Read the book: «Поворот винта»
Глава
Поворот винта
Генри Джеймс
Пролог
Мы слушали рассказ у камина, затаив дыхание. Кроме очевидного замечания, что история жуткая (а как иначе: сочельник, старый дом, страшному рассказу тут положено быть именно таким), никаких разговоров я не помню, пока кто-то не обронил, что на его памяти это единственный случай, когда призрак явился ребёнку. Речь шла о привидении в таком же старом доме, как тот, где мы собрались в тот вечер: оно явилось маленькому мальчику, спавшему в одной комнате с матерью, и он в ужасе её разбудил. Разбудил не затем, чтобы она развеяла его страх и убаюкала снова: прежде чем она успела это сделать, ей самой пришлось увидеть то, что так потрясло сына. Это замечание и вызвало у Дугласа ответ — не сразу, а позже вечером, — и у ответа оказалось любопытное следствие, на которое я и хочу обратить внимание. Кто-то рассказал ещё одну историю, не слишком удачную, и я заметил, что Дуглас её не слушает. Я решил, что ему самому есть что рассказать и нам остаётся только ждать. Ждать пришлось до второго вечера, но уже в первый, перед тем как мы разошлись, он выложил, что у него на уме.
— Согласен с вами насчёт призрака Гриффина, или чем бы он ни был: то, что он явился сперва маленькому мальчику, да ещё в таком нежном возрасте, добавляет особый штрих. Но это не первое такое милое происшествие с ребёнком, мне известны и другие. Если один ребёнок добавляет ещё один поворот винта, что вы скажете о двух других детях?..
— Скажем, конечно, — воскликнул кто-то, — что поворотов стало два! И что нам не терпится о них услышать.
Я как сейчас вижу Дугласа у камина: спиной к огню, руки в карманах, он смотрел сверху вниз на собеседника.
— Никто, кроме меня, этого до сих пор не слышал. Слишком уж это ужасно.
Несколько голосов тут же заявили, что тем она и ценнее, а наш друг со спокойным мастерством готовил свой триумф: он обвёл нас взглядом и продолжил:
— Это выше всего на свете. Ничего похожего я не знаю.
— Чистый ужас? — спросил я, помнится.
Видимо, всё было не так просто, и подходящего слова он не находил. Провёл рукой по глазам, слегка поморщился.
— Жутко… Жуть!
— Ах, как восхитительно! — воскликнула одна из дам.
Он не обратил на неё внимания. Смотрел на меня, но, кажется, видел не меня, а то, о чём говорил.
— Сплошная жуткая мерзость, ужас и боль.
— Тогда садитесь, — сказал я, — и начинайте.
Он повернулся к камину, пнул полено, посмотрел на него. Потом снова повернулся к нам:
— Не могу. Придётся послать в город.
Все застонали, посыпались упрёки; он, думая о чём-то своём, пояснил:
— Она записана. Лежит в запертом ящике, годами никто не трогал. Я мог бы написать своему человеку и вложить ключ; он найдёт пакет и пришлёт.
Обращался он, как мне показалось, именно ко мне и словно просил помочь ему не дрогнуть. Он пробил лёд, нараставший не одну зиму, и молчал так долго не без причин. Остальные негодовали из-за отсрочки, а меня как раз его щепетильность и очаровала. Я стал уговаривать его написать с первой же почтой и назначить нам скорое чтение, а потом спросил, не с ним ли самим всё это случилось. Ответ последовал сразу:
— О, слава богу, нет!
— А запись ваша? Вы сами это записали?
— Только впечатление. Вот здесь, — он коснулся груди. — С тех пор оно со мной.
— Тогда ваша рукопись…
— Выцветшими чернилами, самым красивым почерком на свете. — Он снова замялся. — Женским. Её уже двадцать лет нет в живых. Эти страницы она прислала мне перед смертью.
Теперь слушали все, и, конечно, нашёлся кто-то, кто лукаво заулыбался или хотя бы стал делать выводы. Дуглас отмахнулся от выводов без улыбки, но и без раздражения.
— Она была очаровательна, но на десять лет старше меня. Гувернантка моей сестры, — тихо сказал он. — Милейшая из женщин, каких мне доводилось встречать на её месте; она заслуживала любого положения. Это было давно, а сама история случилась ещё раньше. Я учился в Тринити и, приехав домой на второе лето, застал её у нас. Я много бывал дома в тот год, лето выдалось чудесное, и в её свободные часы мы гуляли по саду и разговаривали. Мне она казалась ужасно умной и славной. Да-да, не ухмыляйтесь: она мне очень нравилась, и до сих пор приятно думать, что и я ей. Иначе она бы мне не рассказала. Она вообще никому не рассказывала. Не потому, что сама так сказала, — я просто знал это. Был уверен. Видел. Вы без труда поймёте почему, когда услышите.
— Потому что история её так напугала?
Он не отводил от меня глаз.
— Вы поймёте, — повторил он. — Поймёте.
Я тоже не отводил глаз.
— Понятно. Она была влюблена.
Он впервые засмеялся.
— Вы проницательны. Да, была влюблена. Вернее, когда-то была. Это вышло наружу: без этого рассказать свою историю она бы не смогла. Я это заметил, и она заметила, что я заметил, но мы об этом не заговаривали. Помню и время, и место: угол лужайки, тень огромных буков, долгий жаркий день. Не то место, чтобы содрогаться, но, ах!.. — Он отошёл от камина и опустился в кресло.
— Пакет придёт в четверг утром? — спросил я.
— Вряд ли раньше второй почты.
— Ну тогда после ужина…
— Вы все придёте сюда? — Он снова обвёл нас взглядом. — Разве никто не уезжает? — спросил он почти с надеждой.
— Все останутся!
— Я останусь! И я! — закричали дамы, у которых отъезд был назначен. Миссис Гриффин, однако, потребовала чуть больше света.
— В кого она была влюблена?
— Это расскажет история, — вызвался ответить я.
— Ох, ждать историю я не могу!
— История не скажет, — возразил Дуглас, — по крайней мере, в прямом, пошлом смысле.
— Тем хуже. Иначе я не понимаю.
— Дуглас, а вы не расскажете? — спросил кто-то другой.
Он снова вскочил.
— Расскажу, завтра. А сейчас спать. Спокойной ночи. — Он быстро подхватил подсвечник и оставил нас в некотором замешательстве. С нашего конца большого тёмного холла было слышно, как он поднимается по лестнице, и тут заговорила миссис Гриффин:
— Ну, если я не знаю, в кого была влюблена она, то уж в кого был влюблён он, знаю.
