Read the book: «Банды Нью-Йорка»

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Посвящается Ореллу

Предисловие
МОНАХ ИСТМЕН, ТВОРЕЦ БЕЗЗАКОНИЯ

БАНДИТЫ ОДНОЙ АМЕРИКИ

На фоне синих стен или просто синего неба два бандита, затянутые в черные плащи и обутые в сапоги с высокими каблуками, кружатся в мрачном танце, танго двух неразличимых ножей, пока вдруг из-за уха одного из них не начинает капать кровь: это нож вошел в тело человека, он падает и умирает. Так заканчивается этот смертельный танец без музыки. Второй, удалившись от дел, посвящает свою старость рассказам об этой честно выигранной дуэли. Такова история преступного мира Аргентины. История же головорезов и хулиганов Нью-Йорка гораздо более динамична и менее красива.

Район Пять Точек в 1829 году

История банд Нью-Йорка, изложенная Гербертом Осбери в 1928 году в его солидной книге на четырех сотнях страниц, раскрывает всю мерзость варварского мироздания, его огромные размеры, царившие в нем беспорядок и жестокость. Действие в книге происходит в подвалах старых пивоварен, превратившихся в бараки негров и нищих ирландцев, в видавшем виды трехэтажном Нью-Йорке, заполненном бандами негодяев вроде «болотных ангелов», которые выбираются из канализации на мародерские вылазки; головорезов типа «рассветных», вербующих в свои ряды 10 – 11-летних убийц; лишенных совести громил-одиночек вроде «уродских цилиндров» или уличных хулиганов вроде «мертвых кроликов», которые шли в бой, прибивая на концы палок свой тотем. Его герои – люди типа денди Джонни Додана, прославившегося своим набриолиненным чубом, носившего трости с ручкой в виде обезьяньей головы и медный коготь на большом пальце, которым он выдавливал врагу глаз, или Кита Бернса, откусывающего голову живым крысам, или Динни Лайонса, на которого работали три проститутки. Там есть ряды домов с красными фонарями, вроде тех, которые содержали семь сестер из Новой Англии, отчислявшие всю прибыль за сочельник на благотворительные цели; собачьи и крысиные бои; китайские игорные притоны и опиумные курильни; женщины вроде Рыжей Норы, в которую влюблялись все вожаки знаменитой банды «гоферов», или Голубки Лиззи, надевшей траур после убийства Дэнни Лайонса, которой перерезала глотку Нежная Мэгги, вспомнив вдруг о давнем романе Лиззи с убитым; бунты вроде того, что произошел в 1863 году, когда за неделю была сожжена сотня домов, и счастье еще, что не сгорел весь город; уличные драки, где упавшего затаптывали насмерть; конокрады и отравители лошадей, такие, как Йоске Ниггер. Величайший же герой этой уникальной книги о преступном мире Нью-Йорка – это Эдвард Делани, он же Джозеф Моррис, он же Уильям Делани, он же Джозеф Марвин, он же Монах Истмен, «князь гангстеров», как его называли современники, главарь банды в 1200 человек.

Хорхе Луис Борхес

Вступление

Эта книга не является социологическим исследованием и не предлагает рецептов решения социальных, экономических и криминологических проблем, создаваемых бандами. В ней нет модного анализа поступков гангстеров в манере «я думаю, он подумал», в ходе которого автор вводит читателя в сокровенные глубины души преступника и следит за работой его скудного мыслительного аппарата. Наоборот, это попытка проследить и отметить наиболее заметные проявления порочной активности людей, которые будоражили Нью-Йорк на протяжении почти целого столетия, достаточно сильно проявляя себя в атмосфере политической коррупции и борьбы за выживание. К счастью, сейчас эти люди исчезли из жизни великого города и уже почти десять лет существуют в основном в богатом воображении журналистов. В той или иной степени повторить их бурную деятельность не смог никто, и лишь журналисты продолжают с надеждой воскрешать их при каждом случае загадочного убийства в трущобном районе или при серебристом свете бродвейских огней. Не важно при этом, очевидна ли связь преступления с запретной торговлей спиртными напитками или наркотиками, его освещают как новое гангстерское убийство; слова и фразы, которые давно устарели и стали неупотребляемыми, вновь извлекаются на свет божий, и уже на следующее утро, затаив дыхание, народ читает, что взошла кровавая луна и надвигается новая гангстерская война.

Но ничего не случается, и не похоже, что когда-нибудь случится опять, так как сейчас в Нью-Йорке нет банд и нет гангстеров в том смысле этого слова, в котором его обычно употребляют. В свое время гангстеры процветали в условиях защиты и манипуляций со стороны нечестных политиков, которым они нужны были для фальсификации выборов, но сейчас эти времена прошли. Благодаря достижениям в социальной, экономической и образовательной сферах социальная база для нового поколения бандитов все уменьшалась, и организованные банды были уничтожены полицией, которая всегда достигала успеха в репрессивных кампаниях, когда ей политики давали отмашку. Инспектор Александр С. Уильямс нанес первый удар по гангстерам, когда провозгласил и осуществил на практике свое знаменитое заявление – «На конце полицейской дубинки больше закона, чем в решении Верховного суда», и упадок гангстеров продолжался по мере того, как менялись к лучшему политики и возмущенная общественность больше не желала терпеть массовые драки и разборки. Банды были окончательно разгромлены, когда Джон Пуррой Митчелл был избран мэром в 1914 году, а Дуглас Мак-Кей и Артур Вудс завершили начатое, отправив в тюрьму около 300 гангстеров, в том числе многих прославленных героев преступного мира.

Правда, остались небольшие группы, которые время от времени тщетно прикрываются такими громкими именами, как «гоферы» или «гудзонские чистильщики», но они могут называться гангстерами на тех же правах, на которых вооруженный сброд может называться армией; это просто хулиганы, которые пытаются воспользоваться чьей-то былой славой. За несколько последних лет появились также некоторые объединения молодых преступников, всякие «плаксы», «сладкоежки» и другие банды, каждую из которых в газетных сообщениях называют гангстерской. Но тогда как в старые времена банды могли состоять из тысячи человек, ни одна из новых групп не насчитывала и шести, и ни одна не действовала более чем несколько месяцев, после чего их разгоняла полиция, а главари оказывались в тюрьме или на электрическом стуле. Они не имели ничего общего с такими знаменитыми бандами, как «мертвые кролики», «парни Бауэри», «истмены», «гоферы», они были больше похожи на банды профессиональных воров и грабителей банков, которые наводнили крупные города вскоре после Гражданской войны. В преступном мире такие группы даже не считаются бандами; их называют воровскими шайками; члены этих шаек объединяются для серии грабежей или других преступлений и не имеют никаких обязательств и свободны от преданности своим главарям. Это примитивные убийцы и воры, но все их убийства и грабежи не имеют ничего общего с соперничеством между бандами и гангстерским правосудием. Им не хватает эффектности поступков, которая отличала гангстеров в старые времена, и, возможно, не будет хватать, пока они не отойдут в область легенд. Однако они скорее даже более опасны, если сделать скидку на численность, чем те, кто когда-то держал в страхе Бауэри, «Адскую кухню» и бывшие Пять Точек, так как большинство из них – наркоманы, а они очень раздражительны и легко возбудимы.

Гангстер, чья власть закончилась с убийством Кида Дроппера, был в первую очередь продуктом своей среды, бедности и ущербного воспитания; само общество толкнуло его к этой жизни, а коррупция и все сопутствующее этому зло негативно влияло на его взросление. Как правило, он начинал как член подростковой банды, со временем пополняя ряды взрослых гангстеров. Так он достигал зрелости без малейшего представления о добре и зле, с презрением к честному труду, которое доходило фактически до отвращения, и с подлинным восхищением перед людьми, которые могут получить почти все даром. Более того, единственное спасение от нищеты он видит в постоянном возбуждении и не может придумать другого пристанища для своего мятежного духа, кроме секса и драки. И многие молодые люди становились гангстерами только из-за сокрушающего желания превзойти подвиги выдающихся главарей преступного мира либо мечтая о славе или хотя бы известности, достичь которых можно было, став жестоким, безжалостным человеком и отъявленным негодяем.

Основное кредо гангстера, как, впрочем, и любого другого представителя криминального мира, заключается в том, что человеку принадлежит все только до тех пор, пока он может это удержать, и тот, кто это у него отнимет, не сделает ничего дурного, а просто докажет свою сообразительность. По большей части в старые времена гангстеры были смелыми людьми, но их смелость являлась на самом деле лишь тупым, невежественным, недостаточно сознательным отношением к тому, что готовила им судьба. Стоит отметить, что гангстеры неизменно становились первоклассными солдатами, так как их воображения не хватало на то, чтобы хотя бы представить страдания, которые они или их жертвы будут терпеть от пули или удара ножа. Жестокость гангстера и его бесчувственность в полной мере проявились в одном поступке Монаха Истмена, когда этот прославленный убийца был вышибалой в танцевальном зале в начале своей карьеры. Истмен охранял покой заведения с большой дубиной, на которой он нарезал метку каждый раз, когда усмирял буйного посетителя. В один из вечеров он подошел к безобидному пожилому человеку, который пил пиво, и сильным ударом расколол тому череп. В ответ на вопрос, почему он напал на человека без всякой причины, Истмен ответил: «Ну, на моей дубинке было 49 насечек, а мне хотелось, чтобы их стало ровно 50».

Разумеется, встречались исключения, поскольку некоторые главари банд вышли из хороших семей и были так же умны, как и хитры, а некоторые из них покидали преступный мир и преуспевали на более уважаемом поприще. Но в основном гангстеры были тупыми хулиганами, рожденными в разврате и нищете и воспитанными среди порока и коррупции. Их жизнь отразила их предопределение.

Г. О.

Нью-Йорк,

5 января 1928 года

Глава 1
КОЛЫБЕЛЬ БAHД

1

Первые банды, терроризировавшие Нью-Йорк почти сто лет, рождались в мрачных многоквартирных домах, которые незаконно строились в отравленных миазмами окрестностях района, называемого Пять Точек, в бывшем кровавом Шестом административном округе. Этот район приблизительно охватывал территорию, прилегающую к Бродвею, Кэнэл-стрит, Бауэри и Парк-роу. В старом квартале Пять Точек теперь расположены три главных городских органа отправления правосудия – тюрьма Томбс, здание уголовного суда и новое здание местного суда. Но в колониальные времена и в первые годы республики, когда негритянское кладбище на Бродвее и Чемберс-стрит находилось на окраине города, а нынешний театральный район площади Таймс был унылой пустыней, по которой бродили дикие индейцы, это была в основном болотистая земля, окружающая огромное озеро, которое англичане называли Чистоводьем, а голландцы – Шеллпойнт или Калчхук. Позднее озеро стало известно как Коллект и под этим названием появилось на старинных картах. Оно занимало область, сейчас граничащую с улицами Уайт, Леопард, Лафайет и Малберри, большую часть которой занимают теперь Томбс и здание уголовного суда. Первоначальное здание тюрьмы было возведено в 1838 году, и, хотя она официально называлась Домом правосудия, в народе ее прозвали Томбс – «гробница», так как план здания был срисован с египетской гробницы, рисунок и описание которой содержались в книге «Путешествия Стивенса» Джона Л. Стивенса.

В центре Коллекта располагался маленький остров, который часто использовался как место для казней или других судебных наказаний. Именно там было повешено, сожжено на костре или переломано на колесе множество негров после заговора рабов в 1741 году, когда черные поднялись против своих законных хозяев и попытались сжечь и ограбить город¹.

Позднее остров стал местом хранения пороха и получил название Мэгэзин-Айленд.

Главный отток из озера находился в северной части, около того места, где сейчас пересекаются Уайт-стрит и Центральная, затем уходил на северо-запад, следуя вдоль современной линии Кэнэл-стрит к реке Гудзон. Много лет назад, когда еще стояли частоколы, построенные вдоль южного конца Манхэттена для защиты от индейцев, над рекой был возведен небольшой каменный мост, соединяющий Бродвей и Кэнэл-стрит.

Этот мост построили для смелых экспедиций в дикие земли Гарлема и верхнего конца острова. В 1796 году Джон Фитч плавал по озеру Коллект на одном из первых экспериментальных пароходов, за 11 лет до того, как Клермон славно пронесся по водам Гудзона. Судно Фитча было обыкновенным ялом, длиной в 18 футов и шириной в 7 футов, на котором имелся простейший паровой двигатель. Его пассажирами были Роберт Фултон, канцлер Роберт Р. Ливингстон и 16-летний Джон Хатчингс, который стоял на корме и направлял судно при помощи весла.

В водах Коллекта в изобилии водилась рыба, и поскольку индейцы были выдворены отсюда и переселены севернее, на материк, то озеро настолько полюбили рыбаки, что появилась необходимость принятия мер по его охране, и в 1732 году вышел закон о запрещении использования сетей. В том же году некий Энтони Ратгер получил в дар 75 акров (30 га) болотистой земли по обе стороны от места вытекания реки, обязавшись осушить землю всего за год. Он провел канал от озера до реки Гудзон, но сделал его таким глубоким, что воды в Коллекте стало заметно меньше, и рыбаки жаловались, что рыба вымирает. Будучи вынужден компенсировать отступление воды на 30 футов² от края пруда, Ратгер отказался от своего плана, и почти 75 лет серьезных попыток осушения этих земель не предпринималось. В 1791 году город купил земли Ратгера у его наследников, заплатив примерно 700 долларов за имущество, которое сейчас стоит по меньшей мере столько же миллионов.

Так выглядела изначально Томбс

Но усилия Ратгера привели все же к осушению значительного участка земли, и нижний конец острова становился все более и более населенным, множество семей среднего и бедного класса начали строить свои дома вдоль берегов озера и болота. В 1794 году эти колонии так разрослись, что городские власти учредили комитет по строительству улиц в окрестностях Коллекта и в 1796 году предприняли неудачную попытку убедить владельцев недвижимости объединиться и осушить озеро, прорыв канал в 40 футов (12 метров). В 1802 году Якоб Браун, в ту пору занимавший должность специального уполномоченного по улицам, официально рекомендовал осушить и засыпать Коллект, указывая на засоренность его огромным количеством мусора и опасность, которую это представляло для здоровья. Но его предложение не было одобрено, и в течение шести лет ничего не предпринималось.

