Read the book: «По обе стороны от Индии. Калейдоскоп моей памяти»

Подписывайтесь на Telegram-канал издательства «Международные отношения»

Второе издание, переработанное

© Троценко Г. П., 2024

© Подготовка к изданию и оформление ООО «Издательство “Международные отношения”», 2024

Предисловие ко второму изданию

Представленное произведение – второе издание моей книги (Троценко Т.П. По обе стороны от Индии. Калейдоскоп моей памяти. М.: КнигИздат, 2023). Первое, в силу ряда обстоятельств, вышло весьма ограниченным тиражом и, соответственно, не получило широкого распространения. По сравнению с предыдущим данное издание является заметно расширенным и актуализированным в том, что касается страноведческой и общефилософской проблематики.

Поскольку настоящую работу все же, строго говоря, нельзя отнести к научному или профессиональному исследованию, я посчитал оправданным сохранить значительную часть автобиографического материала, содержащегося преимущественно в первой главе книги, который дает представление не только о том, как и в каких условиях происходило становление моей личности, но в известной степени и об особенностях того времени на периферии Советского Союза спустя почти десять лет после Великой Отечественной войны.

И все же основная цель книги – это рассказ о профессиональном пути дипломата-востоковеда, о характере моей работы в Пакистане и Бангладеш с подробным анализом узловых событий и неоднозначных процессов, разворачивавшихся в том числе и на моих глазах в странах, с которыми я был связан на протяжении всей своей более чем сорокалетней дипломатической карьеры. В этой части повествования я не только делюсь какими-то наблюдениями бытового или социокультурного характера, но и на правах кандидата исторических наук делаю собственные академические зарисовки и обобщения относительно политического развития этих стран Южной Азии. Не обошел я вниманием и некоторые особенности внутренней атмосферы и специфики деятельности наших загранпредставительств в названных странах.

В заключительном разделе книги я также посчитал нужным поделиться – на основе обретенных знаний, жизненного опыта и здравого смысла – своим пониманием и по некоторым извечным вопросам бытия. Я далек от ожидания того, что мои выкладки общефилософского порядка полностью совпадут с точкой зрения всех читателей, но надеюсь, что эти размышления по крайней мере послужат поводом глубоко задуматься над затронутыми проблемами.

Предисловие

О том, что время летит стремительно, говорилось миллионы раз. И все же каждый вынужден ощутить это на себе. Причем фиксируется это ощущение тем чаще, чем дальше мы отдаляемся от изначальной точки отсчета своей жизни. Констатация этого ощущения носит, как правило, все более ностальгирующий характер. Действительно, большая часть жизни уже прожита, а оставшаяся – неизвестна по своей продолжительности и, как правило, не сулит физического и душевного комфорта. Это и побуждает с щемящей тоской вспоминать то время, когда жизнь казалась бесконечной по протяженности и безграничной по возможностям. Уходящее время, словно комета в небе, оставляет за собой длинный хвост из событий и дел. Все они, разные по своему характеру и значимости, и составляют содержание и смысл жизни каждого из нас. Уже позже, оглядываясь назад, порой думаешь: а что было бы, если бы поступил не так, а эдак? Одни считают, что есть какая-то предопределенность и закономерность в траектории их жизни, а другие утверждают, что все, начиная с самого факта рождения, строится на случайностях. Более точный ответ на этот вопрос дает, пожалуй, один из философских постулатов, согласно которому закономерность есть пересечение случайностей.

Жизнь каждого человека уникальна и неповторима. Она одновременно является и интегральным элементом, и отражением того времени, в которое мы живем. Для потомков она может быть как интересна в виде некоего исторического материала для понимания специфики эпохи в разных ее проявлениях, так и поучительна в плане познания особенностей человеческих взаимоотношений, которые, несмотря на всеохватывающий и динамичный научно-технический прогресс в обществе, строятся по давно сложившимся и в основе своей несокрушимым лекалам и правилам, понятиям, порой весьма далеким от официально декларируемых обществом морали и нравственности.

Мое повествование будет предельно достоверным и лишенным по возможности предвзятости в изложении и оценке тех событий и явлений, свидетелем и участником которых я был сам. Какова же цель моего повествования? Описывая свою жизнь практически с самого начала, я, прежде всего, хочу дать представление моим сыновьям о том, в каких условиях и при каких обстоятельствах жил их отец, как и под влиянием чего в дополнение к генетической составляющей формировались его личность, в том числе его характер, а также отношение к окружающему миру. Одним словом, эта часть книги представляет собой своеобразную исповедь и отчасти назидание для самых близких. Что же касается основной части творения, связанного уже с моей профессиональной деятельностью, то она рассчитана на более широкий круг читателей. Эту часть предваряет описание того, как я вообще оказался на дипломатическом поприще и думал ли я об этом до того, как это уже практически случилось. Если коротко ответить на последний вопрос, то такая возможность была за пределами моего воображения и фантазии. В том, что это все же произошло, проявили себя в полной мере Его Величество Случай и богиня Фортуна.

Пройдя уже значительный путь в жизни, я уверовал в то, что если не все, то многое в этом мире построено на случайностях. Да, случайности могут быть разные и, соответственно, иметь разный масштаб и характер последствий для каждого человека. В обоснование своего тезиса могу сказать, что и настоящий мой труд в известной мере тоже представляет собой результат случайностей. Попробую разъяснить.

Перед выходом в отставку с дипломатической службы я предполагал сотворить нечто значительное в академическом ключе по Бангладеш, однако, когда уже оказался на заслуженном отдыхе, посчитал, что этим заниматься, пожалуй, несколько поздно, да и сомнения были, насколько мое творение будет востребовано в условиях современного динамичного мира. Тем не менее укоренившаяся за годы активной жизни привычка к письменно-печатному творчеству, дающему ощущение движения, ощущение смысла существования, все же сохранялась и ждала удобного случая, чтобы вновь проявить себя. Такой случай представился, когда по инициативе нескольких моих сокурсников накануне 50-летия окончания Московского государственного института международных отношений (МГИМО) Министерства иностранных дел СССР возник проект выпуска сборника статей тех, кто учился на одном потоке в этом учебном заведении. Я оказался в числе поддавшихся искушению представить на всеобщее обозрение свои мысли и соображения. В развитие этого проекта, который материализовался в виде выпущенной издательством «МГИМО-Университет» в 2021 году книги «Дорогами нашей жизни», появилась идея написания отдельных индивидуальных работ с освещением гораздо большего диапазона событий и времени. Эта идея, созвучная моему внутреннему настрою, была инициирована моим сокурсником и другом с институтских лет, а ныне видным ученым – доктором исторических наук, доктором политических наук, профессором, действительным членом Академии политической науки Яковом Андреевичем Пляйсом. Благодаря его деликатным, но настойчивым побуждениям я и отважился взяться за это дело.

Как при подготовке упомянутой выше статьи в сборнике, так еще в большей степени при написании настоящей работы у меня были определенные сомнения насчет того, смогу ли я освоить новый для себя стиль изложения. Да, я обрел немалый опыт подготовки информационно-справочных и аналитических документов за время более чем 40-летней дипломатической службы, а при написании кандидатской диссертации, научных статей и монографий в известной мере удалось также освоить и академическую манеру изложения, однако указанные стили были как бы обезличены и обездушены, в них не было места для передачи своих личных оценок, ощущений и эмоций. Настоящее же творение представляет собой некую эклектику, состоящую, с одной стороны, из изложения ряда аспектов истории, национальных особенностей, внутренней и внешней политики (с акцентом на двусторонние отношения с СССР/ Россией) тех стран Южной Азии, где мне в общей сложности пришлось проработать более двадцати лет, а с другой стороны, из личной и профессиональной автобиографии, наблюдений и обобщений по непосредственно практической работе в дипломатических учреждениях. Последнее я описал в реалистическом ключе, лишенном предвзятости и приукрашивания.

Дипломатическая жизнь – в данном случае имеется в виду прежде всего внутренняя жизнь коллектива Посольства и любого другого загранучреждения – состоит не только и не столько из официальной и парадной части, но и каждодневной рутины, в которой есть свои проблемы и трудности, а также в наибольшей степени проявляются особенности, как позитивные, так и негативные, работающих в этом коллективе людей. Допускаю, что мои откровения по этой части дипломатической жизни кому-то могут не понравиться. Что ж, каждый имеет право на свое видение и оценку того или иного явления в современной жизни.

Что касается выбора названия книги – «По обе стороны от Индии», – то он был продиктован тем, что большая часть творения все же посвящена Пакистану и Бангладеш, где я был в длительных командировках. Эти страны, находящиеся на западе и на востоке от Индии, являются географическими рубежами Южной Азии. В Индии, сердцевине Индийского субконтинента, мне пришлось побывать только проездом или в краткосрочной командировке, а потому излагать какие-то свои собственные наблюдения и умозаключения больших оснований нет. Тем не менее Индия довольно часто упоминается в работе опосредованно через Пакистан и Бангладеш.

По поводу же подзаголовка, как бы дублирующего основное название книги, хотел бы пояснить, что он говорит о том, что значительная часть работы состоит все же из сохраняющихся в моей памяти личных воспоминаний и наблюдений по широкому кругу вопросов. Хотя я и стремился подать их в хронологическом порядке, это не всегда получалось, так как при изложении пришлось делать какие-то дополнения, пояснения и экскурсы – и все это опять же созвучно идее калейдоскопа, при повороте которого всегда возникает некая новая мозаика. Хочу опять же заметить, что при описании всех препарируемых мною событий, фактов, людей и т. д. я стремился к максимальной достоверности и объективности; это касается в том числе и всех данных и характеристик, даваемых разным аспектам жизнедеятельности упоминаемых стран.

Возможно, кому-то покажется, что я излишне откровенно и детально подал некоторые стороны своей автобиографии. В этой связи хочу пояснить, что на это меня побудило желание показать, как по ряду параметров в начале своего жизненного пути я далеко отстоял от того, чем позднее пришлось заниматься по жизни. За счет последнего я хотел также противопоставить широко известному понятию «американская мечта» «советскую реальность», которая давала человеку возможность реализовать себя, при условии что он сам этого хочет, независимо от того, к какой страте общества он относится, при том что в отличие от «американской мечты» ему совсем не обязательно было идти по трупам к достижению своей цели.

И наконец, хочу выразить надежду на то, что читатель найдет для себя что-то интересное и полезное в моей работе.

Глава первая
Начало всех начал

Мои корни. Жизнь в деревне

Вопреки расхожему утверждению о том, что основное свойство памяти – это забывать, моя память хранит в своих «закромах» очень многое, в том числе и то, что я сам бы предпочел забыть, но не в состоянии это сделать. В известной мере память автономна и избирательна. Она хранит в своих глубинах не только яркие и значимые события и факты, но и те, которые являются, в общем-то, вполне будничными и малозначимыми. Совокупность одних и других дает некую возможность как бы вернуться или, скажем, заглянуть в то ушедшее безвозвратно прошлое со всеми его достоинствами и недостатками. Не только заглянуть, но и где-то даже понять, благодаря или вопреки каким обстоятельствам формировалась твоя личность и представления об окружающем тебя мире.