— Она была на десять лет старше, — сказал её муж.
— Тем более! В таком-то возрасте! И как же мило, что он так долго молчал.
— Сорок лет! — вставил Гриффин.
— И вот наконец прорвало.
— Этот прорыв, — отозвался я, — сделает из четверга великий вечер, — и все так горячо со мной согласились, что ни на что другое внимания уже не осталось. Последняя история, хоть и оборванная, похожая на начало романа с продолжением, была рассказана; мы пожали друг другу руки, «расподсвечникались», как выразился кто-то, и разошлись спать.
На следующий день я узнал, что письмо с ключом первой почтой ушло к нему на лондонскую квартиру. Но то ли вопреки этой новости, то ли именно благодаря ей (о ней знали все) мы не трогали его до самого вечера, до того часа после ужина, который лучше всего подходил к чувствам, на какие мы рассчитывали. Тут он стал таким разговорчивым, каким мы только могли пожелать, и сам объяснил почему. Мы слушали его снова у камина в холле, как накануне слушали наши мелкие чудеса. Оказалось, что для настоящего понимания рукописи, которую он обещал нам прочесть, нужно несколько слов предисловия. Скажу прямо, чтобы покончить с этим: рукопись, которую я сейчас приведу, воспроизведена мной с собственной точной копии, снятой гораздо позже. Бедный Дуглас перед смертью, когда конец был уже виден, передал её мне. К нему она дошла на третий день, а на четвёртый вечер, на том же месте, он с огромным успехом начал читать её нашему притихшему кружку. Дамы, обещавшие остаться, разумеется, не остались, слава богу: они уехали, как было условлено, уверяя, что сгорают от любопытства, которое разожгли в них его намёки. Но от этого последний круг слушателей стал только теснее и отборнее: все сидели у очага, объединённые общим трепетом.
Первый из этих намёков состоял в том, что письменный рассказ подхватывал историю с момента, когда она, в некотором роде, уже началась. Следовало знать вот что: его старая подруга, младшая из нескольких дочерей бедного деревенского священника, двадцати лет от роду, впервые поступая на службу в детскую, приехала в Лондон, трепеща от волнения, чтобы лично откликнуться на объявление, по которому успела вступить в краткую переписку с тем, кто его дал. Явившись на суд в дом на Харли-стрит, который показался ей огромным и величественным, она увидела будущего нанимателя: джентльмена, холостяка в расцвете лет, какой возникает перед растерянной, встревоженной девушкой из хэмпширского пасторского дома разве что во сне или в старом романе. Тип его легко определить; он, к счастью, не вымирает. Красивый, смелый и приятный, непринуждённый, весёлый и добрый. Он, разумеется, показался ей галантным и блестящим, но больше всего её подкупило — и придало ей то мужество, которое она потом проявила, — что он представил всё как любезность, как долг, который он с благодарностью на себя возьмёт. Она решила, что он богат, но чудовищно расточителен, и представляла его в сиянии светской моды, красивой внешности, дорогих привычек и обворожительной обходительности с женщинами. Городской дом у него был огромный, набитый добычей путешествий и охотничьими трофеями, но ехать ей он хотел сразу же в загородный, в старое родовое имение в Эссексе.
После смерти родителей в Индии он остался опекуном маленького племянника и маленькой племянницы — детей младшего брата, военного, которого потерял два года назад. По самой странной случайности (для человека в его положении, одинокого, без подходящего опыта и без капли терпения) дети оказались у него на руках, и обуза была тяжёлая. Всё это было сплошной докукой и, без сомнения, с его стороны цепью промахов, но бедных птенцов ему было очень жаль, и он сделал что мог. В частности, отправил их в свой загородный дом, ведь место для них, понятно, в деревне, и с самого начала держал там, окружив лучшими людьми, каких удалось найти, отдав им даже собственных слуг и наезжая сам, когда мог, посмотреть, как у них дела. Неудобство состояло в том, что другой родни у них, считай, не было, а его собственные дела занимали всё время. Он поселил их в Блае, месте здоровом и надёжном, а во главе их маленького хозяйства — но только над прислугой — поставил превосходную женщину, миссис Гроуз, которая, он был уверен, понравится его гостье и которая прежде была горничной его матери. Теперь она служила экономкой и пока что присматривала за девочкой, к которой, не имея собственных детей, была, на их счастье, очень привязана. Помощников хватало, но верховная власть, разумеется, принадлежала бы молодой особе, которая приедет туда гувернанткой. На каникулах ей пришлось бы ещё и приглядывать за маленьким мальчиком: тот отучился в школе один семестр (рано посылать такого малыша, но что оставалось делать?) и, поскольку каникулы вот-вот начинались, должен был вернуться со дня на день. Сначала при обоих детях была молодая особа, которую они имели несчастье потерять. Она прекрасно с ними справлялась, очень почтенная особа, вплоть до самой смерти, а неловкость этой смерти как раз и не оставила другого выхода, кроме школы для маленького Майлза. Миссис Гроуз с тех пор по части манер и прочего делала для Флоры всё, что могла; кроме неё, там были кухарка, горничная, молочница, старый пони, старый конюх и старый садовник, все тоже вполне почтенные.
Дуглас дорисовал эту картину, и тут кто-то спросил:
— А от чего умерла прежняя гувернантка? От избытка почтенности?
Наш друг ответил быстро:
— Это выяснится. Я не забегаю вперёд.
— Простите, но мне показалось, вы как раз этим и занимаетесь.
— На месте её преемницы, — предположил я, — мне захотелось бы узнать, не связана ли эта должность с…
— С опасностью для жизни? — закончил за меня Дуглас. — Ей захотелось узнать, и она узнала. Что именно, вы услышите завтра. А пока, конечно, перспектива показалась ей мрачноватой. Она была молода, неопытна, нервна: впереди маячили тяжёлая ответственность, почти никакого общества, полное одиночество. Она колебалась, взяла пару дней, чтобы подумать и посоветоваться. Но жалованье намного превосходило её скромные ожидания, и при второй встрече она решилась и согласилась.
Дуглас сделал паузу, и я, чтобы развлечь компанию, вставил:
— Мораль, понятно, в том, что чары блестящего молодого человека подействовали. Она сдалась.
Он встал и, как накануне, подошёл к камину, поддел ногой полено и постоял немного к нам спиной.
— Она видела его всего дважды.
— Да, но в этом-то и красота её страсти.
