Read the book: «МОХ»
Глава 1
ГЛАВА 1. ПЯТЫЙ
Сто двенадцать.
Вчера было сто четырнадцать.
— счёт Волкова
Гера проснулся от холода в боку. Бетон забрал тепло ещё ночью, и теперь оно возвращалось медленно через одежду, через спину, через пальцы, которые он сжал в кулак, проверяя: слушаются ли.
Рюкзак лежал под головой. Ботинки носками к стене. Так было удобнее: проснулся — надел. Не нужно шарить в темноте.
На «Базе 5» бывшего гипермаркета темнота никогда не была полной. Под потолком горела одна лампа, прикрытая жестяной банкой. Свет выхватывал ближайшие стеллажи и терялся дальше, среди коробок, матрасов и людей. В глубине зала кто-то заворочался. Ребёнок тихо закашлял и тут же замолчал.
Пахло мокрой одеждой, хлоркой и дымом от печки в бывшей кулинарии. А под этими запахами держался другой — сладковатый, тяжёлый. Он тянулся снизу, с нижнего этажа.
Гера сел и несколько секунд не двигался. В пояснице тянуло, левая нога чуть затекла. Он потёр колено, нащупал под кожей старую боль и поднялся. Ему было двадцать восемь, но тело будто ошиблось возрастом. За окнами, заклеенными плёнкой, стоял ноябрь — не по календарю, календарей уже никто не вёл, а по холоду, который проникал даже сквозь бетон.
Здесь просыпались не по времени, а по необходимости. Кто-то шёл за водой, кто-то занимал очередь к раздаче. Дежурные менялись у входа. Женщина с ребёнком раскладывала на картоне мокрые носки, прижимая их ладонью, чтобы не скручивались. Старик с бородой сидел на ящике из-под тушёнки. Перед ним стояла пустая кружка. Он смотрел на неё так, будто ждал, что она наполнится сама.
Гера прошёл мимо. На стене висел список дежурств. Бумага размокла по краям, буквы расплывались. Рядом кто-то прикрепил новый лист поверх старого:
ВОДА.
ОХРАНА.
СКЛАД.
КУХНЯ.
Под списком мелким почерком были записаны фамилии тех, кто задолжал смену. Гера остановился. Его фамилия стояла третьей. Вчера он должен был выйти к воротам на два часа. Но не пришёл. И не потому, что забыл: после ночного рейда они вернулись домой поздно.
Он провёл пальцем по записи и пошёл дальше.
По залу тянулись ряды стеллажей, когда-то заставленных товаром, теперь застеленных матрасами, заваленных ящиками и свернутыми одеялами. На перегородке кто-то прибил лист картона: расписание уборной, расписание воды, расписание тишины после отбоя. «База 5» — перестала быть магазином три года назад, но вывеска над кассами так и осталась жёлто-красная, облупленная, с оторванной первой буквой. Никто её не снимал. Может быть, из суеверия. Может быть, просто руки не доходили.
У касс уже образовалась очередь. Кассы давно не работали. Остались только стойки, ленты и пластиковые разделители, которые никто не решался выбросить. Семёныч устроился за первой кассой. Перед ним лежали блокнот, жестяная миска с жетонами и весы. На весах стояла пустая алюминиевая кружка.
— Следующий.
Перед ним встала женщина лет тридцати. На руках она держала мальчика. Тот спал, уткнувшись лицом ей в шею. Женщина положила жетон.
Семёныч посмотрел на него, потом в блокнот.
— Один паек.
— Детский тоже?
— Детский вечером.
— Вчера сказали утром.
— Вчера было вчера.
Женщина хотела что-то сказать, но увидела очередь за собой и промолчала. Семёныч отодвинул жетон.
— Следующий.
За женщиной стоял мужчина в телогрейке. Жетона у него не было. Он положил на кассу ладонь.
— Я вчера пришёл.
Семёныч продолжал писать.
— Жетон.
— Мне сказали сегодня.
— Кто?
Мужчина оглянулся. Никто не смотрел ему в глаза.
— Крот.
Семёныч поднял голову.
— Тогда иди к Кроту.
— Он сказал, что Семёныч выдаст.
— Крот сказал?
— Да.
— Пусть Крот и выдаёт.
Мужчина сжал пальцы. Гера видел, как дрогнула рука. Не от холода. Он знал этот тремор. Первая зима учила быстрее любых разговоров: голод начинался не в животе. Сначала движения становились мелкими, потом руки переставали слушаться, а после человек начинал торговаться за то, что вчера не стоило ничего.
— Мне семью кормить.
Семёныч посмотрел на него поверх очков.
— Всем семью кормить.
Так было заведено с зимы: кто не работал — не ел. Больных кормили из общего резерва, но резерв таял быстрее, чем поправлялись люди.
Очередь молчала. Мужчина забрал руку и ушёл. Гера проводил его взглядом до стеллажа с надписью «БАКАЛЕЯ». Там мужчина остановился, будто забыл, куда идти, потом свернул.
Семёныч поднял глаза.
— Гера.
— Что?
— Твой жетон.
Гера подошел. Семёныч взял из миски металлический кружок и положил на стойку. На нем была выбита цифра пять.
— Сегодня работаешь?
— Работаю.
— Нижний склад.
— Я вчера был там.
— Сегодня тоже будешь.
— Ладно.
Семёныч снова уткнулся в блокнот. Кто-то за спиной Геры тихо выругался. Он отошёл от кассы.
У дальней стены горела печка, сваренная из старой бочки. Труба уходила в потолок, между листами железа оставалась черная щель. На плите стоял котел. Перловка. Воды было больше, чем крупы, но запах всё равно заставлял людей поворачивать головы. Каша здесь означала, что день начался.
Гера взял миску. Женщина за котлом зачерпнула половником.
— Жетон.
Гера показал жетон. Женщина налила содержимое в миску. На дне миски осталась лишь тонкая пленка жидкости.
— Это всё?
— Да, всё, — ответила женщина.
Он отошёл.
— Гера, — окликнула его Ася.
Ася сидела на перевернутом ящике у стены. Ей было шестнадцать, может, семнадцать. Волосы короткие, тёмные. Куртка чужая, слишком большая в плечах. Мужские ботинки. Она держала миску двумя руками.
— Ты опять опоздал.
— Куда?
— На дежурство.
— Знаю.
— Семёныч знает.
— Напомнил уже.
Ася посмотрела на его миску.
— Тебе мало налили.
— Тебе столько же.
— Я же младше.
— И что?
— Конечно, мне должны дать больше.
Она сказала это совершенно серьёзно. Гера впервые за утро улыбнулся. Едва заметно. Ася тоже. Потом снова уткнулась в кашу.
Рядом кто-то чинил сапог: мужчина держал ботинок на колене и протягивал через подошву медную проволоку. Через проход женщина стирала в тазу детскую кофту. Вода была серой уже после первой полоскательной порции. У стены спал мальчик. Рядом лежала школьная форма: рубашка пожелтела от времени, тёмные брюки. Когда-то такая одежда ничего не значила. Теперь её берегли.
Двое детей играли у соседнего стеллажа не в войну, а в магазин: раскладывали на картонке камешки, называли их ценами, торговались всерьёз. Старшая, лет семи, хмуро придиралась к качеству товара. Младший прятал лучшие камешки в кулаке и божился, что таких больше нет.
Ася заметила, куда смотрит Гера.
— Опять смотришь.
— На что?
— На старое.
Гера перевёл глаза на неё.
— Ешь.
— Я ем.
Она действительно ела. Медленно, звеня ложкой об миску. Каждое утро люди здесь делали одно и то же: считали воду, крупу, патроны, лекарства, людей. Сколько пришло. Сколько ушло. Сколько осталось. База 5 держалась на этих цифрах и на тех, кто ещё мог выполнять тяжелую работу внутри и кто ходил наружу за едой и лекарствами.
После завтрака Гера отнёс миску. На обратном пути у входа его остановил Крот.
— Сегодня нижний склад.
— Семёныч уже сказал.
— Значит, ты услышал.
Крот был в старой куртке с жёсткими плечами. На левой брови шёл шрам. Руки он держал в карманах.
— Там двери опять заклинило.
— Починим.
— Не ты.
Гера посмотрел на него.
— Тихон?
— Тихон.
Крот помолчал.
— А ты сегодня с группой.
— Куда?
Крот перевёл взгляд на Волкова, который стоял у дальней кассы.
— Он всё скажет.
И ушёл.
Ася подошла.
— Школа?
— Наверное.
— Откуда знаешь?
— Крот сказал.
— Крот ничего не говорит.
— Вот именно.
Медпункт находился в бывшем кабинете управляющего. На двери маркером было написано: «МЕД». Ниже кто-то добавил: «СТУЧАТЬ». Гера постучал.
— Входите.
Анна сидела за столом и что-то записывала. В помещении было теплее, чем в зале. Пахло спиртом, хлоркой, и сухими травами.
— Садись.
Гера сел на кушетку. Ася осталась в дверях.
— Опять старый шрам?
— Просто пришёл.
— Я вижу.
Анна подошла, повернула его лицо к свету.
— Смотри сюда.
Фонарик ударил в глаза.
— Голова болит?
— Иногда.
— Когда?
— После вылазки.
