Read the book: «Лицом к лицу со знаменитостями»

Нельзя зачеркивать прошлое оттого,

что настоящее на него непохоже.

Голда Меир

Предисловие
Как стать знаменитым

Кто-то живет большой птицей – пеликаном, аистом, журавлем. В стройном ряду таких же он летит высоко, далеко и, что важнее всего, – целеустремленно. У него одна прямая дорога, без отклонений, разветвлений, завихрений.

С таким свойством человек становится академиком, генералом, директором или … президентом.

Цельность – одна из главных черт характера, необходимых для достижения успеха в публичномпризнании.

Но вот я свою жизнь прожил мелкой птичкой – суетливым воробьишкой. Летал туда-сюда, сюда-туда, прыгал с одной ветки на другую, беспрерывно порхал и никакой определенной цели не достиг.

Пробравшись в науку, я поначалу серьезно приник к теории фильтрационных расчетов и даже удостоился публикации важной статьи в престижном академическом журнале «Прикладная математика и техническая физика».

Но вскоре дифференциальные уравнения мне надоели, и я в переносном и буквальном смысле приземлился – запал на подземный проходческий «крот». Погнался за авторскими свидетельствами на изобретения, медалями ВДНХ, премиями и прочей приятной мишурой. Но со временем те железки мне тоже надоели, и я увлекся другим делом – проблемой спасения прибрежных городов от подтопления.

Одновременно с этим я постоянно отвлекался и еще на что-нибудь: то на метод «тяжелой жидкости», то на конструирование подземной плотины.

Такой же чехардой отмечено и второе дело моей жизни – сочинительство. Будучи кандидатом наук и старшим научным сотрудником, я, естественно, сначала прильнул к науч-попу. Стал регулярно печататься в «Технике молодежи», «Науке и жизнь», «Знании сила» и других подобных журналах. Потом разразился двумя научно-популярными книгами, одна из которых выдержала 7 изданий, в том числе заграницей на нескольких европейских языках. Казалось бы, вот прямая дорожка к цели, зачем с нее сходить.

Однако сошел, ударился в фантастику, потом в беллетристику и, наконец, накатал две большие мемуарные саги. И все эти мои затеи густо перемежались журналистикой – за 22 года эмиграции я опубликовал более 250 статей, эссе, репортажей.

Но и тут не сподобился писать о чем-то одном, определенном. Всякий раз сворачивал с одной темы на другую – то писал о проблеме «отцов и детей», то о «глобальном потеплении» или «здоровье здравоохранения», а то еще о чем-нибудь новом.

Конечно, бить в одну точку правильно, но недостаточно. Нужно иметь еще и важнейшее качество – талант (способности) к тому или иному делу. Это, мне кажется, настолько понятным, что особых разъяснений и не требует. Приведу лишь пару примеров.

В нашем ПНИИИС’е работал этакий целевик, который всю свою жизнь посвятил одному единственному делу – рессорной приставке, уменьшающей вредную вибрацию при работе с отбойными молотками и перфораторами. Какой результат? Почти нулевой – лишь несколько Удостоверений на рационализаторские предложения. И больше ничего. А все потому что этот упертый чудик был безнадежным бездарем.

А по настоящему одаренные люди мне встречались неоднократно. Например, был у меня аспирант Н.Фаерман, с которым мы разрабатывали открылки для того самого подземного «крота», чтобы он мог проходить слабые грунты, плывуны. И каждый раз я поражался, как легко и непринужденно рождались у него в голове удачные и изящные конструкторские идеи. Он буквально ими фонтанировал, тогда, как мне, ничего не удавалось придумать без усиленного напряжения всех своих худосочных мозгов.

Но таланта тоже мало. Для того, чтобы быть знаменитым, надо этого очень хотеть. Честолюбие, тщеславие – главный локомотив движения к успеху. Я часто встречал незаурядных и одержимых своим делом людей, которые вовсе не искали признания, известности, славы.

Тот же Натан Фаерман, хотя и поступил ко мне в заочную аспирантуру, но никакой диссертации не написал и кандидатом не стал. Впрочем и служебной карьеры не сделал, до самой пенсии оставаясь простым старшим инженером.

Знал я и незаурядных создателей прекрасных стихов и рассказов, вовсе не стремившихся их сделать достоянием чьих-либо глаз. Они допускались лишь ушам друзей и близких. Еще лет пятнадцать назад эти таланты писали, как говорят, «в стол», и редко кому-либо показывали свои творения.

Теперь, слава Богу, появился Интернет, куда можно запросто помещать любые тексты. Естественно, что в большинстве своем это – бездарная графоманщина.

Однако те предыдущие составляющие успеха остаются невостребованными, если нет главного – предприимчивости. Без способности привлекать к себе внимание, преодолевать трудности бытия, пробиваться сквозь толпу конкурентов-соперников обычно цель не достигается. Обязательно нужна многосторонняя настырная агрессивная реклама. Всесторонняя раскрутка достижений, даже если они и не очень значительны, – путь к известности.