К моему некоторому удивлению, Дуглас обернулся ко мне.
— В этом и была красота. Были и другие, — продолжал он, — кто не поддался. Он откровенно рассказал ей о своих затруднениях: несколько дам подряд отказались от места. Их что-то попросту пугало. Звучало это скучно и странно, особенно из-за главного условия.
— Какого же?
— Чтобы она никогда его не беспокоила. Никогда — ни обращаться к нему, ни жаловаться, ни писать; решать всё самой, получать деньги от его поверенного, всё взять на себя и оставить его в покое. Она пообещала и рассказывала мне, что когда он, на миг избавившись от забот и обрадовавшись, держал её руку и благодарил за жертву, она уже считала себя вознаграждённой.
— Но неужели это и вся её награда? — спросила одна из дам.
— Больше она его не видела.
— О! — сказала дама. Наш друг тут же опять ушёл от нас, и это было единственное существенное слово, сказанное на эту тему до следующего вечера, когда в углу у очага, в лучшем кресле, он раскрыл выцветшую красную обложку тонкого старомодного альбома с золотым обрезом. Вся история заняла, правда, не один вечер, но в первый раз та же дама задала ещё один вопрос:
— А как она называется?
— Никак.
— Зато у меня есть название! — сказал я. Но Дуглас, не слушая, уже начал читать, с такой прекрасной чёткостью, что красота авторского почерка будто переходила в звук.
I
Начало я помню как череду взлётов и падений — маленькие качели, на которых то верно, то сбивчиво билось сердце. В городе я согласилась на его просьбу, но следующие два дня мне было совсем скверно: сомнения вернулись, и я была почти уверена, что совершила ошибку. В таком состоянии я провела долгие часы в карете, которая трясла и мотала меня всю дорогу до станции, где меня должен был встретить экипаж из дома. Эту услугу, как мне сказали, заказали заранее, и к концу июньского дня меня на станции уже ждала просторная коляска. Ехать в такой час, в такой погожий день, по краю, где сама летняя благодать встречала меня приветливо, было приятно, и мужество моё окрепло. Когда мы свернули на аллею, оно взлетело ещё выше, и это, пожалуй, лишь показывало, как глубоко оно перед тем упало. Я, видимо, ждала — а может, и боялась — такого уныния, что увиденное оказалось приятным сюрпризом. Самым радостным впечатлением помню широкий светлый фасад, распахнутые окна, свежие занавески и двух горничных, выглядывающих наружу. Помню лужайку, яркие цветы, хруст колёс по гравию и густые кроны деревьев, над которыми кружили и кричали грачи в золотом небе. Здесь было величие, рядом с которым мой скромный отчий дом выглядел совсем иначе, и тут же в дверях появилась, держа за руку маленькую девочку, степенная особа и присела передо мной в таком благопристойном реверансе, как если бы я была хозяйкой или важной гостьей. На Харли-стрит мне нарисовали усадьбу куда скромнее, и, вспомнив об этом, я стала думать о владельце ещё лучше: выходило, что меня ждёт больше, чем он обещал.
Следующий спад наступил только на другой день: весь остаток этого вечера меня триумфально несло знакомство с младшей из моих воспитанниц. Девочка, пришедшая с миссис Гроуз, с первого взгляда показалась мне созданием столь очаровательным, что поручить мне её было большой удачей. Красивее ребёнка я не видела никогда и потом всё удивлялась, почему наниматель не сказал мне о ней подробнее. Ночью я мало спала, слишком была взволнована, и это тоже, помню, меня удивило и вошло в общее ощущение щедрости, с какой со мной обошлись. Большая внушительная комната, одна из лучших в доме, огромная парадная кровать (мне она такой и показалась), тяжёлые узорчатые занавеси, высокие зеркала, в которых я впервые могла увидеть себя во весь рост, — всё это, как и необыкновенное обаяние моей маленькой подопечной, представлялось мне чем-то данным в придачу. В придачу было и то, что с миссис Гроуз мы поладили с первой минуты, а об этом, пока я ехала в карете, я, боюсь, немало гадала. Единственным, что в этих первых видах на будущее могло бы меня снова смутить, была чрезмерная радость миссис Гроуз при виде меня. Через полчаса я поняла, что она так рада, эта плотная, простая, неприметная, чистая, здоровая женщина, что даже следит за собой, чтобы не показать этого слишком явно. Я ещё тогда немного удивилась, зачем ей скрывать радость, и, задумайся я об этом с подозрением, мне, конечно, стало бы не по себе.
Но утешало то, что тревожиться невозможно, когда рядом такое блаженное существо, как моя сияющая девочка. Её ангельская красота, вероятно, больше всего и виновата была в беспокойстве, из-за которого до рассвета я несколько раз вставала и бродила по комнате, чтобы окинуть взглядом всю картину и открывающийся вид. Я смотрела из открытого окна на бледный летний рассвет, разглядывала те части дома, что были мне видны, и прислушивалась, пока в редеющих сумерках просыпались первые птицы: не повторятся ли один-два звука, не вполне естественные и доносившиеся не снаружи, а изнутри, которые мне перед тем почудились. Раз мне почудился далёкий слабый детский плач, в другой я вздрогнула от лёгких шагов, прошедших мимо моей двери. Но эти фантазии были не настолько отчётливы, чтобы от них нельзя было отмахнуться, и вспоминаются они мне лишь теперь, в свете — точнее, во мраке — всего, что случилось потом. Наблюдать за маленькой Флорой, учить её, «формировать» — из этого, очевидно, и сложилась бы счастливая и полезная жизнь. Внизу мы условились, что после первой ночи она, само собой, будет спать у меня, и её маленькая белая кроватка уже стояла в моей комнате. Заботу о ней я взяла на себя целиком, а в этот последний раз она осталась с миссис Гроуз лишь из внимания к тому, что я здесь человек новый, чужой, и к её природной робости. Несмотря на эту робость, о которой сама девочка, как ни странно, говорила совершенно откровенно и храбро, позволяя обсуждать её, приписывать себе и считаться с ней, без малейшей неловкости, с той глубокой, сладкой безмятежностью, какая бывает у святых младенцев Рафаэля, я была вполне уверена, что скоро ей понравлюсь. Это входило в то, за что я уже любила и саму миссис Гроуз: за удовольствие, которое она явно испытывала, видя моё восхищение и удивление, пока я сидела за ужином при четырёх высоких свечах, а передо мной, между ними, в высоком стульчике и нагруднике, над хлебом с молоком сияла моя воспитанница. Разумеется, при Флоре между нами могли пройти лишь изумлённые, довольные взгляды и смутные, окольные намёки.