— Тошнота?
— Нет.
— Кашель?
Гера замолчал. Анна подождала не много. Что-то записала.
— Покажи руку.
Гера протянул ладони. Анна осмотрела пальцы, ногти, запястья. Потом остановилась на правом предплечье. Там был шрам: белесый, неровный, старый. Она коснулась его кончиком пальца. Гера дернулся.
Не от боли.
Перед глазами — подъезд. Четвертый этаж. Открытая дверь в квартиру. На кухне темно. Дима сидит на полу у стены. Глаза мутные. На подбородке кровь. Гера стоит в дверях и не знает, что сказать.
— Дим?
Дима поднимает голову. Смотрит на него секунду, может, две. Гера ждёт, что брат узнает его. Не узнает. Или узнаёт — этого Гера не знает до сих пор.
Дима встаёт медленно, делает шаг, ещё один. Гера отступает. Дима хватает его за руку. Зубы впиваются в кожу. Гера рвётся назад. Удар. Один. Дима падает. Гера остаётся стоять. Потом закрывает дверь, спускается и идет. Три часа до Базы 5. Он не помнит дорогу. Только холод и кровь на рукаве.
Анна убрала руку. Гера снова был в медпункте. Она ничего не спросила. Он ничего не сказал.
Анна перелистнула страницу.
— Сколько выходов было за последний месяц?
— Шесть.
— Семь.
Гера посмотрел на неё.
— Я считаю.
Анна сняла очки, протерла стекло краем халата.
— Ты не спишь.
— Сплю.
— Нет.
Он промолчал.
Анна достала из ящика маленькую жестяную банку.
— После еды.
Гера взял её.
— Что там?
— Травы.
— Помогают?
— Иногда помогают, это лучше — чем ничего.
Он открыл крышку. Горький запах ударил в нос.
— Тихон сушил.
Гера убрал банку в карман.
— Это всё, что есть?
Анна не сразу ответила. Взяла со стола пустой пузырёк, повертела в руках.
— Антибиотик кончился на прошлой неделе. Тихон ищет замену в аптеках, но там либо пусто, либо просрочено на два года.
— Просроченное хуже, чем ничего?
— Бывает лучше. Смотря что.
Она поставила пузырёк обратно на полку — аккуратно, будто он ещё мог пригодиться.
Анна посмотрела на него.
— Гера.
Он остановился у двери.
— Что?
Она долго не решалась.
— На нижних этажах был человек.
Гера обернулся.
— Кто?
— Его нашли позавчера.
— Живого?
Анна кивнула.
— Но он был не такой.
— А какой?
Она посмотрела на свои руки.
— Смотрел.
— Все смотрят.
— Не так.
Гера молчал.
— Глаза мутные. Но он следил за мной. За каждым движением.
— Где он?
— В подсобке.
— Заперт?
— Был.
— А сейчас?
Анна подняла глаза.
— Дверь открыта.
Гера почувствовал холод в спине.
— Он ушёл?
— Не знаю.
— Крот знает?
— Я сказала ему.
— Волков?
— Не знаю.
За стеной кто-то кашлянул. Оба замолчали. Анна надела очки.
— Иди.
Гера открыл дверь.
— И не говори пока.
Он кивнул.
По пути к кассам Гера свернул к лестнице, ведущей на нижний этаж. Дверь была приоткрыта, подпёрта деревянным клином. У входа Тихон возился с петлями, постукивая молотком. Заметив Геру, выпрямился.
— Замену прислали?
— Меня сюда не посылали. Просто шёл мимо.
Тихон кивнул, вернулся к работе. Из глубины нижнего этажа тянуло всё тем же сладковатым запахом, что Гера почувствовал ещё ночью. Только здесь он был гуще.
— У вас там что, не проветривается?
— Вентиляция забита с прошлой осени. Руки не доходят.
— Тихон вытер лоб рукавом, оставил серую полосу.
— Волков говорит, потом разберёмся.
Гера постоял ещё секунду, вглядываясь в темноту за его плечом. Ничего не двигалось. Он отвернулся и пошёл дальше.
В коридоре Ася подняла голову.
— Долго ты.
— Что сказала?
— Ничего.
Ася посмотрела ему в лицо.
— Врёшь.
— Идём.
Она не стала спорить.
Волков ждал у касс. На стойке перед ним лежала карта района. Он считал людей, не жетоны, а именно людей. На обратной стороне тетрадного листа он вёл счёт палочками: четыре — зачёркнуто, пятая — рядом. Сто двенадцать. Вчера было сто четырнадцать. Он это знал и всё равно пересчитал. Семёныч стоял рядом с блокнотом. Крот у входа. Даня появился последним. Костя принёс два магазина и положил их на кассу. Игорь стоял за ним. Новенький. На вид лет около двадцати. Слишком чистая куртка, слишком новые ремни на рюкзаке. Старался не смотреть на оружие.
Костя заметил.
— Это твой первый раз?
Игорь кивнул.
— Да, первый.
— Будь аккуратнее.
Игорь отвернулся.
Костя дальше проверял магазины.
Игорь стоял чуть в стороне, у стеллажа с пустыми полками, снова и снова перебирая ремни рюкзака: ослаблял, затягивал, ослаблял. Ладони у него блестели. Заметив, что Гера смотрит, он торопливо убрал руки за спину.
Ася подтолкнула Геру локтем.
— Видишь?
— Да, вижу.
— Первый раз тяжелее всего.
Она подошла к Игорю, протянула флягу.
— Попей. Потом трудно будет остановиться достать.
Игорь кивнул, взял флягу, сделал два глотка, вернул.
Потом снова затянул ремень.
Костя тем временем разложил снаряжение на кассе: два магазина, большой нож, бинты, фонарь. Проверил затвор, достал патрон, поставил на предохранитель, каждое движение привычное, без взгляда на руки.
— Даня, сколько до школы?
— Минут двадцать через дворы. Меньше, если по улице, но по улице не пойдём.
Ася достала блокнот, послюнявила огрызок карандаша.
— Записывать?
— Записывай, сказал Даня. Всё, что увидим. Потом Волкову.
— А если ничего не увидим?
— Тогда так и запишешь. Пусто — тоже ответ.
Ася кивнула, спрятала блокнот во внутренний карман куртки, туда, где он не намокнет.
Даня разложил на карте несколько карандашей.
— Через дворы.
— Почему не по улице? — спросил Игорь.
— Улица просматривается.
— Кем?
Даня поднял на него глаза.
— Всеми.
Игорь замолчал.
Волков поставил палец на карте.
— Школа №47.
Гера подошел ближе. Красная отметка стояла у самого здания.
— Документы, сказал Волков. Нужен журнал директора. Если найдёте медкарты, забирайте.
— Зачем?
Волков посмотрел на него.
— Пригодятся.
— Для чего?
— Потом узнаешь.
Гера перевёл взгляд на карту. Рядом с отметкой школы стоял ещё один знак, маленький крест. Он указал на него.
— Это что?
Волков свернул карту.
— Это опасное место.
— Почему?
— Разберётесь на месте.
Даня тихо усмехнулся.
— Отличная инструкция.
Крот посмотрел на него.
— Тебя никто не заставляет идти.
— Меня заставляет жетон.
Семёныч поднял голову от блокнота.
— Жетон никого не заставляет.
Даня ничего не ответил.
Волков посмотрел на Геру.
— Пойдёшь первым.
— Понял.
— Ася тоже.
Гера повернулся к ней. Она уже стояла с рюкзаком.
— Я слышала.
— Костя замыкает.
Костя кивнул.
— Игорь со мной, сказал Даня.
Игорь выпрямился.
— Я готов.
— Не спеши быть готовым.
Волков уже убирал карту во внутренний карман.
— Возвращение до темноты.
— А если не успеем?
— Успеете.
Он сказал это спокойно. Гера посмотрел на него. Волков не отвёл взгляда. В этом и была его сила: он редко повышал голос, но люди сами добавляли ему громкости.
Крот подошёл к двери. Взялся за засов, но не сразу отодвинул.
— Утром было движение у школы, — сказал он, не оборачиваясь. Двое наблюдателей видели с крыши.
— Какое движение?
— спросил Гера.
— Медленное.
— Это ничего не говорит.
Крот пожал плечами.
— Оно и не должно. Просто идите осторожно.
— Я открою.
Снаружи дождь закончился. Вода стекала по витринам, собиралась в трещинах асфальта. Борщевик пробился между бетонными плитами и поднялся выше колена. У ворот стояла машина без колёс. В салоне росла трава. По стене дома напротив мох дошёл до подоконников первого этажа и остановился ровной полосой — не пятном, не язвой, а границей, которую он прошёл за эти годы и пройдёт дальше. Где-то за поворотом залаяла собака и тут же резко смолкла, будто её оборвали на полуслове.
Крот снял цепь. Гера поправил ремень автомата. Ася проверила фонарь. Даня посмотрел на часы. Костя положил руку на плечо Игорю.
— Не отставай.
— Не отстану.
— И смотри вокруг.
Гера вышел первым. Во дворе пахло мокрой землей. Где-то работал генератор. За домами кашлянула труба. Свет от Базы отражался в луже у ворот — небольшой, жёлтый, настоящий.
