Read the book: «Влажно. Тесно. Кишит»

Предисловие

«Эта книга — как дом. В подвале — скопились страхи. На первом этаже — холодный синий свет из окна. На втором, в спальне — алые шторы и чья-то нежность. Но дом — один. И он мой».

ЧЁРНЫЙ ПОДВАЛ

Здесь говорят те, кто лежит на плитке с пробитой головой. Здесь варят бульон с бедра, жрут падаль и не жмут рук. Здесь не будет света. Добро пожаловать.

Тараканы

Я чувствую, что начинаю пропадать от ощущения собственных желаний. Мне кажется, что все сошли с ума, но не вправе ставить диагноз и транслировать слова Достоевского о прощении и бездействии. О божественном и человеческом. Лучше проснуться от всего того, чего спал, и вспомнить презираемого героя Франца Кафки. И после этого слова разойдутся мухами — очень жирными, но ускользающими от глаз собеседника. А хотелось бы, чтобы стали или лучше сразу родились изо рта тараканами — сложными для понимания их чудовищной природы и тяги к жизни, но вполне легко замечаемыми и длительно живущими в умах.

Тараканы заползают в щели, полные сыра и сервелата ваших целей, могут нагадить в переполненных кучах овощей былых предрассудков. Самым опасным их свойством оказывается трансмуральное заполнение пространства пустой комнаты. Человек без цели, как и подвал без съестного, не несёт собой ценности и возможности к выживанию. Тараканы будут обживать свободное место собой и потомками, а через пару сезонов захватят и соседние погреба, и подполы. А в новом сосуде они воспринимаются как гости, желающие поделиться своим хитиновым мнением с хозяином хаты, но несут с собой лишь опустение запасов мыслей.

Не дайте этим заполоняющим паразитам пробраться в ваши умы. Сжигайте все источники информации, которые противоречат вашему убранству сарая или бани, в котором, может, уже засела моль страха и сомнения. Гоните прочь нечисть с тёмного угла комнаты и будьте уверены: самый маленький таракан может навредить тушке убитого зверя.

Некрофаг

В прибрежном городке, подмытом нищими словами,

Живущие походят более на рыбу, взятую со дна.

Раскрывши жабры, мокро трутся языками

И без конца снуют, поднявши головы, туда-сюда.

Пытались в мэрии наладить связь с оппортунистом,

Ввозили в город разных архимагов и чинуш.

Однако сытным словом не смогли помочь садистам,

И выплюнула местная община их хребты на сушь.

Во мраке улочек нет места некроманту

Или, быть может, ритуальному агенту в полынье,

Точно такому же, как я, могильному таланту,

Отдавши восемь лет при государственном дворе.

Ни для чего не пригодится человек-копатель,

Когда сжирают мёртвого сначала изнутри.

Ну а потом сигнал о полной смерти окончатель

Даёт понять мне, что не будет тело гнить.

С чего история моя погаснет здесь напрасно,

Не загорится, точно феникс или атронах.

Истлеет бедная душонка в жутком запахе миазмов,

Как умирает горный мученик-монах.

Но вместо изысканий в тусклом почерке фантаста

Я предпочту погибнуть, как никто не умирал.

Присыплю себя сам, пока не съели меня, баста!

Спасибо, что руки и вашей не пожал.

Самозванцы

Имею место быть перед толпою самозванцем,

Не прекращающей смеяться и тереться мыслями газет,

Не представляющей себе ни крохи жизни оборванцев

И прочих, вами отодвинутых, лишённых и калек.

Отнюдь не сложно мне смотреть на ваши накрахмаленные ткани,

Совсем приятно удивляться качеству господских сапогов,

Но до изжоги мне противны лица, не видавшие бани,

И тонкие рубашки, укрывающие площадь животов.

Вы, как разбухшие птенцы кукушки, потеряли уважение к мере,

Того гляди прольётесь своим жиром и на сцену на меня,

Чтобы сместиться и занять ещё немного места в биосфере,

Такого же бесчестного и до чужих идей охочего жулья.

Имеет смысл ваше безграничное и жаждущее самомнение,

Когда простые твари обращаются вниманием на воров.

А кстати, чтобы не скучать пред вами в это «ваше» время,

Перед толпою самозванцев я и пишу сейчас про дураков.

Без пяти двенадцать

Без пяти двенадцать, как пора стать мясом,

Наваристым бульоном с отделённого бедра.

Кому-то на границе разорвало пах фугасом,

Я же режу в чувствах и сознании себя.

Наставник Лектор разделял моё влечение,

Хотя и мелочным казался в крови людоед.

Не понял Ганнибал всю глубину и кретинизм мышления,

Когда наделал из своих же ягодиц котлет.

Я предпочту себя у гриля исповедать,

Как честный каннибал и флагеллянт.

А смерти тех, кто не сумел себя отведать,

Считаю подлостью, как в трупной горке консервант.

Нельзя сожрать себе подобного из доброй воли.

Как мазохист и филантроп, мне легче съесть своё бедро.

Когда одно закончится, начнётся новый приступ боли

И следующий кусок ходильный, отпадающий в ведро.

