывать рыцаря чести, привлечь даэдра в наш мир – да всего гнева Девяти не хватит, чтобы наказать её!

– Я не могу быть виновным.

– Чей обет был защищать нас? – сестра Ангронд взглянула мне в глаза. – Кто отнял у нас оружие?

– Это оружие не повлияло бы на исход дела.

– Вы пришли к такому выводу? Спасибо за обесценивание наших трудов. До вас я справлялась с даэдра. Стоило вам появиться в приорате, и они утроили силу, – она отвернулась и, кажется, заплакала. – Я была в шаге от разгадки. А теперь нет ни часовни, ни сестры Женар, ничего не осталось. Вот плоды вашего обета!

Мне становилось не по себе.

– Моя вина в том, что я просмотрела среди нуждающихся культистку, – призналась монахиня. – С месяц назад сюда пришла одна данмерка, жаловавшаяся на изгнание из Брумы. Наше дело помогать, а не допрашивать. Никто её не опрашивал всерьез, понимаете? Что она сделала с приоратом, нам не было известно. Раскрылась данмерка совершенно случайно, когда во время уборки задела краешек книги под кроватью. Её подозрительное поведение смутило меня, и тогда я позволила себе найти эту книгу.

– И что вы там увидели? Мифический рассвет?

– Он самый! Мифический рассвет! Том третий, самый редкий.

Я вложил меч в ножны. Лицо заболело от напряжения, скулы и желваки хотелось растереть. Всё зашло слишком далеко. У каждого тут своя правда. Если монахиня не врет, то где-то здесь может быть портал в план Обливиона, что практически невозможно. Чемпион Сиродила закрыл все порталы до единого.

Значит, даэдра охотится за каким-то предметом.

А если врет?

Может и убить. Но ведь монахиня… Как стыдно рыцарю проиграть пожилой женщине.

– Что за разгадка? – спросил я у Ангронд. – Расскажите наконец, что вы скрывали от меня. Давайте раскроем вместе. Не могли же они охотиться за вашими мечами.

– Дайте мне сначала меч, – сказала монахиня. – Не для того я поднимала приорат больше тридцати лет, чтобы погибнуть безоружной.

Я молча снял заклинание. Ангронд выбрала короткий даэдрический меч. Она повела меня к небольшому кладбищу за часовней.

– Где-то здесь, – сказала монахиня.

Уже светало. Передо мной стояли обыкновенные надгробия.

– В могиле? – чувство отвращения от возможного рытья накатывало тяжелой волной.

– Сестра Женар заметила, как культистка часто обходила часовню. Возможно, она пыталась что-то спрятать в одной из могил. У нас остается только один выбор – проверить каждую могилу, пока не вернутся даэдра.

Монахиня принялась рыть. Я стоял, не могущий найти мужество для этого.

– Ну же? Мне не справиться одной.

“Боги, помогите нам”, попросил я Девятерых и начал рыть ближайшую могилу.

VI

Ангронд не сказала, что некоторые могилы ещё слишком свежие… Стендарр милосердив, надеюсь, он оценит мои старания защитить мирян… таким способом.

Разорение могил омерзительно и карается жестокой смертью. Некроманты часто заходят на кладбища и сотворяют ужас над телами усопших. Меня всю жизнь учили тому, чтобы препятствовать распространению зла, и особенно искусства воскрешения. А теперь я сам разоряю могилу!

Копая третью яму, я поймал себя на мысли, что моя жизнь оказалась не готова к таким испытаниям. Сильный в боях, я за две недели не сдвинулся ни на йоту в своем задании. Из-за меня, возможно, погибла сестра Женар, а приорат оказался в огне и разрушении. Я убил два десятка человек, и хотя они были поклонниками даэдра, их участь можно было разрешить судом.

Разрывая четвертую могилу, руки почувствовали сильный импульс.

– Тут что-то есть, – сказал я, отходя назад.

Земля зашевелилась, растрескалась и забурлила. Дрожь усиливалась, мое тело прижалось к стене часовни. Рядом была и монахиня: держа меч перед собой, она показывала большую храбрость и сильное намерение поквитаться.

Из разверзнувшейся ямы показалось гигантское даэдрическое сердце. Оно пульсировало и двигалось в такт один удар в три секунды.

– С этим нужно покончить немедленно, – сказала монахиня.

– Смертное существо, остановись, – мертвым голосом произнес дремора. Облаченный в даэдрические латы, он и его свита из двух магов медленно вышла из леса и двигалась к часовне.

Монахиня осторожными шажками направилась к сердцу. Латник смотрел на неё, постепенно натягивая лук. В утреннем рассвете белый луч украсил седые волосы Ангронд, они озолотились и словно покрылись нимбом. Если это был знак, то только искреннего чистого добра, подумал я.

– Смертное существо, проваливай отсюда, – мертво-скрипучий голос угрожал монахине.

– Эй! Смерть даэдра! – вскрикнул я и пошел вперёд. – Смерть Мерунесу Дагону, будь проклят его путь тысячекратно.

– Что ты такое, червяк? – латник резко прицелился в меня из лука.

Первая стрела прошла по касательной.

– Ангронд, за Стендарра и во славу мира! – ради храбрости я поднял вверх серебряный меч. – Сделай это.

И монахиня поразила острием в гигантское сердце.

– Нет! – заревел латник.

Вторая стрела попала в левое плечо. Латы выдержали, но боль была ощутимой. Маги пустили в меня огненные шары, но я успел отпрыгнуть за надгробие. Тут же на него рухнула со всей мощью булава. Пытаясь проткнуть латы даэдра, я ударил снизу, в прорезь между пластинами.

Кровь хлестнула из ноги. Латник явно стал терять выносливость. В ответ он пустил в ход булаву – тычком в грудь меня опрокинули в землю. Один из магов достал кинжал и с разбегу попытался воткнуть его в меня, но лишь залез в густой чернозем. Кулаком оглушив дремора, я тотчас порезал его и, встав на ноги, направился к адскому рыцарю.

Второй маг снова бросил огненный шар, но успеть отпрыгнуть мне не удалось. Огонь охватил доспех. Я бросился на латника, уронил его и тут же пробил мечом щель между рогатым шлемом и нагрудником. Дремора подо мной вздрогнул и застыл.

Ещё один огненный шар попал в то же самое плечо, куда попала ранее стрела. Я взвыл от боли, но пошел вперед. Дремора-маг немедленно попятился. Споткнувшись об разбитое надгробие, он упал и тем самым положил конец всему сражению.

Серебряный меч карающе возвысился в утреннем небе. Металл белел и торжествующе обрушился на последнего врага.

Я задыхался. Страшно жгло грудь. Доспех был сброшен, качающаяся походка мешала добраться до монахини. Она стояла вся в крови, изрубив проклятое сердце даэдра.

Упав в её руки, старые, сухие и покрытые многолетним трудом, мне хотелось просить воды.

– Что с сердцем? – спросил я.

– С ним покончено. Ты теперь герой, Кьорн, – монахиня пустила слезу, уронив её на мое лицо.

– Правда? Я герой?

– Конечно. Ты герой, – повторилась она. Подняв правую руку, монахиня прочитала заклинание восстановления. Голубое светящееся облако охладило раны. Меня немного отпустило, стало легче дышать.

– Я украл у вас зелье из погреба, – призналась моя совесть.

– Знаю, – засмеялась монахиня. – Обязан вернуть!

Ангронд плакала, смеялась и со всем искренним счастьем говорила, что с даэдра покончено.

VII

Доспехи, разломанные за месяц, придется чинить в Скинграде. В ближайшей округе, как выяснилось, нет ни одного приличного кузнеца. Припасы, сложенные в мешок, повисли на моей спине. Меч наточен и остер, положен в ножны и готов к новому пути.

Домой. В Скайрим.

Ангронд проводила меня до Красной кольцевой дороги.

– Прежде, чем уйдешь, рыцарь Кьорн, я хочу сказать спасибо. Ты исполнил свой обет. Твои братья в Виндхельме должны гордиться.

Я поклонился.

– Но вот что меня интересует… – озадаченное лицо монахини удивило меня. – Тогда, в момент, когда даэдра ворвались в часовню… Что случилось?

Нордское стоическое молчание.

– Всё поняла, – улыбнулась монахиня. – В добрый путь.

Я повернулся и пошел в Скинград, запев тягучую песню северян.

Счастье и несчастье Элизабет Флавус

Свечи фыркали и стреляли. В доме было тепло и сухо, ещё пахло ужином и тлел красный уголёк в печи. Элизабет Флавус, имперка с первым седым локоном, сидела за крепким дубовым столом и читала новый роман под названием «Пчёлы и медведи»:

«Существуют два склада характера: созидательный и разрушительный. Созидающим благоволят одни боги и князья, другим же вершители судеб даруют милость князья-разрушители. Разделение по характеру мы видим у людей, меров и даже среди зверорас.

Созидатели, как пчелы, занимаются делами справедливыми и достойными любви. Знак созидателя – жизнь. Их души наполнены лёгким газом, поэтому со стороны заметно, как мягок шаг их ноги по земле. Часто от народного непонимания они находятся в одиночестве. Взгляните на руки созидателя: вы увидите кропотливый труд, сложившийся из дней, месяцев и лет. Вокруг созидателей расцветают сады и возводят дома, преуспевают торговля и ремёсла, в полях колосится пшеница и крепко растёт плод скота.

Разрушители c присущей им медвежьей натурой чаще всего живут смертью. Это их знак, вернее клеймо, от которого им сложно избавиться. Душа разрушителя наполнена очень тяжелым газом, из-за этого каждый его шаг оставляет грубый след на земле. Присмотритесь к рукам разрушителя, и вы найдёте много шрамов, ссадин и порезов. Вокруг разрушителей увядает всё живое, а то немногое, что остается, заковывается в рабские цепи. Второй и третий знаки разрушителей – огонь и металл. С их помощью они губят сады и ломают имущество, убивают разумных созданий, грабят и насилуют, и непонятно, существует ли край в их сосуде удовлетворения…»

Дочь спала, сбросив с себя одеяло. Её сопение нарушала лишь редкая игра ветра на улице.