Гера оглянулся. Внутри двигались люди: кто-то нёс ведро, кто-то закрывал дверь. Семёныч уже возвращался к кассам. Анна стояла в глубине зала. Она смотрела на Геру, потом исчезла за стеллажом.
Гера отвернулся. Перед ними лежал двор: серая панелька, детская площадка, качели, всё покрыто ржавчиной. Между домами начиналась дорога к школе. Он сделал первый шаг. Остальные медленно двинулись следом. За спиной лязгнули ворота. Крот запирал их изнутри. Гера не обернулся во второй раз.
Глава 2
ГЛАВА 2. ШКОЛЬНЫЙ КВАРТАЛ
Всем классам оставаться в кабинетах. Ждать распоряжений. Питьевую воду не расходовать.
— объявление в столовой школы №47
Дворы пахли мокрой известью и палой листвой, слежавшейся за несколько сезонов в плотный ковёр. Холод шёл от земли. Гера сжал и разжал пальцы в перчатке, проверяя, слушаются ли, и пошёл дальше.
На углу он оглянулся. В окне Базы держался жёлтый тлеющий огонь, маленький, как спичка, которую прикрывают ладонью. Потом дом закрыл его.
Газон перед следующим подъездом был вывернут пластами, будто кто-то вспахал его носом. Над ямами висела сухая мелкая зелёная пыль и не оседала. Игорь шагнул ближе и остановился.
— Это оно?
— Нет, — Даня присел и повёл ладонью над землёй, не касаясь. — Корневой ногу тащит, остаётся небольшая борозда. Тут копыта, парные. Похоже, кабаны заходили.
— А пыль почему такая?
— Для лёгких разницы нет. Лучше не дышать над ней.
Игорь отступил, надел повязку и зажал рот рукавом. Даня встал, отряхнул колено и больше ничего не объяснял.
На втором подъезде ветер шевельнул старую рекламу. В окне третьего этажа не было стекла, за ним темнела квартира. Гера считал окна: раз, два, три. В четвёртом на секунду мелькнуло движение. Он остановился. Даня поднял руку, все замерли. Окно снова стало пустым.
— Что?
— Ничего, показалось просто.
Они пошли дальше.
У третьего подъезда Даня свернул и придержал дверь: не входить, только оглядеться и свериться с картой. На косяке у самого пола чернильным карандашом шли отметки: 85, 92, потом 98. Рост ребёнка год за годом. Последняя черта доходила Гере до пояса, рядом стояла полустёртая дата, и дальше отметок не было.
Ася провела пальцем вдоль нижней черты, не касаясь стены.
— Маленький наверное был.
Никто не ответил. У лестницы лежала перевёрнутая коляска, колесо медленно крутилось от сквозняка и скрипело. На ступеньках остался детский сандаль, один, без пары.
Даня вышел первым.
— Все. Двигаемся дальше.
Школа показалась между домами: серая кирпичная коробка в три этажа. Над входом ещё читалось «ШКОЛА №47». Во дворе стояли ржавые турники, на одном висел лоскут ткани. На асфальте лежал детский рюкзак, синего цвета, с медведем на кармане.
Игорь остановился.
— Кто-то здесь был.
Даня посмотрел на рюкзак.
— Был.
— Недавно?
— Не трогай.
Игорь убрал руку.
Гера поднял голову. Все окна школы были тёмными, кроме одного на втором этаже. Там колыхалась занавеска, хотя ветра почти не было. Он смотрел на неё, пока Ася не тронула его за локоть.
— Видишь это?
— Да.
— Там есть кто-то?
— Не знаю.
Костя снял автомат с плеча.
— Узнаем внутри.
На обочине у гаражей сидела собака. Рыжая, с крупной мордой и шрамом на лице, на шее обрывок от ошейника. Она сидела боком к ним, как сидят у чужого подъезда, и не смотрела. Морда её оставалась в тени. Одичавшие собаки давно ходили стаями, и одиночку с вылазки стая никогда бы не отпустила.
Цепь на воротах школы была перерезана. Гера взял её за конец двумя пальцами. Звено на срезе блестело, без ржавчины и налёта. Вторая створка держалась на одном крюке. Он толкнул, ворота пошли без скрипа.
Мох поднялся по кирпичу почти до окон второго этажа. С северной стороны он лежал толще и темнее, с южной был тоньше и желтее, местами сходил до голой кладки. Верхняя граница шла ровно, как отметка уровня воды. Асфальт между турниками вспучился и лопнул, в трещинах стоял сухой борщевик выше пояса и шуршал от каждого шага.
Под навесом на стене висел детский рисунок: дом, дерево, солнце, пять человечков. Один зачёркнут. Ася подошла и встала рядом.
— Пять.
— Да.
— А один зачёркнут.
— Вижу.
Дверь оказалась открыта. Изнутри потянуло старой бумагой, сыростью и чем-то аптечным. Гера включил фонарь. На стенах висели фотографии: дети, учителя, последний звонок. Пыль лежала на всех одинаково, поднималась от каждого шага и повисала в луче мелкой моросью.
Костя тихо щёлкнул предохранителем. В этой тишине звук вышел слишком громким.
— Не надо, — шепнул Гера.
— Пусть знают, что мы пришли, — так же тихо ответил Костя.
Слева коридор вёл к столовой: широкий проём, дверь сорвана с петель. Даня кивнул туда.
— Ася, Гера, гляньте. Мы здесь.
В столовой столы были сдвинуты к стене, стулья перевёрнуты, на полу валялись пластиковые подносы. На стене рядом с меню на позапрошлый год («вторник: суп гороховый, гуляш, компот») был приклеен другой лист, написанный от руки, торопливо: «Всем классам оставаться в кабинетах. Ждать распоряжений. Питьевую воду не расходовать». Дата стояла без года, только число и месяц.
Гера снял листок, сложил, убрал в карман.
— Зачем? — спросила Ася.
— Не знаю. Может, пригодится.
Из дальнего угла доносился ровный стук, будто что-то падало и никак не могло упасть до конца. Луч выхватил приоткрытую дверь на кухню, а за ней сгорбленную у раковины фигуру. Мох лежал на ней от плеч сплошным слоем, и куртку под ним уже было не разобрать. Фигура крутила заедающий вентиль крана, снова и снова. Сухой скрип металла о металл они слышали ещё с порога.
Гера не стрелял. Он смотрел, как фигура наклоняет голову к крану, будто прислушивается, не пошла ли вода. Так же наклонял голову их сосед по подъезду, когда чинил трубу на кухне. Гера видел это десятки раз ещё до всего, и ничего грозного в этом жесте не было.
Ася тронула его за рукав.
— Оно нас не чувствует?
— Или чувствует, и ему всё равно.
Они попятились, не отводя света от кухонной двери, и вышли в коридор.
— Ну? — спросил Даня.
— Кто-то у крана, — сказала Ася. — Вентиль крутит.
Игорь побледнел ещё сильнее, чем на улице.
— Оно живое?
— Не совсем, — ответил Гера. — Но и не совсем нет.
Игорь помолчал. Потом тихо спросил:
— Как оно должно выглядеть, чтобы вы стреляли?
Никто не ответил сразу.
— Когда полезет на тебя, — сказал наконец Даня. — Тогда и решишь.
Медкабинет был за поворотом, дверь приоткрыта. Кушетка с содранной клеёнкой, шкаф с распахнутыми дверцами, пустые полки, на полу пожелтевшие ватные диски. Игорь выдвинул нижний ящик стола. Внутри лежала стопка карточек, перевязанных бечёвкой.
— «Петров И. С., четвёртый «Б» класс, — прочитал он вслух. — Жалобы: температура, слабость, кашель. Направлен на изоляцию».
— Дай сюда, — Гера забрал карточку.
Таких карточек в ящике было не меньше двадцати. Он пролистал несколько: почерки разные, а в конце везде одно слово, «изоляция». Даты выздоровления не было ни на одной.
— Всё забираем, — Даня снимал рюкзак. — Внизу разберём.
Карточки ссыпали в мешок. В коридоре у лестницы Даня прижался плечом к стене и вытянул руку: стой. Он прислушивался и водил стволом из стороны в сторону, будто нащупывал опасность в воздухе. Потом махнул: пошли. Под ногами хрустело стекло. На полу темнели пятна, похожие на пролитую краску. Гера знал, что это не краска, и не задерживался на них взглядом.
Дверь подвала была у лестницы. Поперёк косяка держалась бумажная лента, размокшая и потемневшая до цвета самой двери. На ней ещё читалось: КАРАНТИН. Лента была цела.
Ниже, на проушине, висел новый замок. На фоне старой потемневшей стали он блестел слишком ярко, и было ясно, что вешал его кто-то чужой.
Из-под двери тянулась тонкая полоса пыли. Гера присел. В луче фонаря она была темнее пола и отдавала зеленью, влажная и осевшая, как налёт на дне ведра. Он не стал её трогать. Все знали, что это и где это бывает.
Кто-то закрыл эту дверь тогда, а потом кто-то сменил замок и не тронул ленту.
За дверью что-то шевельнулось, будто кто-то прислонился с той стороны и слушал, как они здесь.
Ася втянула воздух.
— Там кто-то есть.
— Был наверное, — поправил Костя. — Сейчас никого. Иначе бы дверь не открыли.