Благо, когда алчущий признания индивид способен самостоятельно подшустриться пробраться в телевизор, газету, журнал, выступить на трибуне научной конференции, съезда партии, посветиться у рампы театра, на подмостках эстрады, цирка.

Помню, после спектакля московского театра «На Малой Бронной», гастролировавшего в городе, где я был в командировке, передо мной возникла забавная картинка. Еще не достигший тогда своей популярности Л.Дуров, выйдя из служебного входа местного театра, взывал к идущим по улице прохожим: «Вы знаете кто я? Я – артист Лев Дуров». И без всякого стеснения перечислял свои заслуги, звания, награды, почетные премии.

Однако все-таки лучше, когда претенденту на приобретение знаменитости, рекламу делает не он сам, а кто-то другой. Например, какой-нибудь экстравагантный ролик-клип или хвалебная (не хуже, если скандальная) статья некого театрального или литературного критика, особенно именитого.

Все это, конечно, надо организовывать, финансировать, причем, многократно, усердно, настойчиво. Только тогда достигается успех и публичная известность.

Глава 1
Великие мира сего

Глаза в глаза с вождем народов

Из всех впечатлений детства особенно ярко высвечивается в памяти то, как я, сжимая коленками голову отца, в стройной колонне сотрудников его ГСПИ-6 («Государственный Специальный Проектный Институт № 6») демонстрировал на Красной площади преданность родной партии и правительству. Сидя на папиных плечах, я был выше всех, но мне все равно никак не удавалось на мавзолее Ленина достать глазами товарища Сталина. Его наглухо загораживала плотная ограда первомайских знамен и плакатов.

Но вдруг мне несказанно повезло – в просвете красно-белой завесы колыхавшихся по ветру полотен на балконе мавзолея мелькнул ряд серых костюмов вождей. И среди них четко вычленилась коренастая фигура генералиссимуса в форменном кителе и фуражке парадного белого цвета.

Я всем телом к нему потянулся и в восторге даже подпрыгнул. Мог бы и свалиться на землю, если бы папа не схватил меня крепко за ноги. Но это все было ерунда, главное, что я увидел великого вождя и учителя. Я изо всех сил напряг зрение и – ура, ура! Мы встретились с ним глазами, вождь приветливо мне улыбнулся, поднял руку и долго ею мне махал. Вот было здорово!

И все же я тогда не был удовлетворен полностью, так как сильно завидовал счастью черноволосой девочки таджички Мамлакат, обнимавшей Иосифа Виссарионовича на всюду красовавшихся цветастых картинах-плакатах.

В то время вообще со всех стен, как внутренних, так и наружных, за каждым гражданином СССР, кроме главных советских руководителей и начальников – членов ЦК, наркомов, комбригов, командующих – внимательно следили и зоркие глаза знаменитых писателей, ударников социалистического труда, стахановцев, выдающихся деятелей искусства.

Это хорошо укладывалось в многовековые православные традиции преданного властям русского народа. Стародавние иконы Христа, Богоматери и святых угодников теперь удачно замещались образами Чкалова, Водопьянова, Расковой, Гризодубовой и других «сталинских соколов», летавших к облакам, на Северный полюс и даже в стратосферу.

Не знаю, какими они все были героями, но с одним из них Иваном Папаниным позже я встречался, когда стал членом Всесоюзного географического общества, а он был его председателем. Этот обласканный Кремлем околонаучный деятель («доктор наук», контр-адмирал, дважды герой Советского Союза и т. д., и т. п.) с кругозором фабричного завхоза тогда показался мне туповатым малообразованным мужиком, хотя и явным хитрованцем. Выправляли нам извилины в мозгах и прямоточные лозунги типа «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» или «Народ и партия едины». И вообще, разного рода призывы, напоминания, предупреждения постоянно сопровождали нас всегда и везде, даже в повседневном быту. Так, над входом в столовую нашего летнего детского сада крупные ядовито зеленые буквы строго указывали: «Мойте руки перед обедом», и на веранде, где мы возились, когда шел дождь, большой фанерный плакат учил, что: «Сморкаться надо только в платок!» А в папиной институтской столовой, куда мы зашли после той памятной демонстрации посетители ели оловянными ложками и вилками с грозной гравировкой «Украдено в Нарпите».

Шаляпин – Шелепин – Шеляпин

5 марта 1953 года утром на первой паре лекцию по железобетону нашему 3-му курсу читал доцент Шеляпин. Еще осенью, представляясь студентам, он пошутил:

– Мою фамилию легко запомнить. Я не оперный бас Шаляпин и не комсомольский вожак Шелепин. Я нечто совмещенное – Шеляпин.

Этот кентавр, надо отдать ему должное, классно вел занятия – говорил понятно, доходчиво, давал возможность записывать формулировки, подробно объяснял непонятные места. А, главное, зачеты принимал без лишней строгости и оценки ставил довольно либерально. Для меня, не очень-то утруждавшего себя домашними заготовками к экзаменационным матчам, такой вариант был весьма подходящим.