Мои самые первые воспоминания относятся к тому времени, когда мне было примерно четыре года. Касаются они, прежде всего, того непосредственного окружения, в котором я находился. Это, в первую очередь, мои родители, а также родители родителей. Жили мы тогда в сельской местности северо-западного района Казахстана, граничащего с входившей в состав России Оренбургской областью. Деревня Красноярка (в официальных документах: поселок Красноярск Мартукского района Актюбинской области), где я родился на самом стыке 1947 и 1948 годов, а двадцатью четырьмя годами ранее – мои родители, находилась примерно в 30 километрах от реки Урал. Ландшафт этого района состоял из невысоких гор (отрогов Уральского хребта), сменяемых возвышенностями, переходящими в степные пространства с редкими лесами.

Следует сказать несколько слов о моей родословной, а также о том, как мои предки оказались в этой части Казахстана. Как известно, в самом начале XX века возглавляемое П.А. Столыпиным царское правительство проводило аграрную реформу, одним из элементов которой было предоставление малоземельным или безземельным крестьянам центральных районов России, в том числе и Малороссии, свободных земель в присоединенных к Российской империи в конце XVIII и первой половине XIX века северных, в основном степных, районах Средней Азии, в частности в Тургайской области. Именно в рамках этого освоения свободных (правильнее сказать – малозаселенных коренными казахами/киргизами, к тому же на тот момент в большинстве своем кочевниками) земель мои прародители – прадеды и прабабки – и оказались в районе Зауралья (в данном случае имеются в виду районы за рекой Урал). Выехали они, как мне рассказывали дед и бабка по материнской линии, из Полтавской губернии. У указанного столыпинского проекта, вероятно, была некая регламентация, следствием которой по факту стало то, что Тургайская область в подавляющем большинстве была заселена выходцами из Малороссии. Подтверждением этого было то, что основным языком общения расселившихся здесь переселенцев был украинский, а созданные ими поселения носили такие названия, как Андреевка, Зеленый Гай, Полтавка, Родниковка, Хлебодаровка и т. и. К моменту моего появления на свет эти сельские районы были уже достаточно заселены, чему в известной степени поспособствовала и Великая Отечественная война, когда беженцы и перемещенные лица из европейской части и дальневосточного региона Советского Союза получали тут пристанище, уменьшая тем самым долю коренного населения, редкие поселения (аулы) которых находились в основном южнее.

Деда по отцовской линии, Степана Троценко, я никогда не видел и ничего о нем не знаю. Сожалею, что не удосужился в свое время поинтересоваться о нем у своего отца. Бабка по отцовской линии – Анна Ивановна (баба Анюта), девичья фамилия Артюхова; ее родной брат (если не ошибаюсь, Петр) жил примерно в 30 километрах от Красноярки в поселке Новоуральск (на берегу р. Урал) Кувандыкского района Оренбургской области. Была у бабы Анюты и родная младшая сестра, о которой я узнал уже много позже от отца и к которой в 1969 году приезжал «нежданчиком» в гости в Таллин. Несмотря на русские корни (были, как я узнал позже от отца, и польские), баба Анюта говорила только на украинском, по крайней мере в обиходе и со мной. Была она грамотна, хотя уровень ее грамотности мне неизвестен. Могу лишь предполагать, что она в свое время училась, вероятнее всего, в церковно-приходской школе. Родители мамы – Остапенко Илья Васильевич и Прасковья (отчество не помню) были, судя по всему, чисто украинского замеса и из потомственных крестьян. Оба были неграмотны. Семья у них, в отличие от отцовской, была большая, в том числе включающая в себя пятерых детей: Георгий (погиб во время Великой Отечественной войны), Мария, Марина (моя мать), Павел и Сергей.

Родители мои получили 6-классное образование в школе в той же деревне, где и родились. Оба они были призваны в 1942 году на фронт: отец – на Западный (прошел от Сталинграда до Будапешта), а мать – на Дальневосточный (служила в составе частей по материально-техническому обеспечению войск). Участие родителей в Великой Отечественной войне было отмечено государственными наградами, в частности отец был награжден орденом Красной Звезды, орденом Красного Знамени и орденом Отечественной войны I степени, а также медалями («За оборону Сталинграда», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и «За взятие Будапешта»). После войны родители вернулись в родную деревню, а примерно через два года после моего рождения вся семья, включая бабу Анюту, переехала в Андреевку, соседнее и более крупное село, где были и большие возможности для трудоустройства. Отец исполнял некие управленческие функции в администрации колхоза, а мать работала в сельском магазине. Отец был среднего роста, поджарый и отличался довольно живым и общительным характером. Мать же примерно того же роста, что и отец, и без особой склонности к полноте, внешне была более сдержанной, но все же с характером. Оба родителя значительную часть времени проводили на работе, а потому первые свои годы я находился в основном под присмотром бабы Анюты. Поскольку я был единственным внуком от единственного сына, баба Анюта меня очень любила. У живших хотя и рядом, но все же отдельно деда и бабки по материнской линии на тот момент уже было несколько внуков от других детей, а потому их отношение ко мне было более спокойным, я бы даже сказал, несколько равнодушным.

Итак, как уже было сказано выше, когда мне было около двух лет, наша семья перебралась в Андреевку, находившуюся примерно в 10 километрах от Красноярки. В последующие три года, пока мы жили в этом селе, и прошло мое самое раннее детство, когда происходило формирование памяти и в целом сознания. До сих пор удерживаемые памятью отдельные события и факты того времени не имеют между собой какой-то четкой взаимосвязи и всплывают, скорее, как некие фрагменты чего-то большого, смысл и значимость которого я еще не вполне понимал. Сейчас даже затруднительно разложить все эти воспоминания хронологически безошибочно, тем не менее я попробую воспроизвести эти мозаичные «картинки» в той последовательности, которая представляется мне наиболее вероятной.

Более или менее определенно отпечаталась в моей памяти наша жизнь в Андреевке. Своего жилья в этой деревне у нас не было, а потому родители арендовали дом (хату) у односельчан. В силу своего малолетства этот дом тогда представлялся мне достаточно большим, хотя позже, когда я уже подростком эпизодически приезжал из города в деревню на летние каникулы к своим родственникам, мог видеть, что это была довольно обычная во всех отношениях саманная хата на окраине деревни, с двухскатной крышей, расположенная в лощинке между сельской дорогой и речушкой под названием Тарантул.

Неплохо помню я внутреннее строение и убранство нашего жилья, т. е. то, что ныне мы называем интерьером. Жилая часть дома состояла из многофункциональной комнаты и большой прихожей, где к тому же располагалась так называемая русская (она же и украинская) печь. Как известно, достоинством таких печей было то, что они использовались не только для приготовления пищи, но и для обогрева всего дома. Непременным атрибутом печи было наличие обогреваемого ею лежака, т. е. места, где можно было спать и отдыхать. Особенностью печи в нашей хате было то, что она имела два лежака: один в прихожей, а другой непосредственно в жилой комнате. Предметов мебели было немного: помимо родительской железной кровати, деревянного стола, лавок да бабушкиного, опять же деревянного, сундука с росписью под хохлому, ничего другого я не помню. Освещение в доме было исключительно за счет дневного света и керосиновой лампы. В памяти запечатлелась картинка, как в зимние вечера мои родители, баба Анюта и кто-либо из живших рядом хозяев дома или навещавших родственников матери (главным образом, ее брат и, соответственно, мой дядя – дядько Павло) азартно резались в «дурака». Других развлечений у взрослых практически не было. Были в жилой комнате дома еще два небольших, но примечательных предмета. Одним из них было не замолкающее в течение дня радио в виде черного воронкообразного круга, в середину которого было вмонтировано транслирующее устройство. Программа радиовещания не отличалась особым разнообразием: часто передавались оперные арии в женском исполнении, которые баба Анюта называла «скавчання» (собачье скуление), да диктовка текста каких-то патриотических и лирических шлягеров того времени. Другим предметом, непременным практически в каждой деревенской избе, несмотря на атеистическую пропаганду властей, была икона, находившаяся, как водится, в правом верхнем углу горницы. Какой святой был изображен, сейчас я уже не смогу определить. В памяти, однако, остался один случай, связанный с иконой.

В какой-то сумеречный зимний день, очнувшись от полуденного сна на теплом лежаке печи в горнице, я хотел спуститься вниз по пристроенным ступенькам, но в этот момент посмотрел в диагонально противоположный угол комнаты, где под потолком висела икона, – и наши взгляды, мой и святого на иконе, пересеклись. Я вдруг почувствовал какой-то испуг от прямого, устремленного на меня взгляда святого. Я невольно попятился назад и спрятался за перегородкой печи. Еще несколько раз я пытался выйти из своего укрытия, но каждый раз натыкался на строгий взгляд святого с иконы, а потому опять прятался за перегородкой. Спустился я с печи только тогда, когда вернулась баба Анюта, выходившая из дому по каким-то делам. На жалобу насчет преследования меня святым она отреагировала: «Мабуть, ти нашкодив, и вш на тебе сердився» («Видимо, ты напроказничал, и он на тебя сердился»).

Бабе Анюте в пору моего уже более-менее осмысленного детства было, видимо, лет 50 с небольшим. Была она чуть ниже среднего роста и весьма умеренной физической комплекции. Характер у нее был доброжелательный, спокойный и рассудительный. Одевалась она, как все деревенские женщины старшего возраста того времени, в длинную холщовую юбку темного цвета и под стать ей кофту, а на голове – ситцевый платок, прикрывающий седые волосы, которые закручивались в узел и закреплялись деревянным гребнем. Ей была свойственна некоторая набожность. Перед сном она шепотом читала короткую молитву и крестилась. Поскольку мы спали вместе, то, глядя на ее ритуал отхода ко сну и желая как бы ей угодить, я тоже крестился, хотя и не был крещеным. Несмотря на свою физическую тщедушность, она тем не менее не робела перед возникающими проблемами, для решения которых необходима была отнюдь не женская сила.

Как в любом деревенском доме того времени, у непосредственно жилой части строения было смежное с ней помещение для скота, что позволяло в числе прочего беспрепятственно проходить туда в любое время, что имело особую значимость зимой, когда снаружи были трескучие морозы, а дома заносило снегом порой по самую крышу. В нашем скотнике (сараем это помещение, по моему мнению, назвать нельзя, так как он представляет все же отдельно стоящее строение) размещалась опять же обычная для рядовой деревенской семьи живность, а именно: помимо двух десятков кур были также корова, лошадь, свинья и/или пара-тройка овец. Когда у последних появлялся приплод, то его, чтобы он не замерз, зачастую брали в прихожую часть дома, где была печь. Помню, как я в ту пору с удовольствием резвился с шустрым и игривым ягненком. Да, был в доме еще один обитатель. Это светлого окраса пес Трезор. Когда мы жили в Красноярке, соседи мне подарили его еще щенком. К сожалению, Трезор недолго прожил с нами. В одну из зимних ночей, когда рядом с домом в поисках пищи рыскала волчья стая, Трезор каким-то образом выскочил из хаты и был, естественно, растерзан и съеден волками. Следы этой драмы мы могли видеть утром следующего дня на ослепительной белизне снега. Волки, в общем-то, были частыми гостями в нашей деревне, тем более что их собственные логова находились примерно в паре-тройке километров от поселка в небольших лесках. Помню еще одну сцену с участием этого «соседа». Опять же в какой-то слегка сумеречный зимний день мы с отцом ехали в запряженных лошадью санях невдалеке от деревни. Вдруг откуда-то появился и пристроился за нами на расстоянии 15–20 метров от саней волк. Лошадь стала нервно храпеть, мой отец тоже напрягся, тем более что при себе у нас не было не только ружья, но и какого-то другого орудия для возможной схватки с хищником. В силу своего малолетства я не понимал всей серьезности опасности и, полулежа на охапке сена в санях, просто наблюдал за происходящим. К счастью, мы приблизились к деревне, и волк отстал от нас.