— А если открыли, чтобы заманить? — голос Игоря дрогнул.
— Тогда мы уже внутри, — спокойно сказал Даня. — И поздно думать.
Гера перевёл взгляд на лестницу. Второй этаж, окно с занавеской.
— Нам наверх. Документы в кабинете директора.
Даня кивнул.
— Костя, ты у двери подвала. Если что, держи.
Костя молча присел на корточки, привалился спиной к стене и положил автомат на колени. Поза его была обманчиво расслабленной.
Лестница скрипела под каждым шагом. Гера ставил ноги на края ступеней, где скрип тише.
На площадке второго этажа пахло затхлым и давно закрытым, как в квартире, куда годами не заходили. Окно в конце коридора смотрело во двор. Занавеска на нём не двигалась.
Табличка «Директор» на двери кабинета висела криво, краска облупилась, буквы местами стёрлись. Шагах в пяти от неё была классная дверь. Парта стояла перед ней поперёк, ножками в косяк, и была прикручена к ручке проволокой в три оборота. Концы скручены плоскогубцами. Проволока блестела.
Ася остановилась.
— Это то окно.
Гера понял, что она права: занавеска, за которой он следил со двора, висела в этом классе.
Даня опустил свет к полу.
— Подпёрли снаружи и замотали, — сказал он тихо. — Своего, скорее всего.
— Откуда ты знаешь, что своего? — спросил Игорь.
— Чужого бы не запирали.
Из класса не доносилось ни звука. Тишина стояла ровная, как у человека, который затаил дыхание.
— Не трогаем, — сказал Даня. — Документы и вниз.
Он вернулся к двери кабинета и потянул ручку. Дверь не поддалась.
— Заперто, — выдохнул Игорь.
— Бывает. — Даня достал из разгрузки короткий гвоздодёр. — Не первый раз.
Он вставил металл в щель и надавил. Петли взвизгнули, дверь подалась и глухо ударилась внутрь, и звук прошёл по этажу, как по трубе.
За спиной у Геры парта сдвинулась, процарапав линолеум, проволока лопнула с коротким звоном, как струна. Дверь класса распахнулась наружу и отбросила парту к стене.
Гера не увидел, как он вышел. Проём был чёрным, потом в нём стоял человек, потом он был уже в трёх шагах. Гера успел поднять автомат поперёк, как палку. Его ударили в грудь, ноги ушли, он упал на спину и стукнулся затылком об пол. В лицо пахнуло сладким свежим запахом, совсем не подвальным. Зубы клацнули о ствол в ладони от горла, раз, другой. Тот не издал ни звука.
Куртка на нём была тёмная, чистая, с ещё не затёртыми локтями. Лицо серое, без мха. Глаза открыты и смотрели не на Геру, а чуть ниже, на шею. Руки искали, за что взяться.
Над Герой прошло что-то тяжёлое. Гвоздодёр вошёл за ухо: Даня ударил один раз, коротко, как забивают гвоздь. Тело сразу стало вдвое тяжелее и легло на Геру всем весом.
Его стащили. Костя уже стоял на площадке. Он взбежал по лестнице на грохот, и нож в его руке так и не понадобился.
— Один?
— Один.
Даня вытер гвоздодёр о куртку убитого, аккуратно, обеими сторонами. Игорь вышел из кабинета и привалился к косяку, весь бледный. Ася опустилась на корточки и положила ладонь Гере на грудь.
— Живой?
— Живой.
— Он не кричал.
— Они не кричат, — сказал Даня. — Этот быстрый. Их мало. Долго не живут.
На всё ушло секунд десять, и никто не выстрелил.
Даня посветил в класс. Матрас под окном, два одеяла, пустая бутылка в углу. Занавеска висела неподвижно.
— Его тут держали, — сказал Игорь.
— Держали, — сказал Даня. — И ушли.
Гера встал, держась за стену. Хотелось сказать что-нибудь про тех, кто ушёл, но слов не нашлось.
В кабинете Даня за минуту нашёл то, за чем пришли: журнал учёта в жёсткой обложке и связку ключей в ящике стола. На стене за столом висела фотография в рамке: линейка первого сентября, дети в белых бантах, учителя в первом ряду. Стекло треснуло по диагонали, но лица различались. Ася провела лучом по нижнему краю, где мелкими буквами были подписаны имена.
— Забери, — тихо сказал Гера.
— Зачем?
— Просто забери.
Ася сняла рамку, вытащила снимок, сложила пополам и убрала во внутренний карман, к блокноту.
Костя поднял голову.
— Слышите?
Снизу шёл низкий долгий скрип металла, как будто его тянули в одну сторону и не отпускали.
— Это мы, — сказал Костя. — Когда ломали. Они услышали нас.
Дверь подвала выгнулась наружу ровно, всей плоскостью, как выгибается жесть, если на неё долго давить ладонью. Петли разошлись. Из щели между створкой и косяком тянуло землёй.
— Никто не бьёт, — сказал Костя. — Я слушал, пока вы не загремели. Они просто стоят. Давят всем весом.
— Сколько?
— Не знаю. Много.
Гера подошёл ближе. Из щели шло медленное дыхание, не одно, вразнобой. За краем двери что-то мерно качалось, будто вся масса там переступала и заваливалась вперёд, и передних вдавливало в металл те, кто стоял сзади.
Тот же сладковатый запах, что утром тянулся от лестницы на нижний этаж Базы 5, стоял здесь плотно, как в погребе.
Бумажная лента с надписью КАРАНТИН лопнула поперёк сама: косяк повело.
— Они не ломятся, — тихо сказала Ася. — хотят туда, где мы.
— Не хотят, — ответил Даня. — Идут. Это разные вещи.
Он не стал объяснять, какие.
Замок держал. Проушина хуже: один её край уже вышел из дерева на два пальца.
— Уходим, — сказал Даня. — Не бегом.
Игорь всё-таки побежал и споткнулся на пороге. Костя поймал его за шиворот и поставил ровно.
— Иди тихо, понял?
Пошли по коридору цепочкой: Даня впереди, за ним Ася, Игорь, Гера. Костя замыкал, спиной вперёд, стволом к подвалу. Под ногами хрустело стекло. Гера считал шаги до поворота потом сбился.
В столовой перестал скрипеть вентиль. Гера понял это не сразу, а по тому, как изменилась тишина. Скрип шёл всё время, глухо, издалека, и они перестали его замечать, как перестают слышать капающий кран. Теперь его не было.
— Даня.
— Слышу.
Из проёма без двери вышла фигура от раковины, невысокая, сутулая, в тёмной куртке, на которой мох лежал от плеч до пояса сплошным слоем. Она остановилась в коридоре, наклонила голову набок, как над краном, и стояла, слушая.
За ней в проёме показалась вторая. Третья.
Игорь поднял автомат. Ствол ходил у него вверх и вниз мелко, как стрелка.
— Не стреляй, — сказал Даня, не оборачиваясь.
— Оно идёт.
— Идёт. Не стреляй.
Фигура сделала шаг, потом ещё. Она шла по коридору к ним короткими шагами, не отрывая подошв от пола, по одной линии, как ходят по знакомому маршруту. Гера видел лицо: серое, с проросшим мхом в углу рта. Глаза были открыты и смотрели в пространство перед людьми. Он ждал, что она повернётся к крану.
— Игорь.
Выстрел ударил в коридоре, как хлопнувшая дверь. В левом ухе зазвенело. Фигуру толкнуло назад на полшага, она качнулась но устояла.
— Дурак, — сказал Даня очень тихо.
Костя прошёл мимо Геры, не торопясь, поднял автомат и выстрелил один раз. Голова у фигуры дёрнулась и опустилась. Тело осело на колени, потом набок.
Рука на полу повернулась. Раз. Другой. Пальцы сжались и разжались на воздухе, там, где должен быть вентиль, и остановились.
Гера смотрел на неё, пока Костя не толкнул его в плечо.
— Пошли.
Эхо выстрелов ещё катилось по этажам, как что-то тяжёлое по лестнице. Потом откуда-то снизу, из самого пола, пришёл долгий низкий скрип металла. Громче он не стал, только ближе.
Две другие фигуры уже были в коридоре. За ними выходили ещё, из классов, из-за угла, из-под лестницы, по одной, каждая на своей линии, и все шли в одну сторону.
— Не тратим, — сказал Костя. — Эти медленные. Тот наверху был другой.
Они ушли через вестибюль, мимо ряда вешалок с одним забытым пальто. Ася шла впереди Геры и придерживала рукой карман с фотографией. Игорь шёл за ней и смотрел на свои ладони. Костя пропустил всех, вышел последним и закрыл за собой дверь. Дверь была стеклянная, но это ничего не значило, он все равно закрыл.
Во дворе было светлее и холоднее, чем внутри. Даня остановился у ворот и посмотрел на дорогу.
По ту сторону, на асфальте между гаражами, сидели собаки.
Там уже была большая стая. Они сидели полукругом, как сидят у дверей, когда ждут, чтобы открыли. Впереди рыжая, крупная, с обрывком ошейника, та самая, что сидела у обочины, когда они подходили к школе. Теперь она смотрела.
— На выстрелы пришли, — сказал Даня. — Знают, что после них что-нибудь остаётся.
— Что? — спросил Игорь.