Право на нытьё

Закончи ныть и распускать позывы к рвоте одиночеством,

Ты выбрал сам таким казаться каждому из людей, тебя окружавших

И каждый раз обижавших твоё мнимое ваше высочество.

Не иначе как проблеск творчества или раны из детства,

Поменявши свой страх малолетства на выкрики в микрофоны и фаллосы мужские на заборе.

И тем, кто якобы не достоин твоего внимания,

Ведь хитро выкроен и без пометки на дипломе,

Не забывай сообщать, что ты — продукт разочарования

Своих родителей и в целом безопасного секса реклама,

Вышедший из её рамок в тридцать третьем роддоме у БАМа.

Посылая в узлы сфер политики метастазы,

По радио тупые рассказы о парне, неумелом, но сделанном

Для чего-то такого, от чего у пулемёта ручного откажут руки придерживать труп черноглазый

Лихого парнишки с района простого и, вроде, проказой, как ему показалось,

Лихого когда-то парнишки, распустившего сопли без команд и приказа из строчек повыше с рассказа.

Лежа на плитке

Лежа на плитке с пробитым черепом и лёгким,

Крича и плача на идущих вдаль людей,

Не то случайность сделала меня таким убогим,

Не то противный взгляд, смотря в дисплей.

Довольно пачкать новое пальто слезами.

Не понял сам, как стал лишь говорящей головой.

Подумайте о том, что сделали, вернее бы, сказали,

Животным лицам, проходящим по Тверской.

С таким бы матом стали небоскрёбы выше,

Таким бы криком раздробило площадь у Кремля.

А барин русский подошёл сказать «потише»,

Оставив дальше в луже крови спать меня.

Анализ показал, что всякий выходец с подворья

Эмпатией и духом человечьим бедноват,

Когда под утро что-то с запахом гнилое

От сходных тушек без прописки отличат.

Лобстер

Довольно называть меня чужими именами.

Я есть, я был и буду в понимании скота,

Не столько дышащее, посвящённое делами,

А сколько тухлое, гнилое, взятое со дна.

Я кошка Шрёдингера, мёртв и жив одновременно,

А в прошлой жизни лобстером прочёсывал низины дна,

Я жрал там падаль, чтобы стать ей, несомненно,

Для этого и вы живёте, насколько понимаю я.

Гнушаясь прелестями, данными вам свыше,

Находите несчастным здесь присутствие своё.

Замёрзли ножки, что свиваются с небесной крыши,

А у меня в пенатах толстым льдом покрылось дно.

Я есть обычная людская зависть без обёртки.

Тогда мой путь стоял из выбора, где побыстрее умереть.

Но я прислушивался к вам в манере уховёртки

И всё ж решил остаться в тех, кто хулит мира твердь.

Представьте, что и там прохожие чернят меня словами,—

Ведь лобстеру неведома мирская суета, —

Не столько дышащая, посвящённая делами,

А сколько тухлая, гнилая, взятая со дна.

Окорочёк

Найдёт пути в желудке съеденный окорочек.

Уснёт в полуночи мой ножик с кровостоком в ванной.

Заплесневеет в тумбочке с начинкой пирожок.

Соединится скальп индейца поздним вечером с нирваной.

Ничто не клонит так ко сну, как шот кровавой Мэри.

Пускай глумится эта ночь, как солнце над слепым.

Пускай не будет сердце для меня открыто, точно двери,

Но что-то плавает в стакане с запахом мясным.

В протоках полуночных луж посеете лицо,

Забудете, с кем были вы в последнее столетие.

На ужин подкрепляет ваше тельце варёное яйцо,

А глаз довольствует весенние соцветия.

Розовый слон

Плещется розовый слон на закате,

Как плещется рак в его тонкой кишке.

Неважно, кто сделал резьбу в автомате,

Важно патроны считать при стрельбе.

Увидел незрячий весь мир на обложке,

Подумал незрячий и вышел в окно.

Неважно, где спрятался ты при бомбёжке,

А важно, чьё тело с тобой холодно.

Делает доктор разрез на животном,

Поздно заметил в животном фугас.

Неважно, кто кашлянул в ритме пехотном,

Важно, кто первый почувствует газ.

Важно, неважно — слова-бутираты,

Для тех, кто живой, слова — чепуха.

Неважно, кто делает стих из гранаты,

Важно, чьи будут читать потроха.

Вишенка

Кто тут вишенка на торте, а кто морепродукт.

Тут кто-то слишком много говорит для инвалида,

Конечно, в перспективе и, конечно, про тот фрукт,

Который воняет на полквартиры, как лже-Фемида.

Не слышно боли, когда ломается грудная клетка,

Напротив, слышны показания, отличные от суда.

Все мы знаем, с какой начинкой эта конфетка, —

Конечно, с вишней, она же красная, как и всегда.

По Брайлю чувствую удары молоточка из дерева,

Для нас они — как молот чьих-то идеалов в Сирии.

Пускай система правых и виновных слегка невежлива,

Но ведь нам не чай с ней пить, а говорить о насилии.

Так однажды, оступившись в месте и времени,