Элизабет уже собиралась погасить свечу, как из открытого окошка послышался шум. Кто-то грубо подергал калитку, затем сапог грубо отчеканил по земле так, будто сам тролль пришел. В дверь влетело что-то железное.

– Мама? – удивленная Зоя встала с кровати.

– Лежи, – приказала Элизабет, а сама взялась за лесничий топор. – Хотя нет, быстро лезь наверх.

Дочь, едва схвативши кожаный мешочек под кроватью, по скрипящей лестнице заползла на крышу и спряталась в сене. Это не первый раз, когда ей приходится так делать – в смутное время с рождения учатся быть готовым ко всему. У Зои есть бутыль воды, солонина и двадцать септимов для безопасного ночлега в Бравиле. Что делать дальше, когда она доберется до заведения, мать ей никогда не объясняла. Надежда умирает последней.

Элизабет растворила дверь. В свете факела показалось грубое мужское лицо, грязное, с запекшейся кровью на лбу, всполох соломенных волос расходился до шеи; плечи широкие, закрывали ночную картину, само тело большое и говорило о большой силе. Такими в Сиродиле чаще всего оказывались норды.

На руках мужчины были рукавицы – одна кожаная, а вторая кольчужная.

– Уй! – летучий запах вина обдал Элизабет.

– Чего? – женщина топором преградила путь в дом. – Кто ты? Не впущу.

– Уй… уйди! – одним тычком женщине пришлось сесть пятой точкой на пол. В ужасе она озиралась на проходящего внутрь громилу, смотрела, как он сбрасывает с себя перчатки и грязный балахон, скручивает их в рулон и, рухнувши на кровать, кладет себе под голову.

С минуту шокированная Элизабет не понимала, что делать. Из открытой двери дул прохладный сквозняк, танцевали огни в свечах, храпел пришелец, а с крыши показалась озабоченная головка Зои.

Имперка встала на ноги, подобрала топор и как следует прицелилась в затылок. Топор ритмично сделал р-раз, д-два…

Мужчина громко всхрапнул, в безсознании пнув ногой Элизабет. Черты лица пришельца напомнили ей о давней жизни, как будто из колодца памяти черпнули воды.

– Неужели ты? Да ну тебя, черт пьяный, – раздосадованная женщина закрыла дверь на засов.

Утром в доме стоял крепкий перегар. Дочка уже работала в поле, когда проснулся пришелец. На него с отвращением смотрела Элизабет.

– Пить, – не раскрывая глаз, просил поморщившийся от боли норд.

Женщина вылила на его голову ушат ледяной воды.

– Ты что делаешь?! – заревел мужчина.

– Фаренгар, с добрым утром.

– Бедовая ты женщина. Теперь весь день вещи сушить будешь.

– Не буду. Чего заявился? – Элизабет крепко схватила за грудки норда. – А, Фаренгар? Семь лет ни слуху ни духу, и тут на тебе, явление Аркея народу. Как ты узнал, что я живу здесь?

– В «Одиноком страннике» рассказали.

– Люсиана Галена? – разозлилась Элизабет. – Эта воровка теперь и новостями торгует?

– Да нет же, не она. Роналин.

– Роналин? Ты смеешься надо мной? Да эта повариха общаться не любит! Ей только котелок и поварешку подавай, другого ей не надо.

– К любому можно подобрать ключик, Лиза.

Оба замолчали. Продравший глаза Фаренгар утёрся рукавом, громко всхлипнул и уставился серо-голубыми глазами на женщину. Этот взгляд, полный коварного, скользкого и смертельного льда, был пронзителен, оглушающ и столь же ностальгичен; это взгляд старой и горячей, почти безрассудной любви, давней, очень давней, потерянной когда-то.

Элизабет спросила, зачем он пришел спустя столько лет. Фаренгар ответил, что ему нужна помощь.

«Я подрезал бок одному данмеру, – сказал он, отряхиваясь. Волосы на нём превратились в паклю. – Меня ищут в Бравиле, поэтому залечь бы на дно»

Элизабет загоготала.

– Тебя спригган околдовал, не иначе. Почему я должна спасать тебя от меча стражника?

– Ну а к кому же мне осталось идти? – улыбнулся Фаренгар.

Встревоженная Зоя прибежала с поля: «Лошадь скачет к ферме!»

Норд рефлекторно схватился за кинжал. Защититься Элизабет было нечем – он смотрел на неё волчьим взглядом, как на лёгкую и доступную жертву; она же терялась в страшном сомнении, так как на кону её жизнь и жизнь дочери. Впрочем, в бою против норда ей нечего было противопоставить. Он брал не только грубостью, но и воинской смекалкой.

– Просто. Сделай. Правильно, – тихо приказал Фаренгар, отходя к стене.

Стражник с Бравила спешился. Сняв шлем, он показал свое круглое, румяное, доброе лицо, испачканное придорожной пылью.

– Доброе утро, леди… – затянул стражник от незнания, кто перед ним.

– Флавус. Элизабет Флавус, дочь Алерона.

– Алерон – не тот ли, что из Брумы? – осведомившийся стражник попросил воды. Зоя дала ему кувшин и чашку. – Ах, не тот. Боги с ним. Это же ферма «Диамант»?

– Да, сир.

– Скажите, леди Флавус, не повстречался ли у вас беглый преступник по имени Фаренгар? Норд тридцати лет, очень крупный, длинные волосы соломенного цвета.

– Кажется, нет, – Элизабет отвела взгляд.

Стражнику это показалось странным. Он недовольно хмыкнул, положил кувшин на землю, подошел к калитке: зелёные ряды ежевики, аккуратно собранные каркасом из прутьев, располагались длинной полосой по всему полю. Ягоды, уже поспевшие, висели чёрными гроздочками и колыхались на тонком ветру. Круглолицый стражник всматривался в это поле, дергал ягоды и бросал их в рот, почти не жевая.

– Ладно. Но вы знайте, что этот негодяй изувечил двух беззащитных горожан. Один из них при смерти и готовится отдать душу в часовне Мары. За его голову объявлена награда в пятьсот септимов плюс тысяча за поимку. Не берите на себя грех утаивания, Элизабет. Сообщите в следующий раз, если что-нибудь вспомните.

– Обязательно, сир. Если что-то станет известно, я сообщу первым делом, – ответила женщина.

Лошадь подняла пыль на дороге. Фаренгар вышел посмотреть на скачущего бравильского стражника, исчезающего за поворотом в лесную чащу.

– Так у тебя тут «Диамант»? – усмехнулся норд. – И где же твои диаманты?

Элизабет ткнула ему в грудь.

– Что ты наделал?

– А что?

– Из-за тебя двое скоро душу отдадут.

– Такое случается, – Фаренгар почесал затылок и поморщился от боли. – Не надо было меня за нос водить.

– Да уж, тебя поводишь-то за нос. Слушай, а шел бы ты отсюда? Как видишь, не сдала тебя. Нам пора работать, а ты всё мешаешь.

Фаренгар посмотрел на ежевичное поле.

– А помощники не нужны? – осведомился он.

– Нет.

– Даже рукастые? Ты же знаешь, каков я в деле.

Элизабет нервно вздохнула, потерла переносицу от усталости.

«Как же я устала, – подумала она. – И этот слепень всё не отстанет»

– Ладно, Фаренгар, – женщина решила поставить условие перед нордом. – Неделю будешьт помогать по хозяйству: починишь забор, наколешь дров и расчистишь новый участок от дикой поросли. Взамен я дам тебе кров и 50 септимов. Но после… – указательный палец Элизабет несколько раз ткнул в грудь Фаренгара. – Ты немедленно покинешь ферму.

– Маловато, – снедовольничал норд.

– Не нравится? Возвращайся в Бравил, к воровским крысам. Уверена, тебя там ждут с распростертыми объятиями.

Фаренгар примирительно пожал плечами.

Прошло три дня. Норд занялся привычной ему работой – что-нибудь разрушать. Он замечательно колол дрова, и опилки летели в разные стороны. Элизабет вместе с дочерью занималась ежевикой, собирая урожай.

На третий день приехал торговец из города, отобрал лучшее из ежевики и купил по три септима за корзинку.

– Нравится бесплатный труд? – удивился Фаренгар. – Что такое три септима в наше время? Бедняку в столице брось в жестянку три монеты – он тебя проклянет. Я могу научить добывать большие деньги, не ломая при этом спину за гроши.

– Фаренгар, ты уже научил меня всему, что нужно. Умею выживать и честно трудиться. Большего не надо.

Норд засмеялся, содрав с себя прилипшую к телу рубаху.

Зоя не сразу привыкла к тому, что в их доме на ферме появился чужак. На удивление Фаренгар нашел язык общения с девочкой, научив её пользоваться эбонитовым кинжалом. Зоя счастливой убегала с оружием норда в поле, где подолгу тренировалась на стволах дерева, не мешая Фаренгару и Элизабет оставаться наедине.

Имперка уже в первую ночь вспомнила пришельца из прошлого, что испытывала когда-то к молодому воинственному авантюристу из Скайрима. Запретный плод всегда сладок. Норд не подавал никаких лишних знаков внимания, но Элизабет это и не требовалось. Сама внезапность встречи придавала интимности происходящему. Надо же, говорила себе Элизабет, как можно случайно столкнуться с бывшей любовью через семь долгих лет…

Она сбежала от него ещё до Кризиса Обливиона. В Бруме тогда было неспокойно. Городская стража, как проверенный временем охотничий пёс, чуяла их смердящий след преступлений. Мелкие кражи, воровство, ничего более, ничего сверхъестественного. Все хотели выжить, и Элизабет в том числе. Она – молодушка, глупая, наивная, немного бездарная от своих устремлений, сбежавшая из столицы ради приключений; он же вожак бандитского логова, от которого пахло долгожданной свободой, волей, устремленностью. Уже потом Элизабет поняла, что свобода требует ответственности, а не бездумной вольницы. Фаренгару нельзя было говорить про ответственность – это понятие норд располагал только по отношению к себе, на других оно не распространялось.

Любовь прогорела, когда страх перед будущим возымел над всеми прочими чувствами. Фаренгар был опытным мужчиной, но его разум слишком часто впадал в неистовую раздражительность. В гневе этот норд был очень опасен.