В памяти осталось еще одно обстоятельство нашей жизни в Андреевке. Дом, где мы жили, как я уже отмечал, находился на окраине деревни и рядом с сельской дорогой. По другую сторону дороги, примерно в 150 метрах от нас, располагалось небольшое чеченское поселение. Оно представляло из себя несколько наскоро сделанных жилых строений, больше похожих на загоны для скота, но под крышей. Могу предположить, что там жили полтора-два десятка людей. Поселение было обособлено от деревни не только своим расположением, но и, как я мог слышать по каким-то репликам взрослых, по своей социальной жизни. Вынес я также ощущение того, что отношение коренных сельчан к неожиданно появившимся несколькими годами ранее соседям было настороженно-любопытствующим. Помню, как в какой-то момент, слыша доносившийся из поселения в течение нескольких дней подвывающий женский плач, взрослые говорили о факте кражи чеченцами у соплеменников в другой деревне молодой женщины для одного из своих мужчин. Соседство с представителями Кавказа в известной степени затронуло и меня. Было это так. Родители купили мне трехколесный велосипед, что в ту пору было большой редкостью, тем более в деревне. Несколько раз этот велосипед похищал у меня чеченский мальчуган по возрасту чуть постарше меня.

Начало 1953 года запомнилось мне тем, как односельчане реагировали на смерть Сталина. Деревня хотя и не была большой, тем не менее в ее центре, рядом с магазином, где работала мама, стояла трехметровая статуя вождя в полный рост. Разумеется, я еще не понимал, что это была за личность. Когда же «вождь народов» умер в начале марта 1953 года, то по деревне, где еще стояла зима со снегом и ослепительным солнцем, на многих домах появились большие красные флаги с черными лентами, по радио играла траурная музыка, а люди в моем окружении были в самом деле взволнованы и опечалены, задаваясь вопросом, что же будет дальше.

Не знаю, была ли какая-то отдаленная связь между этим событием и тем, что летом 1953 года наша семья по инициативе отца решила покинуть деревню и переехать в областной центр, т. е. в находившийся от Андреевки на расстоянии примерно 70 километров город Актюбинск. Думаю, все же более вероятной причиной нашего переезда было то, что у отца в силу его характера появилось желание сменить образ жизни, тем более что в городе у него было много фронтовых товарищей.

В деревню Андреевку я впоследствии неоднократно приезжал во время школьных летних каникул. Навещал я свою, по существу, «малую родину» с большим желанием, так как здесь я чувствовал почти полную свободу и было много, как мне казалось, всегда готовых видеть меня родственников по материнской линии – не только старшее поколение, в частности дед и бабка, а также двое дядей и тетка, но и немалое число двоюродных братьев и сестер. Дяди и тетка принимали меня, в общем, радушно и гостеприимно, тем более что мама с лихвой возмещала им все расходы по моему пребыванию. Напрягало лишь одно обстоятельство. Между представителями старшего поколения родственников по нарастающей происходили какие-то разногласия и трения, в том числе по вопросу дележа скудного родительского наследства и обязанностей по заботе о родителях, т. е. о моих деде и бабке Остапенко. В связи с моими заездами на побывку они ревностно отслеживали, к кому первому из них я зашел по приезде и остался на постой. Чаще других я останавливался у дядьки Павла, в том числе и потому, что его сын и мой двоюродный брат был близок мне по возрасту.

Время в деревне проходило беззаботно и весело. Со своими двоюродными братьями и несколькими деревенскими друзьями мы бродили по соседним возвышенностям и лескам, собирали ягоды и съедобные травы, купались в местной речушке Тарантул, а также спортивного интереса ради разоряли птичьи гнезда и истребляли степных сусликов. Здесь же старший двоюродный брат (сын тети Маруси) научил меня езде на мотоцикле. Пребывание в деревне давало также и такую возможность, как поедание с грядки плодов и ягод нового урожая… Но все это будет несколько позже, а пока же наша семья нацелилась на переезд в город.

Жизнь в городе. Семейные неурядицы

Переезд в Актюбинск (ныне Актобе), а точнее в Жилой городок (в обиходе – Жилгородок) – возникшее в годы Великой Отечественной войны городское поселение при Актюбинском заводе ферросплавов (АЗФ), – запомнился мне так: мы с бабой Анютой едем в кузове грузовика, где поместился весь небогатый скарб нашей семьи, в том числе родительская железная кровать, бабушкин сундук да пара деревянных лавок и стол. Отец, насколько помню, был слегка навеселе и сидел в кабине с шофером. Мама, похоже, приехала в город чуть позже.

Жилгородок являлся обособленной частью Актюбинска и находился от него примерно на расстоянии 5–6 километров. Он состоял как из сотни-полутора домов частной застройки, так и из нескольких десятков одно- и двухэтажных строений городского типа, в том числе построенных во время Великой Отечественной войны пленными, лагерь которых находился недалеко от поселения. Особенностью Жилгородка было и то, что находившийся в паре километров от него АЗФ через свои гигантские конусообразные трубы при соответствующем направлении ветра часто накрывал поселение густым и едким дымом. Позднее, уже в начале 60-х годов, рядом с АЗФ был построен и крупный химический комбинат, который также выбрасывал в окружающую среду свои отходы. В ту пору насчет экологии власти особо не заморачивались.

В Жилгородке мы поселились в одной из примерно 16 комнат типового деревянного барака. Отец, опять же, как понимаю, благодаря фронтовым товарищам получил некую административную должность в районном домоуправлении, а мама стала работать в местном магазине универсального профиля. Кратко опишу наше житье в бараке. Прежде всего следует сказать, что этот вариант коммунального проживания в отличие от двух других типовых многоквартирных домов, построенных в Жилгородке, был рассчитан в основном на неприхотливых или «транзитных» жильцов. В том районе Жилгородка, где мы поселились, примерно два десятка деревянных бараков соседствовали с домами частной застройки, а также приблизительно с таким же числом типовых одноэтажных деревянных домов на четыре квартиры и двухэтажными блочными домами на восемь квартир. Контингент жильцов как нашего, так и соседних бараков был довольно пестрым. Здесь были не только и не столько такие, как мы, выходцы из близлежащих деревень, но большей частью переселившиеся по соображениям трудоустройства из других республик и областей Советского Союза. Помимо этого какая-то часть жильцов была представлена принудительно переселенными – в основном уже в послевоенное время – из Прибалтики, Кавказа, Крыма и Дальнего Востока, а также теми, кто освободился из мест лишения свободы и не имел права на возвращение в центральные районы Советского Союза. Особым комфортом барак не отличался. Хотя номинально в нем было отдельное помещение для общей кухни, а также туалет (один!), жильцы первое использовали практически лишь для того, чтобы из водопровода набирать воду (была только холодная), а вторым вообще не пользовались, так как туалет постоянно был неисправен, а потому естественную нужду справляли в деревянной кабинке во дворе.

Предоставленная в наше распоряжение комната по площади была примерно 15 квадратных метров. В ней мы и разместили свой привезенный из деревни скарб, включая и упоминавшийся выше бабушкин сундук, в котором помимо каких-то предметов одежды были и ее неиспользованные сбережения по жизни: несколько казначейских билетов разного достоинства и разного времени («николаевки», «керенки» и банкноты уже советского периода вплоть до денежной реформы 1947 года). Других, сколько помню, значимых элементов мебели не было, не считая того, что у нас с бабой Анютой тоже появилась кровать, а у стены стоял небольшой стол, на котором располагалась изготовленная кустарным способом одноконфорочная электроплита с оголенной спиралью. В комнате у двери был еще небольшой встроенный шкаф до потолка, а под деревянным полом – отрытый предыдущими жильцами погреб, где можно было хранить скоропортящийся провиант (о холодильниках народ в то время в массе своей даже не знал). На стене над столом висела небольшая скатерка-вышивка с изображением цветов и надписью “Guten Morgen!”. Она представляла собой один из немногих «трофеев», привезенных отцом из Германии.

Что же касается обитателей этого жилья, то в нем находились не только мои родители и мы с бабой Анютой, но и проживавший у нас некоторое время перед призывом в армию двоюродный брат отца Виктор Артюхов (сын жившего в Новоуральске брата бабы Анюты). Но это еще не все! Помимо небогатого скарба из деревни в город была привезена и наша корова, размещавшаяся в одном из отсеков шлаконаливного коммунального сарая недалеко от барака. Когда зимой корова отелилась, то по соображениям сохранности (в сарае было холодно) теленок некоторое время тоже находился в нашем жилище. Думаю, сейчас даже трудно представить, как на 15 квадратных метрах размещались пятеро человек и совсем не малогабаритное животное. А тогда все это было, можно сказать, в порядке вещей, и, насколько помню, никто из живущих в таких условиях особо не комплексовал, а что касается меня лично, то я даже был рад, что у меня есть такой «друг», с которым могу бодаться. И вот в этом жилище протекала примерно два года наша жизнь.

Для меня жизнь приобрела новые измерения. В сравнении с деревней здесь было людно, и если в Андреевке у меня была пара-тройка приятелей-сверстников, с кем я иногда общался, то в городе таковых было много больше, притом что это была детвора не только из нашего барака, но и из соседних. Другим новым обстоятельством жизни в городе было то, что здесь все говорили на русском и почти никто – на украинском, который на тот момент был для меня практически единственным языком общения. Из-за этого нюанса я тут же получил от сверстников прозвище «хохол», которое сохранялось за мной до того, как я пошел в школу. Освоение русского языка происходило ненавязчиво как в процессе общения с дворовой детворой, так и за счет эпизодического чтения мне родителями (они, сколько помню, говорили в основном на русском даже тогда, когда мы жили в деревне, – должно быть, это было следствие пребывания на фронте) русских народных сказок, а также некоторых сказок А. С. Пушкина, в частности «Песни о вещем Олеге» и «Руслана и Людмилы». Одним словом, изучение русского языка шло в том числе с учетом предстоящей учебы в школе, но без фанатизма. Помню, как-то я был с родителями в гостях у также живших в городе родственников второй очереди, и отец, желая продемонстрировать, каких успехов я достиг в освоении русского языка, попросил меня назвать ряд букв из алфавита с подсказками в картинках. Когда я дошел до буквы Ц, то уверенно сказал «курча». Все рассмеялись.

Развлечений у детворы из бараков было немного: тусовались по коридорам и углам нашего общего дома, а также во дворе, пускали мыльные пузыри и бумажные самолетики, изредка ходили, главным образом со взрослыми, на протекавшую примерно в 3 километрах от Жилгородка реку Илек. Большое оживление происходило в наших рядах в двух случаях. Первый из них был тогда, когда в наш общий двор въезжала запряженная лошадью повозка, управлявшаяся китайцем-старьевщиком, который возвещал о своем прибытии криками «Тяпка, кося», что, по идее, должно было означать «тряпки и кости», в обмен на которые он давал глиняные свистульки, надувные цветные шарики, пистолетики с пистонами, рыболовные крючки, нитки-мулине, сахарные петушки на палочке и что-то еще такое же нехитрое, но вполне привлекательное для детворы и части взрослых. Другим поводом для радости был периодический завоз эскимо в буфет в соседнем бараке, где находилось училище для курсантов стоявшей в городе военно-воздушной части. Видимо, по этой причине я до сих пор из всех видов мороженого предпочитаю именно эскимо.