— А маленький мальчик, он похож на неё? Он тоже такой необыкновенный?
Детям не льстят.
— Ох, мисс, необыкновеннейший. Если вам эта по душе! — Она стояла с тарелкой в руках и сияла в сторону нашей спутницы, а та переводила взгляд с одной из нас на другую ясными небесными глазами, в которых не было ничего, что могло бы нас остановить.
— Если по душе?..
— Вы просто потеряете голову от маленького джентльмена!
— Что ж, ради этого, по-моему, я сюда и приехала: потерять голову. Боюсь только, — помню, мне захотелось добавить, — что голову я теряю довольно легко. Я потеряла её ещё в Лондоне!
Широкое лицо миссис Гроуз, когда она это услышала, я вижу и теперь.
— На Харли-стрит?
— На Харли-стрит.
— Ну, мисс, вы не первая и не последняя.
— О, я и не претендую на то, чтобы быть единственной, — засмеялась я. — Второй мой ученик, как я понимаю, приезжает завтра?
— Не завтра, мисс, а в пятницу. Он приедет, как и вы, в почтовой карете, под присмотром кондуктора, и встретит его тот же экипаж.
Я тут же сказала, что это правильно, а заодно приятно и по-дружески — встретить его вместе с маленькой сестрой, когда придёт карета. Миссис Гроуз согласилась так горячо, что я сочла это залогом (слава богу, ни разу не нарушенным!) нашего согласия по любому вопросу. О, как она была рада, что я здесь!
Назавтра я испытала то, что при всём желании нельзя назвать спадом после радости приезда. Скорее, это была лёгкая подавленность от того, что я полнее увидела масштаб новых обстоятельств, пока обходила их, смотрела на них снизу вверх, осваивалась. Они оказались такого размаха, к какому я не была готова, и мне снова стало чуточку страшно и чуточку гордо. Уроки в этой суматохе, разумеется, страдали. Я рассудила, что мой первый долг — самыми мягкими уловками добиться, чтобы девочка ко мне привыкла. Весь день мы провели на воздухе. Я договорилась с ней, к её великому удовольствию, что показывать мне усадьбу будет она, и только она. Она показывала шаг за шагом, комнату за комнатой, тайну за тайной, с забавной, милой детской болтовнёй, и уже через полчаса мы стали закадычными друзьями. Как ни мала она была, меня поразили на всём нашем обходе её уверенность и храбрость: в пустых покоях, в глухих коридорах, на кривых лестницах, где я останавливалась, и даже на макушке старой квадратной башни с бойницами, от высоты которой у меня кружилась голова, её утренний щебет, её привычка рассказывать куда больше, чем её спрашивали, звенели впереди и вели меня за собой. С тех пор как я уехала, Блая я не видела, и моим нынешним, более взрослым и искушённым глазам он, смею думать, показался бы довольно тесным. Но пока моя маленькая проводница, золотоволосая, в голубом платьице, плясала передо мной за углами и топотала по переходам, передо мной был замок из романа, населённый румяным эльфом, такое место, рядом с которым любая книжка сказок и детских повестей поблёкла бы. Разве не в книжку я провалилась, задремав и замечтавшись? Нет: это был большой, некрасивый, старый, но удобный дом, в котором сохранились черты ещё более древнего здания (часть его перестроили, а часть продолжали использовать), и мне казалось, что мы затерялись в нём, как горстка пассажиров на огромном дрейфующем корабле. И я, как ни странно, стояла у руля!
II
Это стало мне ясно два дня спустя, когда мы с Флорой поехали встречать, как выражалась миссис Гроуз, маленького джентльмена. А ещё яснее — из-за того, что случилось на второй вечер и сильно меня смутило. Первый день, как я уже говорила, прошёл спокойно, но к вечеру меня охватила острая тревога. Почту в тот вечер принесли поздно, и в ней было письмо для меня: на конверте рука моего нанимателя, внутри — несколько слов и второе письмо, ему самому, с нетронутой печатью. «Это, как я вижу, от директора школы, а директор — ужасный зануда. Прочтите, пожалуйста, разберитесь с ним, только смотрите, мне не докладывать. Ни слова. Я уехал!» Сломать печать мне стоило огромного усилия — таким огромным, что я долго к нему подступалась. В конце концов унесла нераспечатанное письмо к себе наверх и взялась за него лишь перед сном. Лучше бы дождаться утра: из-за этого письма и вторая ночь прошла без сна. Посоветоваться на другой день было не с кем, я вся извелась, и в конце концов отчаяние взяло верх: я решила хотя бы миссис Гроуз открыться.
— Что всё это значит? Мальчика исключили из школы.
Она бросила на меня взгляд, который я запомнила, и тут же, придав лицу пустое выражение, попыталась взять его обратно.
— Но разве их всех не…
— Отсылают домой, да. Но только на каникулы. Майлз, может быть, вообще не вернётся.
Под моим взглядом она покраснела и знала, что краснеет.
— Его не примут?
— Наотрез отказываются.
Она подняла глаза, которые прятала, и я увидела, что они полны слёз, и слёзы эти были добрые.
— Что он сделал?
Я помедлила, потом решила, что проще всего будет дать ей письмо. Она не взяла его, только убрала руки за спину и печально покачала головой.
— Такие вещи не для меня, мисс.
Миссис Гроуз не умела читать! Я поморщилась от собственной оплошности, как могла сгладила неловкость и снова развернула письмо, чтобы пересказать его, но на полпути запнулась, сложила листок и убрала в карман.
— Он правда плохой?
Слёзы всё ещё стояли у неё в глазах.
— Это господа так говорят?
— Они ничего не объясняют. Просто сожалеют, что оставить его не могут. Это может означать только одно.
Миссис Гроуз слушала, онемев от волнения; она не спросила, что именно это значит, и тогда я, чтобы изложить всё связно и самой себе уяснить дело хотя бы тем, что она рядом, продолжила:
— Что он вредит остальным.
Тут она, резко переменившись, как бывает с простыми людьми, вспыхнула.
— Мастер Майлз! Он — и вредит?
Столько было в её словах чистосердечной веры, что, хотя мальчика я ещё не видела, сами мои страхи вдруг показали мне нелепость такой мысли. И чтобы пойти подруге навстречу, я тут же сама высказала её, язвительно:
— Своим бедным невинным товарищам!
— Какая жестокость, — воскликнула миссис Гроуз, — такое говорить! Ему же и десяти нет.