Вот почему в тот памятный для всей страны день, я сидел в большой 101-ой аудитории здания Московского Инженерно-Строительного Института (МИСИ им. В.В.Куйбышева) на Разгуляе и слушал лекцию доцента Шеляпина. Между прочим, от почти всех других преподавателей он отличился еще тем, что ни разу ни на одном своем занятии не упомянул имя великого русского ученого Ломоносова.

Это было удивительно, так как в те времена никакой новый курс лекций ни по какому предмету не начинался без упоминания этого великого родоначальника и основоположника всех на свете наук. Он оказывался первым создателем почти всего, что не открыли и не разработали другие русские ученые (например, Яблочкин, придумавший лампочку вместо Эдисона, Можайский, создавший самолет еще до братьев Райт или Попов, обошедший Маркони в изобретении радио).

Странным казался нам тогда этот лектор Шеляпин.

А тем утром он явно был в ударе – азартно объяснял работу железобетонных балок под разными нагрузками, с увлечением рассказывал о конструкциях с предварительно напряженной арматурой. В обычно шумной аудитории на этот раз было тихо, все внимательно слушали лекцию, записывали в тетради формулировки и старательно срисовывали с доски схемы и диаграммы. Неожиданно, на самом интересном месте, минут за пятнадцать до звонка дверь в аудиторию открылась, и на пороге появилась Тоня Дмитриева – комсорг курса, девица, хотя и эмоциональная, но строгая и непререкаемая в суждениях. Однажды на одном из институтских митингов, посвященных 70-летию товарища Сталина, в конце своей пламенной речи эта комсомолка-комиссарка вошла в раж и воскликнула: – Да здравствует вождь всего прогрессивного человечества, отец и учитель мирового пролетариата, наш дорогой, великий товарищ Сталинчик! Теперь Дмитриева была подчеркнута серьезна, ее бледное до синевы лицо выражало глубокую печаль, тревогу, растерянность. Она открыла свой одетый в пурпурный коленкор блокнот с районной комсомольской конференции и низко склонила к нему голову. Потом после короткого молчания негромко произнесла страшную для всех нас фразу: – Сегодня после тяжелой и продолжительной болезни ушел из жизни Председатель Совета Министров СССР, Секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин. Первое, что пришло в голову: всё, конец! Конец спокойной мирной жизни, конец беззаботной студенческой лафе. Теперь снова начнется война, та третья мировая, которую до сих пор только благодаря Сталину не удавалось развязать поганым американским империалистам, западногерманским милитаристам и израильским сионистам. Сразу же загребут в армию, как когда-то на финскую и отечественную со второго курса забрали по «ворошиловскому призыву» моего дядю Лелю. Придется и мне идти воевать. Снова будет кровь, раны, госпитали, похоронки.

Я посмотрел вокруг. Все сидели с мрачными лицами, молчали, у девочек на глазах блестели слезы. Потом по мановению руки Тони Дмитриевой все в едином порыве поднялись со своих мест. Постояли минуту, две.

Затем Тоня снова махнула ладонью, все сели, насупившиеся, понурые. Горе, какое горе!

Но тут произошло нечто совершенно непонятное, не укладывавшееся ни в какие наши представления тех времен. Этот самый доцент Шеляпин помолчал немного, а потом, дождавшись пока за Тоней Дмитриевой закроется дверь, как ни в чем не бывало повернулся к доске и сказал:

– Да, вот так… Но давайте-ка продолжим рассмотрение консольных балок. Вернемся к методике расчета арматуры.

Мы недоуменно переглянулись, не зная даже как реагировать на такое невероятное кощунство. Как же так? Случилась катастрофа, мир перевернулся, перед всеми людьми на всей планете разверзлась пропасть, а этот Нешаляпин продолжает разглагольствовать о каких-то там своих консолях-кронштейнах. Как он может, как он смеет? Такая бестактность!

Но вдруг я краем глаза увидел: то один, то другой студент пододвинули к себе поближе конспекты и начали снова списывать с доски формулы и таблицы. А мой приятель Толя Мещанский даже засопел от усердия, перерисовывая схему распределения напряжений в поперечном сечении балки.

После окончания лекции, услышав на переменке, что я возмущаюсь поведением доцента, Толя глубокомысленно заметил:

– Ну, что ты от него хочешь? Он же беспартийный и вообще контра – поговаривают, в войну был в плену. Кроме того, и сам из буржуйской семьи.

Другого объяснения мы в ту пору найти не могли.

Как я не попал к тов. Сталину

Смерть главного вождя вызвала всеобщую растерянность и тревогу. Было очевидно, что предстоит ожесточенная борьба за власть. Ходили слухи, что место усопшего займет по наследству другой грузин – Берия. Недаром на похоронах он выступил с речью, в которой почти буквально повторил хрестоматийные слова Сталина, сказанные им в свое время у гроба Ленина. С тем же кавказским акцентом и с тем же пафосом Лаврентий Павлович произнес: «Нам завещал товарищ Сталин беречь, как зеницу ока…»

В газетах было опубликовано Постановление совместного заседания ЦК КПСС, Совмина СССР, Президиума Верховного Совета СССР, в котором говорилось о необходимости «величайшей сплоченности руководства, недопущения какого-либо разброда и паники».