Элизабет ринулась на юг, где нашла прибежище в Бравиле. Она не взяла никаких денег, драгоценностей и прочих бирюлек из логова Фаренгара, что помогли бы ей на первое время. Она хорошо запомнила Бравил в те тяжелые дни: вонь в каналах стояла крепко, но старожилы города отмечали, что в весну течение ускоряется и запах скоро пропадет. Её ожидал долгий и дешевый труд, почти что каторжный, но честный и не вызывающий омерзения и стыда.

Прошло несколько месяцев, и Зоя родилась. Накопленных денег хватило на покупку фермы к западу от города. Нибенейская долина плодородна. Женщине хотелось продолжить работать честно, но на себя, приобщаясь к достатку.

Семь лет упорной работы, удачи и предприимчивости обернулись добротной ежевичной фермой. И так бы всё продолжалось, печалилась женщина, не появись Фаренгар в её жизни вновь.

– Ты вспоминала меня? – грубая рука Фаренгара ощупывала ногу Элизабет. В кустах ежевики играл сверчок.

– Конечно. Особенно первое время.

– Почему не вернулась?

– Зачем? – удивилась Элизабет.

– Со мной ты бы не нищенствовала, как тут.

Женщина громко рассмеялась: «И потому ты у меня гостишь в одних сапогах»

Фаренгар невольно взглянул на сброшенные сапоги.

– И что? Тогда ведь я был при хорошем деле, в деньгах не нуждался. Если б мы продолжили работать, то много достигли. А ты сейчас сводишь концы с концами в каменной лачуге, ломаешь спину в поле ради десятка-двух фунтов ежевики…

– Неправда, – Элизабет гневно посмотрела на норда.

– Правда. И ты это знаешь.

– Нет, это неправда. У меня есть ферма и дело. Я нашла себя. Тут хорошо и никто не достает, кроме кабанов. На тебя посмотреть, так ты из графских балов не вылезаешь.

Фаренгар с досадой махнул рукой на Элизабет. Голым, лишь в коричневых кожаных сапогах он ушёл от неё прочь.

Ещё некоторое время норд и имперка находили общий язык на ферме. Шесть ночей прошли быстро. Но время расставило между ними необходимые акценты. Читая дальше «Пчёлы и медведей», в голове Элизабет прояснялась мысль, что «всё будет как всегда, и медведь разорит пчелиную семью, если его не остановить».

Зои спала крепче обычного благодаря домашнему взвару. В мелком озере два нагих тела купались под сияние чистейшей луны, а после обращались к страсти в низкорослой осоке. Серебро играло на водной глади. Где-то вдали летал мимо стволов блуждающий огонёк.

– Боялся ли ты чего-нибудь? Ну хоть раз в жизни? – Элизабет, изрядно нервничая, наспех собиралась под лунный свет.

– Я ничего не боюсь, – руки Фаренгара были заняты намокшими штанами. Старая белая рубаха, стократно стираная и штопанная, на его мокром теле натирала кожу и скрипела. – А ты?

– Все мы чего-нибудь да боимся.

– Ах, ну да…

– Я серьезно! – шикнула на него Элизабет.

– Так и я серьезно.

– Может, ты ещё не узнал свой страх.

Норд самодовольно хмыкнул и пошел в сторону фермы.

Они шли минут пять в тишине, только трава шелестела под их босыми ногами, да крик лягушек усиливался. Тропа и лунное серебро вели людей домой.

– В ваших краях умеют заклинать свет?

– Скайрим умеет всё, если ты ещё не знала.

– Тогда прочти заклинание. Темно совсем, луна за облако ушла.

– Не могу.

– Это ещё почему?

– Не умею, – признание Фаренгара прозвучало после продолжительной паузы.

Теперь наступил черед Элизабет самодовольно усмехнуться.

– Давай поспешим, – поторапливая, женщина пыталась увидеть ферму, но спина Фаренгара преграждала ей весь обзор.

Наконец, когда до дома оставалось сто шагов, норд резко и грубо одернул Элизабет за руку вниз. Они упали наземь, прикрывшись за кустом. Не понявшая поначалу Элизабет увидела, как кто-то открыл дверь.

«О нет, только не это. Зоя! Зоюшка моя! – страх поглощал весь разум женщины, запугивал до самого основания души. – Только бы ты была живой и невредимой!»

Силуэт в свете палящих свечей напоминал не то огра, не то тролля. В темноте и не разобрать на расстоянии, кто пришел незваным гостем. Элизабет поднялась на ноги, но норд тут же сжал её в свои объятия.

– Что ты делаешь? Отпусти! – возмутилась женщина.

– Ты больная? Голыми руками пошла воевать?

– Отпусти, там же моя дочь.

– Нет, точно больная. Погоди, сейчас что-нибудь придумаю…

– Отпусти немедленно! – крикнув на норда, Элизабет больно укусила его за запястье. Сто шагов до дома пройдено в кратчайший миг. В последнюю секунду её обогнал Фаренгар – он прыгнул на тролля, крепко схватив его за шею.

Между ними завязался бой. Тролль был туп и бездарен, но его физическая сила впечатляла, как и упрямость в драке. Норд же брал измором, пока не добрался до кинжала. На мгновение тролль заметил Элизабет и с размаху порезал ей лицо когтями. Женщина упала, и ей на воротник мокрого платья упали первые капли крови.

Фаренгар со спины нанёс смертельный удар монстру. Клинок поработал трижды или четырежды, но и этого хватило, чтобы тролль прекратил реветь и бездыханно рухнул. Элизабет держала щёку и плакала, а норд, сидя на корточках и густо сплёвывая, только приговаривал: «Смотри, настоящий ашкланский зверюга. И как только этот шмурдюк добрался до ваших краев?»

Всю ночь и всё утро Элизабет провела вместе с Зоей. Девочка не слишком испугалась, но для её матери произошелшее казалось её собственной виной. Глядя в её серо-голубые глаза, она убеждала, что никогда больше не оставит дочку.

Фаренгар смотрел на всё это с презрением. Внешне холодный, самоуверенный и наглый, изнутри выходил бой гниющего сердца зла. Он чувствовал себя ненужным в этой семье. Ему показалось, будто всегда будет нужен Элизабет. Но норд совсем не дурак, норд понимал, что им пользуются, что его мужской силой удовлетворятся, а потом бросят, как лишнего котенка, за дверь, и он сам ясно полагал причину, почему это произойдет.

Элизабет не нужен ветреный мужик, гулёна и бандит.

Закопав тролля, он принялся чинить забор, работал спустя рукава, а вечером и вовсе «случайно» нашел тайник, в котором хранились бутылки с ежевичной настойки. «Фу какая мерзость, – сглотнув дважды, норд поморщился. – Один сахар. Только южане могут пить сок»

К ночи Фаренгар, будучи безнадежно пьяным, ворвался в дом, где Элизабет укладывала дочь спать.

Он принялся приставать к ней прямо на виду у Зои, а получив отказ, нанес звонкую оплеуху. Фаренгар избивал Элизабет, сам не понимая, за что именно: то ли за то, что она его бросила семь лет назад, оставив на растерзание волкам-стражникам в Бруме, то ли за то, что никогда не навещала его в тюрьме, то ли за то, что не присылала никакой весточки о себе и сделала всё, чтобы не узнали её местонахождение, то ли за то, что спрятала свое положение и даже спустя неделю не призналась дочке в том, кто этот гость. Элизабет кричала и звала на помощь – непонятно, кого она ожидала позвать на выручку, если её ферма находится в безлюдной глуши.

– Ты меня никогда не уважала, грязная крыса, – приговаривая колотил ладонью норд имперку, как когда-то его отец избивал его мать. – Ты просто грязная крыса. Ты – никто.

– Помогите!

– Мамочка, мама-о-очка!

– Заткнулись обе. Элизабет, грязная крыса, думала спрятаться от меня? Решила, что живешь в безопасности, вдали от меня? Не тут-то было. Я тебя из-под земли достану, и в твоей вонючей крысиной норе как следует научу манерам и уважению.

Забив до крови, Фаренгаров гнев, насыщенный сладостью ежевики, перенесся на Зою. Он стал её шлепать за всё сразу – что играла с его кинжалом и бросала где ни попадя, что сточила лезвие, хотя где это видано, чтобы эбонитовый клинок стачивался; норд винил девочку с серо-голубыми глазами за слёзы и крик, за то, что слишком похожа на него лицом, за красоту и детскую непорочность. Чтобы урок как следует пошел ей на пользу, он кольчужной перчаткой, раскаленной в печи, оставил ей вечные следы от порки.

Устав, Фаренгар отправился за бутылкой. Элизабет хотела запереться но подумала, что это только вернет гнев норда. Она прижалась к Зое, а дочка прижалась к ней, и так они просидели всю оставшуюся в углу.

– Что это? – Фаренгар споткнулся об книгу в кожаном переплете. – Какие медведи? Какие пчелы? Что за дерьмо ты читаешь? Ты же тупица, Элизабет. Зачем тебе читать?

Книга полетела в печь. Пчелы и медведи на желтых страницах покрывались алым огнем.

Утренняя синь неба. Рядом с окном кто-то шуршал, и это заставило женщину, чье тело ныло и боль затуманивала разум, обратить внимание. Она увидела чьи-то глаза сквозь кусты. Прищурившись, её глаза заметили стальные латы.

– Да это же он! – воскликнул подглядывающий.

Фаренгар тут же встал. На нём были только штаны, всё тело покрыто душной испариной. Медведь нутром учуял засаду. Он схватил за волосы Зою с Элизабет.

– Именем империи, сдавайтесь! Фаренгар, дом окружен! Отдай пленниц и выйди без оружия, и тогда мы гарантируем тебе пощаду.

– Пошли вон!

– Фаренгар! На тебе двое мертвецов и несметное количество краж, – голос рыцаря звучал всё более угрожающим. – Немедленно сдавайся. Отпусти Элизабет. Либо суд, либо смерть.