Зимой 1807/08 года деловая активность в Нью-Йорке почти прекратилась из-за ужасно суровой погоды и неблагоприятной ситуации в международной политике. Уволенная с работы беднота находилась на грани голода. В январе 1808 года толпа под предводительством моряков, чей корабль простаивал в порту, устроила демонстрацию в парке перед мэрией и прошествовала по улицам, выставив плакаты с требованиями хлеба и работы. Обеспокоенные беспорядками, городские власти составили проект уничтожения Коллекта и осушения болотистых земель, и, таким образом, начались первые в истории Нью-Йорка работы по благоустройству. Большие бригады рабочих сровняли с землей холмы на западе и востоке Бродвея, и в озеро была насыпана земля. Вода же вытекала по каналам, ведущим к рекам Гудзон и Ист-Ривер. Через несколько лет, когда земля как следует осела, улицы, которые тянулись вдоль болота, вышли и на место бывшего озера, и вся территория была открыта для поселения. Первая улица, которая была проложена по бывшему Коллекту, получила название Коллект-стрит. Она тянулась посреди строящегося района по прямой линии с севера на юг. Через несколько лет она была переименована в Райндерс-стрит, в честь капитана Исайи Райндерса, государственного чиновника Шестого административного округа и одновременно патрона и покровителя банд Пяти Точек. Почти 50 лет эта улица состояла из публичных домов и салунов и была одной из самых неблагополучных в городе. Она была переименована в Центральную улицу, когда были закрыты кабаки и началась реконструкция Пяти Точек. В последнее время ее стали называть просто Центром.

2

Изначально район Пяти Точек был создан улицами Кросс, Энтони, Литл-Уотер, Оранж и Малберри, которые выходили на небольшую, примерно в один акр, площадь. В середине этой площади был разбит маленький парк, получивший название Парадиз-сквер, впоследствии обнесенный забором. На этом заборе окрестные жители стали сушить белье, и выглядел он совершенно безобразно под повешенной для просушки одеждой, которую охраняли мальчишки, вооруженные обломками кирпичей и палками. Шли годы, и, по мере того как город развивался, очертания многих улиц Пяти Точек изменялись, и внешние характеристики всего района претерпели столь же очевидные изменения, как и нравы и привычки его обитателей. Улица Энтони протянулась до Чэтэм-сквер и теперь стала Уорф-стрит, Оранж стала называться Бакстер, а Кросс заново расцвела под названием Парк-стрит. Улица Литл-Уотер исчезла совсем, а Парадиз-сквер стал юго-восточным углом парка Малберри, который с 1911 года стал называться Колумбус-парк. Квартал, ныне известный как Пять Точек, – это пересечение улиц Бакстер, Уорф и Парк.

Парадиз-сквер был почти единственной частью города, где приветствовались бедняки, и, пока аристократы и преуспевающие купцы прогуливались по Бродвею и парку при городском управлении и развлекались в садах Вишневого холма, простые люди стекались в Точки, чтобы глотнуть свежего воздуха и развлечься по-своему. Поэтому сквер и его окрестности можно назвать Кони-Айлендом того времени, прибежищем для моряков, ловцов устриц, рабочих и мелких служащих. Аристократами Точек были мясники, так как эти «господа» были большими щеголями в городе; они любили выпить, шикарно жили и требовали кровавых развлечений. Одним из популярных представлений была травля быка собаками, когда живого быка приковывали к подвижному кольцу и натравливали на него собак. Главной сценой для этого зрелища был холм Банкера, находившийся приблизительно в 30 метрах от современной линии Гранд-стрит, около Малберри, где американцы построили здание форта во время революции и храбро его защищали от английских войск под командованием генерала Хоуэ. После войны холм стал популярным местом дуэлей и массовых митингов; в более поздние времена банды Пяти Точек и Бауэри устраивали там побоища. В начале XIX века мясник по имени Уиншип поставил ограду внутри старого укрепления и соорудил арену, вмещающую 2 тысячи человек. Там быков травили перед толпами мясников и их гостей, которые держали пари на то, скольких собак забодает бык. На южной окраине холма находился склеп известной по колониальным временам семьи Баярд, и, когда холм разровняли, оттуда достали тела и кости. Один отшельник из Точек завладел склепом и жил там много лет, пугая детей этого района. В конце концов его убили.

Главным развлечением в первые годы Пяти Точек были танцы, и многочисленные танцевальные площадки скоро появились на улицах, окружающих Парадиз-сквер. Эти площадки были предшественниками современных ночных клубов и кабаре, хотя были и не столь роскошны, как теперешние дворцы джаза. Занавеси из красной бумазеи украшали окна, полы посыпались песком, чтобы было удобно ходить в тяжелых ботинках, вдоль стен стояли длинные скамьи. С потолка свисали лампы – обручи-канделябры со свечами, китовым жиром или салом, которые были тогда единственными устройствами искусственного освещения. Танцы были бесплатными, поскольку посетитель время от времени заказывал стаканчик эля, портера или пива в баре, в углу зала. Танцевальные дома, как правило, работали до трех часов утра, но, по крайней мере в течение нескольких первых лет, в таких домах соблюдался порядок. Возбужденные искатели удовольствий иногда завязывали кулачные бои, и бывало, что по воздуху пролетал обломок кирпича и проламывал череп, но, если кто-нибудь доставал нож или пистолет, его хватали всей толпой и окунали в сточную канаву – все, что осталось от потока, который когда-то вытекал из озера Коллект. Крепкого спиртного выпивалось немного, зато в больших количествах весельчаки потребляли содовые напитки.

Теперешние торговцы хот-догами, арахисом и попкорном имели своих прототипов в Пяти Точках в лице детей и старых негритянок, торговавших мятой, земляникой, редиской, жареным бататом, и девушек – торговок горячей кукурузой, предлагавших обжигающие початки кукурузы из кедровых коробов, висевших у них под мышками. Одетая в цветастый ситец и завернутая в шаль, но при этом босая, торговка горячей кукурузой появлялась на улицах в сумерки и всю ночь ходила в толпе на гуляньях и в дансингах, предлагая свой товар:

 
Горячая кукуруза! Горячая кукуруза!
Для вас белоснежная кукуруза!
Все, у кого есть монеты, —
А у меня, бедняжки, их нет, —
Подходите и покупайте белоснежную кукурузу,
Чтоб я смогла уйти домой…
 

Торговка горячей кукурузой стала одной из самых романтических фигур Пяти Точек. Молодые люди страстно добивались расположения девушек, дрались из-за них, прославляли их красоту и блестящий ум в песнях и рассказах. Заработки торговок были значительными, и скоро у героев Пяти Точек, презирающих труд, стало принято посылать свою молодую хорошенькую жену на улицу каждую ночь с кедровым коробом, наполненным горячей кукурузой, а самому – ходить за ней по пятам и бросать булыжники в молодых людей, которые смели флиртовать с ней. Первое повешение в Томбсе произошло после именно такого случая. Эдвард Солеман, один из гангстеров Парадиз-сквер, влюбился в молодую женщину, известную в Пяти Точках как Красотка с горячей кукурузой. Он женился на ней после жестокой схватки с дюжиной поклонников и в конце концов убил ее, когда ее заработок не оправдал его надежд. Казнили Солемана в Томбсе 12 января 1839 года, вскоре после того, как поймали.

3

В течение первых 10 или 15 лет Пять Точек были весьма приличным и относительно мирным местом. Все это время один сторож с кожаным шлемом на голове, из-за которого нью-йоркских полицейских раньше звали кожаноголовыми, мог в одиночку охранять порядок; но так продолжалось недолго, пока власти не перестали справляться с буйными жителями Парадиз-сквер и успешно изгонять бандитов и других преступников из их нор и притонов. Характер района стал меняться к худшему около 1820 года. Многоквартирные дома начали разрушаться и тонуть на недостаточно осушенной, топкой земле, малярийные испарения, туман, поднимающийся с болотистой земли, привели к тому, что место стало опасным для здоровья. Богатые семьи переезжали из этих чудовищных домов в другие части Манхэттена, и на их месте поселялись в основном освобожденные рабы-негры и бедные ирландцы, которые наполнили Нью-Йорк большой волной иммиграции, последовавшей после революции и провозглашения республики. Они беспорядочно заселяли трущобы Пяти Точек, и к 1840 году этот район стал самым злачным местом в Америке.

В то время Шестой округ занимал примерно 86 акров (34,4 гектара), но большая часть земли была занята торговыми домами, и почти все население сосредоточилось в области Парадиз-сквер и района, в будущем известного как Малберри-Бенд, к северу и чуть к востоку от Пяти Точек. Тысячи людей влачили жалкое существование в подвалах и на чердаках, основная часть населения была абсолютно нищей и почти полностью погрязла в пороке. Подавляющее большинство составляли ирландцы (перепись, проводимая промышленной палатой Пяти Точек во время Гражданской войны, зафиксировала 3345 ирландских семей), а следующими по численности были итальянцы – 416 семей. Там было только 167 семей чисто американского происхождения и 73 – недавно приехавших из Англии. Более 3 тысяч семей заполонили Бакстер-стрит от Чэтэм до Кэнэл, что составляет расстояние меньше полумили, и на участке 25 на 100 футов (7 на 30 метров), на этой же улице, находились трущобы, в которых ютилось 286 человек. Вокруг Точек и Парадиз-сквер располагалось 270 салунов и еще некоторое количество баров, танцполов, публичных домов и зеленных лавок, где продавалось кое-что покрепче, чем овощи.

«Идемте дальше, и погрузимся в Пять Точек, – писал Чарльз Диккенс в своих «Заметках об Америке». – Ну и местечко! Узкие проходы расходятся направо и налево, и везде запах грязи и отбросов. Образ жизни, который здесь ведется, приносит те же результаты, что и везде. Грубые, обрюзгшие лица, которые мы видим в этих домах, таковы же, каковы и по всему миру. Сами дома преждевременно постарели от дебоширства. Посмотрите, как обрушиваются прогнившие балки и как разбитые и запачканные окна хмуро смотрят тусклыми глазами, словно подбитыми в пьяной драке. Здесь живет множество свиней. Интересно, удивляются ли они тому, что их хозяева ходят на двух ногах, а не на четырех и что они не хрюкают, а разговаривают?

Итак, около каждого дома есть маленькая таверна, и на стенах бара висят цветные гравюры с изображением Вашингтона, королевы Виктории и американского орла. В отделениях для бутылок – осколки тарелок и цветная бумага, это местный стиль украшения. И так как моряки здесь частые посетители, висит тут и около дюжины морских картин: изображение расставания моряков с их возлюбленными; портрет Уильяма из баллады с его черноглазой Сьюзен; Уилла Уотча, смелого контрабандиста; Пола Джонса, пирата, и тому подобных. Среди них нарисованные глаза королевы Виктории, а также Вашингтона выглядят так же странно, как и в большинстве сцен, которые разыгрываются здесь в их присутствии.

Кабак в Пяти Точках

Откройте дверь одной из этих тесных хибар, полных спящих негров. Ба! Внутри горит огонь, пахнет горящей одеждой или мясом, так близко они собрались вокруг жаровни; и везде угарный туман, который ослепляет и душит. Из каждого угла, в который вы заглянете на этих темных улицах, ползет в полусне какая-то фигура, и кажется, что наступает время Страшного суда и темные могилы исторгают своих мертвецов. Тогда собаки воют и принуждают мужчин, женщин и детей покидать ночлег, заставляя испуганных крыс убегать в поисках лучших мест. Здесь также есть дорожки и аллеи, вымощенные грязью по колено; подземные комнаты служат здесь для танцев и игр; стены здесь украшены грубыми рисунками кораблей, фортов, флагов и бесчисленными американскими орлами; разрушенные дома, открытые настежь, где через огромные дыры в стенах вырисовываются очертания других развалин, как будто этому миру порока и нищеты больше нечего показать; огромные многоквартирные дома, которые названы по именам грабителей и убийц; все это отвратительно, уныло, и везде разруха».

Самой печально известной улицей Нью-Йорка в то время была Литл-Уотер, очень короткая улица, которая идет от Кросс-стрит через центр Парадиз-сквер к Коровьей бухте. Последняя была названа так потому, что на этом участке некогда был залив, к которому фермеры приводили свой скот на водопой. В лучшие для Пяти Точек времена район Коровьей бухты представлял собой тупик шириной около 30 футов (9 метров) в начале, который дальше, футов через 100, сужался к одной точке. Этот темный и мрачный переулок был в основном заполнен грязью по щиколотку, и вдоль каждой стороны его тянулись дощатые многоквартирные дома, от одного до пяти этажей в высоту. Многие из них были соединены подземными переходами, в которых совершались грабежи и убийства и хоронились трупы. Один из домов был назван «домом лестницы Якоба», так как вход в него шел через шаткий, опасный лестничный пролет. Другой дом имел название «Врата ада», третий – «дом обломков кирпича».

«Если вы хотите осмотреть Коровью бухту, – говорилось в книге под названием «Горячая кукуруза», изданной в 1854 году, – то пропитайте свой носовой платок камфорой, чтобы вы смогли вытерпеть чудовищное зловоние, и входите. Нащупайте свой путь вдоль узкого прохода, поверните направо, поднимитесь вверх по опасной и темной лестнице; будьте осторожны, когда ставите ногу на следующую ступеньку или когда ступаете в угол широкой лестницы, так как слой смрадных отбросов там толще, чем подошва ботинок. Будьте также осторожны, чтобы не встретить кого-то, мужчину или женщину, кто в пьяном бешенстве может ударить вас из-за ненависти к тому, что у вас одежда лучше, или из-за страха того, что вы пришли, чтобы нанести вред его любимому логовищу, так, что вы полетите вниз, кувырком, по этой грязной лестнице. Вверх, вверх, по спирали, на пять этажей выше – и вот вы под черной, закопченной крышей. Поверните налево (будьте осторожны и не опрокиньте тот горшок с кипящим супом из мясных обрезков, который готовится на маленькой печке наверху лестницы), откройте ту дверь и входите, если получится. Смотрите: вот на полу сидят негр и его жена – где им еще сидеть, если нет стула, – и поедают свой ужин со дна бадьи. В разбитом черном глиняном кувшине – вода, возможно, не только вода. Другой негр и его жена занимают угол; третий сидит на окне, перекрывая весь поступающий воздух. А что мы видим в следующем углу? Мужчину-негра и крепкую, здоровую, довольно хорошенькую молодую белую женщину. Они не спят вместе? Ну, в буквальном смысле вряд ли – в комнате нет кровати, как нет ни стула, ни стола, как нет ничего, кроме тряпок, грязи, паразитов и деградировавших, невероятно деградировавших представителей человечества».