В сентябре 1954 года я пошел в школу, которая находилась примерно в 100 метрах от дома в таком же бараке, где жили мы. Каких-то особых эмоций, тем более положительных, от этого значимого для каждого ребенка события моя память не сохранила. У меня началась трудовая жизнь. Все шло в общем нормально, но без каких-то особых успехов.

Наша жизнь в городе более или менее наладилась, и все бы неплохо, если бы не одно обстоятельство. Отец стал больше припадать к спиртному, чему способствовало в том числе то, что здесь, в городе, у него было несколько фронтовых товарищей, с которыми происходили частые встречи-воспоминания. Несколько раз отец брал меня на такие посиделки, которые устраивались в том числе в находящейся недалеко от дома и в том же строении, что и мамин магазин, «закусочной», где алкоголь продавали в разлив. Сколько помню, посиделки проходили хотя и шумно, но в целом в рамках определенного порядка, чего нельзя было сказать об их продолжении дома. Мама выражала недовольство увлечением отца, на что он бурно реагировал. Такое положение дел создавало тягостную атмосферу в семье.

На все это наложилось и трагическое событие, происшедшее с отцом, вероятнее всего, поздней осенью 1954 года. Возвращаясь домой из гостей в компании маминых братьев и, соответственно, моих дядьев, Павла и вернувшегося со службы в армии Сергея, отец каким-то непостижимым образом попал под поезд на железнодорожных путях и лишился по колено одной из ног. Это был шок для всей семьи. Отец, прошедший войну от Сталинграда до Будапешта и избежавший там ранений, в мирное время в одночасье стал инвалидом. После продолжительного лечения и приобретения протеза он в конце концов вернулся к обычной жизни. К сожалению, факт увечья не охладил его тяги к спиртному, а, скорее, даже усилил. Это, разумеется, вызывало осуждение и протест не только со стороны мамы, но и руководства того домоуправления, где отец работал. В конечном счете это привело к тому, что мама, формально не разводясь, решила уйти от отца окончательно, и на том наша совместная жизнь в городе закончилась. Я не был свидетелем непосредственного момента распада семьи, а был поставлен уже перед свершившимся фактом.

Дело в том, что после окончания первого класса школы мы с бабой Анютой поехали на лето в Новоуральск, где жил ее брат Петр Артюхов. Находясь там, мы с бабушкой часто ходили к реке Урал и в раскинувшиеся на ее берегах леса, где собирали в больших количествах дикую черемуху, из которой дома готовили пироги и вареники. К нам в Новоуральск приезжал отец. Один. Настрой у него был, в общем, как всегда, неунывающий, и, несмотря на увечье, он отваживался даже плавать в Урале. Когда же лето стало подходить к концу и, соответственно, предстояло продолжение учебы в школе, мы с бабой Анютой поехали уже не в Актюбинск, а в находящуюся примерно в 115 километрах к западу от него деревню Хабаловка Хобдинского района. Там был отец с некой Дусей. Он оказался в этой деревне благодаря тому, что опять сработали старые фронтовые связи: один из его «товарищей по оружию» был председателем колхоза Хаба-ловки. Благодаря фронтовому товарищу отец получил здесь дом и работу (опять же некие административные функции в правлении колхоза).

Деревня, где мы поселились, была заметно меньше Андреевки, но у нее было свое преимущество: рядом протекал приток реки Хобда, весьма обильный на рыбу. С бабой Анютой мы часто ходили на рыбалку – не столько развлечения ради, сколько для получения дополнительного продукта питания. Уловы у нас были вполне приличные, чтобы делать уху и жарить рыбу на всю семью. Баба Анюта проявила себя заядлым рыболовом. Единственное, что ее напрягало в этом промысле, – боязнь дождевых червей, которых мы использовали в качестве наживки. Ввиду этого она просила меня откапывать червей в земле и нанизывать их на крючки, что я и делал без каких-либо комплексов. С началом учебного года я пошел во второй класс сельской школы. Поскольку деревня была небольшая, то и число учащихся тоже было невелико. Меня поместили в класс-комплект, в котором одновременно были ученики 2-го и 4-го классов – в общей сложности человек шесть. Как бы то ни было, моя жизнь в Хабаловке была недолгой. Где-то в начале октября неожиданно для всех приехала мама и после продолжительного разговора с отцом и бабой Анютой забрала меня с собой в Актюбинск.

В городе, опять же в Жилгородке, местом нашего проживания стала арендуемая в частном доме совсем небольшая комната (примерно 6 квадратных метров), в которой кроме кровати и небольшого столика ничего другого не было. Я был определен в школу, находящуюся от дома относительно близко. Учился я ни шатко ни валко, не проявляя какого-либо большого усердия и интереса, тем более что контроля за мной практически не было. Мама в одиночку работала с утра до позднего вечера все в том же магазине недалеко от барака, где мы жили прежде.

После окончания занятий в школе, пошатавшись какое-то время по городу, я, как правило, приходил к маме в магазин, где, расположившись за прилавком на ящиках или мешках с какими-то товарами, делал уроки, время от времени ублажая себя находящимися в изобилии на расстоянии вытянутой руки конфетами, печеньем, арахисом и другими лакомствами. Магазин для посетителей закрывался в 21:00, после чего примерно еще в течение часа мама занималась уборкой и наведением порядка, а также бухгалтерско-кассовыми операциями, в частности подсчетом выручки за день и расфасовкой по номиналу денежных купюр. В последнем я ей отчасти помогал. По завершении этого процесса где-то в районе 22:00 мы отправлялись домой практически через весь Жилгородок (думаю, наш путь составлял не менее 3 километров), притом что дневную выручку мама брала с собой, чтобы утром следующего дня по пути на работу сдать ее в кассу местного управления торговли. Сейчас это кажется совершенно невероятным с точки зрения соблюдения личной безопасности и сохранности денежных средств, а тогда, как ни странно, никаких эксцессов у мамы не было, несмотря на то что в городе, как я уже отмечал выше, жил разный люд, в том числе и с криминальным прошлым, а рядом с Жилгородком находился лагерь для заключенных (во время Великой Отечественной войны здесь был лагерь для военнопленных).

Иногда, пока мама работала за прилавком магазина, я ходил на вечерние (дневные были только в выходные дни) сеансы кино в находящийся недалеко от магазина клуб, где показывали фильмы, главным образом для взрослых (не в теперешнем понимании, а в смысле – с серьезным содержанием). Попадал я на эти сеансы практически беспрепятственно и бесплатно, так как билетером в клубе была одна из маминых знакомых. Если сидячих мест не было, то вместе с еще несколькими такими же юными киноманами я располагался прямо перед экраном на сцене. Именно там и тогда я увидел такие «трофейные» фильмы, как «Тарзан», «Фанфан-Тюльпан», «Похождения маленького Мука» и входившие в моду индийские – «Бродяга», «Господин 420» и ряд других.

Чужой дядя

Если не ошибаюсь, где-то в начале 1956 года возле мамы появился какой-то молодой мужчина среднего роста. Он стал задерживаться в магазине после закрытия для посетителей, а потом провожал нас с мамой до нашего тогдашнего места жительства. Одним словом, у мамы, которой в то время было немногим за 32 года, появился новый спутник жизни, который был лет на восемь младше ее. Звали его по злой иронии судьбы также, как и отца, – Павел Степанович. Он тоже был выходцем из деревни Актюбинской области и, недавно демобилизовавшись из армии, решил осесть в городе. Спустя пару-тройку месяцев после его появления маме через местное управление торговли, где она была на хорошем счету, удалось получить, как тогда называли, «казенное жилье» в одном из домов Жилгородка. Сначала это была комната примерно в 16 квадратных метров в двухкомнатной квартире в двухэтажном доме на восемь квартир, а через год, после освобождения второй комнаты в 12 квадратных метров, вся квартира, где были также кухня и санузел, была передана маме. Здесь мы и стали жить уже втроем, т. е. мы с мамой и ее спутник (брак не оформлялся в том числе и потому, что мама формально не развелась с моим отцом). Этот человек сыграл значительную роль в жизни не только мамы, но и моей. Роль эта была больше отрицательная, чем положительная.

Первоначально в отношении меня он вел себя в целом корректно, проявляя порой даже некие знаки внимания. Однако с течением времени он все больше стал демонстрировать придирчивость и неприязнь, а также нежелание считаться с особенностями моего возраста. В общем же плане в нем прочно сидели ментальность и привычки деревенского жителя, стремящегося сколотить по собственному разумению свое натуральное хозяйство. Одним из первых проявлений этого частнособственнического инстинкта стало то, что у нас опять появилась корова. Произошло это летом 1958 года, через год после того, как у них с мамой родилась дочь, т. е. моя половинная по крови сестра Людмила. В то лето я гостил у его родителей в деревне Зеленый Гай, находящейся к западу от Актюбинска. В какой-то момент, вероятно в середине июля, в деревню приехал и дядя Павлик (так я его звал, и никак иначе), и выяснилось, что он пожаловал к своим родителям затем, чтобы взять у них одну из коров. Но это еще не все! По каким-то суеверным понятиям он решил доставить ее в город не на машине, а своим ходом, т. е. пешком. Но и это еще не все! Не спрашивая меня, хочу я этого или нет, не говоря уж о том, насколько это будет по силам десятилетнему ребенку, он решил, что в этом дурном марш-броске/переходе буду принимать участие и я. Расстояние же между Зеленым Гаем и Актюбинском было около 110 километров, притом что предстоящая для преодоления дистанция проходила по степи, а на пути следования было всего лишь две деревни и ни одной речки, ни одного озерца или леска.

Итак, стартовали мы утром, часов в семь, пока летнее солнце не стало припекать. Замечу, что северо-западный район Казахстана имеет ярко выраженный резко континентальный климат: если зимы в этом районе снежные и морозные (до —35 °C), то лето, как правило, засушливое (дожди выпадают нечасто) и жаркое (до +35 °C). В качестве провианта у нас было: с десяток вареных яиц, кусок сала, краюха хлеба да какая-то зелень с огорода. Для питья была взята колодезная вода в бидончике объемом примерно в 2,5 литра. Поднявшись в гору из той лощины, где располагался Зеленый Гай, дальше мы шли уже в основном по плато открытого степного пространства. Скорость нашего движения, где-то 3 километра в час, определяли не мы, а корова по кличке Малинка. Первый день пути был относительно терпимым, тем более что на этой половине дистанции находилось две деревни, где можно было пополнить запас воды. В течение дня мы сделали около пяти непродолжительных остановок (минут по 20 каждая), в том числе и для того, чтобы Малинка могла пощипать траву, а ночью остановились на привал часа на три-четыре на открытом степном пространстве, освещаемом лишь луной да звездами.

Второй день пути был гораздо более напряженным. Уже не было поселений, где мы могли бы запастись водой, а солнце жарило нещадно. Есть не очень хотелось, но жажда была неотступной. Когда все наши запасы воды были исчерпаны и не было никакой надежды где-то их пополнить, мы были вынуждены утолять жажду водой из «копытца». В выбоинах от колес машин и гужевого транспорта на грунтовой степной дороге где-то задержалась вода от прошедшего несколькими днями ранее дождя. Зачерпнув моей фуражкой, которая в данном случае выступала не только как емкость, но и фильтр, мы припадали к струйке слегка очищенной и теплой воды из «копытца».