Обращало также внимание, что, кроме назначения Маленкова Председателем Совмина, Ворошилова Председателем Президиума Верховного Совета и многих других важных назначений в этом Постановлении было и странное указание, «чтобы тов. Хрущев Н.С. сосредоточился на работе в ЦК КПСС».

Все газеты пестрели, как тогда было принято, почти одинаковыми заголовками:

«Величайшая сплоченность и единство»

«У гроба И.В.Сталина»

«Москва траурная»

«Бодр наш дух, непоколебима наша уверенность»

«Да живет и побеждает дело Сталина!»

Как полагается, тут же откликнулись и главные поэты страны, К.Симонов написал:

 
Нет слов таких, чтоб ими передать
Всю нестерпимость боли и печали,
Нет слов, чтоб ими рассказать,
Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин!
 

Нет, не нашел никаких иных слов и другой большой поэт А.Твардовский, он тут же рядом повторил почти абсолютно тоже самое:

 
В этот час величайшей печали
Я тех слов не найду,
Чтоб они до конца выражали
Всенародную нашу беду.
 

А в нижнем правом углу «Правды» 7 марта 1953 года Комиссия по организации похорон товарища Сталина сообщала «для сведения всех организаций, что доступ в Колонный зал Дома Союзов открыт с 6 часов утра до 2-х часов ночи».

Вот эти последние строчки и послужили своеобразным сигналом к началу того массового психоза, который охватил тогда громадные толпы людей, ринувшихся посмотреть на того, кого при жизни они не только не могли видеть, но и слышали только по редким и не всегда приятным случаям. Об этом драматическом или даже трагическом эпизоде нашей истории, когда в давке погибли люди, уже много писалось, и я не стал бы еще раз касаться этой темы, если бы не одно очень яркое и очень личное воспоминание. В тот день, движимый тем самым стадным чувством, я со своими двумя школьными друзьями направился в сторону Колонного зала к гробу вождя и учителя. Наш энтузиазм сник на Страстном бульваре, откуда, колыхаясь из стороны в сторону, огромная многоцветная толпа медленно втекала в горловину Пушкинской улицы. Очень скоро движение совсем застопорилось. Мы потоптались какое-то время возле углового здания, а затем решили всех обмануть. Выбрались кое-как из толпы и рванули через арку во двор. Правда, вскоре нам стало ясно, что таких умников было не намного меньше тех, кто шел к Сталину прямым путем. И все-таки нам удалось пересечь несколько наглухо отгороженных от улицы больших дворов и таким образом значительно приблизиться к цели. Но, увы, из последнего двора, находившегося почти рядом с Проездом Художественного театра, дальше хода уже не оказалось. Что оставалось делать, возвращаться обратно? И тут я увидел, что несколько каких-то находчивых ходоков взбирались по пожарной лестнице на крышу. Было очевидно, что они надеялись через чердак или по крыше оттуда пролезть к другой лестнице на противоположной стороне дома и уже по ней спуститься прямо к наружному подъезду. Вот он путь к Сталину!

«Не буду дураком» – сообразил я и последовал за умными и находчивыми. Подошел к лестнице и поставил ногу на первую ступеньку. Но потом поднял голову вверх, чтобы посмотреть, куда лезу, и тут замер от неожиданности. Сначала я даже не понял в чем дело: что-то ослепительно яркое резануло по глазам – прямо надо мной, в непосредственной близости (рукой можно было достать), из-под серого драпового пальто сверкнуло небесно-голубое пятно девичьих трусиков. Они плотно облегали круглые толстенькие бедра, к которым подбирались широкие розовые резинки, державшие на белых пуговках бежевые чулки. Взгляд магнитом тянулся туда, повыше, к пышным волнующим овалам, но было так неловко и стыдно, что я невольно отвел глаза, замер в нерешительности, а затем снял ногу со ступеньки лестницы и отошел в сторону…Так я и не попал к Сталину

Тайны кремлевского двора. Лёня Алилуев

В день смерти вождя народов Лёня Аллилуев в институт не приходил, не был он и на следующий день. Впрочем, он и раньше не очень-то часто посещал занятия, что, однако, не мешало ему всегда вовремя сдавать курсовые работы и на экзаменах получать твердые четверки.

Это был высокий стройный юноша с благородной породистой внешностью, красивым удлиненным лицом и мягкими зачесанными назад светло-каштановыми волосами. С самого первого дня учебы он мало общался с однокурсниками, ни с кем не заводил дружбы, был тихим и молчаливым. Никто о нем ничего не знал, известно было лишь, что он увлекается радиолюбительством и что у него есть еще младший брат Володя, который тоже не попал учиться туда, куда хотел.