4

Старая пивоварня была сердцем Пяти Точек и самым известным многоквартирным зданием в истории города. Будучи построенной в 1792 году на берегах старого Коллекта, она называлась пивоварней Колтерса, и пиво, которое там варили, было самым известным во всех восточных штатах. В 1837 году она была «перепрофилирована» в жилой дом, так как здание дошло до такого состояния, что уже не могло использоваться по назначению и после этого стало известно просто как Старая пивоварня. Дом имел пять этажей³ и когда-то был выкрашен в желтый цвет, но от времени и непогоды почти вся краска скоро облупилась, множество досок отошло, так что здание больше всего напоминало гигантскую жабу с отвратительными наростами, с удовольствием сидящую в отбросах и грязи Пяти Точек.

Здание огибала улица, около трех футов в ширину с южной стороны, а на северной – разной ширины, постепенно сужающаяся к одной точке. Северная дорожка вела к огромному помещению, получившему название «Пещера воров», в котором жили более 75 мужчин, женщин и детей, черных и белых, без мебели и удобств. Многие из этих женщин были проститутками и принимали своих клиентов прямо в Пещере. На противоположной стороне проход назывался «Аллеей убийц», полностью соответствуя своему названию. Многие историки путали ее с другой «Аллеей убийц», известной также как «Дорога Донована», на Бакстер-стрит, недалеко от Точек, где много лет прожил известный одноглазый вор-карманник и мошенник Джордж Аппо, сын китайца и ирландки.

Подвалы Старой пивоварни были разделены примерно на 12 комнат, где раньше стояло пивоваренное оборудование; также там были надземные комнаты, расположенные двойными рядами вдоль «Аллеи убийц» и улицы, ведущей к «Пещере воров». В период пика своей славы здание вмещало более тысячи мужчин, женщин и детей, половина из которых были ирландцы, а половина – негры. Большинство подвальных отсеков принадлежало неграм, многие из которых жили с белыми женами. В этих логовищах рождались дети, которые проживали свое отрочество, не видя света и не вдыхая свежего воздуха, так для жителя Старой пивоварни было так же опасно покидать свое убежище, как постороннему в него входить. В одной из подвальных комнат шириной в 15 футов (4,5 метра) менее чем за десять лет до Гражданской войны 26 человек жили в ужасающей бедности и грязи. Однажды в комнате было совершено убийство (маленькую девочку забили до смерти после того, как по глупости она показала пенни, которое у кого-то выпросила), так ее тело лежало в углу пять дней, прежде чем было похоронено в неглубокой могиле, вырытой в полу ее матерью. В 1850 году полицейские докладывали, что на протяжении недели с лишним ни один из 26 человек не выходил из комнаты, только иногда они прятались в дверном проходе, поджидая тех жителей, которые проходили с едой. Когда такой человек появлялся, его быстро ударяли по голове и крали еду.

Старая пивоварня

Во всем здании условия жизни в подавляющем большинстве ужасали. Смешанные браки между белыми и неграми были общепринятым фактом, да и инцест никого не шокировал, вообще велась беспорядочная сексуальная жизнь. Дом кишел ворами, убийцами, карманниками, грабителями, проститутками и выродками разного типа.

Драки здесь были почти постоянным явлением, и вряд ли нашелся хотя бы час в дневное или ночное время, когда бы не происходили пьяные оргии. Через тонкие дощатые стены слышались удары кирпичом или железной арматурой, визг несчастных жертв, вой голодающих младенцев, неистовые крики мужчин и женщин, а иногда и детей, корчащихся от боли и судорог. Убийства случались часто; было подсчитано, что почти за 15 лет в Старой пивоварне происходило в среднем по одному убийству за ночь и почти столько же в домах Коровьей бухты. Мало кто из убийц бывал наказан – пока полиция не набрала силы, ее представители не могли надеяться на то, чтобы уйти из Старой пивоварни живыми, а жители трущоб были очень скрытными. Даже если полиция определяла личность убийцы, его редко удавалось найти: он растворялся в норах Точек и убегал по подземным переходам. Многие обитатели притонов Старой пивоварни и Коровьей бухты когда-то были добропорядочными и даже влиятельными людьми, но после нескольких лет трущобного существования и они опускались до уровня остальных жителей. Говорили, что последний из рода Бленнерхассетс, второй сын Хармана Бленнерхассетса, который совместно с Аароном Бурром участвовал в тайном заговоре с целью основания Западной империи, умер в Старой пивоварне. И такое случилось не с ним одним.

Церкви и благотворительные общества открыто говорили о бедственном существовании Пяти Точек в течение многих лет, но ничего не было предпринято для спасения и восстановления района до конца 1830 года, когда община пресвитериан с улиц Центральной и Спринг послала туда миссионеров. Но население Точек состояло преимущественно из ирландцев и яростных католиков. На миссионеров набросились, как на протестантских дьяволов, и гангстеры и преступники их прогнали. В 1840 году на Бродвее была возведена Бродвейская молельня, церковь при конгрессе, около Энтони, нынешней Уорф-стрит, и предпринимались спорадические попытки благотворительной деятельности в Пяти Точках. Но ничего особенного не происходило до 1850 года, когда преподобный Льюис Моррис Пиас и его жена были посланы в Пять Точек от Женского местного благотворительного общества Методистской епископальной церкви. Они построили дом на Кросс-стрит, около Старой пивоварни, и начали свою деятельность.

Пиас был одним из величайших филантропов своего времени. Ни один человек не сделал столько, сколько он, и именно ему Пять Точек обязаны конечным восстановлением и очищением своих пещер от порока и нищеты. Но ему не дали долго работать, и через год он был отозван дамами из благотворительного общества, которые таким образом стремились преуменьшить его заслуги. В 1845 году они написали историю миссии методистов в Точках, опубликовав ее в книге «Старая пивоварня». Имя Пиаса в этой книге не упоминалось; он был назван просто «нашим первым миссионером». Согласно первоначальной идее он должен был только читать проповеди для привлечения новообращенных и возвращения бывших христиан в церковь, и несколько месяцев Пиас и его жена подчинялись воле общества. Но скоро он понял, что главной проблемой Пяти Точек были нищета и невежество и что порок и преступность нельзя уничтожить, пока не уничтожены их причины. Чтобы это произошло, Пиас открыл совместные школы для детей и взрослых, а также основал мастерские, в которые фабрики по производству одежды посылали материалы, чтобы делать из них дешевую одежду под присмотром миссионера и его жены.

Умирающая мать – сцена в Старой пивоварне

Связь миссионера с обществом прекратилась, когда дамы, посетившие Точки с целью посмотреть на тех, кому их щедрость обеспечила царство Божие в будущем, выяснили, что Пиас не читал проповедь уже два дня. Он был занят, доставляя большие партии тканей из фабричных домов на Бродвее в местные мастерские. Его заменил преподобный Дж. Лакери, талантливый евангелист. Пиас и его жена отказались уезжать из Точек и занялись деятельностью вне секты, продолжив свои попытки привить в районе просвещение и труд. Результатом его миссии стало создание Промышленного Дома, который и сейчас остается одним из лучших воспитательных и образовательных учреждений этого района. Его первое здание было построено в 1856 году на Энтони-стрит, а в 1864 году был выкуплен старый многоквартирный дом в Коровьей бухте под снос, чтобы освободить место для большего и улучшенного Дома.

Сцена в Старой пивоварне

Комитет, состоящий из Дэниела Дрю и других, договорился о покупке Старой пивоварни от имени Миссионерского общества и в 1852 году купил его за 16 тысяч долларов, из которых городские власти дали только тысячу. Обитатели, как люди, так и грызуны, были выселены, и 2 декабря 1852 года начался снос старого здания. 27 января 1853 года епископ Джонс из Методистской епископальной церкви заложил новую миссию, строящуюся на месте Старой пивоварни, стоимостью в 36 тысяч долларов. Работники, которые разбирали здание, обнаружили несколько мешков, наполненных человеческими костями. Их нашли между стенами и в подвалах, и каждую ночь гангстеры наводняли развалины в поисках сокровищ, которые, по слухам, были там похоронены. Ничего не нашли, но все рыли ямы, простукивали, спускаясь в потайные лазы и стенные проемы. Разрушение Старой пивоварни происходило в атмосфере радости, и преподобный Т.Ф.Р. Мерсейн в порыве вдохновения написал стихотворение в честь происходящего.

 
Все, видит Бог, теперь закончится
Твой злой закон.
Стен каждый камень кровью сочится,
И слышен стон.
Здесь воздух ядом был напоен,
И без конца
Здесь, истекая смрадным гноем,
Гибли сердца.
Как этот мир жесток, печален —
Они бегут!
О Боже! Призови усталых!
Дай им приют!

Притон порочный! Ты изменишь
И дух и плоть.
Возлюбишь искренне, поверишь,
Спаси Господь!
Любовь Господняя, как ангел,
Летит на глас,
Твердящий строки из Евангелия:
«Христос распят за нас!»
Как этот мир жесток, печален —
Они бегут!
О Боже! Призови усталых!
Дай им приют!
 

Глава 2
ПЕРВЫЕ БАНДЫ БАУЭРИ И ПЯТИ ТОЧЕК

1

Первые банды Пяти Точек зарождались в многоквартирных домах, салунах, танцполах окрестностей Парадиз-сквер. Но их настоящее преобразование в союзы и последующее превращение района в средоточие порока и преступности последовали вскоре за открытием дешевых баров – зеленных лавок, где велась запрещенная торговля спиртными напитками, которые быстро заполонили сквер и выходящие на него улицы. Первый из таких баров открыла около 1852 года Розанна Пирс на улице Центральной, к югу от Энтони, нынешней Уорф-стрит. На прилавках перед магазином лежали кучи прогнивших овощей, но была у Розанны и задняя комната, в которой она торговала крепкими спиртными напитками по ценам ниже, чем можно было найти в известных салунах. Эта комната скоро стала обителью головорезов, карманников, убийц и воров.

Известно, что банда, получившая название «сорок воров», про которую можно сказать, что это была первая банда Нью-Йорка с определенным, известным руководством, формировалась в зеленной лавке Розанны Пирс, задняя комната которой использовалась ими для собраний и служила штабом Эдварду Солеману и другим известным главарям. Здесь они получали донесения от своих прислужников, и из этих тускло освещенных углов гангстеры отправлялись на свои военные вылазки. «Керрионцы», в основном выходцы из ирландского графства Керри, тоже родились в стенах лавочки Розанны. Это была небольшая банда, которая шлялась по Центральной улице и устраивала изредка драки; ее члены посвящали себя в основном культивированию ненависти к англичанам.

Встреча между «щеголем» и «парнем Бауэри». Пять Точек в 1827 году

«Чичестеры», «гвардия Роача», «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «мертвые кролики» – эти банды создавались и устраивали свои сходки в других зеленных лавках. Со временем эти магазинчики стали считаться худшими притонами Пяти Точек, средоточием бесчестья и преступности. «Рубашки навыпуск» были названы так потому, что носили рубашки по китайской моде, а выразительное название «уродских цилиндров» произошло от огромных цилиндров, которые они набивали шерстью и кожей и натягивали на уши подобно шлемам, когда шли драться. В банде «уродских цилиндров» состояли в основном молодые крепкие ирландцы, принимали они в свои ряды только самых крутых ребят в Пяти Точках. Даже наиболее жестокие хулиганы Парадиз-сквер и мастера по избиению испытывали страх, когда гигант из «уродских цилиндров» прогуливался в поисках приключений с огромной дубинкой в одной руке и обломком кирпича в другой, пистолет торчал у него из кармана, а шляпа была натянута на уши и не закрывала только жестокие глаза. Это был мастер суровой и бескомпромиссной драки, обутый в тяжелые ботинки, подбитые огромными сапожными гвоздями, которыми он топтал свою беспомощную жертву.

«Мертвые кролики» были первоначально частью «гвардии Роача», названной так в честь известного продавца спиртных напитков в Пяти Точках. Но в банде росли внутренние разногласия, и на одной из бурных встреч кто-то бросил в середину комнаты мертвого кролика. Одна из ссорящихся сторон восприняла это как предзнаменование и создала независимую банду, назвав себя «мертвыми кроликами»⁴.

Некоторое время их также называли «черные птицы». И они достигли большой известности как воры и душегубы. Представители «гвардии Роача» отличались синей полоской на брюках, «кролики» же выбрали красную полоску, на конце своих палок прикрепив мертвого кролика, наколотого на шип. «Кролики» и «гвардия» находились в неумирающей вражде и постоянно дрались друг с другом, но в схватках с бандами из прибрежных районов и Бауэри они объединялись против общего врага, так же как и «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «чичестеры». Все гангстеры Пяти Точек дрались в майках.

2

По мере того как район наводняли зеленные лавки, он постепенно деградировал как центр развлечений. Банды стали злоупотреблять своими привилегиями хозяев Парадиз-сквер, и центр отдыха начал все более и более смещаться в Бауэри. Еще в 1752 году, когда воды Коллекта покрывали территорию Томбс и медленно текли по Кэнэл-стрит, Бауэри уже претендовал на то, чтобы стать местом увеселительных прогулок, там открылся ботанический сад Сперри (впоследствии – сады Уоксхолл), на верхнем конце проезда около Астор-Плейс. Эти претензии стали еще значительнее в 1826 году, когда на месте старой таверны «Бычья голова», где в 1783 году останавливался сам Джордж Вашингтон, чтобы утолить жажду элем в день эвакуации, был открыт Театр Бауэри. Новое театральное здание открылось комедией «Дорога к гибели», но первое важное представление было дано в ноябре 1826 года, когда Эдвин Форрест сыграл главную роль в шекспировском «Отелло». Много лет это был один из важнейших театров на континенте; его доски скрипели под поступью многих величайших актеров того времени. Тогда это было крупнейшее театральное здание в городе, вмещавшее 3 тысячи зрителей. В этом театре впервые было использовано газовое освещение. Здание трижды горело между 1826-м и 1838 годами и загорелось вновь лет за 15 до Гражданской войны. Полицейские, недавно одетые по приказу мэра Харпера в форму, появились на сцене во всем блеске своих новых костюмов со сверкающими медными пуговицами. Они велели зрителям освободить дорогу для пожарных, но бауэрские гангстеры, осмеяв их «лакейскую» форму, отказались выполнять распоряжение.

Когда кто-то закричал, что полицейские так одеты по примеру английских «бобби», головорезы рассвирепели, и много народу пострадало, прежде чем их удалось утихомирить. Из-за подобных инцидентов, связанных с полицейской формой, росла неприязнь к ней, и несколько лет стражи порядка появлялись на улицах, не имея иных отличительных признаков, кроме медных значков в форме звезды, от которых и произошло их прозвище «копы» («медники»). Выдержав много бурь, театр и до сих пор еще стоит в тени наземной железной дороги на Третьей авеню. В нем идут кинофильмы, находится итальянский магазин и время от времени выступают заезжие китайские труппы.