— Да-да; это было бы невероятно.
Видно было, что она благодарна мне за эти слова.
— Сначала увидьте его, мисс. А потом уж верьте!
Во мне тут же вспыхнуло новое нетерпение увидеть его; это было началом любопытства, которое в последующие часы углубилось почти до боли. Миссис Гроуз, видимо, поняла, какое чувство пробудила во мне, и добавила уверенно:
— С тем же успехом можно поверить в такое и про маленькую барышню. Благослови её Бог, — прибавила она через миг, — да вы только посмотрите на неё!
Я обернулась и увидела Флору: десять минут назад я усадила её в классной комнате с листом бумаги, карандашом и образцом красивых «круглых О», а теперь она стояла в открытых дверях. Она по-детски выказывала необыкновенную отрешённость от скучных обязанностей, но смотрела на меня большими ясными глазами и давала понять, что причина — одна лишь привязанность ко мне, из-за которой она не могла не ходить за мной следом. Этого мне хватило, чтобы вполне оценить силу довода миссис Гроуз; я подхватила воспитанницу на руки и осыпала поцелуями, в которых был всхлип раскаяния.
И всё же весь остаток дня я искала случая снова поговорить со своей коллегой, тем более что к вечеру почувствовала: она меня избегает. Настигла я её, помню, на лестнице; мы спустились вместе, и внизу я остановила её, придержав за руку.
— Из ваших слов в полдень я поняла, что вы никогда не знали его плохим.
Она вскинула голову: к этому времени она уже явно, и вполне искренне, заняла определённую позицию.
— Ну, чтобы совсем никогда не знала — этого я не скажу!
Я снова упала духом.
— Значит, знали?..
— Знала, мисс, и слава богу!
Подумав, я согласилась.
— Вы хотите сказать, что мальчик, который никогда не…
— Какой же это мальчик!
Я придержала её крепче.
— Вам нравятся мальчишки с задором, которые шалят? — И, подхватывая её ответ, горячо: — Мне тоже! Но не до такой степени, чтобы заражать…
— Заражать? — моё мудрёное слово поставило её в тупик. Я объяснила.
— Развращать.
Она уставилась на меня, вникая, и вдруг странно рассмеялась.
— А вы боитесь, что он вас развратит?
Она спросила это с таким славным дерзким юмором, что я засмеялась в ответ, наверное, довольно глупо, и на время уступила страху показаться смешной.
Но на следующий день, когда подошёл час отъезда, я зашла с другой стороны.
— Какая она была, дама, что жила здесь до меня?
— Прежняя гувернантка? Тоже молодая и хорошенькая — почти такая же молодая и почти такая же хорошенькая, мисс, как вы.
— Ах, тогда надеюсь, что молодость и красота ей помогли! — вырвалось у меня, помню. — Он, похоже, любит, когда мы молоды и хороши собой!
— О да, любил, — согласилась миссис Гроуз, — он всех любил такими!
Но тут же спохватилась.
— То есть это у него такая манера, у хозяина.
Меня это задело.
— Но о ком вы заговорили сначала?
Вид у неё был непонимающий, но она покраснела.
— Да о нём же.
— О хозяине?
— А о ком ещё?
Другого, очевидно, не было, и в следующий миг у меня пропало впечатление, что она сболтнула лишнее; я задала только тот вопрос, который и собиралась задать.
— Она замечала что-нибудь в мальчике?..
— Неладное? Мне она не говорила.
Я колебалась, но преодолела себя.
— Была ли она аккуратна, разборчива?
Миссис Гроуз явно старалась быть добросовестной.
— В некоторых вещах — да.
— Но не во всех?
Она снова задумалась.
— Ну, мисс… её нет. Я сплетничать не стану.
— Я прекрасно понимаю ваши чувства, — поспешила сказать я, но, подумав, решила, что не нарушу уговора, спросив: — Она умерла здесь?
— Нет, уехала.
Не знаю, что именно в этой краткости показалось мне двусмысленным.
— Уехала умирать?
Миссис Гроуз смотрела прямо в окно, но я чувствовала, что, чисто теоретически, имею право знать, чего ждут от молодых особ, нанимающихся в Блай.
— Вы хотите сказать, она заболела и уехала домой?
— Заболела она, насколько было видно, не в этом доме. В конце года она уехала домой, как сама сказала, ненадолго отдохнуть, на что, поработав у нас столько, имела полное право. Тогда у нас жила молодая женщина, няня, девушка хорошая и толковая; она осталась при детях и на это время взяла их целиком на себя. Но наша барышня так и не вернулась, и как раз когда я её ждала, я получила от хозяина известие, что она умерла.
Я обдумала её слова.
— Но от чего?
— Он мне не сказал! А теперь, мисс, простите, — сказала миссис Гроуз, — мне пора за работу.
III
К счастью, то, что она повернулась ко мне спиной, не задело меня всерьёз — у меня хватало других, законных тревог — и нашему растущему уважению друг к другу не помешало. После того как я привезла домой маленького Майлза, мы сблизились сильнее прежнего, и сблизили нас моё потрясение и возмущение: настолько чудовищным я тогда считала то, что такого ребёнка, каким он мне теперь открылся, отлучили от школы. Я приехала на станцию чуть позже, и когда он, стоя перед гостиницей, у которой его высадила карета, ждал меня, я в одно мгновение увидела его всего — в том же сиянии свежести, с той же ощутимой чистотой, в какой с первой минуты видела его сестрёнку. Он был невероятно красив, и миссис Гроуз попала в самую точку: рядом с ним всё, кроме какой-то страстной нежности к нему, исчезало. Я полюбила его сразу, за нечто божественное, чего ни в одном ребёнке не встречала в такой степени, — за неописуемый вид существа, не знающего на свете ничего, кроме любви. Невозможно было нести дурную славу с такой кроткой невинностью, и когда мы вернулись в Блай, я могла только недоумевать (а то и негодовать), вспоминая об ужасном письме, запертом у меня в комнате, в ящике. Как только мне удалось улучить минуту наедине с миссис Гроуз, я заявила ей, что это нелепость.
Она сразу меня поняла.
— Вы про это жестокое обвинение?..
— Не продержится и минуты. Дорогая моя, да вы на него посмотрите!
Она улыбнулась моей претензии на то, что обаяние его открыла я.
— Да я, мисс, только на него и смотрю! Что же вы им ответите? — тут же добавила она.
— На письмо? — Я уже всё решила. — Ничего.
— А его дяде?