Ответа не было. Костя вытер ладонь о штаны.
— Через ворота нельзя, — сказал Даня. — Пойдем через задний двор, калитка, проезд между гаражами. Быстро, но не бегом. Стволы не поднимать: увидят, что боимся, пойдут.
— А если всё равно пойдут? — спросила Ася.
— Тогда бегом.
Они свернули за угол и пошли вдоль стены. Собаки не вставали. Рыжая повернула голову, проводила их взглядом, потом поднялась, резко встряхнулась и пошла вдоль забора по другую сторону. Остальные встали за ней.
Калитка висела на одной петле. За ней начинался узкий проезд между глухими стенами гаражей, с лужами серой воды. Гера вошёл в него предпоследним. Позади, в стеклянных дверях школы, уже стояли те, из вестибюля, трое или четверо, прижавшись лицами к стеклу. Стекло еще держало.
Собаки вошли в проезд с другого конца.
Они шли шагом, широко ставя лапы и опустив головы ниже плеч, и проезд, в который свободно прошла бы машина, сразу стал тесным. Рыжая шла посередине. Она смотрела мимо Дани, который был ближе всех, и мимо Аси. Она смотрела на Игоря. Игорь дышал чаще остальных, и это было слышно.
— Стоять, — сказал Даня. — Спинами друг к другу. Все.
Они встали в круг. Собаки остановились шагах в десяти и ждали. Одна, серая, с рёбрами, проступавшими сквозь шерсть, тихо скулила, и не от страха.
— Не стрелять, — сказал Даня. — Ещё выстрел, и здесь будет вся стая.
— Они не уйдут, — сказал Костя.
— Знаю.
За забором что-то тяжело и мягко упало, и после этого зашаркало по гравию. Игорь отступил на шаг от звука, и круг разошёлся на ширину ладони.
Рыжая бросилась. Костя выхватил нож, ушёл вниз, почти лёг и ударил её снизу, между рёбер. Она взвыла, но в падении успела схватить Игоря за голень над ботинком и не отпускала: мотала головой и рвала, как рвут тряпку. Гера ударил её прикладом по хребту, куда попал. Собака дёрнулась но не разжала зубы. Он ударил снова. Костя выдернул нож, вогнал ей в шею сбоку, прям под ухо, провернул. Она обмякла не сразу, ещё секунду держала, потом челюсти открылись.
Остальные рванули разом, с какой-то слепой яростью.
Даня выстрелил. Потом ещё и ещё: другого выхода не было. Он знал, что на выстрелы придут другие, и не только собаки, и что уходить надо сейчас.
Штанина Игоря ниже колена была мокрой и тёмной, и из дыры шёл пар. Холодный воздух брал его, как чашку с кипятком. В пасти у рыжей, между зубов, по языку, лежал зелёный налёт, мелкий и сухой, как пыль на дне ведра.
Гера посмотрел на налёт в пасти, потом на мокрую штанину ничего не сказал. Достал жгут из рюкзака, затянул выше раны, кровь остановилась.
— Вставай, — сказал Костя. — Встаёшь и идёшь.
— Не могу.
— Можешь. Гера, левую.
Гера подсунул плечо под руку Игоря. Тот был ниже ростом и лёгкий, дрожал так, что стучали зубы. Костя с другой стороны поднял его почти без усилия, как поднимают мешок.
— Не смотри на ногу. Смотри вперёд.
Позади, у калитки, показались первые. Они выходили из школьного двора в проезд по одному и сразу становились в затылок друг другу, как в очереди. Их никто не звал. Они шли на выстрелы и на крик.
— Пошли, — сказал Даня. — Дальше дворами. — Он обернулся на школу. — Тела остались. К ночи придут кабаны. Сюда неделю не ходим.
Дальше было около четырёхсот шагов, Гера потом не мог вспомнить ни одного. Помнил лёгкость Игоря на плече и то, как тот всё время повторял «сейчас, сейчас» себе под нос. Помнил серую воду в лужах под ногами. Помнил, что стая не ушла: уцелевшие собаки держались позади, с двух сторон, перебегая от гаража к гаражу, и когда Гера сбивался с шага, шаг сбивался у всех, будто они тоже считали.
На втором дворе из-за угла вышли ещё двое. Один был в больничном халате. Они не бежали и не ускорялись. Даня взял правее, вдоль дома, они прошли в десяти шагах, и ни один не повернул головы, пока Игорь не всхлипнул. Тогда повернулись оба.
База 5 показалась с торца, за пустырём. Жёлтый огонь в её окне был виден издалека.
У ворот стоял Крот с железным прутом в руке. На конец прута была намотана ветошь, пропитанная чем-то чёрным, она горела ровно и коптила. Когда они подбежали, Крот поднял прут выше, собаки, дошедшие до края пустыря, остановились, сели и уставились на огонь.
Калитка в баррикаде открылась ровно на ширину плеч. Гера втащил Игоря внутрь и по дороге задел плечом створку ворот. По железу шла цифра 5, нанесённая краской по трафарету, краска по краям осыпалась до голого металла. Он проходил мимо неё сотню раз и только сейчас увидел.
— Сколько за вами? — спросил Крот.
— Не знаю, — сказал Даня. — Много. Скоро будут тут.
Крот кивнул. На них он не смотрел, смотрел поверх, на пустырь, и губы у него шевелились: он считал. Ни про Игоря, ни про школу он не спросил.
— Свет гасим. Генератор тоже. До ночи постоят и пойдут обратно, если не шуметь.
— Подвал в школе не держит, — сказал Даня. — Дверь выгнуло. Из много там.
— Кто видел?
— Видел, как выгнуло дверь, — сказал Костя. — Не пересчитывал.
Крот помолчал.
— Волков должен знать.
— Должен.
Лампы гасили одну за другой, как перед ночью. В зале стало тихо так, как бывает, когда сто с лишним человек задерживают дыхание. Кто-то прикрыл рот ребёнку. Кто-то потушил печку, и запах дыма остался, а тепло начало уходить сразу.
Анна ждала у двери медпункта с керосиновой лампой, притушенной до синего. Она ни о чём не спросила, посмотрела на жгут, потом на лицо.
— Давно затянул?
— Полчаса, — Может больше.
— Ослабь. Собака?
— Собака, — сказал Гера.
— Сюда.
Игоря уложили на кушетку. Анна разрезала штанину ножницами вдоль. Рана была рваная и глубокая, два зуба прошли почти до кости.
— Спирт есть, — сказала Анна. — Больше ничего нет.
Она сказала это не Игорю, а Гере.
— Промыть. Зашить не могу, всё рвано, только стянуть. Держите его.
Гера держал. Игорь кусал ремень от собственного автомата. Спирт пошёл в рану, Игорь выгнулся и не издал ни звука. Гера смотрел на стену. Там висел лист с расписанием выдачи воды, и он читал его от начала до конца, пока Анна работала: понедельник, вторник, среда. Когда всё кончилось, Анна вытерла руки о халат, оставив на нём ещё одно пятно, которое не отстирается. Не поднимая глаз, спросила:
— У неё что на морде было?
Гера молчал.
— Понятно.
Она положила ладонь Игорю на лоб, потом выпрямилась.
— Вниз.
Игорь не спросил, что это значит. Это знали все. Он только сглотнул и посмотрел в потолок.
Лестница на нижний этаж шла от зала, за кулинарией. Тихон стоял на коленях у двери внизу и менял петлю, отвёртка в зубах. Он посмотрел на ногу Игоря, потом на Анну и вынул отвёртку изо рта.
— Один?
— Один. Укус собаки.
— Бывает, — сказал Тихон и встал, отряхивая колени.
Дверь внизу была железная, низкая, в нижней её части темнела прорезь для лотка. Анна открыла. За дверью начинался короткий коридор. Слева, из-за стены, доносился кашель, глухой и мокрый, один и тот же, с ровными промежутками. Справа было тихо.
Гера довёл Игоря до порога и дальше не пошёл. Его никто не останавливал. Из тёмного проёма тянуло сыростью, прелью и тем сладковатым запахом, который он утром принял за вентиляцию.
Справа, в комнате с низким потолком, стояли две койки. Одна была застелена. На раме второй, пустой, висели расстёгнутые ремни, до самого пола. В глубине была ещё одна дверь, в подсобку, стояла открытой. Анна на неё не смотрела.
— Двое суток, — сказала она Игорю.
Игорь кивнул и повернулся к Гере.
— А ты?
— Сюда нельзя, — сказал Гера.
Игорь снова кивнул, как кивают, когда слышат это не впервые. Тихон взял его под локоть и повёл внутрь. Анна вошла следом и закрыла дверь изнутри.
Наверху лестницы, спиной к ней, стоял Крот. Он смотрел в зал, на гаснущие лампы, и на дверь внизу не обернулся ни разу.
Гера поднялся. В зале было темно. Ася сидела на своём ящике, обхватив колени, и смотрела на лестницу.
— Восемь, — сказала она.
— Что?
— Выстрелов. Игорь один, Костя один, Даня шесть. Я считала.
— Ты всегда считаешь.
— Кто-то должен. — Она уткнулась подбородком в колени.
Гера сел рядом. Тело ныло от холода и от того, что он слишком долго ждал удара. За стеной, на пустыре, зашаркало, сначала одно, потом ещё. Шарканье не приближалось и не уходило.