– Будет четыре мертвеца, если вы отсюда не уйдете. Даю вам десять секунд. Раз, два…

В сознании женщины случилась звёздная вспышка. Прошлое пролилось на неё холодным белым светом: детство, бегство, ещё раз бегство, рождение Зои, тяжелый, но очень добрый труд, в котором она видела настоящие плоды. Этого хватило, чтобы сделать выбор. С яростью женщина вцепилась Фаренгару в пах. Закричав от боли, норд невольно отпустил маленькую Зою и взялся за кинжал; рукоять больно била по темени Элизабет, всё больше покрывая волосы кровью.

– Зоюшка, беги! – из последних сил Элизабет рванула на выход, за своей дочерью, которая уже вышла наружу и столкнулась с бравильским стражником. «Я никогда тебя не брошу, никогда!», кричало в голове женщины.

– Куда?! Разве я разрешал уходить?

Заревевший норд с размаху метнул кинжал.

Отверженные из Кватча

– Это мое последнее предупреждение. Хватит! Я что, похож на идиота? – раскрасневшийся Кристоф Маран, владелец таверны «Брина Кросс» кричал на людей в лагере. – Довольно, всё. Завтра же прикажу анвильской страже разогнать весь собравшийся сброд. Так больше продолжаться не может, не допущу этого.

«А ещё месяц тому назад он называл нас оказавшимися в беде друзьями, – подумал я, глядя в красное лицо. – Как же тяжело переносят невзгоды люди»

Тавернщик не унимался. Грудь под его клетчатой рубашкой вздымалась, руки тряслись. Его коммерческое предприятие шло ко дну. Я стоял рядом с ним, чтобы успокоить тавернщика, но его, изрядно натерпевшегося за последние недели, уже несло на всех порах в объятья Молага Бала.

– Сегодня же собирайтесь, складывайте скарб и езжайте куда глаза глядят. Это моя земля! Моя семья живет и работает здесь со времен деда Квинта. Я приютил вас от чистого сердца, но ожидал хоть какого-нибудь благоразумия, скромности и порядка. И чихать хотел, что ваш Кватч спалили полгода тому назад. У всякого добра есть предел прочности, господа. Не хватало ещё разориться с вашего присутствия.

– Ну разошелся, милый человек, – Хлофгар поднялся навстречу тавернщику. Однако в ответ тот предостерегающе выставил перед собой стальную булаву, шипастую и блестящую.

– Просто соберите вещи и уезжайте. И не ходи за мной с просьбами, Хлофгар. Мое терпение лопнуло. Это конец.

Я сплюнул себе под ноги. В душе свербило от несправедливости, навалившейся на меня в последние часы. Сегодня казалось, что её стало слишком много, что её раздуло до вселенского масштаба, что она скоро поглотит не только Тамриэль, но и все планы принцев даэдра.

По-человечески я сочувствовал Кристофу. Его таверна растеряла почти всех клиентов. Путешественники в Анвил или наоборот, в столицу империи, теперь предпочитали останавливаться у босмера Форока. В его «Готтшо» нет вида на приморский город. Пустяк. Зато посетитель уйдет живым и невредимым от улыбчивого босмера. Чего не скажешь про «Брину Кросс». У имперца Кристофа, благодаря усердию беженцев, можно остаться без кошелька, какой-нибудь полезной вещи или даже лошади. И вовсе необязательно для этого выходить из «Брины Кросс» в ночную тьму – ловкачи принялись воровать и в дневное время.

А сегодня один из самых добрых людей на свете, брат Саллиан, пал жертвой гнусного грабежа, окончившегося убийством. Конечно, для Кристофа Марана это посягательство на всякие разумные устои, а для его клиентов – громкий и яркий сигнал, что раз ножом режут монахов, то всем прочим тут точно останавливаться не стоит. Как бы то ни было, финальный аккорд у нас, вынуждено бездомных из Кватча, единственного разрушенного до основания города со времен Кризиса Обливиона, оказался печальнее некуда.

Мне надоело стоять возле Хлофгара. Он, как всегда, слепил на лице гримасу твердости, пытаясь демонстрировать нордское спокойствие перед тяжелым боем; здоровяк всегда ладил с Кристофом, видимо и сейчас считал, что сможет договориться об уступке. Нордская наивность. Деньги всегда выигрывают у милости, особенно когда на кону реальное благополучие и будущее дельца. Имперец, владевший таверной, никогда не пойдет против себя. И я бы не пошел. А вы бы пошли против своего благополучия?

Потому я ничего не сказал в защиту беженцев. Хотя сам являюсь таковым. Бесполезно. Пора смириться с неизбежной переменой жизни. Совсем скоро нам придется покинуть предместья Анвила, чтобы найти новый приют.

Я прошелся по вечернему двору. В момент убийства небо заволокло серой злобной тучей, а с моря протяжно выл ветер. Бледно-желтой головкой кивал зверобой. Палатка, где размещался брат Салливан и его ученики, колыхалась – любой желающий имел доступ к служителям духовного ордена. Теперь там никого не было, кроме обмякшего тела.

Первоначально никто даже не поверил в случившееся. Под вечерним покровом, когда все разбрелись по своим палаткам и кострам, послышался дикий крик. Сбежались к палатке монахов. «Это просто невозможно», заговорчески говорила юная Лавандушка, держа свои тонкие белые пальчики сложенными у рта. И повторяла так долго, пока не увидела труп. Слёзы боли окропили её прекрасное бледное, не очень благородное лицо простой ткачихи, оказавшейся в трудном положении. Бретонские корни, по-видимому, взыграли внутри неё трагедию, а свежая юность усилила все чувства. В отличие от неё, Хлофгар сразу же, схватив мясницкий топор, пошел бить преступников. Остальные, в том числе я, немо ожидали дальнейших событий.

– Крепче, крепче его держи! Бей в эту наглую животную рожу! – орущий Кристоф Маран, только узнавший от малыша Сакипу про убийство, взял первую попавшуюся под руку палку и яростно атаковал каджита в плечо. Получивший удар гнева по-кошачьи зашипел от боли.

Вслед за каджитом схватили молодую аргонианку и какого-то хмыря, белокожего мужчину с крепким телосложением, который совсем недавно появился на днях. Я оттолкнул подальше маленького аргонианина и помог связать участников дикого преступления. Чтобы успокоить белокожего, Хлофгар метко бросил табурет в его голову.

– Во силища-то какая! – дрожащая Лавандушка, глядя на Хлофгара, всегда удивлялась норду-великану.

Словно польщенные благородством жертвы, боги прорвали свинцовую завесу в небе, и озарился закатный розовый след на холме, где случилось ужасное. Если душа покойного Саллиана и должна была отправиться в иной мир, то этот момент следовало считать самым подходящим.

Кристоф ушел в таверну, заперся в ней на десять минут, затем вышел с голубем; птица лежала в его крепких хозяйственных ладонях, при обретении свободы тут же вспорхнула крыльями и улетела в сторону Анвила. Позади стоял Хлофгар, но без наблюдения за его лицом чувствовал, что сейчас в душе силача произошло тяжелое переживание, и ранним утром конница с капитаном стражи прибудет для ареста. Скорее всего, заберут всех троих до окончательного разбирательства, но обвинение получат, я думаю, только каджит с аргонианкой. Впрочем, к Голдуру-пьянице, белокожему хмырю, прибившемуся к нам недавно, я бы отнесся с очень большим подозрением.

Двое служителей ордена, осиротевшие, сильно запуганные, омывали тело, чтобы приготовить его к захоронению. Решено похоронить в часовне Дибеллы – это не только близко географически, но и душевно к убитому. Саллиан служил любви. Не романическому чувству, нет, а человечной красоте добра, столь воспетой во множестве поэм. Он прибыл в лагерь одним из первых, почти сразу же после закрытия врат Обливиона, принялся помогать всем обездоленным и нуждающимся, никому не отказывал и никогда не говорил «нет». С ним жизнь, пораженная ужасом войны, приобретала легкий мостик надежды.

Именно поэтому нам, прошедшим весь ад Кватча, испытавшим всю обливионскую мощь огня и лавы, оказалось крайне тяжело принять смерть монаха. Многие находились в трагическом состоянии потерянности, почти как тогда, в день вторжения даэдра, в день разрушения домов и судеб.

К позднему вечеру немногие всё же собрались для розжига костра. Поленья горели крепко, а языки пламени играли синим и зелёным.

– Как так п-получается? – спросил маленький Сакипа. Он пригрелся возле костра, скрутив хвост в калачик.

– Эти дрова собрали на берегу Абесинского моря. Соленая вода сделала дерево горючим цветным огнем, – ответила Лавандушка.

– Откуда ты з-з-знаешь? Может, это волшебство.

Лавандушка ничего не ответила, только погладив рукой шершавую кожу на голове маленького аргонианина.

Глядя на них, я вспомнил обрывки доброго прошлого. Моя работа писарем в графском замке была легкой: из грязи я видал только копоть свечей и грубый камень, из которого сложены стены. В ту ночь мне предстояло отправить одно очень важное письмо в столицу, причем приказание оказалось настолько срочным, что граф велел седлать коня и двигаться под свет факела. Подмогой служил стражник, приданный мне для охраны.

Мы уже спускались с горы, как черную ночь взбудоражила алая вспышка. Свет шел со спины. Я извлек из ножен меч, так как думал, что на нас напали маги-разбойники, но увиденное заставило меня взмолиться ко всем богам сразу.

Окно, пузырчатое и растекающееся, всё в раздражении от молний, открылось прямо возле ворот Кватча. Огненное дыхание ада поразило город. Из врат посыпались дьявольские отродья. В Кватче зазвонили колокола часовни Акатоша.

Наши лошади брыкались в страхе. Стражник сказал:

– Вернемся, наша помощь нужна.

– Но у нас письмо в столицу… – как можно увереннее ответил я. Сердце трепетало в страхе от увиденного. Из Кватча послышался вой криков.

– Какое письмо? Джойль, на наш город напали!

– Я не хочу потревожить графа своим неисполнением приказа.

– О, боги. Раскрой глаза и посмотри, что творится. Живо пошли в Кватч!

Но я только крепче ухватился за поводья, а лошадь, словно прочитав мою мысль, по чуть-чуть отступала взад. Стражник обматерил редкой бранью, больно хлестнул по лошади, скомандовал «Вперёд!», бросив меня в одиночестве. Ещё тогда казалось, что происходящее – это дьявольский ужас, но преодолимый, и что в относительно скором будущем я пожалуюсь графу на безответственное поведение стражника, кинувшего меня и свое обещание охранять.