Старый Театр Бауэри

Вслед за Бауэри было построено еще несколько театров, среди них Виндзорский, который стал знаменит после постановки «Руки, простертые через море» и замечательной игры Джонни Томпсона в спектакле «На ладони». Много лет эти театры ставили первоклассные спектакли, и их часто посещали местные аристократы. Но со временем, когда характер улицы изменился, а ее притоны и гангстеры стали притчей во языцех по всему свету, в театрах начали показывать кровавые и шумные триллеры столь особого стиля, что скоро получили известность как «спектакли Бауэри», и ставились они только там. Среди них были «Парень-детектив», «Отмеченный для жизни», «Голова в голову» и другие в том же духе. Из этих произведений родилась мелодрама «Десять, двадцать, тридцать», которая была популярна в Соединенных Штатах вплоть до появления кинематографа. После того как первые граждане переместились из бельэтажа и первых рядов балконов театров Бауэри в театры, расположенные в верхней части города и вдоль Бродвея, в основном эти места заполнялись порядочными семьями немцев из Седьмого округа, которые пили розовый и желтый лимонад и шумно поедали старомодные мятные бизе. Но партер и галерка чаще кишели оборванцами разных степеней обоих полов. Они топали ногами и, когда занавес не мог подняться в положенное время, свистели и кричали: «Долой грязную тряпку!» «В воскресенье вечером эти места забиты до удушья, – писал некий автор, посетивший Бауэри во времена Гражданской войны. – Актрисы, которые слишком бездарны и распущенны, чтобы играть где-то еще, появляются на подмостках Бауэри. Грубые фарсы, непристойные комедии, персонажи – убийцы и разбойники с большой дороги – все это вонючей толпой, которая ходит в такие низкопробные театры, принимается на ура. Продавцы газет, подметальщики улиц, старьевщики, девушки-попрошайки, собиратели золы, все, кто может выпросить или украсть шестипенсовик, заполняют галерки этих низкопробных увеселительных заведений. Ни танцплощадки, ни бары со спиртными напитками, ни отвратительные распивочные не олицетворяют картину разврата и деградации Нью-Йорка в такой мере, как галерка Театра Бауэри».

Подметальщица улиц

Через несколько лет после возведения первого театра район Бауэри заполнился театральными зданиями, концертными залами, салунами, подвальными кабаками и большими пивными, рассчитанными на тысячу – полторы посетителей, которые сидели за длинными столами, расставленными по всему огромному залу. Уже в 1898 году в Бауэри насчитывалось 99 увеселительных заведений, только 14 из которых полиция признала приличными, кроме того, в каждом квартале было по 6 баров. Сейчас на этой улице вряд ли найдется дюжина театров, и те специализируются на пародиях, кинокартинах, а также еврейских, итальянских и китайских пьесах. Некоторые пивные, которых в Бауэри было множество до и после Гражданской войны, никогда не считались пригодными, даже после отмены сухого закона, из-за ужасного, безобразного качества продаваемого там спиртного. Во многих заведениях низшего класса первое время напитки стоили по 3 цента, при этом не было ни стаканов, ни кружек. Бочонки с обжигающим спиртным стояли на полках позади бара, и их содержимое подавалось через трубку или тонкий резиновый шланг. Клиент, положив деньги на барную стойку, брал конец шланга в рот и имел право выпить столько, на сколько хватало одного вдоха. Как только он прерывался, чтобы перевести дыхание, внимательный бармен выключал подачу, и ничто ее не восстанавливало, кроме повторной оплаты.

Некоторые бездельники из Бауэри так наловчились глотать и задерживать дыхание, что на 3 цента напивались допьяна. В одном известном салуне на Бакстер-стрит, около Бауэри, была устроена и широко рекламировалась задняя комната, получившая название «бархатная». Когда у хорошего клиента оставалось только 5 центов, ему давали огромную чашу со спиртным и с особой церемонией провожали в «бархатную комнату», где он имел право напиться до потери сознания и спать, пока не протрезвеет.

Самым известным из пивных залов Бауэри был «Атлантик-Гарденс», находившийся рядом с Театром Бауэри (теперь там кинотеатр). Наверху и внизу была тысяча сидячих мест, и две повозки с четверками лошадей работали по 10 часов в день, с трудом развозя посетителей, набравшихся пива. В этом и других заведениях играла музыка – фортепьяно, арфы, скрипки, барабаны, медные инструменты, а также имелись кости, домино, карты, иногда – винтовки, для стрельбы по мишеням. Все было бесплатно, кроме пива, которое стоило 5 центов за огромную кружку. Большинство пивных управлялось немцами, и первое время основными посетителями были мужчины и женщины этой национальности, которые приводили всю семью и спокойно проводили здесь целый день. Пиво разносили девочки в возрасте от 12 до 16 лет, в коротких платьях и красных ботинках, доходивших им почти до колен, с кисточками, на которых звенели колокольчики. Продажа напитков была столь прибыльной, что управляющие жестоко сражались за право угощать большие национальные и политические организации, часто выделяя до 500 долларов любому обществу, которое соглашалось провести в их заведении пикник на целый день. Много лет эти пивные были довольно приличными, но вскоре туда нахлынули хулиганы и головорезы из бедных классов, чтобы пить не пиво, а крепкие спиртные напитки. Тогда пивные стали излюбленным местом гангстеров и других преступников, и Бауэри приобрел те характеристики, которые сделали его известнейшим районом во всем мире.

3

Самыми первыми известными бандами в Бауэри были «парни Бауэри», «настоящие американцы», «американская гвардия», «гвардия О'Коннела» и «атлантическая гвардия». Банды состояли в основном из ирландцев, но они не стали такими жестокими, как их собратья в Пяти Точках, хотя и среди них было много талантливых хулиганов. «Настоящие американцы» были занятными, но безвредными. Они носили цилиндры и длинные сюртуки, которые, развеваясь, доходили им до лодыжек, а застегивались под подбородком. Их главным занятием в жизни было стоять на углу улицы и поносить англичан, а также мрачно предсказывать гибель Британской империи от огня или меча. Как большинство сыновей Ирландии, которые прибыли в эту страну, они так и не американизировались настолько, чтобы родина перестала представлять собой их главный интерес. Остальные банды, скорее всего, откололись в то или иное время от «парней Бауэри» и, как правило, присоединялись к ним в драках с буйными жителями Парадиз-сквер. Их подвиги не завоевали им места в истории банд.

Много лет «парни Бауэри» и «мертвые кролики» вели жестокую вражду, и редко случалась неделя, чтобы у них не происходила схватка или в Бауэри, или в районе Пяти Точек, или на старом месте боев на холме Банкера, на севере от Гранд-стрит. Крупнейший гангстерский конфликт начала XIX века разгорелся именно между этими двумя группировками, и их вражда продолжалась вплоть до 1863 года, когда они объединились с другими бандами и группировками для того, чтобы разграбить и сжечь город. В этих первых схватках «парней Бауэри» поддерживали другие банды этого района, в то время как «уродские цилиндры», «рубашки навыпуск» и «чичестеры» объединились под знаменем «мертвых кроликов».

Иногда бои бушевали по два-три дня без перерыва, улицы в тех районах, где находились банды, были забаррикадированы телегами и булыжниками из мостовой, а гангстеры то перестреливались из мушкетов и пистолетов, то вступали в рукопашный бой, орудуя ножами, кирпичами, дубинами, зубами и кулаками. В отдалении от дерущейся толпы головорезов стояли сочувствующие женщины с «боеприпасами» в руках, они внимательно высматривали слабые места в защите врага и всегда были готовы оказать любую помощь в драке.

Часто эти «амазонки» дрались в общих рядах, а многие приобрели большую известность в жестоких битвах. Они отличались особенной изощренностью в нанесении увечий и во время бунтов 1863 года причиняли самые жестокие страдания неграм, солдатам и полицейским, захваченным толпой, разрезая их тела ножами, выдирая языки и глаза, прикладывая факелы после того, как жертвы были обрызганы маслом и повешены на дерево. «Мертвые кролики» в начале 1840-х пользовались преданностью наиболее знаменитой среди воинов-женщин мегеры, известной под именем Чертова Кошка Мэгги, которая дралась бок о бок с главарем банды во время многих битв с бандами Бауэри. Про нее говорили, что она затачивала свои передние зубы напильником, а на пальцах носила накладные ногти, сделанные из меди. Когда Мэгги издавала свой боевой клич и бросалась кусаться и царапаться в самую середину вражеских сил, даже самые сильные духом отступали и спасались бегством. Первые гангстеры не просили и не давали пощады; когда раненый человек падал, его враг радостно прыгал на него и пинал или забивал его до смерти. Редко полиции удавалось разогнать толпу, чаще приходилось звать на помощь национальную гвардию и регулярную армию. Вскоре город привык к солдатам, марширующим в боевом порядке вдоль улиц на усмирение гангстерских потасовок. Время от времени приходилось вызывать и артиллерию, но в основном гангстеры разбегались перед мушкетами пехотинцев. Чаще всего этим занимался 27-й, позже 7-й полк.

О деятельности самых первых банд Бауэри осталось мало сведений, но история улиц полна сказками о «парнях Бауэри», об удали их могучих лидеров. Эта банда, наверное, была самой известной в истории Соединенных Штатов, но до тех пор, пока в конце 1880-х не появился знаменитый Чак Коннерс и не сделал из этих ребят бродяг и хулиганов из бара. «Парень Бауэри» не бездельничал никогда, кроме воскресенья и праздников. До Гражданской войны они не совершали преступлений, только если случайно. Член этой группировки мог зарабатывать на жизнь профессией мясника, или подмастерья механика, или вышибалы в пивной Бауэри либо танцевальном подвале. Но практически все они были добровольцами-пожарными, и это приносило большую пользу банде, так как до войны пожарный, большинство которых были ярыми сторонниками «Таммани-Холл»⁵, мог много рассказать о поведении отцов города. Многие из наиболее выдающихся политиков принадлежали к пожарным бригадам. Между компаниями шло соперничество, и они давали своим машинам выразительные имена – «Белый дух», «Черная шутка», «Желудок селедки», «Сухие кости», «Красный пират», «Сенный вагон», «Большая шестерка», «Яльская девка», «Бобовый суп», «Старый хлам» и «Старая дева». Такие известные политические лидеры Нью-Йорка, как Корнелиус В. Лоренс, Зофар Миллс, Сэмюэль Виллетс, Уильям М. Вуд, Джон Дж. Горман и Уильям М. Твид, были добровольными пожарными. Еще раньше даже Джордж Вашингтон рвался к пожарным машинам и в свое недолгое пребывание в столице был главой Нью-Йоркского департамента. До создания платной пожарной службы одним из главных событий года был парад пожарных, и огромные толпы собирались вокруг и приветствовали одетых в красные рубашки и касторовые шляпы крикунов, пока те тащили свои машины по камням булыжника, а мимо них шагал духовой оркестр, ревущий «Мужчины, вперед!» – бодрую мелодию, которая была популярна еще много лет.

Соперничество между пожарными командами, члены которых являлись весьма состоятельными людьми, было сильным, но дружелюбным, а вот «парни Бауэри» любили свои машины почти так же, как девушек, и считали позором и для себя и для команды, если машина терпела поражение на пожаре. А пиком унижения было прикатить на пожар и обнаружить, что все пожарные клапаны уже захвачены другими командами. Чтобы избежать этого, «парни Бауэри» прибегали к довольно простому методу. Когда звучал сигнал пожарной тревоги, они просто хватали пустую бочку в бакалейном магазине и спешили с ней к ближайшему от горящего здания пожарному клапану. Там «парень» переворачивал бочку, садился на нее и доблестно защищал клапан от нападения конкурирующих команд, пока не приезжала его машина. Если ему это удавалось, он становился героем, и его команда праздновала славную победу. Нередко борьба за пожарный клапан становилась такой яростной, что у «парней Бауэри» не хватало времени на тушение пожара.

Настоящий «парень Бауэри», который прошел вместе со своим главарем много боев с ненавистными «мертвыми кроликами» и другими бандами Пяти Точек, был рослым головорезом, его щеки украшали бакенбарды дяди Сэма – тип американца, который все еще изображают в английских юмористических еженедельниках. На его голове был цилиндр, обычно помятый, а брюки, как правило, заправлялись в ботинки. Челюсти его постоянно двигались, пережевывая табак, он стругал щепки огромным ножом, без которого никогда не ходил. В более поздние годы, незадолго до появления Чака Коннерса, этот типаж изменился, как изменилась и мода в одежде, и «парень Бауэри» стал прогуливаться по своей любимой улице в высокой касторовой шляпе, ворс которой был расчесан в разные стороны. Его рослую фигуру облегал элегантный сюртук, а вокруг шеи был обмотан цветистый платок. Брюки, почти такие же широкие, как современные оксфордские штаны, были закатаны над тяжелыми ботинками. Волосы на затылке были коротко пострижены, подбородок и щеки выбриты, а на висках оставались изящно завитые пряди волос, обильно смазанные медвежьим жиром или другим сильным средством, нестерпимо воняющим. В те дни члены банды уже начали деградировать, но все еще оставались непослушными, воинственными гражданами, и было неблагоразумно давать им повод для обиды.

Пожалуй, в рядах этой банды сражались наиболее жестокие участники побоищ, которым ничего не стоило проломить череп или выбить глаз, и из этой суровой школы вышло много известных скандалистов и политических лидеров. Мясник Билл Пул, известный гангстер и политик районного масштаба, хранил верность «парням Бауэри», так же как и его убийца, Лью Бейкер, застреливший его в «Станвикс-Холл» в 1855 году.

Но самой крупной личностью среди «парней Бауэри» и, пожалуй, наиболее выдающейся фигурой за всю историю банд Нью-Йорка был человек, который в 1840-х годах возглавлял гангстеров в наиболее важных карательных и грабительских набегах на Пять Точек. Его личность остается неизвестной, и есть веская причина считать, что это всего лишь миф. Но многочисленные рассказы о его силе и доблести в сражениях с «мертвыми кроликами» и «уродскими цилиндрами» прошли через годы, приобретая со временем все больший размах и значительность. Под простым прозвищем Моус он стал легендарной личностью поистине героических масштабов, одновременно Самсоном, Ахиллом и Полом Буньяном района Бауэри. А за ним следует маленькая фигурка его преданного друга и советчика, которого звали Сиксей и про которого говорят, что это он придумал «hold de butt», выразительное название остатка погасшей сигареты.