Помимо мучительного чувства жажды, я стал все больше ощущать физическую усталость и какое-то отупение в голове. Когда наступила вторая ночь, привала у нас практически не было, так как, по расчетам дяди Павлика, мы были уже относительно близки к цели нашего пути, т. е. к городу. Помню, что, идя вслед за Малинкой и подгоняя ее периодическими «цоб-цэбэ», в какой-то момент, когда мы остановились перевести дыхание, я невольно по инерции произнес эту команду. Не только это, но и навязчиво возникающие перед взором миражи со светящимися огнями города вдали на горизонте говорили о том, в каком психическом состоянии я находился. В конце концов мы дошли до цели, хотя этот момент у меня почти не сохранился в памяти, видимо, потому что мое сознание – из-за физической усталости и отсутствия полноценного отдыха, и в частности сна, – было заметно помутненным. Было это, вероятно, в районе 4 часов утра. Таким образом, дистанцию в ПО километров мы преодолели за 45 часов.

Да, еще такая маленькая деталь. Я, как все деревенские и частично городские дети того времени и в том возрасте (в моем случае лет до тринадцати), в теплый летний период не пользовался обувью, а потому это немалое расстояние прошлепал босиком. Примечательно, что за все время пути нам не встретилась ни одна машина, ни даже телега, что говорит о том, насколько глухим был этот район. По прибытии домой я буквально замертво рухнул и на какое-то время отключился. Но не очень продолжительное. Утром, похоже часов в 9, дядя Павлик меня растормошил и отправил нарвать корм Малинке на лужайке за жилыми домами и вдоль проходящих рядом железнодорожных путей. Это задание я выполнял с колоссальным трудом. Находясь на лужайке в положении полусидя-полулежа (стоять не было сил), я пытался выдирать из земли траву (типа подорожника), периодически проваливаясь в сон на открытом пространстве и под ослепительным солнцем.

С появлением буренки у нас появилось не только свое молоко, но и масса дополнительных дел и обязанностей по уходу за ней и ее содержанию (местом ее постоя была, опять же, секция в коммунальном сарае относительно недалеко от дома). Моей обязанностью стало разносить молоко нескольким заказчикам из числа соседей по двору. Продержалась Малинка у нас недолго, где-то около полугода.

Дело в том, что в конце августа 1958 года (период правления Н. С. Хрущёва с его волюнтаризмом и зачастую абсурдными решениями в вопросах внутренней жизни страны) власти издали распоряжение, по которому держать крупный рогатый скот в городах запрещалось. Этот указ властей и вынудил апологета собственного натурального хозяйства дядю Павлика расстаться с коровой. Однако власти не запрещали горожанам брать на летний период за чертой города участки земли для выращивания картофеля и ряда других сельскохозяйственных культур. В последующие несколько лет вместе со взрослыми мне пришлось заниматься возделыванием картофельного поля (посадкой, прополкой, окучиванием, поливом и сбором урожая). Помимо этого дядя Павлик завел в квартире, а затем и в сарае голубятню. Однако такой масштаб деятельности себе во благо его не удовлетворял.

Одержимый идеей иметь свое собственное крепкое хозяйство, летом 1960 года он решил реализовать более крупный проект – построить в противоположном конце Жилгородка, на его окраине, где была зона частного сектора, свой собственный дом с приусадебным хозяйством. Строили дом исключительно собственными силами. Мне пришлось пройти полный курс по части землеройных работ, приготовления бетонного раствора для закладки фундамента дома, сооружения большого хозблока, подвала и бассейна, а также по решению многих других строительно-монтажных задач. К середине 1962 года дом был практически готов, и мы, оставив «казенную» квартиру со всеми удобствами, переместились в свой собственный дом, который надо было отапливать посредством печи, а в туалет бегать через весь двор в противоположный его конец, где в построенном хозблоке была соответствующая секция с выгребной ямой. Но это еще не все! Помимо огорода, где выращивались картофель, капуста, помидоры, огурцы и др., у нас в хозяйстве вновь появилась живность – не только куры, но и ежегодно приобретавшийся на рынке на вырост и последующий забой поросенок. Большое хозяйство, разумеется, требовало рабочих рук по его поддержанию. Дел было много у всех – не только у дяди Павлика и мамы, которые еще и работали (он электромонтером в энергоснабжающей организации, а она – по-прежнему в магазине), но и у меня. Дядя Павлик зорко следил за тем, чтобы я без дела не сидел – и не только в летний период, когда занятий в школе не было, но и тогда, когда полным ходом шел учебный процесс. В число моих обязанностей входили, в частности, уборка территории двора, садово-огородные дела типа прополки, полива и др. Когда же очевидных дел по хозяйству не было, дядя Павлик подбрасывал мне «экзотические» занятия вроде выравнивания ржавых и гнутых разнокалиберных гвоздей, которые он откуда-то приносил килограммами.

Дворовая и школьная жизнь

Как известно, в воспитании индивидуума принимает участие не только семья, но также школа и внешняя среда, в частности улица. Зачастую последняя играет более значимую роль, чем первые два фактора. Мой случай не представляет собой какого-то исключения, хотя он и имеет свои особенности.

Как я уже упоминал, в силу семейных обстоятельств определенное время начально-школьного периода у меня была достаточно большая свобода действий. Общение со сверстниками за пределами школы проходило большей частью в прямом смысле на улице и без какого-либо контроля со стороны взрослых. Чем обычно занималась детвора в то время? Развлечений в ту пору, чуть более десяти лет после окончания Великой Отечественной войны, в отдаленном провинциальном городке было немного. К их числу относились такие, как игра на деньги (вышибание с определенного расстояния металлической шайбой горкой сложенных монет, а затем той же шайбой переворачивание их на нужную сторону), акробатическое жонглирование «лямкой» (подброшенный в воздух кусочек меховой шкурки с свинцовым грузилом надо было максимально долго удерживать в полете за счет ударов тыльной частью щиколотки попеременно одной и другой согнутой в колене ногой), чехарда (перепрыгивание через стоящего/стоящих в позе спортивного снаряда «козла»). Вышеперечисленные занятия были популярны где-то до конца 50-х годов, потом же они сошли на нет.

Помимо этих в основном безобидных игр и развлечений, были также и такие, которые несли в себе жестокость и опасность, а именно: игра в войну, в том числе иногда реальные схватки с использованием палок и камней между соперничающими улицами, преследование и забивание камнями дворовых кошек (замечу, ни в одном, ни в другом я не участвовал), приведение в действие взрывных устройств (в полую емкость с небольшим количеством воды закладывался карбид, за счет чего начиналась химическая реакция и создавалось нагнетание давления вплоть до последующего взрыва), стрельба по мишеням из «поджигов» (на деревянную или отлитую из свинца пистолетную основу крепилась сплющенная и загнутая с одного конца бронзовая или стальная трубка с небольшим отверстием у основания, к которому крепилась спичка для запала, тогда как в саму трубку закладывались порох и дробь), а также стрельба по птицам, кошкам и собакам (а иногда и по окнам соседей) из сделанных своими руками рогаток. Когда же до нашей окраины докатилась волна «мушкетериады» Александра Дюма, детвора и подростки отреагировали на это шпажными (в палочном варианте) схватками. У девочек же любимыми развлечениями были игра в классики, а также прыжки со скакалкой и через шпагат/веревку. Футбол, а тем более хоккей в нашем захолустье не имели большого распространения. Действовавшие в городе спортивные секции предоставляли возможность всем желающим и, разумеется, бесплатно заниматься главным образом баскетболом, волейболом, борьбой, боксом, а также легкой атлетикой (в какой-то момент уже под окончание школы по побуждению учителя по физической подготовке мне довелось заниматься метанием диска и копья, а также толканием ядра). С большим удовольствием летом я ездил на велосипеде, а зимой катался на лыжах.

Что касается любительских кружков по сценическому и музыкально-песенному искусству, то они имели довольно ограниченное распространение, главным образом в школах, где все учащиеся в обязательном порядке принимали участие в хоре, исполнявшем в основном патриотические песни (в том числе на казахском языке, который очень немногие желающие, даже среди казахов, могли изучать факультативно). Ставшие проникать (в основном через радио) в 60-е годы с «загнивающего капиталистического Запада» и к нам в провинцию музыкальные и танцевальные тренды, в частности джаз, рок-н-ролл, твист, шейк и др., находили поддержку у значительной части подростков и молодых людей, несмотря на осуждение и противодействие со стороны школьного руководства. Кстати, замечу, что учительский персонал, состоявший в подавляющем большинстве из людей, прошедших обучение и подготовку в суровые предвоенные и военные годы, был настроен довольно консервативно и не готов был принимать какие-либо новшества не только в том, что касалось музыки и танцев, но и в том, что относилось непосредственно к сфере образования. Примером последнего было, в частности, то, что учащимся не допускалась вольница в смысле внешнего вида (девочки должны были носить школьный сарафан/форму, а мальчики – обычное брючно-рубашечное одеяние, тем более что школьная форма до нас еще не дошла, притом что девочки не имели права на какую-либо косметику и украшения, а мальчики обязаны были стричься наголо (это было до начала 60-х годов)). Еще одним запретом была недопустимость использования вместо перьевых ручек с чернильницами авторучек и только что появившихся в то время шариковых ручек.

Выбор своего пути

Мой образ жизни существенно отличался от жизни большинства моих одноклассников. Моя жизнедеятельность с подросткового возраста в значительной степени ограничивалась пределами нашего частного дома с вышеупомянутым хозяйством, и я не имел возможности предаваться безграничному безделью или развлечениям – футболу, походам на речку поплавать или порыбачить и т. и. При таких обстоятельствах без какого-либо внешнего побуждения у меня постепенно стали меняться интересы и отношение к учебе. Тяга к чтению книг за пределами школьной программы проявилась у меня примерно уже в классе пятом. К эпизодическим дворовым забавам со сверстниками как-то незаметно добавился растущий интерес к прочтению популярных тогда среди подростков и даже взрослых криминально-детективных и шпионских романов: «Ленька Пантелеев» Л. Шейнина, «Старая крепость» В. Беляева, «Это было под Ровно» Д. Медведева, «И один в поле воин» Ю. Дольд-Михайлика, «Над Тиссой» А. Авдеенко и др. А чуть позже этот список пополнили романы зарубежных авторов – в частности «Айвенго» Вальтера Скотта, а также практически все переведенные на русский язык и доступные в местных библиотеках и у знакомых произведения Александра Дюма, Жюля Верна, Фенимора Купера и Джека Лондона.

Помимо чтения популярной художественной литературы у меня появились и такие хобби, как игра в шашки и отчасти шахматы (последнему меня научила моя старшая двоюродная сестра Нюра – дочь маминой сестры Марии; какое-то время, учась в профессиональном училище, она жила с нами), а также фотографирование. Еще классе в шестом я приобрел простейший и самый дешевый фотоаппарат «Любитель» и стал делать свои первые снимки. Позднее я обзавелся и более продвинутым фотоаппаратом «Смена». В то время фотолабораторий не было, по крайней мере в Актюбинске, а потому каждый фотограф, будь то любитель или профессионал, занимался всем процессом фотопроизводства самостоятельно. У меня до сих пор сохранились некоторые снимки того времени, главным образом родных и близких людей. Качество этих фотографий, конечно, не выдающееся, но они выступают сейчас, скорее, как документальные свидетельства того далекого времени.