Какая наивность!

Письмо, кстати, я всё-таки честно донёс до имперской канцелярии, на что мне надменный альтмер, иссохший от времени, брезгливо произнес: «Уже знаем».

– Джойль, расскажи, как ты с-c-cражался с-с даэдротом? – глаза Сакипы, зелёные, почти изумрудные, в темноте пресыщались глубоким проницательным значением. Казалось, что глядя через них на меня, он раскрывает все тайники души. Сакипа, как и всякий аргонианин, был силен на необычные навыки ума. Возможно, мое вранье он считывал так же легко, как я замечал его каждодневное баловство с закидыванием камней в карманы нерасторопного Хлофгара.

– Мы находились в палатах замка, у графа Ормеллиуса Голдвайна. Его нигде не было, поэтому пришлось заняться поисками выживших. В столовой находились мерзкие скампы, которых ты видел.

– Да-а! Такие з-з-лые!

– И вот, когда мы бились с ними, я услышал шум из кухонного шкафа. Растворив дверцы, думал найти в нем несчастную служанку или поваренка, но в мои плечи впился даэдрот! Огромный крокодил на двух ногах, прямоходячий и проворный.

– Неужели?! – Сакипа каждый раз удивлялся, словно слушал в первый раз.

– Он челюстями клац-клац, всё пытается добраться до головы, и тут я ему в бок мечом р-р-раз! – махая горящей палкой в воздухе, я пытался продемонстрировать свою ловкость владения мечом. Сакипа смотрел завороженно, Лавандушка же скромно улыбалась. – И все его кишки пошли наружу. Такая тяжелая туша, что пришлось вдвоем стаскивать с меня.

Сакипа юрко вспрыгнул с ног юной девицы, с криком и гоготом принялся изображать смертельный бой с даэдра: «Я тоже х-х-хочу убивать! Умрите, мерзкие враги даэдра! Ура, как х-хорошо бьет мой меч!»

Я заулыбался во весь рот. Присевший рядом Хлофгар, подбросив свежее полено, чуть растаял от сегодняшнего напряжения.

– Хороший мальчик, – сказал норд, сложив руки на груди. – Ему повезло дважды.

– Почему дважды? – спросил я.

– В первый раз аргонианину повезло, когда выбрался из пекла Кватча. Во второй раз повезло, что прибило к хорошим людям. К тебе, Лавандушка.

Девушка спрятала взгляд в огне костра. По правую сторону от неё сидела, изредка издавая непонятную речь старческим голосом, женщина по имени Эвита. Лавандушка служила ей в ученицах, вместе они выбрались из города, добрались сначала до лагеря возле стен, а затем пришли сюда, поскольку Кристоф Маран дружелюбно отнесся к жертвам Кватча.

Эвита, как настоящая имперка, выглядела очень заносчивой, всё пыталась выпросить ответа на вопросы нужды и потребности, всё ждала чьей-то помощи. Злость, гнев, обида, отчужденность сделали свое дело. Эвиту поразил паралич. Лавандушка ухаживает за бывшей мастерихой, но с каждым днём всем становилось всё яснее, что дни старухи сочтены.

– Ву! Ву. Ву… – звучало из её сморщенных уст. Девушка дала ей выпить. Эвита повернулась на бок и заснула.

Сакипа вернулся и сел уже на колени Хлофгара. Вдоволь набегавшись, аргонианский юнец стал беззаботно играться с угольком.

– Не тереби огонь. Видишь, сейчас запечется картофель?

– Но ведь так не сделаешь ис-с-скр! – мальчик продолжал бить оглоблей по углю, от чего в ночное небо устремлялся сноп золотых мушек.

– Сакипа!

– Ну ладно…

– Сакипа, иди сюда, – Лавандушка привлекла его своими тонкими руками к себе.

Поели. Печеный картофель, приправленный молотым семенем, напоминал о былом вкусном ужине. Мяса тоже нажарили – если завтра всех сгонят отсюда, то от скоропортящегося следует избавиться в первую очередь. Мимо прошли молчаливые ученики Саллиана. Они не ели и не пили, не говорили и всем видом показывали тяжелый траур. Их настроение заразой пронеслось по сидельцам возле костра.

– Что ж, раз нас всех судьба бросает на очередной круг испытаний, стоило бы поинтересоваться, кто куда метит, – предложил я. – Что скажешь, Хлофгар? Есть куда податься?

– Было бы куда, стал бы я ошиваться тут? – мрачно произнес норд. Ожог на его груди вечером всегда ныл. – Отправлюсь-ка в Анвил. Хороших кузнецов нынче не сыскать, а у меня руки в нужном месте выросли.

– Ты мог бы попроситься в слуги Кристофу, – предложила Лавандушка.

– Зачем мне прислуживать тавернщику?

– Он хорошо к тебе относится. Кристоф только с тобой дружит.

Норд почесал старую щетину на лице. Рубашка лесника была очень потертой, но прилежной: ни рванины, ни сосновой смолы, только аккуратно пошитые заплатки. Заслуга Лавандушки.

– Вы думаете, я мастер болтологии, что тавернщик якобы дружит со мной за откровенные разговоры. Но я не болтун, а трудолюб. Трудом снискать уважение у людей труда несложно. Кристоф честный хозяйственник. Видела его руки? Мозолистые, как у меня, – ладони Хлофгара протянулись к свету огня, показав грубые мозолины. – Вот какая жизнь! В Кватче потел над кузней, с утра до вечера, и по праздникам только эль да сладкий рулет. Я – человек труда, мне неприятно сидеть в ожидании божьей или императорской милости. Свое добро получай сам.

Лавандушка кивнула головкой. Её черные крепкие волосы, собранные в красивую косу, были брошены через левое плечо на грудь.

– Ты сделал так много для нас.

– И брат Саллиан, – мягко заметил я.

– Ах да, и священник. Добрая душа. Как жаль, что среди нас так много бесстыжих уродов, – Лавандушка повернулась назад, где почти что дотлел кострик. Возле него сидели связанные Тар-Мина, каджит Заджаго-Ра и Голдур. На их лицах практически ничего не считывалось – они молча созерцали угли.

– Почему же бесстыжие? – спросил я. – От нужды любой готов обидеть.

– Ты что-то наивный совсем, Джойль, – норд потянулся за хлебом, отломил его и передал остальным по кругу. – Бесчестье нам досталось от богов в отместку за непослушание. Будь мы честными и послушными в законах… Я тоже в нужде сейчас, но рвать последние гроши с таких же нищих, как я сам, последнее дело.

– А ты смотри на них не как на исключительно преступных лиц, – с нордом сложно парировать в споре, но и мне сутяжничать с людьми не впервой. – Они принялись жить в одиночестве. Тар-Мина долгое время не могла прибиться к кому-нибудь. Каджит оплакивал семью, а потом обозлился на весь лагерь, что с ним никто не делится куском хлеба. Голдур с самого начала держался особняком. Все трое ждали, а не двигались вперед.

– Так попроси или потрудись, чтобы получить кусок, – возмутился норд. – Боги любят честных трудяг.

– Нас не сломила судьба, Хлофгар. Каждый из присутствующих что-то вложил в это место. Ты пошел лесником, я помогал с письмами и убирался в таверне, Лавандушка помогала по хозяйству… А они предпочли ждать. Им понравилось жить в постоянной жертве. Их это сломило, и у них ничего не получалось, никаких плодов они не приобрели. Вот и осталось только грабить.

Хлофгар хмыкнул, но тему предпочел не развивать.

– А ты сам куда? Философничаешь всё время, начитанный небось? Может, пойдешь в столицу?

– Оттуда тоже люди бегут, – отмахнулся я. – Нужно искать новой жизни там, где кроме массы бедняков можно сыскать середняка и богача. У бедноты нечего спросить, сами в нужде. Наверное, отправлюсь в Скинград. Либо в Анвил, если моя компания вам не претит.

– С чего же вдруг ты мне неприятен? Скажешь тоже, чудила.

– Скинград прекрасный город! Я была там, – включилась в разговор Лавандушка. – Там так красиво. А сколько на полях растет виноградников. Уверена, ты устроишь себе хорошую жизнь.

Помолчали. Каждый задумался о хорошей жизни. Её уже давно не было. Неустроенность, нужда, беспорядок. Страх перед неопределенным будущим. Потеря дома. Полчища ада, сжигающие всё живое. Единственное, что помогло выжить им в новом мире, полном смуты – это труд. Тяжелый, грязный, без надежды на большие приобретения.

– Как быстро пролетели месяцы, – сказала девушка. – Совсем скоро месяц Начала морозов. Хочется пережить зиму в теплом жилище, а не в палатке. Как хочется вернуться к старой-доброй пряже. Почему император не помог нам?

– Тебе бы о замужестве подумать, – норд посмотрел на Лавандушку с необычным прищуром, от чего слова приобрели покровительственный тон. Лавандушку бросило в краску. Чего скрывать, они оба вокруг да около ходят, словно две кувшинки цветка на одной зелёной кочке.

– Ты поедешь в столицу? – спросил я у девушки, но та печально вздохнула. Вопрос о личной судьбе её тяготил; Лавандушке нравилось слушать истории, помогать другим, мастерить полезное, чтобы избежать одиночества. Ей страшнее всего остаться тут наедине, и я знал, почему так. Все присутствующие тут – свободны в движении. Достаточно дуновения ветра, и мы разбежимся по разные стороны Сиродила. Она свободна по закону, а по морали ей приходится выбирать себе оковы.

На левое плечо ей опирался Сакипа. Аргонианский мальчик, совсем ещё зелёная рептилия, остался сиротой. Он чудом выжил в бойне, долгое время икал и не мог выговорить даже слова. Сакипа знает, что завтра последний день жизни в лагере, что потребуется уйти, что нужно к кому-то прибиться, чтобы не пасть жертвой или не опуститься на дно сиродильского общества. Лавандушке удалось сделать вокруг него теплое окружение добра, столь нужное ребенку в эпоху войн.