Я была резка:
— Ничего.
— А самому мальчику?
Я была великолепна:
— Ничего.
Она размашисто утёрла рот фартуком.
— Тогда я с вами. Доведём дело до конца.
— Доведём! — горячо повторила я, протягивая ей руку, как для клятвы.
Она подержала мою руку, потом другой снова поднесла к лицу фартук.
— Вы не обидитесь, мисс, если я позволю себе вольность…
— Поцеловать меня? Нет, конечно! — Я обняла славную женщину, и когда мы обнялись, как сёстры, я стала ещё тверже и ещё больше негодовала.
Так было, во всяком случае, в тот период, такой наполненный, что, оглядываясь назад, я поражаюсь, сколько искусства мне теперь нужно, чтобы выделить его хоть сколько-нибудь отчётливо. Я до сих пор с изумлением вспоминаю, на что тогда согласилась. Мы с моей спутницей взялись довести дело до конца, а я, похоже, была под чарами, которые заслоняли размах и далёкие, трудные последствия такого усилия. Меня вознесла на гребень высокая волна увлечения и жалости. По невежеству, по растерянности, а может, и по самонадеянности я считала простым делом справиться с мальчиком, чья подготовка к свету только-только начиналась. Я и сегодня не помню, какой план составила на конец его каникул и возобновление учёбы. Уроки со мной в то чудесное лето у него, по общему мнению, должны были быть; но теперь я понимаю, что несколько недель скорее я училась у него. Поначалу я училась тому, чего прежде почти не знала в своей маленькой, задушенной жизни: смеяться и смешить, радоваться и не думать о завтрашнем дне. Впервые, в некотором смысле, я узнала простор, воздух и свободу, всю музыку лета и всю тайну природы. И ещё было уважение, а уважение сладко. О, это была ловушка — не нарочно устроенная, но глубокая — для моего воображения, для моей чуткости, быть может, для тщеславия, для всего, что во мне легче всего загоралось. Лучше всего всё это описать, сказав, что я потеряла бдительность. Они доставляли так мало хлопот, они были так необыкновенно кротки. Я иногда задумывалась — смутно, мимоходом, — как с ними обойдётся грубое будущее (а все будущие грубы!) и как может их ушибить. У них был румянец здоровья и счастья, и всё же, будто мне поручили двух маленьких грандов, принцев крови, которых для их же блага нужно оградить и обустроить, будущие годы представлялись мне лишь как романтическое, поистине королевское продолжение сада и парка. Возможно, конечно, прежде всего, что то, что вдруг ворвалось в эту жизнь, и придаёт прежнему времени прелесть тишины — той тишины, в которой что-то собирается с силами или затаивается. Перемена и впрямь была как прыжок зверя.
В первые недели дни стояли долгие; в самые погожие из них у меня бывал мой собственный час, как я его называла: когда для воспитанников чай и сон уже миновали и перед тем, как уйти к себе совсем, у меня оставался небольшой промежуток наедине с собой. Как ни любила я своих подопечных, этот час нравился мне больше всего в дне; а больше всего тогда, когда, пока угасал свет (точнее, пока день медлил, а со старых деревьев в порозовевшем небе звучали последние крики последних птиц), я могла пройтись по парку и насладиться красотой и достоинством этого места, почти с чувством собственности, которое меня забавляло и льстило мне. В такие минуты приятно было чувствовать себя спокойной и правой; и, несомненно, приятно было думать, что своей сдержанностью, тихим здравым смыслом и безупречной порядочностью я доставляю удовольствие (если он вообще об этом думал!) тому, чьему нажиму я уступила. То, что я делала, было именно тем, на что он всерьёз надеялся и о чём прямо просил, и то, что я в конце концов могла это делать, оказалось радостью даже большей, чем я ждала. Я, пожалуй, воображала себя, словом, замечательной молодой женщиной и утешалась верой, что со временем это станет ясно и другим. Что ж, замечательной мне и нужно было быть, чтобы выдержать те замечательные вещи, что вскоре подали о себе первый знак.
Это случилось однажды, посреди самого моего часа: детей уже уложили, и я вышла на прогулку. Одна из мыслей, что (я теперь без малейшего смущения об этом говорю) сопровождали меня в этих блужданиях, была: как было бы очаровательно, как в очаровательной истории, вдруг кого-то встретить. Кто-то появился бы на повороте дорожки, остановился бы передо мной, улыбнулся и одобрил. Большего я не просила — только чтобы он знал; а убедиться, что он знает, можно было лишь увидев это — доброе сияние одобрения — на его красивом лице. Именно лицо, оно самое, и стояло у меня перед глазами, когда в первый из таких вечеров, в конце долгого июньского дня, я остановилась как вкопанная, выйдя из рощи и увидев дом. Остановило меня на месте, и потрясение было куда сильнее, чем допускала любая мечта, ощущение, что моё воображение в один миг стало явью. Он стоял там! Но высоко, за лужайкой, на самом верху башни, куда в то первое утро привела меня маленькая Флора. Эта башня была одной из двух, квадратных, нелепых, зубчатых построек, которые почему-то различали как новую и старую, хотя разницы я почти не видела. Они стояли на противоположных концах дома и, вероятно, были архитектурными нелепостями, отчасти спасёнными тем, что не стояли совсем отдельно и не были слишком высоки; своей пряничной древностью они восходили к романтическому возрождению, которое уже само стало почтенным прошлым. Я ими любовалась, придумывала о них всякое: все мы в той или иной мере выигрываем от величия настоящих зубцов, особенно когда они вырастают из сумерек; но на такой высоте фигура, которую я так охотно призывала, менее всего была бы на своём месте.
В ясных сумерках я, помню, пережила два отдельных толчка волнения — первого удивления и второго. Второе было острым осознанием ошибки первого: человек, встретивший мой взгляд, был не тем, кого я поспешно предположила. Меня охватило такое смятение, что даже спустя годы я не надеюсь передать его живо. Незнакомый мужчина в безлюдном месте — законный предмет страха для молодой женщины, воспитанной в уединении; а фигура, стоявшая передо мной, оказалась (в этом меня убедили ещё несколько секунд) так же мало кем-то из знакомых, как и тем образом, что был у меня в голове. Я не видела его на Харли-стрит, не видела нигде. Место же, самым странным образом, в тот же миг, самим его появлением, превратилось в пустыню. Мне, по крайней мере, теперь, когда я рассказываю об этом так неторопливо, как не рассказывала никогда, возвращается всё ощущение той минуты. Пока я смотрела на него, всё остальное вокруг вымерло. Я и сейчас, пока пишу, слышу напряжённую тишину, в которую упали вечерние звуки. Грачи перестали кричать в золотом небе, и дружелюбный час потерял на минуту весь свой голос. Но другой перемены в природе не было, разве что я видела всё с какой-то странной остротой. Золото ещё держалось в небе, воздух был прозрачен, и человек, смотревший на меня поверх зубцов, был отчётлив, как картина в раме. Так, с необыкновенной быстротой, я перебрала всех, кем он мог бы быть и кем не был. Мы стояли друг против друга на этом расстоянии достаточно долго, чтобы я с мучительной остротой спросила себя, кто он, и чтобы из-за невозможности ответить во мне поднялось недоумение, а через несколько мгновений оно стало острым.