Что же касается учебы, то в ней постепенно я стал видеть возможность для самоутверждения и удовлетворения своего слегка подогретого некоторыми учителями честолюбия. Происходило это следующим образом. В пятом классе мы стали учить немецкий язык. Преподавала его нам вчерашняя выпускница института, искренне желавшая увлечь нас своим предметом. По непонятным причинам изучение немецкого языка меня заинтересовало, возможно потому, что относительно недавно закончилась война, а «немцы» и вообще «немецкость» были еще на слуху и на экране, а может быть, и потому, что в Актюбинске было много немцев, правда, это были другие немцы, советские, переселенные в Казахстан во время войны с Поволжья. Как бы то ни было, по немецкому языку я довольно скоро выбился в передовики. Свидетельством моего интереса к этому предмету было, в частности, то, что я по собственной инициативе подписался на получение из Германской Демократической Республики (ГДР) газеты “Die Trommel” («Барабан»), печатный орган пионерской организации. Поощряя и дальше интерес к своему предмету, наша учительница создала кружок для углубленного изучения немецкого языка, одним из направлений которого стала организованная ею же переписка со школьниками из ГДР. в течение года-полутора я переписывался с парой немецких сверстников, которые в свою очередь изучали русский язык. В процессе нехитрой, а порой даже наивной переписки мы обменивались не только простейшей информацией, но и марками, почтовыми открытками и т. п. Был, правда, и курьез, смысл которого я оценил в полной мере уже много позже. Желая знать, где конкретно находятся мои корреспонденты, я попросил одного из них прислать мне карту Германии. Он отреагировал на мою просьбу и прислал карту Третьего рейха в границах 1939 года. Тогда я был еще далек от политики, а потому не оценил «шутки».

Другим предметом, который меня увлек, стала математика во всех ее ипостасях. И в этом случае свою роль сыграл человеческий фактор. Если не ошибаюсь, в шестом классе алгебру у нас стал преподавать учитель преклонного возраста. Свой предмет он любил и, несмотря на свой возраст, преподносил его с каким-то азартом и вдохновением. До него мои успехи в математике были посредственными, варьируясь между «тройкой» и «четверкой». При новом учителе я как-то удачно себя проявил, за что удостоился похвалы с его стороны, что меня стимулировало на дальнейшие подвиги. Интерес к математике стал расти, я скупал в книжных магазинах серию изданий Я. И. Перельмана типа «Занимательной арифметики», «Занимательной алгебры», «Занимательной геометрии» и др., а позднее и сборники сложных математических задач. В старших классах школы я стал принимать участие в конкурсах и олимпиадах, проводившихся управлением среднего образования Актюбинска.

Успехи в немецком языке и математике потянули за собой повышение интереса и к другим школьным предметам – как точным, так и гуманитарным. В дальнейшем при росте уровня знаний по всем предметам у меня произошла некоторая корректировка в предпочтениях и приоритетах. При сохранении интереса к точным наукам меня все больше стали увлекать в дополнение к немецкому языку предметы с исторической и политической составляющей. Одним словом, за год до окончания средней школы у меня по всем предметам были «пятерки» и только по русскому языку – «четверка». Чтобы покорить и эту высоту, я приложил немало усилий, штудируя грамматику и переписывая многостраничные тексты. Мои усилия не были напрасными: русский язык мне тоже покорился. Побочным эффектом этого процесса стала первая проба стихосложения (в том числе даже на немецком языке). Общий итог таков: 11-летнюю среднюю школу я окончил с золотой медалью, и моя фамилия пополнила начертанный золочеными буквами список на Стене почета в вестибюле школы. Да, стоит также пояснить, почему я заканчивал 11-летку, а не 10-летку. Дело в том, что за несколько лет до этого в стране была проведена очередная реформа среднего образования. Целью этой реформы было дать учащимся не только классические знания, но и приблизить их, учащихся, к реальной жизни за счет прохождения трудовой практики на конкретном производстве. В случае с нашей школой мальчики проходили, если не ошибаюсь, два последних года обучения (два раза в неделю) практику на Актюбинском заводе ферросплавов. Первый год нас учили токарному ремеслу, а второй – столярному.

Расширение моего кругозора и повышение уровня знаний было приятно далеко не всем в нашей семье. И если мама наверняка испытывала радость, в том числе и по той причине, что когда она бывала на родительских собраниях, то слышала от учителей только похвалы в мой адрес, то у дяди Павлика было к этому иное отношение. Окончивший в свое время шестиклассную деревенскую школу и нигде более не повышавший свой уровень знаний, за исключением тех специфических, которые вложили в него во время службы в армии (был связистом), да некоего ликбеза, пройденного им, прежде чем он стал работать рядовым электромонтером в управлении по энергоснабжению города, дядя Павлик с плохо скрываемой завистью и неприязнью смотрел, как растет мой интеллектуальный потенциал. В какой-то момент он – по доброй воле или по принуждению со стороны руководства организации, где работал, – стал учиться на каких-то вечерних курсах по повышению профессиональной подготовки. Учеба там предусматривала и подтягивание уровня знаний по математике, к чему он был совершенно не готов. Волей-неволей он вынужден был обращаться ко мне за помощью. Я, разумеется, ему с готовностью помогал в решении простейших, на мой взгляд, алгебраических или геометрических задач. И здесь он, могу предполагать, испытывал некую ущербность и унизительную зависимость от меня. Именно в это время он стал называть меня не по имени, придумав прозвище «профессор». И если сначала это имело оттенок иронии, то позднее произносилось с долей сарказма и презрения.

На это наложилось и разное восприятие музыкального и песенного творчества. Если я проявлял все больший интерес к проникавшей в Советский Союз зарубежной поп-музыке, то у дяди Павлика в почете оставалась народная музыка, исполняемая на гармони, баяне и т. п., а также песни типа частушек. Он нервно реагировал, когда я слушал на радиоле «Чайка» радиостанции «Голос Америки», «Би-би-си» или «Немецкая волна», которые наряду с информационными блоками транслировали джаз, рок-н-ролл или твист. Одним словом, список несовпадений во вкусах и предпочтениях был значительный, и со временем он только расширялся и вызывал в наших взаимоотношениях конфликты и трения. Ярким примером тому может послужить возникший конфликт по поводу того, что в какой-то момент, кажется, когда учился в девятом классе, я приобрел себе обычную белую рубашку. Его это привело чуть ли не в состояние бешенства, так как он сам не носил белых рубашек, утверждая, что это атрибут «вшивой интеллигенции и начальников», и считал, что и я не должен этого делать.

Итак, в 1965 году я окончил школу и отправился в Москву поступать в МГИМО, о существовании которого узнал совершенно случайно, но сразу понял, что именно это мне и надо. И сейчас, когда прошло более 55 лет с момента поступления в МГИМО МИД СССР и более 50 лет со времени его окончания, все еще хорошо помню, благодаря какой случайности я, так сказать, пересекся с этим высшим учебным заведением. Там, где я родился и провел свои первые 18 лет жизни, мало кто знал о существовании такого вуза, тем более что в то время справочники для поступающих в вузы не издавались. Для заканчивающих среднюю школу варианты поступления ограничивались главным образом диапазоном от педагогического института до политехнического, да и то за пределами родного города, так как своих вузов он не имел. А могли ли быть иные идеи в провинциальном городке на северо-западе Казахской ССР?! Менее чем 100-тысячное население города Актюбинска состояло почти наполовину из вчерашних жителей ближайших и в основном украинских по национальному составу деревень (к этому пласту принадлежали и мои родители). Другая же половина, помимо небольшой прослойки представителей титульной нации (казахов), была представлена в большинстве своем переселенцами периода Великой Отечественной войны: бежавшие с охваченных войной территорий России и Украины или прибывшие из разных районов Советского Союза инженерно-строительные кадры для возведения и эксплуатации крупного завода по производству ферросплавов, а также принудительно перемещенные – поволжские немцы, чеченцы, крымские татары, прибалты и корейцы.

Как бы то ни было, незадолго до окончания школы в 1965 году в моем окружении случайно оказался человек, который в ходе общего разговора невзначай упомянул о существовании, конечно же только в Москве, Института международных отношений. Бесконечно благодарен ему за это! Это была, так скажем, та первая случайность, которая стала для меня поворотной и определяющей для всей последующей жизни.

Поступать в МГИМО в тот год, однако, мне не довелось, так как сдача вступительных экзаменов в вуз была на месяц раньше, чем во всех остальных институтах, т. е. в июле, а я приехал в Москву после получения аттестата о среднем образовании в самых последних числах июня и не поспевал со сдачей документов. И не только это не дало мне возможность поступать в МГИМО. Лишь по прибытии в Москву и непосредственно в вуз я узнал, что для поступления в этот «закрытый» институт необходима характеристика-рекомендация от высокой партийной или комсомольской инстанции, чего у меня, разумеется, не было. Пришлось на ходу быстро искать альтернативу МГИМО. Не возвращаться же назад в Актюбинск?! Не удалось мне поступить и в Институт восточных языков при МГУ им. М.В. Ломоносова, о котором я узнал от таких же, как я сам, искателей высшего образования и который, по их утверждению, по профилю и значимости был близок к МГИМО. Там тоже было требование партийной или комсомольской характеристики-рекомендации. В конечном счете я сдал документы в секцию немецкого языка романо-германского отделения филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Сдав все экзамены, я все же не прошел по конкурсу, который был там совершенно фантастический.

Не поступив в МГУ, я вынужден был вернуться в Актюбинск. Неудача не обескуражила меня, а настроила на то, что за предстоящий год мне необходимо должным образом подготовиться к поступлению в МГИМО с учетом полученной информации насчет характеристики-рекомендации от высокой партийной или комсомольской инстанции (в моем случае речь, разумеется, могла идти только о комсомольской, так как членом КПСС я не являлся). Устроившись на работу в одну из средних школ Актюбинска в качестве лаборанта кабинета физики за грошовую зарплату, я одновременно с этим вызвался работать на общественных началах и на комсомольском поприще по линии городского комитета ВЛКСМ. Признаюсь, несмотря на то что я вступил в комсомол еще классе в девятом, общественная работа меня интересовала мало. Сейчас же надо было переломить себя и проявить в этой области активность и добиться неких достижений, которые бы позволили мне рассчитывать на получение искомой характеристики-рекомендации. Одним словом, я стал руководителем всей комсомольской организации школы, где работал, и в таком качестве участвовал в различных мероприятиях как в самой школе, так и в тех, что проводились горкомом ВЛКСМ Актюбинска, в расширенный состав которого я был избран в начале 1966 года.

А что же происходит на домашнем фронте? А здесь наблюдался рост напряженности во взаимоотношениях с дядей Павликом. Продолжая рассматривать меня в качестве своего работника, он без восторга воспринял мою социальную активность. Я же, в свою очередь, не игнорируя его поручения и в целом домашние дела, должен был отстаивать и свои интересы, которые дядя Павлик не мог понять или же на которые ему было просто наплевать. В какой-то момент его прорвало. Придравшись к тому, что я неправильно приготовил корм для свиньи (конкретно речь шла о дроблении овса на специальных ручных жерновах), он закатил скандал, заявив, что он не потерпит у себя в доме лодыря и бездельника, а маме придется выбирать между мной и им. Мама, как могла, пыталась нас помирить, призывая меня публично извиниться перед дядей Павликом, на чем он настаивал. Однако я не видел своей вины и не собирался унижаться перед ним. В конечном счете дядя Павлик заявил, что в сложившейся ситуации он не желает дальше жить с нами, т. е. с мамой, мной и его родной дочерью Людмилой (в то время ей было почти 9 лет). И он реализовал свой замысел, притом что, как выяснилось позже, я послужил для этого всего лишь удобным для него «козлом отпущения», на которого он списал свое деяние. При этом он проявил крайнюю подлость, а именно: за счет мошенничества и махинаций оставил маму без причитавшейся ей доли от продажи общего дома, а также напрочь отказался от своей дочери. И вновь маме пришлось начинать с нуля в плане обретения жилья. К счастью, благодаря длительной и безупречной работе в системе торговли она была на очень хорошем счету, что подтверждалось, в частности, и тем, что в начале 1966 года, т. е. в то самое время, когда дядя Павлик решил разыграть трагикомедию, она была избрана в состав городского совета народных депутатов (позднее – в 1974 году – была также награждена орденом Трудового Красного Знамени). Все это помогло ей снова обрести жилье. По крайней мере, хотя бы в этом отношении проявилась справедливость.