Только к третьему курсу Лёня как-то оттаял, стал более разговорчивым, контактным, сдружился с одним – двумя нашими сокурсниками. Наконец, он настолько перестал быть букой, что даже дал себя уговорить предоставить свою квартиру для новогодней попойки. Оказалось, он был единственным из всей нашей группы, у кого дома в это время не было родителей («они в отъезде», – объяснил он).

Наступал 1953 год, и под лозунгом «Новый год с новыми девчонками» мы, нахватав где попало каких-то «чувих», поехали к Лёне. От метро «Библиотека Ленина» мы прошли по мосту через Москва-реку и подошли к возвышавшемуся справа на набережной огромному тяжеловесному зданию с многочисленными подъездами. Помню, я обратил тогда внимание на то, что в очень редких окнах этого дома горел свет. Это было странно – ведь наступала новогодняя ночь! «Вот сони», подумал я.

Лёня ждал нас на углу. Мы вошли в роскошный отделанный мрамором вестибюль, который вполне мог бы принадлежать какому-нибудь «Дворцу строителей», а не жилому дому. Потом поднялись в просторном лифте на пятый этаж и вошли вслед за Лёней в широкую прихожую, где стояла много-рожковая деревянная вешалка и висело зеркало в овальной золоченной раме.

Особое впечатление производила большая гостиная с круглой белой колонной посредине. Ее окружал широкий овальный кожаный диван, на котором, угомонившись под утро, мы заснули вповалку крепким юношеским сном.

В этой комнате, где мы пировали прямо на полу, бросался в глаза большой прямоугольный портрет. На холсте маслом в полный рост была изображена стоящая вполоборота красивая стройная женщина в строгом вечернем платье.

В ту ночь мы и не подозревали, что, хотя и чуть-чуть, но очень опасно прикоснулись к одной из самых страшных тайн тогдашнего кремлевского Двора. Ведь в ту новогоднюю ночь мы побывали в том самом «Доме на набережной», который так ярко описал позже Ю.Трифонов, а женщина на том большом портрете была не кто иная, как та самая застрелившаяся Надежда Аллилуева, жена Сталина.

Наш однокурсник Лёня был ее родным племянником, и с братом Володей они сейчас жили одни потому, что их мать Анна Сергеевна по приказу своего замечательного зятя была отправлена в лагерь, откуда вышла только в 1954 году в психически нездоровом состоянии.

А отец Лёни, Станислав Францевич Реденс (кажется, из латышских стрелков), в прошлом видный деятель НКВД, еще раньше погиб в бериевских застенках. Такая же расправа, без сомнения, ждала и Лёню с братом, если бы не своевременное покровительство со стороны их всесильного тогда кузена Василия Сталина, который, как мы позже узнали, опекал братьев. И главное, конечно, если бы не своевременная кончина их великого родственничка, дяди Иосифа. Дальнейшая судьба Лёни Аллилуева ничем не примечательна и мало отличалась от судьбы других моих однокашников. Он окончил вместе со всеми институт, женился на девушке с нашего курса и попал по распределению на работу в институт Гидропроект. Там он и протрубил до самой пенсии, занимался проектированием гидротехнических металлоконструкций (затворов гидростанций, шлюзовых ворот и всяких других железных устройств). Некоторое время он работал в Египте на строительстве Асуанской гидроэлектростанции. В отличие от своего брата Володи, который позже написал воспоминания, Лёня никогда, нигде и никому не говорил о своем происхождении, о своих родителях. Не знаю, была ли это врожденная скрытность характера или заложенное с раннего детства неистребимое чувство страха.

За кожаной кепкой Лужкова

Мы шли на Поклонную гору. Именно шли, а не взбирались, так как той знаменитой возвышенности, откуда Наполеон когда-то обозревал сданную ему Кутузовым Москву, давно уже не существовало. Ее снесли в угаре урбанизаторского социалистического энтузиазма в точном соответствии с дерзкой гиперболой Маяковского: «А если Казбек помешает – срыть, все равно не видать в тумане».

Вместо горы перед нами простиралась плоская равнина с редкими рядами недавно посаженных худосочных деревьев – парк Победы. Широкие ступени вели к большой круглой площади, плотно одетой в бетон, камень и асфальт. В центре высилась трехгранная стела-штык. К ее верхней части бабочкой была прикреплена крылатая скульптура древнегреческой богини победы Ники, с ног которой свисали плохо различимые издали пухлощекие ангелы.

Стояла холодная слякотная осень. Туфли шлепали по грязной жиже мокрого снега. Я поскользнулся и чуть было не упал – под ногами блеснула черная зеркальная поверхность. Что это? Нет, это был не лед. Я внимательно пригляделся и увидел длинные широкие полосы гладко отшлифованных гранитных плит. Какие же они должны были быть дорогими! И неудобные для хождения по ним.