Нынешнее поколение отбросов общества Бауэри не знает ничего (или почти ничего) о могучем Моусе, и только старики, блуждающие по унылым остаткам знаменитой улицы, слышали это имя. Но до Гражданской войны, во время, на которое приходился расцвет Бауэри, когда местные парни кичились своей принадлежностью к знаменитой банде, а в честь их славных деяний распевались песни, гангстеры бросались в сражение, выкрикивая его имя и призывая его дух присоединиться к ним, придать силы их рукам. Не успело еще тело этого человека остыть в могиле, как Чанфроу уже обессмертил его, написав пьесу «Моус, парень из Бауэри», которая была представлена шумной публике в старом театре «Олимпик» в 1849 году, в год восстания в Астор-Плейс.

Моус был самое меньшее восьми футов ростом и имел соответствующей ширины плечи, и его громадная фигура увенчивалась огромной головой с ярко-рыжими волосами, покрытыми касторовой шляпой высотой более 2 футов от полей до верхушки. Его руки были огромны, как окорока вирджинского кабана, и в те редкие минуты, когда Моус ничего не делал, они свисали ниже колен; привычкой Сиксея было хвастать, что его друг мог стоять прямо и при этом чесать коленку. Ступни великого главаря были такими огромными, что обыкновенные ботинки из магазина не налезали ему и на большой палец; он носил специально сконструированную обувь. Ее подошва была сделана из медных пластинок, подбитых гвоздями длиной в дюйм. Банды из Пяти Точек терпели полный разгром, когда великий Моус набрасывался на них и начинал пинать. Они в ужасе бежали, прячась в самых потайных глубинах трущоб Парадиз-сквер.

Ист-Сайд, Нью-Йорк – сцены, которые можно наблюдать, прогуливаясь по Бауэри, – жизнь и типажи, как они представлены на самой веселой и жизнерадостной улице великого города

Сила гиганта Моуса равнялась силе 10 человек. Другие «парни Бауэри» шли на драку с кусками кирпичей и обыкновенными бочарными досками, но Моус, собираясь драться, нес в одной руке булыжник из мостовой, а в другой – дышло от телеги, из дуба или гикори. Это была его дубина, и когда Моус терял ее в жаркой схватке, то просто вырывал из земли железный фонарный столб и наносил удары налево и направо со страшной силой. Вместо ножа, которым орудовали его соратники, он пользовался мясницким тесаком. Однажды, когда «мертвые кролики» одержали верх над его бандой и с яростью устремились в Бауэри, чтобы разгромить ее штаб, великий Моус вырвал из земли дуб и, держа его за верхние ветви, орудовал им как цепом, избивая врага, как Самсон избивал филистимлян. «Мертвые кролики» были сломлены и бежали, но Моус преследовал их до Парадиз-сквер, разгромив два здания, прежде чем его пыл угас. И потом он продолжал стоять на ногах перед сотней лучших бойцов из Пяти Точек, выковыривая булыжники из мостовой и швыряя их в самую гущу врагов, нанося им сильные потери.

Рассказывали, что в минуты отдыха этот великий гангстерский бог имел обыкновение снимать омнибус с рельс и нести его через несколько кварталов на плечах, громко смеясь над толчками, которые получали пассажиры, когда он ставил его на землю. И смех его был таким бурным, что повозка дрожала на своих колесах, деревья наклонялись, как во время шторма, и Бауэри наполняли раскаты грохота, похожие на шум Ниагары. Иногда Моус распрягал лошадей и тащил повозку по всему Бауэри с ошеломительной скоростью. Однажды, если верить легенде, он поднял повозку над головой на Чэтэм-сквер и нес ее, с лошадьми, болтавшимися на постромках, на ладони до Астор-Плейс. Или еще, когда однажды один парусник застрял из-за штиля в Ист-Ривер и плавал в опасной близости от коварных скал Адских Врат, Моус отплыл на шлюпке, зажег сигару длиной в два фута и направил в паруса такие порывы дыма, что корабль был спасен и понесся по реке, как будто подталкиваемый ураганом. Сила дуновения Моуса была такой большой, что судно оказалось в Гавани и вдали от Стейтен-Айленда, прежде чем удалось повернуть руль. Иногда Моус развлекался тем, что становился в середине реки и не позволял кораблям проплывать; когда же они все-таки подплывали, он сдувал их назад. Моус чувствовал себя в воде как дома; он часто нырял у Бэттери и выныривал у берега Стейтен-Айленда, сейчас это расстояние паром пересекает за 25 минут. Моус мог пересечь Гудзон двумя мощными гребками и проплыть вокруг острова Манхэттен меньше чем за шесть гребков. А когда хотел пересечь Ист-Ривер в сторону Бруклина, он не унижался до плавания на полмили или около того; он просто перепрыгивал с одного берега на другой.

Когда Моус утолял свою жажду, из пивной заказывалась телега с пивом, и в жаркие летние месяцы он ходил туда-сюда с бочонком эля в 50 галлонов на поясе вместо фляжки. Когда он торжественно обедал, мясники из центра и торговцы с Флай-Маркет были заняты целые дни перед этим великим событием, забивая свиней, крупный скот и приготовляя кучу жаркого, необходимого великану для восстановления сил; он потреблял столько хлеба, что известие о том, что Моус голоден, вносило беспокойство в мучной рынок. Четыре кварты устриц были ему только закуской, а суп и кофе подавались в бочках. На десерт он очень любил фрукты. Историки утверждают, что вишневые деревья на Вишневом холме и шелковицы на Малберри-стрит исчезли в ходе строительства города, но, по легенде Бауэри, это Моус вырвал их за верхушки и съел плоды – он был голоден и не мог ждать, пока соберут вишни и шелковицу.

4

Политические гении «Таммани-Холл» быстро осознали, какую пользу можно получить от гангстеров, и поняли, насколько целесообразно обеспечивать их местами для собраний и укрытиями, чтобы заслужить благосклонность бандитов и использовать их таланты на выборах, добиваясь тем самым прихода демократов к власти. Многие главы департаментов и районов приобрели право собственности на зеленные лавки-бары, в которых рождались первые банды Пяти Точек. Другие в это время получали контроль над пивными и танцевальными домами в Бауэри или брали под опеку игорные и публичные дома. Так дно общества стало важным фактором политики, и под косвенным руководством почтенных государственных мужей банды участвовали в длинной череде восстаний, которые начались во время волнений на весенних выборах в 1834 году и продолжались в виде частых вспышек почти 20 лет. Это было время Мучного бунта, бунта Пяти Точек, время самых больших волнений, связанных с отменой рабства; за это время произошло, как минимум, 200 сражений между бандами и бесчисленное количество стычек между добровольными пожарными дружинами.

Летом 1834 года бандам прибавилось работы из-за появления двух новых политических групп – «коренные американцы» и «партия равноправия». Последняя была фракцией недовольных в «Таммани-Холл» и яростно выступала за равные права для всех граждан, разражаясь критикой в адрес введения банкнотов и законодательного утверждения монополий. «Коренные американцы» возмущались избранием иностранцев на государственные должности и требовали отмены закона о натурализации, благодаря которому демократы получили так много голосов избирателей-ирландцев. Эта партия заняла в выборах место либералов. Но обе новые партии тоже нанимали гангстеров, чтобы шантажировать противников и фальсифицировать результаты выборов.

Одна банда Бауэри, под названием «американская гвардия», чьи члены гордились своим происхождением, вскоре с радостью присоединилась к «коренным американцам» и с готовностью реагировала на требования районных глав партии и политических деятелей. Летом 1835 года, примерно через год после бунта на выборах, разгорелась сильная вражда между этой бандой и «гвардией О'Коннела», организованной по инициативе одного продавца спиртного из Бауэри и пользовавшейся исключительной благосклонностью ирландской части «Таммани-Холл». Банды схватились 21 июня 1835 года на улицах Гранд и Кросс, в нижнем конце Ист-Сайда. Сражение перекинулось на Пять Точек, где в нем приняли участие гангстеры Парадиз-сквер, и вскоре беспорядки охватили значительную часть города. Мэр и шериф собрали всю полицию Нью-Йорка до последнего постового, и этих сил хватило, чтобы остановить сражение без помощи солдат, хотя отдельные группы бандитов и оставались во всеоружии всю ночь. Доктор В.М. Кэффри, известный хирург, был убит кирпичом, когда пытался пробраться через толпу к пациенту. А судья Олин М. Лоундес был серьезно ранен, когда вместе с полицией попал на территорию сражения.

Несколько менее сильных конфликтов во время движения за отмену работорговли случилось в конце 1833 года, и дома многих известных сторонников отмены были забросаны камнями и кирпичами. Но по большей части вопрос о рабовладении отходил на второй план по сравнению с весенними выборами, ведь именно тогда мэр впервые избирался прямым голосованием, и три дня шло сражение между «Таммани» и либералами, пока первые, наконец, не победили. В середине 1834 года недовольство противниками рабовладения, которое было очень сильно в метрополиях, дошло до крайней точки, и 7 июля чернь напала на часовню на Чэтэм и Театр Бауэри, где Эдвин Форрест играл в «Метаморе» в пользу директора, англичанина по имени Фаррен. Когда полиция выгнала хулиганов из театра, они бросились вниз, на Роуз-стрит. Сейчас это узкое пространство в мрачной тени Бруклинского моста, но тогда это была большая жилая улица, вдоль которой стояли роскошные особняки. Там бандиты напали на дом Льюиса Таппана, выдающегося борца за отмену рабства, и разбили двери и окна камнями. Проникнув в здание, они разломали все внутри и выбросили мебель на улицу, где сложили все в огромную кучу и облили маслом. Выбрасывая картины, которые украшали стены, один из гангстеров наткнулся на портрет Джорджа Вашингтона, а другой мародер попытался вырвать портрет у него из рук. Но нашедший прижал его к груди и взволнованно закричал: «Это Вашингтон! Ради бога, не жгите Вашингтона!» Его крик услышали на улице, и толпа закричала в один голос: «Ради бога, не жгите Вашингтона!» Изображение первого президента стали бережно передавать вниз по лестнице на улицу, где группа громил понесла ее в соседний дом. Там картина была установлена на веранде, и ее бережно охраняли вплоть до конца бунта.

Внезапные бунты вспыхивали еще несколько дней, а 10 июля толпа нанесла огромные повреждения торговым домам и резиденциям на улицах Спринг, Кэтрин, Томпсон и Рид, в то время как другая группа черни, состоящая почти целиком из гангстеров Пяти Точек, терроризировала местность вокруг Парадиз-сквер. Бунт был хорошо организован, так как между разными бандами бегали посыльные, а патрулировали улицы разведчики, чтобы предупредить появление полиции или солдат. Разнеслось известие, что главари банд решили поджечь и разграбить каждый дом вокруг Пяти Точек, в окне которого не будет гореть свеча, и скоро весь Парадиз-сквер засверкал парадной иллюминацией.

Тем не менее дюжина зданий была разграблена и сожжена, и в полночь небеса освещались огнем пожара, а густая пелена дыма низко повисла над этой частью города. Пять публичных домов сгорели, а над их раздетыми обитательницами гангстеры бесстыдно издевались. Негритянская церковь Святого Филиппа на Центральной улице была разрушена, как и три здания на другой стороне улицы и одно рядом с церковью. Всю ночь были слышны крики истязаемых негров и англичанина, которому бандиты выдавили глаза и оторвали уши. Но в час ночи, когда рев горна возвестил о прибытии полиции, главари банд разогнали головорезов, и через полчаса в Пяти Точках стояла тишина, только слышался топот войск и крики несчастных жертв, которые плакали на развалинах своих домов. На следующую ночь бунтовщики разграбили церковь на Спринг-стрит, забаррикадировав проход мебелью. Но их разбил 27-й пехотный полк, разрушив укрепления и выгнав толпу без единого выстрела.

Беспокойство городских властей невероятно возросло после огромного пожара 16 – 17 декабря 1835 года, который продолжался полтора дня при температуре воздуха 17 градусов мороза и опустошил 30 акров земли в центре финансового района. Потери составили больше 20 миллионов долларов. Возгорание началось с дома 25 на Мерчант-стрит и распространилось на Перл-стрит и Эксченд-Плейс. Было сожжено к югу все почти до Броад-стрит, к востоку – до Ист-Ривер и от Уолл-стрит до обвала Коэнти⁶.

Все здания на южной стороне Уолл-стрит от Уильям-стрит до Ист-Ривер были разрушены, и огонь не был остановлен, пока военные моряки с судостроительного завода не взорвали Немецкую церковь, здания на Эксченд-Плейс и другие, не создав тем самым пустое пространство, через которое огонь уже не мог перекинуться. Сгорело несколько сотен домов, и по крайней мере 50 было разрушено и разграблено преступниками, которые, добыв уйму мебели, драгоценностей и одежды, сложили их в кучу на улице без должной охраны. Через неделю полиция нашла в лачугах Бауэри и Пяти Точек множество ценных вещей. Множество домов и магазинов было сожжено мародерами. Одного человека, пойманного, когда он подносил факел к зданию на Броад и Стоун-стрит, разгневанные жители повесили на дереве. Его окоченевшее тело висело три дня, прежде чем у полиции нашлось время его снять.

Этот пожар был одной из непосредственных причин паники 1837 года, потому что нанесенный им ущерб был так велик, что много банков закрылось, а страховые компании не смогли полностью выплатить страховку. В результате хозяевам торговых домов и фабрик не удалось достать денег на их восстановление, и тысячи человек были выкинуты на улицу, оставшись из-за этого бедствия без работы на все лето. Так, если в начале сентября 1836 года мука стоила 7 долларов за бочку, то в следующем месяце цена поднялась до 12, а торговые посредники предсказывали, что к концу зимы стоимость бочки муки должна возрасти до 20. Хлеб вскоре стал редкостью в рационе бедняков, и тысячи жителей трущоб Бауэри и Пяти Точек оказались на грани голода. В феврале 1837 года ходили слухи, что на огромных складах Троя в Нью-Йорке было только 4 тысячи бочек вместо обычных 30 тысяч. Газеты публиковали новости с самыми крупными заголовками того периода, а передовицы поименно называли торговцев, которые хранили огромные запасы зерна и муки, ожидая повышения цен.

В обществе было неспокойно, проходило много массовых митингов, но никаких конкретных действий не было до 10 февраля 1837 года, когда толпа, выслушав пламенное выступление в парке при городском управлении, напала на склад пшеницы и муки, принадлежащий Эли Харт, находившийся на Вашингтон-стрит. Охранники склада скрылись в здании, но не забаррикадировали дверь, которая вскоре пала под разрушительным натиском бунтовщиков. Толпа бросилась внутрь здания, и вскоре бочки с мукой и мешки с пшеницей полетели в окно. Большинство бочек разбились при падении на мостовую, а остальные были тотчас же разбиты погромщиками с криками: «Вот ваша мука по 8 долларов за бочку!» 500 бочек муки и тысяча бушелей⁷ пшеницы были испорчены, пока не появились большие силы полиции, усиленные двумя ротами национальной гвардии. Убегая от мушкетов и полицейских дубинок, бунтовщики пронеслись по городу и набросились на магазин С.Х. Херрика около обвала Коэнти. Там они уничтожили 30 бочек муки и тысячу бушелей пшеницы и двинулись дальше.