Подводя итог описанию своих взаимоотношений с дядей Павликом, которое достаточно ясно показало, что он представлял собой как человек и какую негативную роль он сыграл в моей жизни, а еще больше – в жизни моей мамы, хочу в то же время отметить, что создаваемые им трудности, предвзятое и негативное отношение (всю силу его ненависти я смог ощутить еще подростком, когда с его уст как-то сорвалась фраза «Все равно прибью тебя!») и, в конечном счете, стремление подчинить себе дали совершенно обратный от ожидаемого им результат. Противостояние с ним, безусловно, наложило отпечаток на мой характер, закалило его, что было далеко не лишним в дальнейшей моей жизни.

Именно в это сложное время у меня неожиданно появилась возможность уехать из Актюбинска в Ригу, где после окончания школы поселился мой школьный друг Игорь Белоярцев. В Риге его отец, вышедший в это время в отставку военнослужащий, получил квартиру для постоянного проживания, а сам Игорь поступил в Рижский политехнический институт и, несмотря на удаленность, поддерживал со мной связь (исключительно письмами, других каналов по поддержанию контакта у нас в то время не было). Его родители, прежде всего мать, работавшая в нашей школе учителем математики, очень тепло относились ко мне и всячески поддерживали нашу дружбу, так как видели во мне серьезный настрой на учебу, чего, по их мнению, недоставало Игорю. Узнав от сына, что у меня дома напряженная ситуация, они передали через него мне приглашение приехать к ним в Ригу, где я смог бы должным образом готовиться к поступлению в институт в Москве или, как альтернатива, в Риге.

В итоге в апреле 1966 года я покинул Актюбинск и, как потом стало ясно, навсегда, если не считать эпизодических приездов туда в последующие 12 лет, пока там жила мама. Последний раз ездил я на «малую родину» летом 1978 года на собственной машине, проделав путь из Москвы и обратно почти в четыре тысячи километров. Как бы предвидя, что я никогда сюда не вернусь, я был не только в Актюбинске, но и навестил Андреевку, где все еще жили родственники по материнской линии, и деревню, где родился, Красноярку. От села остались лишь заросшие травой развалины полутора десятков саманных хат. Таким образом, поселение просуществовало не более средней продолжительности жизни человека.

В Риге я пробыл около трех месяцев, живя у Белоярцевых и готовясь к поступлению в МГИМО. Нахождение в Риге, хотя и не очень продолжительное, было для меня запоминающимся. Здесь я, можно сказать, вживую соприкоснулся с яркими проявлениями общеевропейской истории и культуры и в целом ощутил «европейский дух». Побывав несколько раз в Домеком соборе, я открыл для себя органную музыку, в том числе высокодуховные и патетические творения И. С. Баха. Позднее, учась или уже живя в Москве, я неоднократно с большим удовольствием приезжал в Ригу подышать «европейским воздухом» – как в гости к Игорю, так и сам по себе.

Фортуна мне улыбнулась

И вот наступило время для очередной попытки покорить Москву и конкретно МГИМО. Поскольку я был медалист, то при подготовке к поступлению сделал упор на немецкий язык как профилирующий для поступающих предмет. Как я узнал во время своего первого посещения МГИМО, в случае сдачи медалистом профилирующей дисциплины менее чем на «отлично» ему предстояло идти в общем потоке абитуриентов и сдавать еще ряд экзаменов: русский и литературу, историю и политическую географию. Я решил, что нет смысла распылять свои усилия и при подготовке следует сосредоточиться главным образом на иностранном языке. Как позже выяснилось, моя тактика подготовки оказалась не вполне правильной. Дело в том, что в 1966 году закончился эксперимент по трудовому воспитанию выпускников средних школ, о чем я писал выше, и в этот год одновременно выпускались школьники 11-летнего и 10-летнего обучения, из-за чего число желающих поступать в вузы было вдвое больше, чем в предыдущие годы. В связи с этим МГИМО изменил правила для поступающих медалистов. Теперь им необходимо было сдать на «отлично» два профилирующих предмета, чтобы не идти в общем потоке абитуриентов.

В случае с факультетом «Международные отношения», на который я нацелился, медалисты должны были сдавать наряду с иностранным языком еще и историю.

Итак, о существовании МГИМО я узнал благодаря случаю. Не было бы того случая – не было бы, вероятнее всего, и нынешнего повествования. То была первая, но далеко не последняя случайность, предопределившая мою будущую жизнь. Другая случайность произошла уже во время сдачи вступительных экзаменов. Первым был экзамен по истории, к которому я был готов в меньшей степени. Он проходил 2 июля. Этот день был на редкость знойным. Когда я зашел в аудиторию для «экзекуции», уже после трех часов дня, жара прямо-таки висела в воздухе. После непродолжительной подготовки я сел непосредственно перед экзаменующими, чтобы держать ответ. С первыми двумя вопросами справился вполне достойно. Третий же вопрос касался помощи Советского Союза Китаю в его сопротивлении японской агрессии в 1930-е годы. Ответил я на этот вопрос тоже, как мне казалось, нормально. Однако один из экзаменующих был китаист, и он стал меня дотошно допрашивать по существу вопроса. Мои знания ограничивались школьной программой, а потому я «поплыл». Выслушав мои сбивчивые ответы на уточняющие вопросы, экзаменатор-китаист выносит вердикт: «Ну что, молодой человек, не дотягиваете вы до “отлично”». В аудитории наступает напряженная пауза. И в этот момент в открытое настежь окно аудитории, спасаясь от жары, влетает голубь и садится на разделяющий меня и экзаменаторов стол. Это было настолько неожиданно, что второй экзаменатор (дама) обращается к своему коллеге со следующими словами: «Это знак свыше! Давайте мы проявим к молодому человеку снисходительность и поставим ему “отлично”».

Еще одна случайность произошла после того, как я был уже зачислен в МГИМО. По неизвестным до сих пор причинам ректорат института определил мне южноазиатскую направленность обучения, хотя я сам настраивался на европейскую. Помню, как в самом конце августа 1966 года на общем собрании зачисленных в вуз проходило оглашение распределения по языковым группам. В какой-то момент я услышал свою фамилию в связке с неким непонятным языком. Желая уточнить, спросил сидящего рядом со мной, что это за язык, на что получил ответ: «Бурду какой-то». Вот так мне выпал лотерейный билет, на котором значился урду. Не могу сказать, что я был как-то обескуражен и расстроен этим выбором. Нет, этого не было. Скорее, было некое удивление и любопытство. Не могу также сказать и того, что я сразу проникся глубоким интересом к избранной для меня специализации. Это произошло уже позже, во время работы непосредственно в Южной Азии.

Итак, я поступил в МГИМО. Это событие стало рубежным в моей жизни: оно, с одной стороны, подвело черту под периодом в той или иной степени зависимого, прежде всего в материальном плане, от родных и близких существования, а с другой стороны, ознаменовало собой начало самостоятельной жизни, когда надо было принимать решения и действовать на основе исключительно собственного понимания и, соответственно, пожинать сладкие или горькие плоды этой самостийности.

Память о родителях

Безусловно, самое значительное место в моей жизни занимала мама. Бесконечно признателен ей за то, что, несмотря на все те невзгоды и испытания судьбы, которые с лихвой выпали на ее долю, ее непоколебимым внутренним приоритетом всегда было обеспечение моего физического и материального благополучия. Перечитывая сейчас сохранившуюся часть ее писем мне, я вижу, как практически в каждом из них ее волнует и заботит прежде всего то, как я себя чувствую, как питаюсь, не испытываю ли каких-то материальных и прочих затруднений, а в том случае, когда у меня были какие-то недомогания, она давала советы и рекомендации, что мне делать. Что же касается своих трудностей и проблем со здоровьем (а их хватало), то об этом она если и писала, то очень скупо. Примечательно также и то, что по старой фронтовой привычке многие ее письма в один-два тетрадных листа имели форму треугольника.

Будучи по природе своей труженицей, она, как пчелка, неустанно и с полной отдачей занималась делами, производственными и домашними. Я не помню, чтобы она сидела без дела и наслаждалась отдыхом и бездельем. Это было совершенно не в ее духе. Когда я был еще подростком, то видел, как, переделав все дела по дому и немалому хозяйству, она находила еще время для того, чтобы вязать из самостоятельно приготовленной пряжи из козьего пуха или овчинной шерсти так называемые оренбургские платки и «паутинки», а также шарфы, варежки, перчатки и носки, – и все это она делала легко и с удовольствием. Ей было присуще также стремление, где-то даже болезненное, к чистоте и порядку в доме – черта, которую, похоже, я заимствовал у нее. А какая она была мастерица по части кулинарии! Помимо бесподобных борщей, супов, холодцов и т. п. она делала добротнейшие засолки капусты, томатов, огурцов и даже арбузов, а также творила непревзойденные по своим вкусовым качествам домашнюю колбасу, беляши, пельмени, пироги и вареники с различной начинкой (вишня, смородина, щавель, морковь, картофель, капуста, ливер и многое другое), блинчики, оладушки, хворост и чесночные пампушки. Особо мне нравилось и такое произведение в ее исполнении – запеченные в кипящем масле картофелины, в которых делалась лунка и туда закладывался мясной фарш (как это блюдо называется по науке, я не знаю). На мамины творения в тесте, когда аромат разносился по всему дому, сбегались все соседи. Могу сказать также и то, что многое из вышеперечисленного, близкое или сопоставимое по вкусовым качествам с мамиными изделиями, мне в дальнейшем, когда мамы не было рядом, уже пробовать не пришлось.

Да, мама прожила нелегкую и подверженную большим испытаниям жизнь. К сожалению, она ушла из жизни в конце июня 1985 года в возрасте почти 62 лет, много раньше, чем это должно было быть. Упокоение настигло ее на Украине, в селе Старые Кодаки под Днепропетровском. Как и во многих других случаях, о чем свидетельствует уже мой собственный опыт, и здесь свою роль сыграла череда случайностей, которые вольно или невольно были спровоцированы моей половинной по крови сестрой перекати-поле, обнаружившей незаурядные способности манипулировать людьми к своей пользе (проявились гены ее отца).

И наконец, несколько соображений об отце. К сожалению, как это видно из моего повествования, я прожил с ним недолго и не в том возрасте, чтобы оценить сполна его личность, хотя ретроспективно могу сейчас предполагать, что он был человек незаурядный и со способностями, которые, однако, не смогли раскрыться в силу времени и обстоятельств. Утратив с ним постоянный и живой контакт в свои неполные восемь лет, в последующие 13 лет я с ним почти не имел связи, тем более что через полтора-два года после нашего расставания он переехал жить на Украину. И хотя через каких-то общих знакомых и родных до меня доходила обрывочная информация о нем, а позднее, когда я уже учился в старших классах школы и в институте, эпизодически приходили письма от него, что вызывало у меня удивление насчет того, как он смог вычислить, где я нахожусь в тот или иной момент, полноценного общения, даже дистанционного, у нас не было, большей частью по моей вине. Сказывалось, видимо, вызванное временем и расстоянием отчуждение.