— Стоят?
— Стоят.
— Они уйдут?
— Крот говорил, что уйдут.
Она кивнула и, похоже, не поверила.
Волков пришёл через час, в темноте, без лампы, он ни разу не задел ни ящика, ни чьей-нибудь ноги. Даня выложил на стойку, в свете единственной свечи, прикрытой ладонью, мешок с карточками, связку ключей и тетрадь.
— Восемь выстрелов, — сказал Волков. — Чьи?
— Шесть мои. По собакам, — сказал Даня. — Иначе не ушли бы.
— Один мой, — сказал Костя. — По делу.
— Игорь?
— Внизу, — сказал Костя.
Волков кивнул. Пальцы у него за спиной шевельнулись: он считал.
— Патроны запишет Семёныч.
Он молча перебирал бумаги, по одной, и откладывал в сторону те, что брал себе.
— Карточки пусть полежат у Анны. Потом посмотрю.
— Там на каждой «изоляция», — сказал Гера.
— Я прочту.
Он дошёл до тетради в жёсткой обложке, взял её и повернул к свету. Пальцы замерли на краю стойки. Гера это заметил, потому что за весь вечер Волков не сделал ни одного лишнего движения.
— Это журнал учёта, — сказал Даня.
— Вижу.
Волков положил тетрадь обратно, поверх мешка.
— Отдыхайте.
И ушёл к себе.
Пустырь очистился к полуночи. Крот вышел за баррикаду, постоял и вернулся с одним словом: «Разошлись». Потом добавил, ни к кому не обращаясь: «Двадцать три». Лампы зажигали по одной, осторожно, как после болезни.
Ночью база стихала не сразу. Сначала гасили лампы, потом переставали ходить, потом ещё долго кто-то ворочался в дальних рядах. Печку растопили заново, вполсилы. Гера сел рядом с ней. Перед глазами у него всё ещё была рука на полу: раз, другой. Тетрадь осталась лежать на стойке, и когда зал затих, он взял её, и никто не сказал ему, что нельзя. Дрова осели, свет шёл низкий, красноватый, и читать приходилось, наклоняя страницу к огню.
На первой странице стояло от руки: «Дневник директора».
Записи оказались скучными, и к этому Гера не был готов. Отопление. Ремонт крыши над спортзалом. Жалоба родителей четвёртого «Б». Заявка на краску. Он листал, и ему делалось не по себе именно от этого: человек писал про краску, и ничего ещё не началось.
Потом:
12 марта. В медкабинете четверо с высокой температурой. Медработник считает, что инфекция. Родителям сообщено.
13 марта. Заболевших больше. У одного след укуса на руке. Родители говорят, собака.
14 марта. Температура у некоторых снизилась. Часть детей забрали домой. Это выглядит как улучшение.
Почерк до этого места был ровный, учительский, с наклоном. Он изменился через страницу.
15 марта. Двое умерли ночью.
И ниже, той же строкой, но другими чернилами, как будто дописано позже:
Утром один из них двигался.
Гера поднял голову. В зале было темно, у печки сидел кто-то ещё, спиной к нему, грел руки. Гера дочитал.
16 марта. Тело мальчика находится в медпункте. В 07:40 обнаружено движение. На голос не реагирует. На прикосновение реагирует.
17 марта. Тела нельзя оставлять в помещениях. Подвал закрыт. Ключ у меня.
Дальше дат не было. Через весь лист шла одна строка, крупно, без нажима, как пишут, когда рука уже не держит ровно:
ОНИ ТАМ ДЫШАТ.
Последние страницы слиплись от воды. Гера осторожно разделил их ногтем, по одной. Текст расплылся, но нижние строки читались.
Если кто-нибудь найдёт эти записи, не ищите лекарство здесь. Здесь его нет и не было.
Ищите тех, кто ушёл на Центральную.
— Что там?
Ася стояла рядом. Она не спала и, видимо, стояла уже какое-то время.
Гера подвинулся. Она села, взяла тетрадь двумя руками, как брала миску, и прочитала всё сначала, медленнее, чем он.
— Четвёртый «Б», — сказала она.
— Что?
— В карточках, которые мы принесли. Петров, четвёртый «Б». И тут четвёртый «Б».
Она нашла карточку в мешке, положила рядом с тетрадью и сверила. Потом достала блокнот и переписала обе даты в столбик, одну под другой.
— Зачем? — спросил Гера.
— Пока не знаю.
— Центральная — это станция?
— Метро.
— Далеко?
— Никогда туда не ходил.
Ася закрыла блокнот.
— Волков знает, где?
Гера ничего не ответил и ещё раз перечитал последнюю строчку.
Ася ушла спать. Гера ещё посидел, потом закрыл тетрадь и сунул её под матрас, ближе к стене, где её не было видно.
Снаружи начался дождь. Он бил по железному козырьку неровно, с провалами, и в этих провалах становилось слышно, как внизу, за двумя дверями, кто-то кашляет.
Гера еще долго лежал с открытыми глазами.
Глава 3
ГЛАВА 3. СПИСОК.
Антибиотиков нет.
Обезболивающих нет.
Стекло не бейте — внутри пусто.
— записка на двери аптеки
Дождь кончился под утро, и витрины изнутри затянуло изморозью, первой в этом году. Кто-то провёл по стеклу пальцем, полоса подтаяла и схватилась снова, мутная, с рваным краем. Из щелей баррикады тянуло по полу, поэтому спали плечом к плечу, сдвинув одеяла в общую кучу.
Гера почти не спал. Тетрадь лежала под матрасом у стены, он чувствовал её спиной. Под утро его поднял запах. Сладковатый такой шёл снизу — он знал его давно, к нему здесь привыкли все. Теперь он был другим, кислый, с железом, как от батареи, на которой сушат тряпки. Он поднимался по лестнице за кулинарией и доходил до самых ящиков.
Гера сунул ноги в ботинки и пошёл на него.
Тихон сидел на нижней ступеньке перед железной дверью, каша в миске у него на коленях ещё парила. Он поддел ногтем заслонку лотка, поставил миску на жестяной язычок и протолкнул внутрь. С той стороны звякнуло, больше ничего.
Слева за стеной кашляли, глухо и мокро, с ровными промежутками. Справа было тихо.
— Как он? — спросил Гера.
Тихон кивнул на дверь: сейчас.
Дверь открылась ровно настолько, чтобы выйти одному. За плечом Анны мелькнул тёмный коридор. Она дважды повернула ключ, повесила его на пояс и постояла, держась за ручку.
— Жар у него, — сказала она.
— Говорил что-нибудь?
— Бредит. Что нога чужая. — Она повернулась к Тихону. — Воды ему отнеси. Миску потом забери.
В тамбуре у щели в баррикаде стоял Крот. Вчера он насчитал у стены двадцать три. Сегодня он, не оборачиваясь, показал Гере пустую ладонь. Собаки тоже ушли, на пустыре лежал иней, и следов на нём не было.
У кулинарии уже стояла очередь. Семёныч сидел за первой кассой с блокнотом и жестянкой, выдавал жетоны по одному, каждому заглядывая в лицо, хотя знал всех.
— Пятый, — сказал он и положил жетон на стойку.
— Сколько сегодня?
Семёныч перелистнул страницу назад, посмотрел и вернул обратно.
— Сто двенадцать.
— Вчера тоже было сто двенадцать.
— Значит, хороший день.
На развороте появилась новая графа, разлинованная по линейке. Сверху печатными буквами стояло «внизу», под ним два имени. Гера прочитал оба.
— Игорь в счёте?
— В счёте. — Семёныч посмотрел поверх очков. — Паек из общего пишу.
— Это разные строчки?
— Разные, — сказал Семёныч и подвинул жетон ближе. За Герой уже стояла очередь.
Каша была жиже вчерашней. Гера ел стоя, привалившись к торцу стеллажа. Ася сидела на своём ящике и держала миску двумя руками, не начиная.
— Спала?
— Немного. Ольга кашляла. Было слышно.
Она хотела спросить про Игоря, Гера это видел, но не спросила.
Анна поднялась снизу с пустой кружкой, налила кипятка и остановилась рядом, глядя на печку.
— Двое, — сказала она. — Лекарства нет ни для одного.
Она сняла очки с цепочки и протёрла краем халата, хотя стёкла были чистые.
— У Ольги воспаление лёгких, пятый день. Ей нужен цефтриаксон или ампициллин, хоть что-нибудь из этой группы. Игорю то же самое, если жар от раны. Если от спор, не поможет ничего. — Она надела очки.
В дальнем ряду закашлялся мальчик, следом старик у печки.
— Слышишь? Этот простыл. Этот, наверное, тоже. По звуку я не разберу, у всех одно и то же.
Из кармана она достала листок из тетради в клетку, исписанный мелким ровным почерком.
Цефтриаксон, порошок для инъекций. Ампициллин. Амоксициллин. Азитромицин. Физраствор. Шприцы одноразовые, любые. Спирт медицинский. Если найдёте что-то ещё из антибиотиков, брать всё, читать потом.
Внизу отдельной строкой:
Срок годности — не причина оставлять.
— Просроченное можно? — спросила Ася.