Главный вопрос, или один из главных, который потом задают обо всяких таких происшествиях, — сколько они длились. Что ж, моё происшествие, думайте о нём что хотите, длилось, пока я хваталась за десяток догадок, ни одна из которых, насколько я видела, не улучшала положения: в доме находился (и как долго, главное?) человек, о котором я ничего не знала. Длилось, пока я слегка обижалась при мысли, что моя должность не допускает ни такого неведения, ни такого человека. Длилось, пока этот гость, во всяком случае (в том, что на нём не было шляпы, была, помню, какая-то странная вольность, знак фамильярности), с высоты своего места пригвождал меня тем же вопросом, тем же вглядыванием сквозь меркнущий свет, какие вызвало его собственное присутствие. Расстояние было слишком велико, чтобы окликнуть друг друга, но был миг, когда на меньшем расстоянии наш прямой взгляд неизбежно привёл бы к какому-нибудь вызову, нарушившему тишину, с той или другой стороны. Он стоял в одном из углов, в том, что дальше от дома, очень прямо, как мне показалось, обеими руками опираясь на парапет. Так я видела его, как вижу буквы, что вывожу на этой странице; затем, ровно через минуту, довершая зрелище, он медленно сменил место: перешёл, всё время пристально глядя на меня, в противоположный угол площадки. Да, я вполне отчётливо знала, что на всём этом переходе он не сводил с меня глаз, и я до сих пор вижу, как его рука, пока он шёл, переходила с одного зубца на другой. В другом углу он остановился не так резко и даже отворачиваясь продолжал пристально смотреть на меня. Он отвернулся; это всё, что я знаю.
IV
Продолжения я ждала: стояла как вкопанная, вся дрожа. Есть ли в Блае «тайна», вроде той, что в «Удольфских тайнах», или безумный родственник, о котором нельзя говорить: его держат под замком, и никто об этом не подозревает? Не скажу, сколько я это обдумывала и сколько, в смеси любопытства и страха, оставалась на том месте, откуда увидела его; помню лишь, что, когда я вернулась в дом, совсем стемнело. Волнение за это время, конечно, держало и гнало меня: кружа вокруг дома, я, должно быть, прошла миль три; но позднее мне предстояло быть настолько подавленной, что эта лишь заря тревоги показалась сравнительно человеческим ознобом. Самым странным во всём этом (а странно было и остальное) оказалось то, что я заметила в холле, встретив миссис Гроуз. Эта картина возвращается ко мне среди прочих: впечатление, полученное по возвращении, от широкого белого, обшитого панелями пространства, яркого в свете ламп, с портретами и красным ковром, и от доброго удивлённого взгляда моей подруги, который сразу сказал мне, что меня хватились. Тут же мне стало ясно: в её простой сердечности, в одном лишь облегчении при виде меня не было ничего, что относилось бы к происшествию, которое я принесла домой. Я не ожидала, что её уютное лицо меня остановит, и важность увиденного я как-то измерила тем, что вдруг замялась, не решаясь о нём заговорить. Из всей этой истории мало что кажется мне таким странным, как то, что настоящее начало моего страха совпало с желанием поберечь спутницу. И тут же, в приятном холле, под её взглядом, я по причине, которую тогда не сумела бы назвать, мысленно переменила решение: назвала какую-то смутную причину своего опоздания и, сославшись на красоту ночи, обильную росу и промокшие ноги, как можно скорее ушла к себе.
Там дело обстояло иначе: много дней после оно оставалось довольно странным. Бывали часы, изо дня в день, или хотя бы минуты, урванные даже у ясных обязанностей, когда мне приходилось запираться, чтобы подумать. Дело было ещё не в том, что я нервничала сильнее, чем могла вынести, а в том, что я до ужаса боялась дойти до такого состояния; ведь правда, которую мне предстояло обдумать, была проста и ясна: я не могла ничего объяснить про гостя, с которым оказалась связана так необъяснимо и всё же, как мне казалось, так тесно. Не потребовалось много времени, чтобы понять: домашние обстоятельства я могу прощупать, не задавая вопросов и не вызывая пересудов. Пережитое потрясение, должно быть, обострило все мои чувства: через три дня, просто приглядевшись внимательнее, я твёрдо знала, что слуги надо мной не подшучивали и никакой «игры» не вели. О том, что знала я, вокруг меня никто ничего не знал. Оставался один здравый вывод: кто-то позволил себе довольно грубую вольность. Это я и повторяла себе, то и дело убегая в свою комнату и запираясь. На нас, всех вместе, было совершено вторжение: какой-то беспардонный путешественник, любопытствующий по старым домам, пробрался незамеченным, насладился видом с лучшей точки, а потом ускользнул так же, как вошёл. Если он и посмотрел на меня так дерзко и тяжело, то это была лишь часть его бестактности. Хорошо было хотя бы то, что больше мы его, конечно, не увидим.