На следующий день цена на муку поднялась на доллар за бочку.

5

Первым из политических лидеров, понявшим, что от гангстеров можно получить огромную пользу, был капитан Исайя Райндерс, представитель «Таммани-Холл» в Шестом округе, король гангстеров Пяти Точек, глава печально известного клуба «Империя» в доме 25 на Парк-роу и владелец дюжины зеленных лавок в Парадиз-сквер. Капитан Райндерс впервые появился в Нью-Йорке в середине 30-х годов, после недолгой карьеры игрока и бретера на Миссисипи. Он был одним из самых хитрых политиков, когда-либо действовавших в столице, хотя иногда на его решения и влияли любовь к ирландцам и ненависть к англичанам. В конце концов он стал маршалом (судебным исполнителем. – Пер.) Соединенных Штатов и более 25 лет имел большую власть в «Таммани-Холл», за исключением промежутка в несколько лет в 1850-х, на время которых полностью отдался делу партии «коренных американцев». Много лет капитан Райндерс устраивал свой штаб в закусочной Суини в доме 11 по Энн-стрит, часто посещаемой добровольцами-пожарными, но где-то в 1843 году он организовал клуб «Империя», который стал политическим центром Шестого округа и местом сбора, классификации и распространения информации по всей деятельности гангстеров, которая имела отношение к политике. Там Райндерс издавал распоряжения и нажимал на скрытые пружины, которые спасали его приспешников от тюрьмы. С помощью главарей банд и таких талантливых их помощников, как Джек Грязное Лицо, Деревенщина Мак-Клистер и Эдвард З.С. Джадсон, более известный как Нед Бантлайн, капитан Райндерс держал Шестой округ под своим политическим влиянием и становился все богаче и могущественнее. Его контроль над бандами Пяти Точек был абсолютным, и к нему часто обращалась полиция с просьбой усмирить бунты, которые не могли остановить караульные.

Капитан Райндерс играл важную роль во многих волнениях периода отмены рабства, но его самые известные подвиги совершались в 1849 году, когда он воспользовался профессиональным соперничеством между Эдвином Форрестом и Уильямом С. Макреди, известным английским актером, и стал первым подстрекателем известного восстания в Астор-Плейс. Макреди был согнан со сцены оперного театра в Астор-Плейс 7 мая 1849 года. Его прогнала толпа, собравшаяся по призыву капитана Райндерса и других агитаторов, которые в своих яростных тирадах против англичанина искусно использовали расовые предрассудки огромного ирландского населения Нью-Йорка. Через три дня, 10 мая, Вашингтон Ирвинг, Джон Якоб Астор и другие именитые граждане города убедили Макреди попробовать дать еще один спектакль, и капитан Райндерс немедленно заполонил Нью-Йорк пламенными листовками, поносящими англичан и призывающими американцев защитить свою страну от иностранного притеснения и оскорбления. В тот вечер огромная толпа в 10 – 15 тысяч человек собралась в Астор-Плейс, и Макреди опять бежал, когда театр закидали кирпичами и булыжниками из мостовой, а гангстеры подожгли здание, впрочем, были схвачены полицией и брошены в подвал. Огонь потушили прежде, чем он нанес какой-то урон.

Полиция не могла удерживать толпу под контролем даже после того, как Макреди покинул театр и, переодетый, бежал в Нью-Рошель. В конце концов был вызван 7-й полк. На солдат тоже напали. После того как их оттеснили к тротуару к востоку от оперного театра и вырвали несколько мушкетов, солдаты дали несколько залпов по толпе, убив 23 человека и ранив 22. Более сотни полисменов и гвардейцев были ранены камнями и кирпичами, из них шестеро смертельно. Следующая попытка разрушить и сжечь оперный театр была предпринята 11 мая, но толпу усмирили дополнительные войска и артиллерия, которую установили так, чтобы в зоне обстрела находились Бродвей и Бауэри. Волнения продолжались почти неделю, и по нескольку дней огромная толпа стояла перед отелем «Нью-Йорк», где остановился Макреди, вызывая его выйти наружу, чтобы быть повешенным. Но актер сел на поезд в Нью-Рошель через два часа после бунта 10 мая и уехал в Бостон. Оттуда он отплыл в Англию и больше никогда не возвращался в Штаты.

Глава 3
ГРЕШНИКИ С ПОБЕРЕЖЬЯ

До Гражданской войны и почти 30 лет после нее самым замечательным жилым кварталом Нью-Йорка был бывший Пятый округ, находившийся к юго-востоку от Пяти Точек. В его границах лежали такие известные улицы, как Черри, Оливер, Джеймс, Рузвельт, Кэтрин, Пайк, Уотер и Довер. В этом районе, и особенно на Вишневом холме в северо-восточной части округа, стояли прекрасные особняки аристократов и крупных торговцев, а по улицам росли благоухающие вишни. Черри-стрит была сердцем этого модного района. Именно в тех местах, на углу с Франклин-сквер, проживал Джордж Вашингтон, когда его провозгласили президентом Соединенных Штатов. Дом Джона Хэнкока был под номером 5 на Черри-стрит, а в доме № 27 жил капитан Сэмюэль Честер Рейд, которому принадлежит идея современного американского флага. В доме № 7 по Черри-стрит, соседнем с особняком Хэнкока, впервые в городе появилось газовое освещение. В доме № 23 находился ресторан и бар, известный под названием «Колодец», любимое место отдыха армейских и морских офицеров, а также капитанов американских каперов во время англо-американской войны 1812 года. Именно оттуда берут начало так называемые «бифштексовые» вечеринки, предтечи современных холостяцких посиделок.

Но волна иммиграции, захлестнувшая Америку после Гражданской войны, заставила аристократов перебираться на север, и к 1840 году их особняки уступили место длинным рядам шатких многоквартирных построек. Там обитало убогое население, погрязшее в бедности и пороке. Когда Старая пивоварня в Пяти Точках была разрушена, репутация самого трущобного здания перешла к двору Готэм, который иногда называли бойнями Суини, расположенному по Черри-стрит, 36 и 38, хотя это звание и оспаривал Арч-Блок, тянувшийся от Томпсон-стрит до Салливан-стрит между улицами Брум и Гранд. Среди прочего в Блоке находился погребок, который содержала огромная негритянка, которую звали то Большая Сью, то Черепаха. Она весила более 350 фунтов и, по описанию журналиста-современника, была похожа на черепаху, вставшую на задние ноги.

Двор Готэм состоял из двух рядов объединенных многоквартирных домов, стоящих как бы спиной друг к другу и занимавших 130 футов на Черри-стрит. В зданиях обитало более тысячи человек, в основном ирландцев, но встречались также негры и итальянцы. Проход к обоим рядам шел через аллеи на восточной и западной стороне, которые назывались Одиночная аллея и Двойная аллея. Последняя была в шесть футов шириной, а первая – в девять. Двойную аллею также называли Райской, и там провели свое отрочество Эдвард Харриган и Уильям Дж. Сканлон, известные постановщики водевилей и мюзиклов. Именно это вдохновило автора на создание известной уличной песни «Солнечный свет на Райской аллее»:

 
Переулочек есть, каких, в общем, не счесть,
Где в субботу бушует веселье;
Неширок он весьма, ходят там как впотьмах,
Но зовут его Райской аллеей.
Там девица одна, хороша и стройна,
Дочка вдовушки местной Мак-Нелли;
С золотою косой, и вам скажет любой,
Что она – солнце Райской аллеи.

Уж с десяток парней замуж звали скорей,
Но пока она всех отклоняла.
Впрочем, Томми Килин помнит, как она с ним
Вечерком по району гуляла.
Жизнь загадок полна, и, возможно, она
Скоро станет уже не Мак-Нелли.
Только, как ни сложись, будет девушка та
Навсегда солнцем Райской аллеи.
 

Один из основных коллекторов той части города тянулся по прямой под двором Готэма, на Одиночной и Двойной аллеях имелись люки в него. Гангстеры и другие преступники, скрывавшиеся от полиции в грязных каморках Готэма, прорубали другие люки из подвалов многоквартирных зданий и прятались сами и прятали добычу на боковых горизонтальных балках в коллекторах или в нишах, вырубленных в стенах. Ужасное зловоние и испарения, просачивавшиеся во двор, делали его одним из нездоровых мест в городе. Показатель смертности здесь был очень высоким, и во время эпидемии холеры он достиг 195 случаев на тысячу человек. Из 183 детей, родившихся в Готэме за три года, 61 ребенок умер через несколько недель жизни. Детей часто также убивали большие крысы, достигавшие размеров кошки, которые населяли коллектор и часто вторгались в дома. Отдел здравоохранения признал это место непригодным для жизни в 1871 году, но только в середине 1890-х дома были расселены, а здания снесены.

В похожее состояние приходил и весь Четвертый округ, и к 1845 году этот район стал рассадником преступности; улицы, по мостовым которых когда-то катились экипажи аристократов, теперь были полны кабаками, где скрывались члены известных речных банд – «рассветные», «хвастуны», «затонные», «болотные ангелы», «бойня», «короткохвостые», «приграничные». Никто не был в безопасности, и хорошо одетый человек, который отважился пройти по району, обычно подвергался нападению, был убит или ограблен или и то и другое вместе, не пройдя и квартала. Если бандиты не могли завлечь предполагаемую жертву в кабак, они преследовали ее, пока она не пройдет мимо определенного окна, из которого женщина опрокидывала ведро с золой ей на голову. Пока несчастный задыхался и давился кашлем, бандиты тащили его в подвал, где убивали и раздевали, а затем бросали голое тело на тротуар. Полиция не выступала против жителей Четвертого округа, кроме как отрядами по шесть и более человек, и, когда преследуемый скрывался в кабаке, полицейские, бывало, осаждали кабак по неделе, пока разбойники не сдавались от усталости или голода. Однако основные притоны были всегда хорошо охраняемы и обеспечены мушкетами, ножами и пистолетами.

На Уотер-стрит, идущей параллельно Ист-Ривер, почти в каждом доме находился один или более кабак, а в некоторых зданиях на каждом этаже было по пивной, танцевальному залу или публичному дому. Как минимум, 25 лет этот район был местом самых жестоких преступлений на континенте. Джон Аллен содержал свой знаменитый танцевальный подвал и публичный дом в доме 304 по Уотер-стрит, и на юге и севере от его заведения, в пределах полумили, было 40 подобных мест, а также сотня других притонов.

«Зал спортсменов» Кита Бернса занимал целый трехэтажный каркасный дом на Уотер-стрит, 273. Его нижняя половина была покрашена в кричащий ярко-зеленый цвет, а перед дверью раскачивалась позолоченная вывеска. Первая комната нижнего этажа была устроена амфитеатром, с грубыми деревянными скамьями для зрителей. В центре находилась круглая площадка, отгороженная деревянным забором высотой в три фута. Это была знаменитая арена, на которой огромных серых крыс с пристани стравляли с терьерами, а иногда, после нескольких дней голода, друг с другом. Одним из известных гангстеров, захаживавших к Бернсу, был Джордж Лиз, известный также под именем Снэтчем, член банды «бойня». По мнению журналиста того времени, это был «бесчеловечный, циничный головорез с выпуклыми водянисто-синими глазами, обрюзгшим лицом и развязной походкой».

Этот прославленный преступник и речной пират являлся одновременно официальным кровопийцей на призовых кулачных боях, которые часто проходили в подвалах Пятого округа и Пяти Точек. С двумя револьверами на поясе и ножом за голенищем, Снэтчем был важной фигурой на этих развлечениях: когда у одного из дерущихся начинала идти кровь из ран, нанесенных кулаками противника, обязанностью Снэтчема было высасывать кровь из раны. Он с гордостью называл себя «крутым подонком, который всегда поднимется» и «парнем, пинающим, как нож в голову в темной комнате». Очевидно, таковым он и был.

Собачьи бои в крысиной яме Кита Бернса

Еще одной достопримечательностью «зала спортсменов» был зять Кита Бернса по имени Джек Крыса. За 10 центов Джек мог откусить голову мыши, а за четвертной – обезглавить таким образом крысу.

Популярным местом развлечений на Уотер-стрит был кабак «Дыра в стене» на углу с Довер-стрит Чарли Монелла Однорукого, а его доверенными заместителями были Подтяжка Мэг и Кэйт Флэннери. Подтяжка Мэг, огромная англичанка, ростом выше шести футов, – один из самых известных персонажей Четвертого округа. Звали ее так потому, что эта «дама» носила свою юбку на подтяжках. Она была вышибалой и расхаживала по кабаку со свирепым видом – с пистолетом, заткнутым за пояс, и огромной дубинкой, привязанной к запястью. С обоими видами оружия она обращалась мастерски и, как и знаменитая Чертова Кошка Мэгги из Пяти Точек, отличалась невероятной виртуозностью в нанесении увечий. В ее обычае было, избив буйного посетителя дубинкой, зажать его ухо зубами и так дотащить гуляку до двери, под неистовое улюлюканье свидетелей. Если жертва сопротивлялась и вырывалась, женщина откусывала ухо, выбрасывала парня на улицу и помещала откушенную часть в кувшин перед баром, в котором она хранила свои трофеи в рассоле. Полицейские того времени с содроганием отзывались о Мэг как о самой свирепой женщине, с которой они сталкивались.