Но если бы дороговизна относилась только к ним – позже я узнал, что эти зачем-то полированные плиты были верхушкой «айсберга». Они служили только облицовкой гигантского железобетонного фундамента, стоявшего на толстых железобетонных сваях. На таком мощном ростверке мог бы прочно стоять целый небоскреб. А тут…

Огромные деньги были здесь в буквальном смысле зарыты в землю еще при Брежневе. Бровастый генсек когда-то задумал именно здесь построить главный монумент страны, посвященный победе над Германией во Второй мировой войне. А то как же? В Волгограде на Мамаевом кургане давно уже красовался грандиозный мемориал – «Родина-мать» скульптора Е.Вучетича. Подобные ему величественные памятники стояли в Белоруссии, на Украине, даже в самом Берлине в Трептовом парке.

А Москву обделили.

И к очередному юбилею окончания Великой Отечественной герой «Малой земли» решил исправить ту промашку, и вышло высочайшее Постановление. Вслед за этим заурчали на Поклонной экскаваторы и бульдозеры, застучали сваебойные станки, потекла бетонная смесь в арматурные каркасы фундаментной плиты.

Но потом вдруг грянула Перестройка, и все приостановилось. Вместо подьемных кранов, бетономешалок и сварочных станков закрутились вокруг будущего столичного мемориала разные архитектурные конкурсы, газетные статьи, общественные обсуждения, дискуссии. Что строить, зачем, почему? Так ничего и не решили. А потом и вовсе стало не до этого – начался развал государства, смена власти, рынок-базар, казна опустела.

Но вот пришел новый Хозяин и решил вопрос без лишней волокиты: строить! Сам строитель по образованию, Ельцин, наверно, поленился взглянуть на строительную часть проекта. Впрочем, если бы и взглянул, вряд ли понял нелепость совмещения разных архитектурных решений с одной и той же конструкцией фундамента.

Но дело было сделано. И теперь на мощных столбах-колоннах водрузилась огромная дуга помпезного Выставочного зала, а за ней купольный параллепипед Центрального музея Великой Отечественной войны. По обе стороны колоннады на крыше вздыбились бронзовые кони с трубящими в горны всадниками – вестниками победы.

И вот мы шли к этому зданию. Мы – это пестрая толпа, свита главного мотора-двигателя всех столичных строек века Юрия Лужкова. Он шел впереди, выделяясь своей знаменитой кожаной кепочкой, предназначенной для олицетворения его неуемной динамичности и близости к московскому плебсу.

Справа свиту возглавлял главный московский строитель Владимир Ресин. Хотя ростом он был выше своего шефа и отбрасывал более длинную тень, но, соблюдая субординацию, старался на всякий случай всегда оставаться в тени начальства. Слева вышагивал главный придворный художник и скульптор одиозный лужковский любимец Зураб Церетели. Если его творческие возможности у московской интеллигенции вызывали серьезные сомнения, то по поводу деловых качеств Зураба Константиновича мнение было однозначно: «Силен, бродяга!». Приехав в Москву никому неизвестным живописцем средней руки, он быстро ее оседлал и создал свой «Международный центр дизайна». В очень короткий срок это предприятие превратилось в целую промышленную империю со своими мастерскими, полигонами, заводами. Теперь Церетели оттирал конкурентов скульпторов-монументалистов почти от всех лужковских архитектурных затей. Он никого не подпустил ни к торговому центру «Охотный ряд» на Манежной площади, ни к фасадам храма Христа Спасителя. Апогеем его соцреалистического циклопизма был гигантский Петр Великий, изуродовавший тихую романтическую речную стрелку Обводного канала и Яузы. Поговаривали, что у этого Петра своей была только голова. А все остальное полностью взято у Колумба, которым Церетели хотел осчастливить Америку к 500-летию ее открытия. Но та вовремя благоразумно отказалась. Коньком Церетели были кони. И здесь, на Поклонной горе, он не ограничился конниками-трубачами на фронтоне здания музея. У подошвы главного монумента он установил конную статую Георгия Победоносца, нанизывающего на копье кусок Змия, порезанного ломтями, как батон колбасы. Каждую субботу Лужков приезжал с инспекцией на Поклонную гору, обходил стройплощадку, собирал дежурные совещания, где давал разгон строителям, монтажникам, сантехникам, декораторам.

В этот раз на ковер был вызван сам Госстрой России, хозяином которого не так давно был опальный Ельцин. Нынешний строительный Министр РФ отличался от того несолидной мелкотой тела, худобой, ненужной интеллигентностью и излишней тонкостью ума.

Первым на совещании рассматривался проект вечернего освещения мемориала. Особое внимание привлекла подсветка главного монумента. Предполагалось, что в ночном небе, имитируя поиск вражеских самолетов, будут шарить три ярких прожекторных луча. Периодически скрещиваясь на разных высотах, они то выхватят из темноты висящую на крыльях богиню Нику, то проскользнут по рельефным надписям на плоских гранях монумента.