К правому плечу прильнула Эвита. Да, она стара, и правда, что ей осталось недолго; но пока она живет, Лавандушка считает себя обязанной опекать безнадежно больную.

Путы связали её. Она помотала головой ещё раз, словно сбросив тяжкий туман с разума, а потом сказала:

– Не знаю. Наверное, пойду туда, где ближе и легче всего остановиться. Анвил? Хлофгар собрался в портовый город. Может, это действительно так, как говорит Джойль: вместе мы сильнее, чем порознь? Пережили Кватч, пережили лагерь, переживем и в Анвиле.

Помолчав с минуту, она прижалась к аргонианскому мальчику и добавила: «Как ужасно остаться одинокой»

– Тебе придется выбирать, Лавандушка.

– Что выбирать?

– Не что, а кого. Ты же понимаешь.

Девушка болезненно восприняла услышанное. Да, поняла. Нет, не приняла. Ей никого не хочется обижать, ни юность, ни старость.

– Тебе придётся выбрать, взять с собой мальчика или Эвиту.

– Ву! Ву, – тут же отреагировала старуха.

– Пожалуйста, не говори так, мне страшно, – попросила Лавандушка.

– Пройдусь кружком и лягу спать. Утром предстоит ещё вещи собрать. Всем спокойной ночи.

Я поднялся с земли. Через десять шагов меня окликнули.

– Джойль, помоги. Брос-с-сь деревяш-шечку в огонь. З-з-замерзаю, – это говорила Тар-Мина, молодая аргонианка.

В костер полетели три поленья, сильный жар разогрел пленников, и тогда Тар-Мина попросила напоить их всех. Каджит бредил: то мурчал, то задирал резко голову в небо и плакал. Я уже собирался уходить, как аргонианка принялась исповедоваться.

– Послуш-шай меня. Не виновата. Нет моей вины. С-саллиан хорош-шо ко мне относился. Это всё они.

– Кончай валить на остальных, тварина, – свирепо гаркнул Голдур.

– Меня обманули, Джойль. Попрос-с-сили отвлечь послуш-шников. Обещали награду. Я думала – это всё баловство. А Голдур его убил в палатке.

Сапог Голдура больно ударил по коленке аргонианке.

– Давай-ка ты завалишь свое хлебало, хвостатая.

– Но ты обманул! Ты обманул меня. Никогда бы не пос-с-ступила так. Честно с-с-служила в доме у Ладии Гравиус, никогда не воровала, получала жалование с-с-строго по фредас-сам…

– Что ты там шипишь? Кто тебе поверит? Я служил кузнецом в Кватче, – связанный Голдур умудрялся наносить удары по аргонианке.

– Ты никогда не служил кузнецом в Кватче, – опроверг я.

– Ой, да откуда тебе знать?

– Вообще-то я служил писарем у графа.

– Ага, писарством он пригревался. А что ж не графством сразу? Шел бы ты отсюда.

Я и ушел.

Ночь в палатке шла быстро, в голове тихо звенела пустота. Никакого плана у меня не было. Я не знал, куда идти. Мне было стыдно, стенала порванная рана из-за недостойного поступка той ночью, когда Кватч пал.

Кто я теперь? Грамотный бездомный? Нищий разнорабочий? Все месяцы, пока жилось рядом с добрыми людьми, такими как Хлофгар и Лавандушка, прошли так быстро, так… легко? Нам искренне помогали, пока этой милостью не стали пользоваться бандиты и мошенники. Вот кто такой Голдур по прозвищу Разбитая голова? Я никогда его не видел в Кватче, ну хоть убейте.

Тот, кто принялся сразу за усердный труд, легко перенес горькую правду. Такой человек не пропал, не сгинул, пошел вперёд и поистине живет будущим. Никто нам не обещает ни дома, ни земли, да и граф погиб, с кого спрашивать? В столице императорский трон ведь тоже пуст.

Нам не нужна императорская милость. Нам нужна свобода, которой мы распорядимся. Беда только, что свобода у нуждающегося так же тонка, как лунный серп в сегодняшнем ночном небе. С такой неприятной мыслью я уснул в своей палатке.

Ранним утром прискакала троица из Анвила. Капитан анвильской стражи, усатый и злой за то, что его погнали с заданием в пригород, сначала обратился к Кристофу в таверне, а после подошел к нам. К тому моменту мы уже почти собрали пожитки.

Кристоф Маран, видимо находясь в страшном смущении от своего поступка, предпочел остаться у себя дома.

– Значит, вот эти убили брата Саллиана? – спросил капитан с большими усами. Преступников подняли на ноги. – М-да. Бандитское отродье, ничего не скажешь. И надо же, какая банда собралась: тупой норд, поганый вор-каджит и бандитка-аргонианка. Полный набор! А этот аргонианский зародыш? – он показал пальцем на выскочившего Сакипу. Я не задумываясь взял ребёнка за руку. Злой усач прищурился на меня, но ничего против не сказал. – Значит так. Собираемся сейчас же и в дорогу. Кто будет отставать, тот получит от меня мечом по хребту. А остальных прошу немедленно убираться с законной собственности господина Марана.

Стражники, не дослушивая приказания командира, уже били сапогом по тлевшим очагам: взметала в воздух зола, летели брошенные котелки, ломался круг камней для костровища. Преступников повели строем, связав грязной веревкой. Тар-Мина кричала, больно дергая за поводья несчастную лошадь:

– Не виновата! Обманули! Я никого не убивала.

В спину её пинал Голдур, по-разному обзывая; наконец, бичевание завершилось капитаном, круглым эфесом ударяя по голове норду.

Мы спустились к Золотой дороге. Больше всех напуганной выглядела Лавандушка, а к ней, как лепесток, прибился Сакипа с мечущимися глазками. Эвиты с ней не было, но никто из лагеря не посмел у неё спросить, куда подевалась парализованная старуха. Хлофгар, нагруженный имуществом, шел впереди. На перекрестке предстояло разойтись.

– Что ж… – протянул я.

– Так куда ты направишься? – спросил меня Хлофгар.

Тёплый ветерок с Абесинского моря гладил его русые волосы. Лавандушка с Сакипой смотрели на меня испытующе.

И тут моя душа, как струна арфы, лопнула.

– Да не знаю я! – слёзы пошли ручьем. – Не знаю, не знаю, не знаю! Словно загнанный зверь, мечусь в клетке от страхов. Я бросил город на растерзание, долго лелеял надежду, что всё станет как прежде, стоит только появиться графу. Подолгу пытался пристроиться к Кристофу, а он всё говорил: «Не нужен мне никто, доход едва хватает на покрытие убытков». Никому не нужен бездомный писарь. Этот лагерь, – я резко махнул в сторону, откуда мы ушли, – был всем, единственным напоминанием о возможности счастливой жизни.

Все молча смотрели. Только Сакипа от волнения баловался хвостом.

– Может быть, пойдешь с нами? – неуверенно спросила Лавандушка.

Слезы капали по щекам. Я от стыда отвернулся.

Серебряная шкатулка

Не так давно в Скинграде случилось очень необычное событие. Я бы не стал рассказывать о нем, будь оно связано с простым убийством или грабежом, коих сейчас полным-полно после гибели благословенного императора Уриэля Септима VII, да прибудет он в лучшем мире.

Мое сердце подсказывает, что будущим поколениям Империи этот урок пойдет только на пользу. Если, конечно, от Империи что-нибудь останется, раз покушаются на самого верховного канцлера…

Амора Пу́ллия, жительница Имперского города, переехала в Скинград в первых числах Огня очага. Дом Пуллии в столице незначительно пострадал от нашествия даэдра (по её словам, «грязные скампы побили окна и нагадили в камин, только и всего»). Отец семьи, Эйрин Пу́ллия, решил остаться, а жену спровадил в наш красивый и чистый город, пока всё не уладится.

Приобретя дом Шамира за сорок тысяч септимов, она исчезла в нём на месяц-другой ради лечения нервов. Её прислуга, Эйджа-сирота, неизменно закупала у меня продукты в строгой последовательности: апельсин на завтрак; фарш, картофель и прочие овощи для пастушьего пирога на обед; томаты и семена фенхеля для супа на ужин. Никто в городе всерьез не интересовался судьбой Аморы – приезжих после Кризиса Обливиона находилось в огромном избытке; для скинградцев было бы в радость, чтобы такие люди, как Амора, не приезжали вовсе, потому что траты на рынке и в магазинах из-за столичных транжир возросли в два, а то и в три раза. Графу даже пришлось издать указ об имущественном цензе для новоприбывших, лишь бы утихомирить народный гнев.

Возможно, в какой-то момент Амора отчаялась сидеть в четырех стенах, и поэтому весной принялась за активную, поистине кипучую деятельность. Опуская множественные подробности, плодом её главного труда стала скупка древних драгоценностей, антиквариата и книг из Айлейдских руин. Я лично прохаживался по её дому, в изобилии украшенном всеми побрякушками не вполне ясного происхождения. Обыкновенно случается, что у имперки должен быть вкус, какая-нибудь минимальная эстетика, но Амора страдала перманентным расстройством взгляда на красоту; многие вещи имели странное или сомнительное предназначение, либо обладали неприятной вычурностью.

Часть раздобытых безделушек Амора выставляла на продажу у себя дома, прямо на первом этаже, в котором жила, работала и спала вечная Эйджа. Коммерция приобрела заметный успех, и пожилая нордка-прислужница в одном уличном разговоре со мной проболталась, что септимы в кармане для неё теперь так же естественны, как голубое небо над Скинградом. Похоже, жалованьем Эйджа не была обделена, хотя её прежний хозяин, ныне известный как Чемпион Сиродила (да благословлен будет его путь), вовсе не считался жадной персоной.

Начиная с первой недели Второго зерна, когда Скинград, его замок и виноградники получали золото солнечного тепла, Амора по ту́рдасам и фре́дасам устраивала званные вечеринки – либо возле дома за большим столом, если позволяла погода, либо в гостиной. Как я уже говорил выше, у имперки не оказалось эстетических дарований; так было и с её званными ужинами, которые скатывались в пошлятину. Среди постоянных посетителей пошлых вечеринок чаще всего встречались люди скромного достатка, и ни одного скинградского богача.