Кабак, за которым Подтяжка Мэг вела такой воинственный присмотр, стал самым порочным притоном в городе и в конце концов был закрыт капитаном Торном из полиции Четвертого округа, после того как там меньше чем за два месяца было совершено семь убийств. Именно в «Дыре в стене» Слюнявый Джим и Цирюльник Патси, оба отчаянные преступники и члены банды «рассветных», устроили свою знаменитую драку. Во время одного из своих мародерских рейдов по прибрежному району Слюнявый Джим и Цирюльник Патси напали на недавно приехавшего в Нью-Йорк германского иммигранта, когда тот гулял по дамбе в Бэттери. Они оглушили его дубинкой и вытащили 12 центов – все деньги, которые у того были. Затем они бросили свою жертву в бухту. Грабители вернулись в «Дыру в стене», чтобы разделить добычу, и Слюнявый Джим заявил, что, поскольку он перетащил немца через стену, ему полагается не меньше 7, а то и 8 центов из 12. Но Цирюльник стоял за равный дележ, утверждая, по той же логике, что, если бы он не ударил немца дубинкой, они не смогли бы сбросить его в воду. Разгневанный Джим быстро схватил длинный нос Цирюльника зубами, но Патси отразил нападение ножом, воткнув его Слюнявому между ребер, нанеся, однако, лишь незначительное увечье. Более получаса грабители катались по полу кабака, и ни Однорукий Чарли, ни Подтяжка Мэг не обращали на них внимания, так как все знали: это была не простая схватка, а два вспыльчивых человека дрались за принцип. Наконец Слюнявый Джим завладел ножом и ударил Цирюльника Патси в горло и, когда тот упал, слабея от потери крови, забил его до смерти подбитыми ботинками. После этого Слюнявый Джим скрылся, и о нем ничего не было слышно до Гражданской войны, когда он появился в роли капитана армии Конфедерации.

Хотя Уотер-стрит и была местом расположения наиболее скандальных кабаков Четвертого округа и давала приют самым отъявленным бандитам, она мало отличалась от других мест этого района. На Черри-стрит, к примеру, по которой когда-то прогуливались Джордж Вашингтон и Джон Ханкок, орудовали вербовщики-мошенники, сдававшие меблированные комнаты, где матросов грабили и убивали, а остальных обманным путем продавали на корабли. В конце 1860-х годов комиссия по расследованию подсчитала, что в этих местах ежегодно грабили до 15 тысяч моряков на сумму более чем 2 миллиона долларов. Дэн Карриган, известный боксер, который голыми руками провел бой длительностью в три с половиной часа с австралийцем Келли, содержал притон на Черри-стрит, ПО, а миссис Брижит Тай, известная женщина-вербовщик, работала в доме № 61. По соседству с Карриганом стоял знаменитый дом, в котором хозяйничал Томми Хадден, самый известный из них преступник, у которого были еще меблированные комнаты на Уотер-стрит. Он отсидел два срока в тюрьме штата за ограбление и похищение моряков. И Хадден и Кит Бернс были главарями банды «мертвых кроликов» в Пяти Точках, но с возрастом они устали от бурной жизни Парадиз-сквер и переехали в Четвертый округ, где открыли пивные, раздобрели и разбогатели, став достойным украшением набережной. Тем не менее иногда они возвращались в Точки и поддерживали «мертвых кроликов» и «уродские цилиндры» в особо важных набегах.

В гостиницах Четвертого округа моряков часто убивали во сне, а их тела выбрасывали в люки, прорубленные в подземные коллекторы, которые вели в порт. Говорят, что первое убийство в стиле Джека Потрошителя в Нью-Йорке случилось в доме Хаддена, когда старая карга по прозвищу Шекспир была разрезана на кусочки полоумным завсегдатаем бара по имени Френчи. Шекспир всегда утверждала, что она произошла из аристократической семьи и в юности была знаменитой актрисой в Англии. В доказательство она готова была продекламировать за бутылку джина полный текст любой из женских ролей из «Гамлета», «Макбета» или «Венецианского купца», и весь округ считал ее авторитетом в области драматургии.

При содействии Томаса Бернса, главы полиции, Френчи был освобожден из тюрьмы через несколько лет. Он всегда настаивал на своей невиновности, и многие считали, что он был обвинен ложно, а старуху убил настоящий Джек Потрошитель, который тогда орудовал в Лондоне. На протяжении нескольких лет между Скотленд-Ярдом и полицией Нью-Йорка было много профессиональных споров по этому поводу, и Бернс хвастал перед общественностью, что Потрошитель был бы пойман, если бы совершил свои преступления в Нью-Йорке. Он бросил вызов английскому преступнику, чтобы тот приехал в Соединенные Штаты, и вскоре после этого была убита Шекспир. Многие расследователи поверили, что Джек Потрошитель принял вызов и что полиция арестовала Френчи, желая спасти свою профессиональную честь. Лондонские убийства позволяли предположить, что убийца был моряком.

Еще одним знаменитым домом был отель «Пирселл и Фокс», на улице Довер, около Уотер-стрит. На первом этаже здесь находился танцевальный зал, на втором и третьем – публичный дом, а на четвертом и пятом – комнаты, сдаваемые внаем. Еще одним подобного рода притоном был «Стеклянный дом», расположенный по Кэтрин-Слип, 18, который содержали три брата, Джек, Джим и Билл, все трое – известные убийцы и воры. Они не только вели других бандитов в налеты на пристани и корабли Ист-Ривер, но и сбывали добычу, захваченную другими бандитами. Одним из их главных последователей был Джек Мадийл, работавший барменом в «Стеклянном доме» более года. В конце концов его пожизненно заключили в тюрьму, после того как он убил свою жену за отказ помочь ему ограбить пьяного моряка, или, по выразительному выражению на арго того времени, «прокатить пьяного».

Самым известным из всех кабаков Четвертого округа был танцевальный дом, который содержал Джон Аллен на Уотер-стрит, 304. Аллен принадлежал к благочестивой семье из высшего круга Нью-Йорка. Он был послан на учебу своими родителями, чтобы пойти в дальнейшем по стопам своих братьев, двое из которых стали пресвитерианскими священниками, а третий – баптистским. Но примерно в 1850 году Аллен разочаровался в перспективе пастырской карьеры и, бросив учебу в семинарии, переехал со своей женой в Четвертый округ. Там они открыли танцевальный зал и публичный дом, наняв для него 12 девушек и одев их в открытые сатиновые корсажи, алые юбки и чулки, красноносые ботинки с колокольчиками, привязанными к лодыжкам. Одной из работниц заведения Аллена сразу после Гражданской войны была дочь помощника губернатора штата Новая Англия. Она приехала в Нью-Йорк попытать счастья и попала в сети сводников, которые тогда действовали по всему городу, и почти беспрепятственно. Вскоре этот кабак стал одним из основных мест отдыха для гангстеров Четвертого округа, и Аллен управлял им с такой ловкостью, что за 10 лет скопил более 100 тысяч долларов, прослыв «злейшим человеком Нью-Йорка» – это прозвище было впервые дано ему Оливером Дайером в «Ежемесячнике Пакарда». По своей дурной славе его притон достоин стоять в одном ряду с такими злачными местами, как «Хеймаркет», «Зал самоубийств Мак-Гирка», «Парадиз-Холл» и знаменитый «Армори-Холл» Билли Мак-Глори, появившимися позже.

Аллен решительно оставил службу Богу, когда погрузился в деловую карьеру Четвертого округа, но никогда не забывал окончательно своих ранних привычек. Довольно забавно, но, будучи пьяницей, вором, сутенером и, возможно, убийцей, он оставался очень религиозным человеком и настаивал на том, чтобы его явно несвятые деяния окружала святая атмосфера. Его дом открывался для бизнеса каждый день в час, но три раза в неделю он собирал своих проституток, барменов и музыкантов в баре в полдень и там читал и толковал отрывки из Библии. В каждой спальне, куда женщины приходили со своими клиентами, была религиозная литература, а на больших вечеринках Новый Завет раздавался в качестве сувенира. Аллен подписывался почти на все религиозные издания, которые издавались в Соединенных Штатах, получал несколько экземпляров «Нью-Йоркского обозревателя» и «Индепендент», своих любимых газет. Он раскладывал их по танцевальному залу и бару, и на каждом столе и скамье лежал маленький сборник гимнов, названный «Друг маленького странника», известная в те времена книга. Аллен был всегда готов организовать со своими проститутками и клиентами религиозное песнопение, и для того дома не было неожиданностью, если он вдруг оглашался звуками гимнов. Проститутки предпочитали «Есть покой для изможденного».

Соблазны прибрежного кабака

 
Есть покой для изможденного;
Есть покой для тебя,
На другом берегу Иордана,
В милых полях Эдема,
Где цветет Дерево Жизни,
Есть покой для тебя…
 

Статьи в газетах и журналах, подробно рассказывающие о том, как Аллен управлял своим бизнесом, привлекли много внимания, и протестантские священники города решили использовать ситуацию. Преподобный А.С. Арнольд из миссии Говарда был особенно неутомимым и часто приходил в дом, стараясь уговорить Аллена разрешить настоящему священнику проводить эти встречи. Наконец 25 мая 1868 года преподобный Арнольд привел отряд из шести священников и стольких же благочестивых мирян в полные опасностей окрестности Уотер-стрит. Аллен был настолько пьян, что не смог им противостоять, и они провели совместную молитву с полуночи до четырех часов утра. Отчеты об этой встрече были опубликованы, и еще несколько месяцев в подвальчик на Уотер-стрит наведывались священники и любопытные, из-за чего постоянные посетители Аллена перестали появляться, и прибыли его сократились. Служители Господа продолжали проводить свои собрания всякий раз, когда Аллен достаточно напивался, чтобы дать свое согласие. И наконец они уговорили его бросить свое нечестивое занятие. В полдень 29 августа 1868 года двери танцевального зала были закрыты впервые за 17 лет, и на следующее утро на дверях было повешено объявление:

«Танцевальный дом закрыт.

Не допускаются джентльмены

без сопровождения своих жен,

желающих нанять раскаявшихся грешниц в прислуги».

На следующий день преподобный Арнольд объявил, что Джон Аллен обратился и очистился и никогда не вернется к прежним занятиям. Через несколько дней священники начали проводить в бывшем притоне возрожденческие встречи, а в воскресенье Аллен пришел на службу в миссию Говарда, и преподобный Арнольд попросил братию помолиться за него, что и было сделано. События пробудили большой интерес, как и публичные встречи, которые проходили ежедневно примерно до 1 октября. Между тем священники убедили Кита Бернса передать его арену крысиных боев им для богослужений, и 11 сентября встречи также начались в публичном доме Томми Хаддена на Уотер-стрит, хотя ничего подобного не происходило в его же притоне на Черри-стрит. Кабак Билла Слокума на Уотер-стрит был также передан священникам, но Слокум, Бернс и Хадден не посещали службы миссии, хотя и разрешили, чтобы их упоминали в молитвах.

Вокруг возрождения Уотер-стрит поднялся такой шум, что где-то в середине сентября было составлено обращение к народу, которое подписали преподобный Арнольд, доктор Дж.М. Уорд, преподобные Х.С. Фиш, У.С. Ван Метер, У.Г. Бул, Ф. Брауни, Оливер Даер, Исаак М. Ли и Хантингтон. В документе говорилось, что Миен, Бернс, Слокум и Хадден предоставили свои дома для службы, потому что они обратились, и их сотрудничество со священниками вызвано исключительно религиозными мотивами. Кроме того, сообщалось, что на молитвах присутствовали некоторые из наиболее известных подонков района и во многих случаях они просили об отпущении грехов и религиозном напутствии.

Молитвенное собрание в танцевальном зале Джона Аллена

Эти сведения были торжественно изложены священниками как факты и воспринимались таковыми до тех пор, пока «Нью-Йорк таймс» после подробного расследования не разоблачила всю систему. Газета заявила, что не было никакого религиозного преображения жителей прибрежных районов, а Слокум, Аллен и Томми Хадден никогда не раскаивались в своих грехах. Было доказано, что священники и те, кто поддерживал их финансово, сняли кабак Аллена на месяц, заплатив ему 350 долларов за право проводить там службу. По условию договора Аллен обязывался петь гимны и молитвы и говорить, что предоставляет дом бесплатно из-за своих религиозных убеждений и любви к Богу. Далее в газете писалось:

«Что же касается обращения остальных, то там то же надувательство, что и в случае с Алленом. Томми Хадден разыгрывает святошу в надежде на спасение от процесса в верховном гражданском суде за недавнее похищение жителя Бруклина и продажу его в матросы, а также по причине соблазнительного денежного договора с его нанимателями – такого же, что и в случае с Алленом. Крысиный манеж Кита Бернса будет открыт для религиозной службы в следующий понедельник, но публика не должна обманываться насчет его перерождения. Его мотив, как и у остальных, – деньги, и да будет известно, что он должен получить по договору 150 долларов за месяц за использование его манежа по часу ежедневно.

Слокум просил в миссии Говарда о молитвах в прошлое воскресенье, но понятно, что это неосуществимо, так как миссионеры не хотят платить достаточной суммы за его зал. Что касается всего происходящего на Уотер-стрит, то, после того как выяснилось, что факт предложения этими людьми, которые якобы сами решили перемениться, своих пивных для общественного блага добровольно и исключительно по религиозным мотивам – полная ложь, говорить тут уже не о чем. Ежедневные молитвенные встречи – не более чем собрание религиозных людей из высших слоев общества там, где когда-то были низкопробные танцевальные залы. Этим встречам уделялось небывалое внимание, и много хорошего, несомненно, было достигнуто их посредством, но также является фактом, что там было очень мало, а то и никого из падших женщин или порочных мужчин того округа. Эти классы совсем не затронуты, и неправдой было бы заявлять, что возрождение происходит и среди них. По характеру аудитории и обстановке эти собрания напоминают встречи в церкви на Фултон-стрит».

«Нью-Йорк уорлд» так описала подобную встречу в крысином манеже Кита Бернса:

«Молитвенные встречи на Уотер-стрит все еще продолжаются. Вчера в полдень огромная толпа собралась в «зале» Кита Бернса, простолюдинов среди собравшихся было совсем немного. Большинство составляли деловые люди и служащие, которые остановились посмотреть, что происходит. Когда зал заполнился, появился мистер Ван Метер и занял положение, из которого мог обращаться к толпе, – в центре манежа, внутри барьера. Простолюдины и служащие мануфактур набились до самой крыши, ряд за рядом, а от собак и крысиных костей под сиденьями распространялся тошнотворный запах.

Кит стоял снаружи, ругая миссионера за нерасторопность.

– Будь я проклят, – говорил он, – если некоторых из пришедших сюда не следовало бы отдубасить. Парню нужно было учесть, что они никогда до сих пор не видели арены собачьих боев. Мне пришлось бы чертовски хорошо выглядеть, чтобы посмотреть на меня пришло столько благородной публики».

Снэтчем активно участвовал во всех мероприятиях по возрожению Уотер-стрит. Его интеллект был невысок, и его легко воодушевляли громкие призывы священников, пение гимнов. Он просил читать молитвы на каждой встрече, смущая священнослужителей вопросами о том, когда они получат бочку воды из реки Иордан, которая, как его заверили, смоет все грехи. Но Снэтчем был согласен на любую участь, которую готовил ему дьявол, и на вопрос, зачем он хочет попасть на небо, он ответил, что хочет стать ангелом и откусить ухо Гавриилу.