Для закупки специальных прожекторов представитель «Светосервиса» запросил 100 тысяч долларов. Это вызвало возражение щепетильного председателя Госстроя:

– Зачем тратить такие большие деньги? – сказал он. – Не дешевле ли пригнать к монументу армейские осветительные машины? И выглядеть это будет естественнее, ближе к условиям 1941 года.

Однако другой строительный Министр, из правительства Москвы, В.Ресин пренебрежительно отмахнулся:

– О чем разговор, разве это деньги? Найдем. Выделим.

Вот так в той поникшей российской государственности разнились представления о ценах у разных ветвей власти. Центральная становилась все беднее и слабее, а региональная, тем более, столичная, богатела и наглела.

Второй вопрос на совещании был мой. Я повесил чертеж и показал, какие беды ждут мемориал, если сейчас же не взяться за осушение территории, сильно подтопленной подземными водами.

– Особую тревогу, – пугал я, – вызывает устойчивость главного монумента, его база уже начала подвергаться химическому воздействию грунтовых вод.

Я развернул другой чертеж и ткнул указкой в подземные сооружения:

– Посмотрите на коммуникационные тоннели, – сказал я. – Чем они отличаются от карстовых пещер? Ничем. В них висят настоящие сталактиты – грозный признак выщелачивания бетона. Еще месяц-другой, и может начаться их разрушение и обвал.

Когда я закончил свое сообщение и, сняв чертежи, отправился на свое место в зале, Лужков повернул свою квадратную голову к Ресину и сказал:

– Я думаю, Владимир Иосифович, на это тоже надо выделить деньги. – Потом он посмотрел на меня и добавил:

– А вы, наука, давайте начинайте заниматься этим делом.

Сроки поджимают, 50-тилетний юбилей Победы не перенесешь. Тем более, сегодня стало ясно, что и Клинтон приедет.

М.Горбачев, хвала и хула

Утром 12 марта 1985 года страна СССР проснулась, не зная, что входит в смертельное пике одного из наиболее серьезных пролетов советского ХХ века. На улицах еще висели обветренные и обснеженные физиономии членов ЦК КПСС, в магазинах еще стояли очереди за стиральным порошком, гречкой, мукой, у киосков Союзпечать – за еженедельником «Аргументы и факты» и журналами «Огонёк», «Крокодил».

Но утренние выпуски газет уже показывали населению кто теперь будет ими править и заправлять им мозги.

На первых полосах в тот день людям впервые представился новый генсек, отмеченный большой черной родимой кляксой на голом черепе. Через пару дней наблюдательные интересанты подметили, что он очень напоминает Хрущева – такой же коренастик, лысик и, главное, также энергичен, полон всяких планов и не менее многоречив.

В газеты с его речами пока еще нельзя было, как у Хруща, заворачивать слонов, но продмаговских мороженых кур («синих птиц» или «ножек Буша») – вполне было можно.

И это вызывало улыбки надежды на лучшее.

Я тоже это свойство Горбачева встретил с одобрением.

По мне, вообще, всякий молчун непонятен, неприятен и даже опасен, никогда не знаешь, чего от него ждать – то ли он заносчив, высокомерен и не считает тебя достойным внимания или, что еще хуже, он тебя не любит, стоит к тебе боком и готовит какую-нибудь пакость. А, может быть, он просто дурак, болван, невежа и боится открыть рот, чтобы это не обнаружилось. Очередной царь, в отличие от предыдущих всем надоевших вождей полумертвяков, был молодой, энергичный и, главное, казался каким-то своим, открытым, домашним. Он говорил понятно, четко, ясно, на простом русском языке. Придирки же интеллигентствующих болтунов к его кубанскому говору и неправильным ударениям не на тех слогах, каких требует школьная фонетика, никак не понижали градус его популярности среди простого советского люда. Не охлаждали ее и кухонные смешки по поводу подкаблучности генсека у его жены Раисы Максимовны.

Не могу здесь удержаться от некого дилетантского обобщения-отступления и высказать, наверно, вполне тривиальную истину, что роль личности в истории часто сильно преувеличивается. Ведь, в действительности, все эти наполеоны, сталины и гитлеры лишь встроены в заранее определенный и заданный сверху (Богом или Природой, не знаю кем) закономерный ход времен, а вовсе не его двигатели.

Никакие они не кормчие и вожди, нет у них моторов, способных вести вперед корабль истории. Никакие они не гроссмейстеры Алехины и Каспаровы, а лишь деревяшки-ферзи на шахматной доске, по которой Высшие силы их перемещают, когда нужно, с одной клетки на другую, а то и вообще могут побросать в коробку, где уже валяются пешки, кони и ладьи или даже простые шашки.

Приходит время и проходит время, когда они становятся нужны или вредны для того или иного периода Истории – она ими и распоряжается.

Похожесть Михал Сергеича на Никиту Сергеича, кроме всего прочего, включая отчество, проявилась с самого начала его деятельности, когда он затеял пресловутую антиалкогольную кампанию. Но на новом витке-круге истории (или, все-таки, спирали?) он размахнулся куда шире своего предшественника.