— Порошок держится дольше растворов, таблетки хуже. Ампулы, если стекло целое, дольше всего. Берите всё, что не заплесневело.
Тихон ждал в тамбуре над картой района, протёртой на сгибах. От его рук пахло чабрецом и мятой, из карманов торчали сушёные пучки, в пальцах был огрызок красного карандаша.
— Здесь пусто, — он ставил крестики. — Здесь взял три упаковки. Принёс, Анна прочла: от давления. Я по-латыни не понимаю, брал, где картинка похожа. — Карандаш пошёл дальше. — Тут решётка, не открывал. А это поликлиника, аптечный пункт при регистратуре. Туда не пошёл.
— Почему? — спросил Даня.
Тихон положил карандаш.
— Очередь там.
Объяснять он не стал, Даня не спросил.
Волков вышел, когда рассвело. Серый плоский свет делал одинаково старым всё в тамбуре: тележки, мешки с песком, лица. Волков постоял над картой, не трогая её, потом достал свой огрызок и обвёл поликлинику кружком.
— Сегодня.
— Игорь не может, — сказал Даня.
— Игорь внизу. Пойдёте вчетвером: ты, Костя, Гера, Ася. Школу обходите.
— Патроны?
— По магазину.
Костя хмыкнул.
— Вчера было по два.
— Вчера было по два, — сказал Волков. — И восемь выстрелов.
Он смотрел на карту, пальцы за спиной шевельнулись. Гера стоял в двух шагах. Про тетрадь Волков так и не спросил.
— До темноты обратно. Дальше не идти. — Он поднял голову. — Ася. Латынь читаешь?
— Названия. Анна учила.
— Список у тебя.
Ася сложила листок вчетверо, потом ещё раз и убрала во внутренний карман, к блокноту.
— Всё, что в списке, всё, что унесёте, — сказал Волков. — Но сначала вернуться.
Мороз держал крепко. Лужи во дворах затянуло, лёд лопался под ногой сухо, как бумага, борщевик стоял седой. Даня повёл в обход, и серый угол школы виднелся только над крышами. Сам он смотрел вверх, на окна, на крыши гаражей, откуда любая собака видит дальше человека. За ним шёл Костя, потом Ася с ладонью на кармане, Гера замыкал.
У поворота газон был вывернут, как вчера у подъезда, только земля в ямах чернела влажная, без инея. Над ней стояла зелёноватая пыль. Ася задержала дыхание и выдохнула, когда прошли.
— Ночью были кабаны, — сказал Даня с шага. — Школа теперь их.
— Надолго?
— Пока не доедят.
Шагов через двадцать он сбавил ход, и Гера поравнялся с ним.
— Анна спрашивала про морду у собаки?
— Спрашивала.
— Что ты сказал?
— Ничего.
Даня кивнул, будто это и был ответ, и ушёл вперёд.
На детской площадке между четвёртым и пятым домом он остановился и показал подбородком. Между качелями и песочницей чернело кострище: круг из кирпичей, обугленные доски, две смятые банки.
Костя присел и поддел золу ножом. Под коркой она была сухая.
— Жгли вчера, ближе к вечеру. — Он перевернул банку носком ботинка. Её вскрыли ножом, кромка шла зубцами, а внутри банка блестела, как вымытая. — Вылизали.
На побелевшей траве у кирпичей лежало что-то красное, и Гера сначала принял это за кровь. Это была детская варежка, мокрая и не выцветшая.
Ася тронула её носком и отдёрнула ногу.
— Чья?
— Не наша, — сказал Даня.
Кирпичи стояли плотно, спинкой к ветру. Так складывает тот, кто делает это каждый вечер.
— Много их? — спросила Ася.
— Не знаю.
— С другой базы?
— С той, которой больше нет, — сказал Костя, не оборачиваясь.
Первая аптека стояла на углу под пятиэтажкой, зелёная вывеска пошла бурыми пятнами. На двери висел лист на четырёх кнопках:
Антибиотиков нет.
Обезболивающих нет.
Стекло не бейте — внутри пусто.
Почерк мужской, крупный, торопливый, последняя строка подчёркнута дважды. Ниже, прямо на двери, мелом был нарисован крест в круге.
— Это Тихон? — спросила Ася.
— Тихон пишет карандашом на карте, — сказал Даня. — Это кто-то другой.
Дверь оказалась не заперта. Ася прошла вдоль пустых полок, читая ценники: валериана, пустырник, зелёнка, йод. Коробки валялись у стены вытряхнутые и растоптанные. У прилавка пыль была примята: кто-то долго сидел на полу, привалившись спиной, и оставил рядом три спички, сгоревшие до пальцев. Ася перебрала упаковки, прочла названия вслух и поднялась.
— Пусто.
— Пусто тоже ответ, — сказал Даня. — Здесь были до нас, точно не один раз.
Во второй аптеке, той, где Тихон нашёл таблетки от давления, остались только пыль да вмятины от коробок. У третьей, за решёткой, Костя посмотрел на замок, потом на Даню. Даня покачал головой.
— Кто закрыл, тот и вынес. Решётку вешают, когда брать уже нечего.
К поликлинике вышли к полудню.
Она стояла на пустыре за бывшим рынком: три этажа серого кирпича, пандус для колясок и стеклянный козырёк над входом. Козырёк лопнул, стекло легло на асфальт ровным слоем, и мох пошёл по нему, как по воде. Над дверью висело расписание приёма, выцветшее до желтизны. На скамейке у входа сидел человек.
Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Мох на плечах сросся с курткой в одно целое. Когда они подошли, он так и сидел, не поворачивая головы.
Даня остановился в десяти шагах.
— Тихон не соврал.
— Что там? — спросила Ася.
— Очередь.
Костя щёлкнул предохранителем и тут же снял руку с автомата.
— Не тратим, — сказал Даня. — Идём вдоль стены, свет в пол. Ртом не дышать, надеть повязки: там воздух плотный, горло будет драть, терпим. Говорить только жестами. Ася за мной, потом Гера, Костя последний.
Внутри пахло прелой бумагой, мокрой штукатуркой и выдохшимся лекарством, а поверх всего стоял тот же сладкий густой запах, что на нижнем этаже Базы, только здесь он стоял стеной. У Геры защипало глаза, он моргал, пока не привык.
Слева тянулся гардероб, на крючках висела одежда. Справа за стеклом была регистратура, на стекле под скотчем держался лист: «Талоны на сегодня закончились». Перед окошком начинался зал ожидания.
Там сидели.
Ряды железных стульев, привинченных к общему брусу, уходили вглубь, и каждое место было занято. Они сидели прямо, лицом к окошку, руки на коленях или на сумках, у кого-то в пальцах белел клочок бумаги, похожий на талон. На одних мох лежал тонкой сеткой по плечам, других затянул целиком, и от человека осталась одна форма. Женщина во втором ряду держала на коленях свёрнутое пальто так, как держат ребёнка. Рядом с ней сидел мальчик, он был явно ниже остальных.
Гера старался не смотреть на него.
В зале было слышно только дыхание, медленное, вразнобой, как у одного большого животного. Головы никто не поворачивал. В школе мёртвые давили на дверь. Эти сидели так, будто ждали, что их вызовут.
Даня показал ладонью: вдоль стены.
Они шли по левой стороне, почти касаясь штукатурки, мимо огнетушителей и горшков с засохшими цветами. Гера ставил ногу на ребро подошвы, но стекло всё равно похрустывало. На четвёртом шаге Ася задела горшок, тот качнулся и стукнул о плинтус.
Женщина с пальто повернула голову.
Она сделала это медленно, как оборачиваются, когда из соседней комнаты тихо зовут по имени. Глаза у неё были открыты. Ася застыла с поднятой ногой, несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом женщина отвернулась к окошку, Ася выдохнула.
Дверь «Аптечный пункт» нашлась в коридоре за регистратурой. Гера насчитал вдоль стены тридцать четыре шага. Он ни разу не вдохнул ртом, и голову слегка вело.
Коридор кончился решёткой от пола до потолка, с навесным замком. За прутьями вдоль стен стояли стеллажи, на них рядами коробки, подписанные маркером. Ася вцепилась в прутья.
— Цефтриаксон, — прочла она шёпотом. — Третья полка. Гера, там написано.
Гера увидел человека.
Тот лежал у самой решётки на боку, лицом к стеллажам, как ложатся передохнуть и уже не встают. Куртка на нём была тёмная, чистая, расстёгнутая. Одна нога вытянута, другая подогнута, штанина до колена почернела и стояла коробом от засохшей крови. От него шёл тот самый кислый железный запах, что утром поднимался по лестнице на Базе.
Правая рука была просунута между прутьями по плечо, пальцы касались нижней полки. До ближайшей коробки не хватило сантиметров тридцати. В левой он держал короткий лом.
— Он тут умер, — шепнула Ася.
— Тихо.
— Он не смог открыть. Посмотри на ногу…
— Ася.
Она замолчала. Костя обошёл тело вдоль стены и присел у замка. Замок был простой, такой перекусывают одним движением, но человеку с ломом и одной здоровой ногой перекусить было нечем.
На шнурке поверх рубашки у мёртвого висела бляха, латунная, штампованная, с зубчатым краем и цифрой посередине. Девять. На Базе 5 жетоны резали из алюминиевых банок.