И все же мне довелось с ним встретиться вживую после стольких лет удаленности и отдаленности друг от друга. Произошло это достаточно неожиданно и даже несколько драматично. Летом 1969 года, после третьего курса института, я незапланированно и несколько авантюрным способом оказался в спортивно-оздоровительном лагере нашего института в Крыму (в Форосе). После почти трех недель нелегализованного, отчасти не по моей вине, пребывания в лагере и последовавшего затем изгнания меня оттуда его руководителем я экспромтом решил заехать в Кривой Рог, где, по полученным ранее от отца сведениям, проживал его двоюродный брат Виктор Артюхов (о нем я упоминал в начале своего повествования). Со своим дядей я не виделся, так же как с отцом, с середины 50-х годов. Когда я оказался у него, Виктор мне и предложил сюрпризом навестить отца, который в то время жил в селе Федоровка Березнеговатского района Николаевской области, примерно в 100 километрах от Кривого Рога. Когда мы подъехали на мотоцикле к дому отца и, спешившись, направились в его двор, где он занимался какими-то делами, Виктор успел мне сказать: «Иди за мной и молчи!» Подойдя к отцу, мой дядя говорит ему: «Здорово, Павел! Вот решил заглянуть к тебе с другом. Познакомься!» Отец, прихрамывая, подходит ко мне, протягивает руку и говорит: «Доброго дня! Троценко Павел Степанович». Я ему отвечаю: «Здравствуйте! Троценко Геннадий Павлович». У отца – состояние шокового изумления с потерей дара речи, сменившееся на неописуемую радость и слезы.

Провел я у него около недели. В селе он жил с семьей: жена – серая мышка из местных и трое детей – старшая Оля, лет девяти, и младшие, с интервалом в два года, Витя и Саша. Жена и дети проходили под фамилией Цирюльник – видимо, потому, что, как и в случае с мамой и дядей Павликом, брак не был формализован. Отец работал в селе пасечником. Пока я был у него, мы, естественно, много говорили обо всем и прежде всего о жизни каждого из нас. Отец, в частности, рассказал о своем участии в Великой Отечественной войне и предложил взять у него фронтовые записи, которые он вел. По каким-то необъяснимым причинам я не воспользовался его предложением, о чем жалею до сих пор. Отчасти это было, видимо, потому, что наряду с радостью, что мы встретились с ним столько лет спустя, было у меня и определенное разочарование по поводу того, что отцу не удалось победить в себе слабость – тягу к спиртному. Уже много позже я стал понимать, что в этом пороке проявлялась не только и не столько его слабость, сколько сказывался поствоенный синдром. Люди, в частности дети поколения победителей в войне, не вправе осуждать своих отцов, прошедших такую адскую мясорубку и чудом вышедших из нее живыми. Однако к этому пониманию я пришел уже много позже, но никак не во время нашей встречи (последней), ни после нее.

Уехав от него с чувством определенной досады, в последующие год-полтора я еще поддерживал с ним вялую переписку, а потом, после окончания МГИМО и отъезда в свою первую загранкомандировку в Пакистан, и эта ниточка оборвалась (большая часть писем отца у меня хранится до сих пор). Последнюю весть от отца, а вернее, о том, что его не стало, я получил, если не ошибаюсь, летом 1990 года. Приехав в Москву в отпуск (в это время у меня была вторая командировка в Пакистан), я обнаружил на двери своей квартиры несколько телеграмм, направленных его дочерью Ольгой тремя-четырьмя месяцами ранее и извещавших о болезни и кончине отца. Закончил он свой земной путь не на Украине, где мы с ним виделись в последний раз, а в районном центре Михайловка Волгоградской области. Мы с Ольгой обменялись парой-тройкой писем, в которых она поведала о себе и ее братьях, а я о себе, после чего переписка сошла на нет.

Подводя итог своему исключительно личному и откровенному повествованию об определенной части своей жизни, могу сказать следующее. Да, жизнь – штука непредсказуемая и сложная. Оглядываясь назад, уже с высоты своего возраста и обретенной мудрости понимаешь, что если не все, то многое следовало бы делать или сделать не так. Однако с горечью понимаешь и то, что все необратимо и непоправимо.

Учеба в МГИМО

Итак, после счастливого зачисления в институт и интригующего определения специализации с 1 сентября 1966 года пошло непосредственно обучение. Трудностей в освоении изучаемых дисциплин, в общем-то, не было.

Определенный напряг на первом курсе представлял лишь английский язык, который я стал осваивать в группе студентов, в отличие от меня ранее изучавших этот язык – в том числе даже в спецшколе. Проблема для меня заключалась и в том, что успешному освоению английского языка, в частности постановке правильного произношения, мешал немецкий язык. Как бы то ни было, к окончанию второго курса мне удалось преодолеть упомянутые трудности и по уровню подготовки я уже практически не отличался от тех, кто имел вначале фору. Безусловно, это заслуга не только и не столько моя, сколько тех преподавателей английского языка, которые у нас были. Следует заметить, что кафедра английского языка всегда отличалась чрезвычайной строгостью.

Что касается изучения языка урду, то, несмотря на радикальное отличие от европейских языков как по общей структуре, включая грамматику и лексику, так и по графике (арабо-персидская вязь справа налево), у меня особых трудностей с ним не было. Одним словом, с изучением двух обязательных языков положение дел было в целом благоприятно настолько, что с третьего курса я по собственной инициативе напросился изучать еще французский и немецкий языки (мне не давало покоя то, что немецкий, будучи «моей первой любовью», уходит в «пассив»).

Успешное освоение языка урду обеспечивали три преподавателя: Антонина Александровна Давидова, Юрий Лукич Лавриненко и Виктор Герасимович Филимонов, и у каждого из них была своя специализация. За счет того, что занятия по этому предмету у нас в языковой группе (пять человек) были практически каждый день, а также того, что преподаватели искренне стремились привить нам интерес и любовь как к языку, так и к индологии в целом, взаимоотношения с ними были наиболее близкими, я бы сказал, что с их стороны просматривалось к нам нечто родительское. Наряду с преподавателями-лингвистами настрой на индологию в неменьшей степени формировали и преподаватели по истории и экономике Индостана, в частности Александр Иванович Чичеров, Александр Иосифович Медовой и Владимир Николаевич Москаленко. Приобщение к индологии, в том числе и к практике общения с носителями языков урду и хинди (для тех, кто не знает, хочу пояснить, что эти два индийских языка отличаются в основном графикой, а не лексикой и пр.), проходило и благодаря нашему студенческому участию в культурных мероприятиях в Доме дружбы (офис и конференц-зал ССОД – Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами), куда мы попадали опять же в основном по инициативе преподавателей-лингвистов.

Институт давал все, что надо, для того, чтобы мы, студенты, впоследствии стали хорошо подготовленными специалистами в области международных отношений, как в практической плоскости, так и научно-исследовательской. Задача студентов состояла лишь в том, чтобы не пренебрегать этой щедростью МГИМО. Уже во время учебы у меня было понимание того, что я далеко не в полной мере пользовался возможностями института. Отчасти это было не по моей вине.

Дело в том, что мне, как и многим другим, кто был не из Москвы, а из других городов страны, все годы обучения пришлось жить в институтском общежитии. Жизнь в студенческой коммуналке имеет свои положительные, и отрицательные стороны. Положительные аспекты сводятся к тому, что здесь, в студенческом общежитии, начинающая свою самостоятельную жизнь молодежь проходит неизбежную и нужную в дальнейшем науку выстраивания отношений с другими людьми: учится помогать кому-то и самому полагаться на чью-то помощь, а также сдерживать взращенный прежде в родном семейном кругу эгоцентризм. Что касается отрицательных сторон проживания в таком коллективе, то они обусловлены тем, что находящиеся в нем люди все-таки очень разные, а некоторые из них не готовы отказаться от указанного выше эгоцентризма и других своих «теневых» качеств. Чуть ниже приведу пример-иллюстрацию на этот счет.

Почти до самого конца первого курса я жил в общежитии стандартного типа на улице Новочеремушкинской. Стандартность заключалась в том, что это было четырехэтажное здание с многочисленными комнатами и коридорной системой, а на входе/выходе сидел вахтер, отсекавший всех «нелегалов». Общежитие было интернациональным: в нем, помимо советских студентов, проживали также молодые граждане «стран народной демократии», т. е. Восточной Европы, Кубы и некоторых стран Азии. В комнате, где я обретался первый год, еще были вьетнамец, монгол и поляк. Тесное соседство в таком интернациональном составе было само по себе весьма интересным и познавательным, а порой даже анекдотическим. Помню, как однажды в общей кухне я готовил себе какой-то нехитрый ужин. Там же крутился и вьетнамец, но не тот, с которым я жил, а другой. В какой-то момент, обуреваемый любопытством, он обращается ко мне с вопросом: «А вы тоже монгол?»

С целью немного «разгрузить» общежитие руководство МГИМО весной 1967 года решило открыть его филиал на улице Миклухо-Маклая. Я оказался в числе переселенцев на новое место жительства. Филиал существенно отличался от основного общежития: это был многоквартирный 9-этажный жилой дом, в одном из подъездов которого пять верхних этажей отвели под наше общежитие. Никакого контрольно-пропускного барьера здесь не было. Студенты жили по разноформатным квартирам как обычные жильцы. Жизнь без присмотра и надзора далеко не всем пошла на пользу: кое-кто стал увлекаться «горячительными» напитками и периодически предаваться загулам и разгулам, а кто-то стал демонстрировать свое эго без прикрас.

В четырехкомнатной квартире, где я поселился, в течение первого года было еще три человека (все с одного курса), однако в последующем происходило насыщение квартиры, и ко времени окончания мною института в ней проживало уже человек десять с разных курсов. При таком многолюдье, а также разности характеров и ритмов жизни жильцов говорить об адекватных условиях не только для учебы, но и просто для проживания не приходится. В этой обстановке отдельные личности стали пренебрегать элементарной этикой человеческого общения. Один мой сокурсник, как и я проживавший в этой квартире с самого начала, являл собой тому пример. Это заключалось в том, что для него не существовало разделение на «мое» и «чужое». Однажды после пробуждения я стал собираться на занятия в институт – не с самого утра, а ко второй паре. В квартире уже никого не было. Открыв гардероб в общей для всех комнате, я не обнаружил в нем вязаной шерстяной куртки, в которой я обычно ходил на занятия. Недоумевая по поводу ее исчезновения, я был вынужден облачиться во что-то другое. В институте, во время перерыва я встретил сожителя по квартире, который без тени смущения дефилировал в моей «пропавшей» куртке. Это был не единственный пример, мягко говоря, нестандартного поведения конкретно этого сокурсника и некоторых других, ему подобных. Таким образом, несмотря на высокую марку института, среди учащегося в нем контингента встречались разные люди. К счастью, таких «маргиналов» все же было немного. В массе же своей, как я мог судить по абсолютно подавляющему большинству своих сокурсников, люди были доброжелательными, ответственными и порядочными, что подтвердила и последующая их личная и профессиональная жизнь.