Братья Сурили вежливо отказывали Аморе в совместной попойке. А другие, обладавшие важной фамилией, делали вид, что никаких приглашений они не получали.

Конечно, и я побывал однажды на таком мероприятии, кажется, это было в прошлый ту́рдас… или фре́дас. Время в плохом вине протекает слишком быстро, не правда ли? Мёд Ро́зеторна, которым хвалились все на свете и особенно норды, на столе отсутствовал – видимо, хозяйка предпочитает оставлять его себе. В тот вечер собралась известная мне компания из Амо́ры, собственно моей персоны, винодела Ре́мана Броде́ра, Бу́рза гро-Шу́ргака, Фала́ну Хлаалу, Па́рвена и Фа́дуса. Все они давно жили в Скинграде и этим фактом как бы удовлетворяли имперку в желании приобщиться к местному обществу.

Но один человек мне был малоизвестен. Гость пришел вместе с Фала́ну и вёл себя скромно, чем и привлек мое внимание. Его звали Го́ронир. Он оказался бо́смером из Ва́лленвуда, торговцем редкостей по собственному признанию. Босбер поставлял ингредиенты для Фала́ну в её лавку «Всё для алхимика», в том числе не вполне разрешенные. Откуда я знаю? Какой бестактный вопрос.

Фала́ну, как я понял в тот вечер, хотела подружить бо́смера с Амо́рой, так как этому дельцу всегда было что предложить из диковинных вещей.

– Так и что вы нам расскажете про себя, господин Горонир? – хозяйка встречи выпытывала у гостя подробности из жизни. Поверх её синего платья лежала шаль: месяц Второго зерна, когда вечереет, имеет привычку бросать в холод улицы Скинграда.

– Нечего рассказывать, миледи. Я простой сын простого отца, случайно оказавшийся в нужном месте. Это довольно скучная история.

– Так я люблю скучные истории! Ну же, рассказывайте.

– Что ж, в четырнадцать мне пришлось отправиться в паломничество к древним святыням. В работе с древними свитками мой ум накопил много знаний, интересных и тайных. Затем я принялся искать потерянные драгоценности в руинах на юге-западе Сиродила.

– О, и я тоже ищу артефакты из прошлого! Вы представляете, как мы близки?

– Не то слово, – босмер слабо улыбнулся. Он сидел в стёганом дублете, маленький, кудрявый, по чуть-чуть пригубляющий вино из серебряного кубка.

– А есть что-нибудь для меня, Горонир? Я ещё не показывала вам свою коллекцию из Айлейдских руин.

– Не увлекаюсь айлейдскими артефактами, – тихо произнес босмер.

Амора приподняла правую бровь в удивлении. Услышанное мной тоже вызвало смущение. Если искать в руинах Сиродила, то что? Впрочем, руины руинам рознь. От Кризиса Обливиона немало всяких диковин осталось.

– Ну позвольте тогда узнать, какие драгоценности вы ищете? И что за руины такие на юго-западе отсюда?

– Где я ищу, никому не расскажу. Это коммерческая тайна. А что ищу, так это поистине сокровищница, которая раскроется далеко не каждому…

– В твоих сокровищницах бывают хорошие секиры? – прогундосил орочьим голосом Бурз.

– Очень и очень редко. За жизнь я достал только одну прекрасную секиру на границе графства Брумы.

– Нордская, что ли? Фу.

– Да сам ты фу! – громко пошутила Амора, чтобы у Эйджи не возникло неприятной мысли.

Я решил поинтересоваться, есть ли среди находок Горонира что-нибудь из колец.

– Весь мой ум сосредоточен на свитках, книгах и картах, а ещё на редких материалах из металла. Бижутерия не мой конек, уж простите, – ответил босмер, едва заметно улыбаясь.

Фаналу, данмерка со смутной историей, поведала нам, как Горонир не раз приносил ей столь редкое в наше время сердце даэдра из подземелья на севере от Скинграда. Орк от услышанного засопел, а Реман, Парвен и Фадус недоуменно переглянулись. Их реакцию легко понять – ещё живы воспоминания о порталах Обливиона, о нашествии даэдра на столицу и графства. Что уж говорить, я и сам испытал напряжение в груди. После войны любое упоминание о даэдра вызывало страх и ненависть, а ещё желание как можно скорее избавиться от любых проклятых предметов.

– Вы необычный босмер, – указательный палец Аморы предостерегающе ткнул в тыльную сторону ладони Горонира. Хозяйка была очарована незнакомцем. Имперка замещала свою неудовлетворенную страсть к путешествиям. Её влекло на таинственных личностей, от которых пахло пренебрежением к правилам, словно это подлинное проявление свободы.

Совсем стемнело, и Амора предложила пройти в дом для продолжения вечеринки. Парвен и Фадус, допив из своих бокалов, просили прощения и отправились в гильдейский дом. Уходя, я тонким альмерским ухом услышал реплику Фадуса: «Воняет некромантией».

Не сочтите меня мнительным, но эти люди держались за имперку Амору с корыстной целью – получить больше денег на содержание скинградской гильдии бойцов. Знакомство должно быть взаимовыгодным, не мне судить за эту вполне мелочную и в каком-то смысле глуповатую меркантильность, ибо Амора никогда никому не давала денег в дар или долг. Я знаю, что и отец семьи Эйрин тоже неблагосклонен раздавать деньги направо и налево, как и влияние, которое он приобрел благодаря дружбе с канцлером Окато.

Оставшиеся согласились с предложением. Эйджа аккуратно перенесла на стол оставшиеся куски пирога, а после удалилась в комнату для прислуги. Мне приходилось бывать в доме Шамира раньше – это не самое приличное по меркам Скинграда жилище обладало такими качествами, как темнота, серость и посредственность. Но деньги творят чудеса, задрапированные стены больше не пугают бедностью, а предметы обихода с резьбой по дереву принуждали всех гостей изобразить одухотворенное лицо. Столовую переделали под зал, снабдили большим количеством света и витринами для экспонатов.

Амора водила к каждому из них, а гости охали и ахали, кто-то излишне громко.

– Как видите, я оставляю себе самые необычные вещи, – призналась хозяйка с прижатым к груди серебряным кубком. Её округлое личико требовало от публики слов одобрения. – Большинство антикварных вещей на всём западе Сиродила и вплоть до Золотого берега прошли через мои руки. Можно сказать, я мастерица своего дела. Скинград только начало коммерческого пути, с позволения моего мужа будет экспансия в Хаммерфелл и Скайрим. Уверена, там много чего изысканного будет для моей коллекции. Да, Горонир?

Я, честно сказать, не испытывал никакого эстетического удовольствия от собрания Аморы. Велкиндские камни – единственное, к чему бы я прикоснулся без перчатки. Что до остального в её коллекции…

– Не был в Скайриме, – ответил босмер.

– А зря! Очень зря! Отправимся вместе? – хозяйка захихикала после глотка вина.

Меня кто-то потрогал за бок. Это был Бурз, и в его глазах читалось чрезмерная взбудораженнось.

– Знаешь, на улице дышалось лучше.

– Что ты имеешь в виду?

– Да тут как будто гоблины насрали…

Я сделал вид, что дурной орочий тон обтек меня незаметно и безо всяких последствий.

– И всё же, друг мой, прошу тебя изъясниться лучше.

– Да душно тут. Все эти вещицы – дребедень, пустышка, хрень. И это странное чувство…

«О, как верно подмечено! – сказал я тогда себе. – В голове неотесанного орка родилась мысль о пошлости безделушек Аморы»

– А ещё этот странный гость, босмер из ниоткуда, – Бузр присел в кресло. Я встал рядом с ним, налив в бокал воды и заложив руку за спину.

– Вы не были знакомы раньше? Мне он показался контрабандистом.

– Нет, раньше не знал, – ответил орк. – Да ты знаешь, какое сейчас время. Какие там контрабандисты! От некромантов бы спрятаться. Пошел десятый год в Четвертой эре, а уже блевать тянет. Это не мир, а отрыжка.

– В Скинграде нынче неспокойно.

– Ты мягко говоришь, Гирнасс. Ты видел толпы голодных у стен города? А цены на рынке? В лавках? То-то.

– Скучаем по старому-доброму императору?

– Окато – надменный альтмер-дурак. Он не вытянет империю, – орк чихнул в бархатный рукав.

Тут мое лицо, похоже, сдало абсолютно все позиции, исказилось молнией. Да я и сам заметил, как защурил глазами от возмущения. Бурз сквозь взгляд прочитал мои эмоции, виновато хмыкнул: «Ой, извини, это же твой собрат».

– Мужчины! Почему вы оставили нас в компании с Горониром? Разве мы так скучны? – спросила хозяйка.

Фаналу по-дружески обняла её за талию, как бы показывая особое расположение в этом доме. Данмерка в Скинграде нуждалась в поддержке высоких лиц, поэтому всячески подчеркивала от них благоросположенность, позволяла себе фривольности, недопустимые в эльфийском обществе Морровинда.

Держать себя нужно достойно, а не репьем на козьем хвосте.

– Сейчас, одну минуту, – ответил орк, повторно чихнув. – И налейте ещё! Боги, тут или так душно, или так пыльно, одно из двух, до чего же раздражен мой нос. – Он посмотрел на меня как-то искренне, по-детски, по-наивному, и сказал. – Тоска на сердце. У меня остались дети в Чейдинхоле. Если б не хорошая работа на дворецкого графа, давно бы вернулся к ним.

– Почему бы не забрать сюда детей?

– Не могу. Я задолжал банде Орума, Детки как залог, считай.

– Какой кошмар.

– И не говори. Ты думаешь, я плохой орк? Нет, меня нужда заставляет идти к Аморе. Сидеть за вечерним столиком, говорить с особами, слушать пустое птичье чириканье и напиваться. Сердце скрипит, не вынесу я такой ноши, если не буду расслабляться.

Нечего было сказать этому орку. После всякой войны мораль, втоптанная в грязь, только пробивается на воздух.

Мои глаза рассматривали кладовую, в которой дамы в чем-то сильно убеждали босмера. Он сделал равнодушное лицо и лишь пожимал плечами, как бы говоря: «Извините, не понимаю».