Энтузиазм «возрожденцев» был значительно охлажден статьями, которые появились в прессе, и публика начала исчезать с богослужений, когда стало очевидно, что священники не были абсолютно искренни. Постепенно кампания прекратилась, и Уотер-стрит вновь вернулась на стезю порока. Но заведение Джона Аллена больше не открылось: бандиты начали считать его, по его собственным словам, «распутным и ненадежным» и перестали ходить туда. После того как закончилось действие контракта со священником, Аллен вновь нанял своих женщин и музыкантов и попытался вернуть своему дому его былое пагубное великолепие, но через несколько месяцев вынужден был бросить эту затею. Последний раз о нем слышали в конце декабря 1868 года, когда вместе с женой и несколькими из своих девушек он предстал перед судьей Даулингом в полицейском суде Томбс. Их обвинили в ограблении моряка. Одна из девушек, Маргарет Уэйр, была задержана, а сам Джон обязывался выплатить более 300 долларов залога за нее. Аллен, однако, заявил, что его дело было «сфабриковано».

Глава 4
РЕЧНЫЕ ПИРАТЫ

1

В то время гангстеры Пяти Точек и Бауэри были ворами и хулиганами, крикунами и уличными бузотерами, причем большинство их драк проходило в открытую. Но головорезы, населявшие Четвертый округ и каждую ночь отдыхавшие в его кабаках и пивных и замышлявшие там новые злодеяния, были в первую очередь убийцами и грабителями. Эти головорезы редко дрались в водосточных канавах с шайками из других районов, но, если это случалось, они, как правило, одерживали победу, а их противники оставались валяться на поле боя искалеченными, с кровяными ранами. Это были самые лютые преступники, которые когда-либо появлялись на улицах американских городов, за исключением, может быть, лишь поздних «хиос» из Малберри-Бенд. Каждый из них был достойным соперником для «мертвого кролика», «уродского цилиндра» или «парня Бауэри», и даже легенды, описывающие подвиги Моуса, не содержат сведений об удачных набегах на гангстеров прибрежных районов.

Позже «гудзонские чистильщики», наряду с «поташами», «гоферами» и другими бандитами «Адской кухни» Вест-Сайда, завоевали славу своими подвигами на западном побережье Манхэттена, но предыдущие шайки по большей части действовали на Ист-Ривер, и только одна орудовала на Гудзоне. Это были отборные головорезы, входящие в так называемую банду Чарльтон-стрит. Они сделали своим штабом пивную на Чарльтон-стрит и каждый вечер выбирались оттуда, чтобы красть все, что плохо лежало, и убивать и грабить всех, кто посмел вторгнуться на их территорию. Однако большую часть портов на Гудзоне занимали большие океанские пароходы и парусники, хозяева которых хорошо освещали доки и нанимали целые армии охранников. Поэтому в конечном итоге доходы гангстеров Чарльтон-стрит оскудели, и им пришлось сделать окончательный выбор между постоянным пиратством и честным трудом.

Естественно, они предпочли пиратство и первые год-два своей новой карьеры плавали по Гудзону на лодках без особого успеха вплоть до весны 1869 года. Именно тогда их ряды пополнила женщина по прозвищу Коза Сэди. Сэди получила свою кличку за то, что имела обыкновение, встретив чужака, у которого могли оказаться деньги или драгоценности, опускать голову и ударять его головой в живот, в то время как ее дружок стрелял в удивленного человека из рогатки, а потом они вместе спокойненько грабили жертву. В течение нескольких лет Сэди была самой успешной среди гангстеров Четвертого округа, но в конечном итоге она ввязалась в войну с Подтяжкой Мэг и была наголову разгромлена.

Гангстерша бежала из округа, а ухо ее осталось замаринованным в банке у Подтяжки Мэг в «Дыре в стене». Позже Сэди нашла убежище в логове банды Чарльтон-стрит в Вест-Сайде.

Под ее воодушевленным руководством разбойники Чарльтон-стрит значительно расширили поле своей деятельности. Они украли небольшой шлюп с хорошими мореходными характеристиками и, подняв на топ-мачте Веселого Рождера, ходили вверх-вниз по Гудзону от Гарлема до Пукипси и еще дальше. Пираты грабили фермы и прибрежные усадьбы, терроризировали деревни и иногда даже похищали людей ради выкупа. Говорили, что Сэди, гораздо более жестокая, чем ее дружки, заставила нескольких человек пройтись по доске, как это делали настоящие пираты. В течение какого-то времени разбойникам очень везло и они приносили в свои логова множество вещей, среди которых попадались достаточно дорогие, которые они постепенно продавали в магазинах на Гудзоне и Ист-Ривер.

Причальные крысы за работой

Но после того как несколько человек были убиты пиратами, втянутые в бои жители прибрежных районов стали встречать их на берегу мушкетным и пистолетным огнем, и к концу лета жизнь разбойников стала настолько опасной, что они бросили свой шлюп. Говорили, будто Коза Сэди взяла свою долю награбленного и вернулась в Четвертый округ, где помирилась с Подтяжкой и признала ее хозяйкой водной стихии. Подтяжка Мэг была настолько тронута капитуляцией своей соперницы, что достала из собрания своих трофеев женское ухо и вернула его бывшей владелице. Легенда гласит, что Сэди запечатала ухо в медальон, который с тех пор носила на шее.

В своем докладе мэру в сентябре 1850 года глава полиции Джордж Мэтсел сообщал о существовании 400 – 500 речных пиратов в Четвертом округе, объединенных примерно в 50 действующих шаек. «Речные пираты, – писал он, – занимаются своей нечестивой деятельностью с систематической настойчивостью, выказывая ловкость и умение, каких можно достичь только в результате долгой практики. Они ничего не упускают. На своих лодках под покровом ночи они подкрадываются к пристаням и пароходам и ловко крадут все оставленное без присмотра».

Одни пиратские лодки прибывали из прибрежной части Бруклина, другие – со Стейтен-Айленда и из Нью-Джерси, и время от времени недалеко от берега на ночь вставала большая посудина, которая всю ночь принимала награбленное, а с рассветом поднимала якорь и отправлялась сдавать добычу старьевщикам. Но большинство гангстеров, на которых жаловался Мэтсел, прибывали из кабаков Четвертого округа, а позже – из Седьмого округа и затона Корлеара на Ист-Ривер, что к северу от Гранд-стрит. Эти разбойники тащили с кораблей и из доков все, до чего могли дотянуться. Они обычно перевозили добычу в своих собственных контейнерах, чтобы ее сложнее было опознать и доказать факт того, что имущество краденое.

«Рассветные», сделавшие своим штабом низкопробную пивную, которую содержал Пит Уильямс на Бойне – так полиция называла перекресток Джеймс-стрит и Уотер-стрит, – первыми среди пиратских шаек образовали организованную группировку. Шайка получила свое название из-за того, что все самые опасные и рискованные ее операции совершались на рассвете, и редко когда восходящее солнце не заставало их крадущимися по докам или движущимися по реке в лодках. Самыми известными из «рассветных» головорезов были Николас Сол и Уильям Хаулет, которых повесили в Томбс, когда последнему было 20 лет, а первому – на год меньше. Однако в банду входило множество других закоренелых преступников, в их числе Слюнявый Джим, Бешеная Свинья, Сэм Мак-Карти по прозвищу Коровья Нога и Цирюльник Патси. Каждый член банды приобрел репутацию убийцы и бандита, не достигнув и 20 лет, и не было среди них ни одного, кто бы не совершил хотя бы одно убийство, не говоря уж о бесчисленном количестве грабежей. Сол и Хаулет присоединились к шайке в возрасте 16 и 15 лет соответственно, а некоторым ее членам было даже по 10 и 12 лет.

Вскоре «рассветные» приобрели славу самых отчаянных бандитов своего времени, готовых без колебаний затопить корабль, разбить череп сторожу или перерезать чье-нибудь горло. Очень часто они убивали просто так, ради удовольствия, без какой-либо надежды на прибыль. Сол и Хаулет стали капитанами в 1850 году, и под их предводительством шайка терроризировала побережье Ист-Ривер в течение двух лет, время от времени вторгаясь и в более опасные воды Гудзона и гаваней. И Сол и Хаулет были исключительно находчивы, и дерзость их выходок, как и очевидное процветание их последователей, привлекли под их знамена всех самых злобных гангстеров тех мест. По подсчетам полиции, за те два года, что эти пираты возглавляли «рассветных», банда наворовала самое меньшее на 100 тысяч долларов и совершила около 20 убийств. Похоже, что бандиты были уличены не более чем в половине совершенных ими убийств, так как редко выдавался день, когда в реке или на пустынном причале не обнаруживался бы израненный труп с вывернутыми карманами. Но, как правило, не находилось улик, которые помогли бы установить убийц.

Вечером 25 августа 1852 года один сыщик, проходя мимо кабака Пита Уильямса на Бойне, увидел, как Сол, Хаулет и Билл Джонсон – не особенно удачливый бандит, но любимый спутник обоих вожаков – сидят рядом за столом и о чем-то шепчутся, не обращая внимания на всеобщее веселье. Было ясно, что они замышляют что-то недоброе, в подтверждение тому Билл активно напивался, как делал это всегда перед важным делом, поскольку был не слишком смел. Когда часом позже сыщик шел обратно, гангстеров уже не было. Детектив предположил, что они пошли в танцевальный зал, в который частенько захаживали Сол и Хаулет. На самом же деле они сели в лодку и направились, смазав уключины и замотав весла, к бригу «Уильям Уотсон», стоявшему на якоре на Ист-Ривер между Оливер-стрит и косой Джеймса. Оставив вусмерть пьяного Джонсона на дне лодки, Сол и Хаулет забрались на палубу брига и направились к капитанской каюте, где, пытаясь утянуть на свою лодку капитанский сундук, столкнулись с вахтенным Чарльзом Бакстером. Несмотря на то что Бакстер не был вооружен, он действовал так активно, что от неожиданности бандиты потеряли голову. Вместо того чтобы оглушить его дубинкой или стальным прутом, они прострелили бедняге сердце.

Оставив попытку разграбить судно, Сол и Хаулет в спешке прыгнули в свою лодку и погребли обратно к берегу. Джонсон был до такой степени пьян, что не мог даже взяться за весло. Но «Уильям Уотсон» стоял недалеко от берега, и звук выстрела услышал полицейский на пристани Оливер-стрит. Через несколько минут он различил контур лодки, быстро скользящей в опустившемся на реку ночью тумане. Когда лодка пристала к берегу, он увидел, как Сол и Хаулет потащили Джонсона в кабак Пита Уильяма. Через несколько часов тело Бакстера было обнаружено, и отряд из 20 хорошо вооруженных полицейских явился в Бойню. После отчаянной битвы с двумя десятками головорезов, бросившихся на защиту своих капитанов, трое гангстеров были захвачены. Все трое были признаны судом виновными в совершении убийства, Джонсон был приговорен к пожизненному заключению, а Сол и Хаулет – к смерти. Утром 28 января 1853 года они были повешены во дворе Томбс на глазах толпы зевак более чем в 200 человек, из которых человек сто по очереди взбирались на виселицу, чтобы обменяться с приговоренными последним рукопожатием.

После этого капитанами «рассветных» стали Слюнявый Джим и Билл Лоури, но Джим вскоре сбежал из города, чтобы избежать казни за убийство Цирюльника Патси, а после того, как капитан Торн закрыл кабак в Бойне, банда совсем потеряла былой вес. Лоури со своей подружкой Молли Мэйер открыли магазинчик «Восходящие Штаты» на Уотер-стрит, недалеко от Оливер, и пытались тем самым удержать остатки «рассветных», но вскоре Лоури был пойман за грабежом в порту и заключен в тюрьму на 15 лет. Сэм Мак-Карти Коровья Нога занял его место и во главе шайки, и в постели Молли, однако несколько месяцев спустя бросил и реку и женщину. Он связал дальнейшую судьбу с бандой взломщиков из Пяти Точек, которые орудовали в жилых и промышленных районах верхней части города.

Пять Точек в 1859 году. Вид с угла улиц Уорт и Литл-Уотер

Тем временем полицейские продолжали ратовать за введение службы береговой охраны. К ним присоединились многие граждане, среди которых был Джеймс Джерард, который отправился в Лондон и тщательным образом изучил опыт лондонской полиции. По возвращении он опубликовал серию статей, в которых призывал усилить охрану Нью-Йорка. Мистер Джерард возглавил также кампанию, которая закончилась предписанием обязательного ношения полицейскими униформы. Он не только требовал введения отличительной униформы, но и заставил своего портного сшить такой мундир себе, явившись в таком наряде на бал, что вызвало массу пересудов. Но только в 1858 году городские власти приняли решение организовать службу береговой охраны, и то поначалу она состояла всего из нескольких человек, патрулирующих реку и гавани на весельных лодках. Первая патрульная лодка была спущена на воду 15 марта 1858 года, а спустя несколько дней еще дюжина вышла на патрулирование, и каждой командовал опытный полицейский, имевший указания тщательно осматривать любое подозрительное судно.

С помощью лодок полиция начала энергичную кампанию против гангстеров Четвертого округа, а в особенности против «рассветных», которые уже понесли серьезный урон из-за потери своих капитанов и дезертирства Сэма Коровья Нога. Инспектор Блэр и патрульные Спратт и Гилберт уничтожили 12 бандитов в 1858 году, а сыщик Эдвин О'Брайн арестовал за это время 57 гангстеров, сохранявших верность «восточным», «короткохвостым» и «приграничной банде». Эти действия привели к разгрому «восточных», и к концу 1859 года банда практически распалась. Оставшиеся в живых члены банды переместились в Бауэри, Пять Точек или в район затона Корлеара, где присоединились к другим шайкам. Но «болотные ангелы», собиравшиеся в коллекторе под одной из квартир двора Готэма на Черри-стрит, «затонные» и остатки банд Четвертого округа продолжали досаждать полиции, и моряки не могли с уверенностью сказать, дойдет ли перевозимый ими груз до получателя, если тот ждет на одной из пристаней Ист-Ривер. Каждую ночь между полицией и бандитами вспыхивали схватки, было много погибших и раненых с обеих сторон. Шайки из прибрежных районов Бруклина и Нью-Джерси тоже стали посещать воды Манхэттена, хотя по большей части первые предпочитали держаться поближе к своим родным местам, ведь возможностей для грабежей и убийств вполне хватало и на пристанях Бруклина. Их логова располагались в основном в малонаселенном районе между Бруклином и Уильямсбургом, именуемым тогда Айриштауном, Ирландским городом, а ныне населенным в основном евреями и итальянцами.