Утешение, признаюсь, было не слишком крепким: я понимала, что в конечном счёте всё остальное затмевает моя чудесная работа. Моя чудесная работа была просто жизнью с Майлзом и Флорой, и ничто не заставляло меня любить её сильнее, чем возможность броситься в неё с головой в трудную минуту. Обаяние моих маленьких подопечных было постоянной радостью, и я снова удивлялась, как напрасны были мои первоначальные страхи и неприязнь к вероятной серой прозе моей должности. Серой прозы, как выяснилось, не будет, и долгой лямки тоже; как же работе не быть чудесной, если она каждый день оборачивалась красотой? Это была сплошная романтика детской и поэзия классной комнаты. Я, конечно, не хочу сказать, что мы читали одни романы и стихи; просто иначе я не могу выразить, какой интерес вызывали во мне мои спутники. Как это описать, не сказав, что вместо того, чтобы привыкать к ним (а для гувернантки это чудо, призываю в свидетели всё наше сестринство!), я постоянно открывала в них что-то новое? В одном направлении, правда, открытия прекращались: поведение мальчика в школе по-прежнему оставалось окутано глубоким мраком. Довольно скоро, как я заметила, я научилась смотреть на эту загадку без боли. Пожалуй, ближе к правде сказать, что он сам, без единого слова, всё прояснил. Он сделал обвинение совершенно абсурдным. Мой вывод расцветал там же, где и румянец его невинности: он был просто слишком тонок и хорош для маленького мерзкого, нечистого школьного мирка и заплатил за это. Я остро почувствовала, что у большинства людей, а к ним, увы, относятся и глупые, корыстные директора, осознание подобных различий, подобного превосходства качеств неизбежно оборачивается мстительностью.
Оба ребёнка были так кротки (это был их единственный недостаток, да и он не делал Майлза тюфяком), что казались почти безличными и уж наверняка ненаказуемыми. Они были как те херувимы из анекдота, у которых, в нравственном смысле по крайней мере, нет того места, по которому шлёпают! С Майлзом, помню, у меня особенно сильно было ощущение, что у него, так сказать, нет истории. От маленького ребёнка мы ждём истории скудной, но в этом прекрасном мальчике было что-то необыкновенно чуткое и вместе с тем необыкновенно счастливое, что, как ни в ком из виденных мной существ его лет, начиналось заново каждый день. Он ни на секунду не страдал. Это я приняла как прямое опровержение того, что его когда-либо по-настоящему наказывали. Будь он дурным, ему бы «досталось», а мне это отозвалось бы рикошетом: я бы нашла след. Я не нашла ничего, и значит, он был ангелом. О школе он не заговаривал никогда, ни товарища, ни учителя не упоминал; а я, со своей стороны, была слишком возмущена, чтобы касаться этой темы. Разумеется, я была под чарами, и удивительно то, что даже тогда прекрасно это знала. Но я отдалась этому; это было противоядие от всякой боли, а болей у меня было немало. В те дни я получала тревожные письма из дома, где дела шли неважно. Но когда со мной мои дети, что на свете имело значение? Так я спрашивала себя в те краткие минуты, когда оставалась одна. Меня слепила их прелесть.
Было одно воскресенье (чтобы двигаться дальше), когда дождь лил с такой силой и столько часов, что в церковь не пошёл никто; и потому, когда день клонился к вечеру, я условилась с миссис Гроуз, что, если вечером прояснится, мы вместе сходим на позднюю службу. Дождь, к счастью, перестал, и я стала собираться на прогулку, которая по парку и по хорошей дороге в деревню заняла бы минут двадцать. Спускаясь вниз, чтобы встретить коллегу в холле, я вспомнила о перчатках, которым требовалось три стежка и которые их получили (при публике, пожалуй, не слишком назидательно), пока я сидела с детьми за воскресным чаем, который в виде исключения подавали в той холодной, чистой храмовой комнате красного дерева и меди, «взрослой» столовой. Перчатки остались там, и я зашла за ними. День был достаточно серым, но дневной свет ещё держался, и, переступив порог, я не только узнала на стуле у широкого окна, тогда закрытого, нужную вещь, но и заметила человека по ту сторону стекла, смотревшего прямо внутрь. Одного шага в комнату хватило; увидела я мгновенно; всё было там. Человек, смотревший прямо внутрь, был тем, кто уже появлялся мне. Он явился снова — не скажу, что отчётливее, это было невозможно, но ближе, и эта близость означала шаг вперёд в нашем знакомстве, так что, встретив его взгляд, я ахнула и похолодела. Он был тот же, тот же, и виден был, как и прежде, по пояс: окно, хотя столовая была на первом этаже, не доходило до самой террасы, на которой он стоял. Лицо его было у самого стекла, но от такого лучшего обзора, как ни странно, лишь яснее стало, насколько сильным было прежнее впечатление. Он пробыл лишь несколько секунд, достаточно, чтобы убедить меня, что он тоже видит и узнаёт, а я смотрела на него так, точно знала его всю жизнь. Но на этот раз случилось то, чего раньше не бывало: его взгляд, направленный мне в лицо сквозь стекло и через всю комнату, был так же глубок и тяжёл, как тогда, но на какое-то время оставил меня, и я могла следить, как он по очереди останавливается на нескольких других предметах. И тут меня как ударило уверенностью: пришёл он не за мной. Он пришёл за кем-то другим.
И тут я поняла (это было знание посреди ужаса), и понимание подействовало на меня необыкновенно: я ещё стояла, а во мне уже зазвенели долг и мужество. Говорю «мужество», потому что я, без сомнения, зашла уже далеко. Я выскочила в ту же дверь, добежала до входной, мигом оказалась на подъездной аллее, что было духу пронеслась по террасе, завернула за угол и оказалась на виду. Но смотреть было не на что: мой гость исчез. Я остановилась, едва не упав от настоящего облегчения, но тут же обвела взглядом всё вокруг и дала ему время появиться снова. Я говорю «время», но сколько его было? Сегодня я не могу толково сказать о длительности таких вещей. Чувство времени, должно быть, мне изменило: они не могли длиться так, как мне тогда казалось. Терраса и всё место, лужайка и сад за ней, всё, что я видела из парка, были пусты великой пустотой. Были кусты и большие деревья, но я твёрдо знала, помню, что ни одно из них его не скрывает. Он либо здесь, либо нет: раз я его не вижу, значит, нет. Я ухватилась за эту мысль; потом, по наитию, вместо того чтобы вернуться тем же путём, подошла к окну. Смутно я чувствовала, что надо встать там, где стоял он. Я так и сделала: прижалась лицом к стеклу и посмотрела, как смотрел он, в комнату. И вот, как нарочно, чтобы показать мне, что именно видел он, из холла вошла миссис Гроуз — так же, как только что вошла я, когда он смотрел. Передо мной встала полная картина того, что уже случилось. Она увидела меня, как я увидела своего гостя; она замерла, как замерла я; я передала ей что-то от того удара, который получила сама. Она побелела, и я спросила себя, не побелела ли я так же. Словом, она уставилась и отступила точно по моему образцу, и я знала, что она выйдет и обойдёт дом ко мне и что мы вот-вот встретимся. Я осталась где была и, пока ждала, думала не об одном. Но упомяну лишь об одном. Я задавалась вопросом, почему она испугалась.
The free sample has ended.