– Пошли на второй этаж, в спальню, – Амора потащила меня за руку. Я в удивлении смутился; она это заметила и засмеялась. – Ну нельзя же быть таким наивным. Вас в академии магов разве не учат предсказанию? Горонир гостит у меня, уговорила его показать свои драгоценности.

Со своим зеленокожим другом я отправился на второй этаж, по скрипучей лестнице. Спальня выглядела обновленной, с приглушенным светом от двух напольных канделябров. Кровать украшена покрывалом с позолоченной вышивкой в виде игры тюльпанов; на стенах висели картины, и все с однообразным сюжетом. Здесь тоже имелись драгоценные вещи, среди которых оказался эбонитовый щит.

– Ух, надежная штука. Всегда хотел себе эбонитовые доспехи, – восхищенный орк лапал и проверял кулаком, не фальшивый ли щит. Хорошо, что не укусил для убедительности.

– Мужчины, я заключила пари с Горониром. Наш новичок обещает показать мне нечто такое, что будет дороже всей моей коллекции. Фаналу подтверждает слово Горонира о наличии такой вещи.

Я не стал проливать на пол скупую слезу с признанием о посредственности самой коллекции имперки. Ладно, так и быть. Пари – это уже азарт, хоть какое-то движение после многочасовой болтовни.

Амора зашторила все окошки, закрыла лестничный ход деревянным люком. Мне казалось, что такая конспирация для скинградцев неуместна: нужно ли прятаться, когда все на этой улице одинаково богаты? Но хозяйка не унималась:

– Обещайте, что никому не расскажете об увиденном. Поклянитесь перед Девятьми.

Все кивнули. Бурз стукнул кулаком в грудь, а после испил ещё вина. Тогда Амора стянула шелковый чехол с металлического сундука, сунула в щель ключ и повернула его трижды. Дверца приоткрылась, изнутри показался мертвенно-красный свет.

«Плохой знак», подумал я и оказался прав.

Даэдрическая булава предстала перед нами во всём своем величии. Амора ликовала. Действительно, это её самое дорогое сокровище в коллекции. И незаконное.

Все молчали. Орк перестал громко дышать. Замешательство тянулось с минуту.

– Только не говорите мне, что купили её, – я старался держать улыбку, хотя единственным моим желанием тогда было сбежать без оглядки.

– Такое сейчас нигде не купишь, – ответила Амора. – Пришлось обратиться к не вполне чистым и открытым связям… – Заметив мое альтмерское раздражение, имперка тут же выдала секрет. – Она из столичного арсенала. Говорят, добыта в бою Чемпионом.

– Миледи, вы продолжаете меня удивлять! – воскликнула данмерка. В её глазах я прочитал сильное волнение. – Какая в вас целеустремленность, сколько в вас энергии!

После Кризиса Обливиона всё, хоть как-нибудь связанное с даэдра, или соприкоснувшееся с ними подлежит уничтожению. Либо конфискации, но всё зависит от воли графа. Хранение даэдрических предметов запрещено во всём Тамриэле, а провинившихся ждет смерть. Кроме законной власти существует и военно-монашествующие фанатики Стендарра, готовые заколоть вас на ночной улице при одном только подозрении или доносе.

– Ух. Мощная булава. Дай-ка подержать, – в лапах здоровенного Бурза булава лежала крепко.

Уж не знаю, кто из них больше сиял, Амора со своей хвастливостью или таинственный Горонир,но самым восхищенным казался босмер. Словно его убедили в том, что нашему сообществу можно доверять, Горонир заявил присутствующим:

– Прелестно. Вы меня удивили. Мой черед, господа.

Он вытащил из штанины маленькую серебряную шкатулку. Кажется, вещица издавала звук наподобие пения заколдованной арфы.

– Добыта из очень необычного места, практически восстала из пекла. Эта вещица с хорошей родословной. Она подарит самый дорогой камень на свете. Сигильский. Но в обмен на душу. Беда только, что шкатулка выбирает сама, кого забрать.

Горонир с прищуром осмотрел всех присутствующих. Я поневоле громко сглотнул.

– Поиграем? – спросил босмер.

Первым откликнулась Амора: «Да, конечно, давайте пощекочем нервы!». Второй выступила Фаналу. Ей, торговке алхимией, запретные вещицы никогда не внушали большого страха. Орк же сомневался, скребя пальцем по лбу.

Я же не сомневался ни на минуту.

– Друзья, кажется, засиделся у вас. Пора бы мне домой. Завтра тяжелый день, совещание в гильдии…

– У-у-у, вы поглядите-ка, трусишка! – захохотала хозяйка.

Мне стало противно. Имперка пытается принизить альтмера. Какая подлость. Я расстроился, найдя для себя ещё одну причину покинуть эту компанию.

– Да ты что? Правда уходишь? Брось глупость! – возмущенная Амора перегородила мне дорогу. – Никто не умрет, поверь. Это всего лишь игра. И Горонир сказал: шкатулка выбирает сама, а значит есть шанс, что ей никто не подойдет.

– Я с очень серьезным намерением ухожу. Мне пора. Большое спасибо за приятный вечер.

Амора не унималась. Она смеялась всё больше, а вместе с ней подхватила смех как заразу Фаналу. Горонир мерзко улыбался, а в руке его мурлыкало серебряное чудовище; в комнате мерцало мертвым красным от даэдрической булавы. Бурз все ещё сомневался.

– Не проводите меня до выхода? – спросил я в надежде, что орк согласится спуститься со мной вниз.

– Да ты что, баба, что ли? – надрывной смех имперки вызвал слезы.

Я умоляюще взглянул на орка. И он согласился! Сделав два или три нервных поклона, мое тело немедля двинулось к выходу.

У двери я обнаружил служанку. Её, кажется, уже ничего не волновало: в кладовке постелена постель, на крепком дубовом столе распахнута давно пожелтевшая книга. Человек труда не забавляется пошлой потехой.

– Друг мой, а не пойдем ли вместе домой? – спросил я у Бурза. – Что вы забыли в этом азарте?

– Азарт и ярость в крови нашего народа.

– Но вам есть что терять.

– И то правда.

– Так что же?

Орк противно замямлил. Уж не знаю, что на меня тогда нашло, но я принялся грубить и давить на Бурза.

– Этот босмер совершенно точно ненормальный. Вы правы, он контрабандист. Но я осмелюсь заявить, что Горонир поклоняется тёмным искусствам. Откуда даэдрические вещицы? У Аморы слишком легкомысленное отношение к пари. Или она, может быть, в сговоре с босмером. Подумайте! Вы же не дегенерат, а живое существо. Жизнь у нас одна, а к тому же ваши дети надеются на добрый исход в финансовом долге. Знаю, орочий народ упертый как баран. Выбросьте эту затею из своей простецкой башки!

Бурз нахмурился: «Всего доброго, прощай». И захлопнул за мной дверь.

А я стоял в ярости в ночном Скинграде. Ведь выглядело так, будто струсил от азартного пустяка! Хотелось уйти, но было жаль запутавшегося орка, а свою сородичку из Морровинда и лиходея из Валленвуда нет. Про Амору и вовсе молчу. Какая грубиянствующая рожа!

Прошло минут десять, и легкая дрожь пробила замерзшее тело. Уже носок правой ноги повернул в нужную сторону, как из окошек блеснул свет адского пламени: он был так ярок, что на миг покрыл алым свечением Великую часовню Джулианоса.

Я побежал в страхе. Сначала направился в дом стражи, что напротив жилища Титиуса, но в темноте перепутал дорогу. Потом одумался: а если вдруг сочтут соучастником страшного преступления? Тогда ноги повели в нужное место. Я закрыл дверь, сбросил плащ, платье и туфли, немедля прыгнул в кровать и попробовал заснуть.

Все следующее утро я боялся выйти наружу, а потому послал служанку выяснить, было ли что-нибудь интересное в ночном Скинграде. Она посмотрела на меня с удивлением, так как знала, что я вернулся в дом глубокой ночью.

– Ничего не случилось за ночь, господин, – сказала вернувшаяся служанка.

Вздохнув с облегчением, я отправился к Андриенн Берен за утешением. В трехэтажном особняке, где заседали маги Скинграда, никаких дельных советов никогда не давали, но в трудной колдовской практике пропадает страсть к самобичевательству. Отправившись домой вечером, я нарочно прошел мимо алхимической лавки Фаналу, оказавшейся закрытой, затем отправился к дому Аморы, в котором не горел свет. Где живет Бурз, мне было неизвестно.

Так продолжалось ещё несколько дней, пока случайно не наткнулся на Эйджу. Нордка подметала двор.

– Здравствуй. Скажи, дома ли хозяйка?

– Она велела никого не принимать. Заболела.

– Ясно, – обрадовавшийся, что разговор не состоится из-за обстоятельства непреодолимой силы, я потопал домой. Больше посещать проклятое место не хотелось.

И только через неделю правда ворвалась в Скинград. Похоже, какие-то страшные слухи просочились из «Западного Вельда» к путникам и торговцам, а от них по Золотой дороге в столицу. В Скинград явились дозорные Стендарра, искали того самого босмера с серебряной шкатулкой. Стража не препятствовала розыску.

Амора обратилась к графу за помощью, но тот ей грубо отказал. В городе с ней никто не разговаривал, на пирушки не ходил и вообще избегал любого присутствия возле бывшего дома Шамира. Эйджа ушла от хозяйки. Рассказывают, что её видели в Бруме.

Угроза попасть во всеобщую немилость оказалась весомым аргументом – в ночь на 26 число Заката солнца Амора покинула верхом на лошади Скинград.

Фаналу в кандалах отвезли в столицу. Ей не повезло: будучи простолюдинкой, данмерку проще всего было наказать за преступление против мира и богохульства, поскольку в наше время поклонение даэдра относят к такому роду преступлений.

А орк… Думаю, вы уже догадались. Сигильский камень нашли в том же сундуке, в котором лежала раньше даэдрическая булава.

Сегодня первый день Вечерней звезды. Снег падает большими хлопьями, но я всё сижу на своем балконе, укутавшись в медвежью шубу, сижу и страдальчески болею ядовитым вопросом: «Вина ли на мне за гибель Бурза?»