— Не наш, — сказал Даня. — Не трогай.
Костя достал из рюкзака длинные кусачки с красными ручками.
— Одно движение, — сказал Даня.
Дужка хрустнула сухо, не громче сломанной ветки. Решётка отошла на палец.
Человек поднял голову.
Как он это сделал, Гера не увидел. Он увидел глаза, тёмные, с живым блеском на дне. Лицо было ещё лицом, серым, губы ровные, и дыхания из них не шло. Человек смотрел на Геру, как смотрят на вошедшего знакомого, когда надо вспомнить его имя. Гера ждал, что он вспомнит, и ствол у него в руках так и остался опущен.
Потом человек оттолкнулся от пола всей спиной и оказался на ногах, как разжатая пружина. Больная нога подвернулась, он этого не заметил и пошёл на Костю.
Костя успел подставить локоть. Человек схватил его за предплечье, притянул к себе и вцепился зубами в рукав. Всё это он проделал молча, только зубы скрежетнули по ткани и сквозь сжатые челюсти вышел хрип. Костя бил его свободной рукой по горлу, отступал спиной. Он налетел на решётку, прутья зазвенели, коробки за ними качнулись. Гера подхватил с пола выпавший лом и ударил по затылку плашмя, на секунду позже, чем было нужно. Голова мотнулась, зубы не разжались.
— Отойди, — сказал Даня.
Он приставил пистолет к виску и выстрелил.
Выстрел в коридоре ударил сразу по всему зданию. Человек обмяк, сполз по Косте на пол и разжал челюсти. Костя стоял у решётки и смотрел на рукав.
Куртка на предплечье была прокушена до подкладки, наружу лез синтепон. Костя закатал рукав. Под ним наливался сине-багровый овал с чёткими вмятинами от зубов. Ни одной царапины.
— Кожа цела?
— Цела. — Голос у Кости сел.
— Потом. — Даня уже повернулся к залу. — Слушай.
Из зала донёсся скрип. Стулья были привинчены к брусу, и, когда с них вставали, брус отзывался. Скрип пошёл по ряду медленно и вразнобой, будто по всему залу выдвигали ящики.
— Ася. Список.
— Я…
— Быстро. Что берём?
Ася присела и вытащила листок. Пальцы слушались плохо, но голос выровнялся, тот самый, которым она читала карты:
— Цефтриаксон, третья полка, всё. Ампициллин, вторая, справа. Азитромицин. Шприцы в коробке с синей полосой. Физраствор… нет, тяжёлый. Только то, что легко.
Костя одной рукой держался за прутья, другой сгребал упаковки с третьей полки в рюкзак. Даня взял вторую. Шприцы стояли на нижней, у самой головы мёртвого. Гера присел за коробкой, шнурок с бляхой оказался под рукой. Он потянул, шнурок снялся легко, как кольцо с пальца, и бляха ушла к нему в карман. Зачем, он бы не объяснил.
Скрип из зала нарастал, в нём появился шаг: одна нога, другая, пауза.
— Хватит, — сказал Даня.
— Там ещё…
— Хватит. — Уходим.
Коридор сворачивал под прямым углом к двери, обитой жестью, с надписью «Служебный вход». Гера навалился плечом, дверь подалась со скрипом, холодный воздух ударил в лицо, как вода.
Он вышел первым не оборачиваясь.
Из зала в коридор выходили по одному, тем же шагом, каким сидели: мужчина с мхом на плечах, женщина в платке, за ними остальные. Женщина с пальто шла в середине, мальчик за ней.
Даня пропустил Асю, следом выскочил Костя, прижимая руку к груди. Даня вышел последним, захлопнул дверь и налёг на неё спиной.
— Держите.
Гера встал рядом. Дверь ходила под лопатками ровными толчками, секунд через десять толчки кончились: те, кто дошёл, упёрлись и встали.
Дверь за спиной один раз протянула металлом о металл и осела.
Домой шли дворами, молча. К вечеру мороз окреп, лёд в лужах больше не трескался, пар изо рта шёл ровно, пальцы в перчатках уже не сгибались.
На втором дворе Даня сбавил шаг.
— Гера, почему не стрелял?
— Он смотрел на меня. — Я почему-то не смог.
— В следующий раз не тормози, — сказал Даня.
Он ушёл вперёд, Гера постоял на секунду дольше, чем стоило, и догнал остальных бегом.
— Костя, — сказал Даня на выходе со двора, не оборачиваясь. — Последним.
— Я вторым иду.
— Последним.
Костя помолчал и отстал на два шага. Всю дорогу Даня смотрел ему в лицо и ни разу ниже воротника. Костя нёс рюкзак на левом плече, а правую руку держал на весу, чуть согнув, как держат руку, которую боятся задеть.
Ася оглядывалась на его рукав через каждые десять шагов что-то записывала, не вынимая блокнота из кармана. Гера видел, как она шевелит рукой.
— Не смотри, — сказал Костя.
— Я не смотрю.
— Смотришь. Смотри на дорогу.
Кострище на площадке так и лежало. Ася, проходя, нагнулась, подняла варежку и сунула в карман. Никто ничего не сказал.
Ворота открыл Крот. Он посмотрел на лица, на рюкзак, на Костину руку.
— Целы?
— Целы, — сказал Даня.
— Почему шумели?
— Один раз пришлось выстрелить.
— Доложу Волкову. — Пустой фильтр у Крота во рту качнулся.
Анна ждала в медпункте у стола, сцепив руки. Ася выложила рюкзак на клеёнку, Анна молча стала доставать, читать тихо, шевеля губами.
— Цефтриаксон, порошок, шесть флаконов. Срок вышел в позапрошлом марте, флаконы целые. — Она подняла один к лампе. — Слипся, но сухой. Годится.
Поставила.
— Ампициллин, капсулы, четыре упаковки, вышел два года назад. Это хуже. Азитромицин, двенадцать таблеток. Шприцы, двадцать.
Она положила ладонь на клеёнку и немного помолчала.
— Рукав.
Костя не сразу понял, что это ему, потом закатал рукав. Анна повернула руку к лампе, надавила пальцем на край синяка, где остались вмятины.
— Кожа цела.
— Я говорил.
— Ты говорил, я проверила. — Она отпустила руку. — Дальше посмотрим. Утром придёшь, сейчас осмотр каждый день. Вниз тебе пока не надо.
Костя опустил рукав и ничего не ответил.
— На один курс, — сказала Анна. — Или на два коротких.
— Ольге? — спросила Ася.
— Ольге и Игорю. Каждому по половине. — Она смотрела на клеёнку. — Три флакона ему, три ей.
Она достала чистый шприц, развела первый флакон водой из бутылки, встряхнула и набрала. Игла блеснула под лампой.
— Тихон, — позвала она в дверь. — Вниз. — И Гере: — До порога. Дальше нельзя.
Внизу Анна отперла железную дверь, Тихон вошёл первым. Гера остался на пороге, его никто не держал. Из темноты тянуло сыростью и чем-то густым, сладковатым.
Справа, в комнате с низким потолком, на застеленной койке лежал Игорь, на спине, с открытыми глазами. Тихон опустился рядом на колени, взяв его за плечи. На второй койке было пусто, ремни свисали с рамы до пола, расстёгнутые.
Когда игла вошла, Игорь не дёрнулся. Зубы у него на секунду стукнули, будто он хотел что-то сказать но раздумал.
— Пополам, — сказала Анна, ни к кому не обращаясь.
Она вышла в коридор толкнув левую дверь. Скрипнула петля, кашель оборвался и пошёл снова, такой же ровный.
Волков пришёл поздно, когда лампы уже притушили, он остановился в дверях медпункта. Анна сидела за столом, расставляла оставшиеся флаконы в два ряда, подписывала каждый карандашом.
— Один, — сказал Волков раньше, чем Даня успел открыть рот. — Хватило?
— На две половины.
— Пополам — это не лечение.
— Знаю, — сказала Анна, не оборачиваясь.
Волков кивнул, хотя она не могла этого видеть. Пальцы у него за спиной двигались.
— Через день пойдёте на переход. Подземный, у сквера. Даня знает, где это.
— Зачем? — спросил Даня.
— Посмотреть.
— Что искать?
— Что найдёте.
Даня подождал. Волков больше ничего не сказал, Даня не стал спрашивать.
Последнюю строчку из дневника Гера знал наизусть. Волков сказал «переход». Слова «Центральная» он за два дня не произнёс ни разу.
Ася подсела к печке позже всех, когда зал стих, раскрыла блокнот на чистой странице. Гера видел, что она пишет: «Мужчина. Лет сорок. Нога. Жетон 9». Потом она зачеркнула «Мужчина» и надписала сверху другое слово, подлиннее. Какое, Гера не разглядел.
— Имени нет? — спросил он.
— Нет. — Она подула на карандаш. — Пока так.
Она закрыла блокнот, положила на него красную варежку и протянула ладони к огню.
Гера сунул руку в карман. Жетон лежал на дне, под коробком спичек. Даня прошёл мимо за кипятком, глянул карман и пошёл дальше. Спрашивать, отдавать ли жетон Волкову, никто не стал. Гера повертел бляху пальцем, он пока не знал, что с этим делать.