Тот, волюнтарист, в свое время тоже додумался до вырубки виноградников (под кукурузу) и по глупости завел некие «Бутербродно-водочные», ограничивавшие разовый запрос пьющего индивида всего лишь 100 граммами. Да еще и с обязательным их закусыванием бутербродом с колбасой, что вызывало гомерический смех и рождало бурю анекдотов.

В отличие от той хрущевской, горбачевская программа была почти совсем сухо-законная: с прилавков продуктовых магазинов практически полностью исчезли крепаки, народу пришлось заменять их самогонкой «из табуретки», «Тройным одеколоном» или даже клеем «Момент».

Со временем от провозглашенного вначале УСКОРЕНИЯ Горби перешел к ПЕРЕСТРОЙКЕ. Что именно нуждалось в перестроительстве, когда, собственно говоря, ничего и не было построено, честно говоря, я не очень понимал, но вот следующий лозунг ГЛАСНОСТЬ мне, как и многим, пришелся весьма по вкусу.

Советская интеллигенция, долгие годы из под полы кушавшая лишь сам-там-издат, жадно накинулась на книжные откровения Солженицына, Авторханова, балдела от абуладзовского фильма «Покаяние», млела перед картинами Шемякина, скульптурами Неизвестного, таяла от наслаждения Растроповичем, Крамером, Ашкенази. И мы очень спешили, нам хотелось побыстрей все это схватить, поглотить, схоронить, так как наше памятливое, пугливое сознание гвоздил проклятый совковый страх – а не грозит ли этой нынешней оттепели такая же подлая заморозка, как в годы поздне-хрущевского похолодания? Слишком уж опасна была горбачевско-хрущевская похожесть. Но, как ни странно, цельсий горбачевщины вовсе не падал, а, наоборот, лез вверх, и вскоре гласность удивительным образом перетекла аж в свободу слова, а к концу 80-х вообще все совсем переменилось, и перестройка обернулась переломом. Рухнула берлинская стена, и в пролом железного занавеса из советского рая рванули на загнивающий капиталистический Запад все те, которые были помобильнее, половчее, посмелее. Догадаться не трудно, кто это был – конечно, евреи и, конечно, молодые. И за это тоже большое спасибо М.Горбачеву, поклон ему и благодарность на веки вечные.

Б.Ельцин «на троих» союз пропил

Перепрыгнув через стремнину перевального 91-го года, забурлило последнее десятилетие ХХ-го века. Новый властитель России, в отличие от предыдущего, мне сразу не понравился. Это был откровенный политикан, популист, явный твердолоб и долбоеб.

Перебравшись из Свердловска в Москву и сделавшись здесь хозяином, он с провинциальной настырностью быстро охомутал столичные этажи власти и стал наводить шухер на своих подчиненных: давить коррупцию, снимать, переставлять и отдавать под суд неугодных ему работников. Дошло до того, что один из районных начальников после громкого скандала даже выбросился из окна.

Особым понтом у Ельцина считались показные поездки по городу в троллейбусах и автобусах. Во время них он заходил в продмаги и промторги, разглядывал прилавки, интересовался ассортиментом, ценами, нередко устраивал разносы директорам и продавцам.

Позже, когда Ельцина бросили на Госстрой, мне довелось убедиться в правильности сложившегося у меня о нем мнения. Наш ПНИИИС находился под госстроевской крышей, и я по долгу службы частенько бывал то в одном, то в другом Главке этого ведомства. И всюду слышал одно: никаким руководством строительными делами Ельцин почти не занимается, в Госстрое бывает редко, а главным образом крутится где-то в Верховном Совете среди всяких депутатов, делегатов, агитирует, пропагандирует, сколачивает какие-то оппозиционные группы, коалиции. В основном подсиживает Горбачева. Потом была та самая Беловежская пуща, где за бутылкой водки, распитой на троих братьями славянами (Б.Ельциным, Л.Кравчуком, С.Шушкевичем), был сломлен «Нерушимый». Я тогда подумал, что это пацаны по пьянке решили лишь сменить вывеску твердого «Союза» на более мягкое «Содружество». Ведь великий русский язык, многословный и многозначный, позволяет, как хочешь, крутить словами, подбирать для того или иного случая удобный вариант-синоним любой кликухи. Но позже я понял, что не все так просто, как кажется, и что, скорее всего, дело было в том, что очень уж захотелось тогда удельным коммунистическим князькам своей собственной вольной вольницы. А слабый нерешительный царь уже был далеко не император, и скинуть его ничего не стоило. Ему проявить бы волю, применить силу не так робко и нерешительно, как в Тбилиси и Вильнюсе, а по-сталински или по-ивангрозновски. Но слабаком оказался Горбач.

Особенное сомнение вызвала у меня картина величественно стоящего 21 августа 1991-го на танке князя Бориса. «Не позёр ли он, не пустобрех ли, – думал я тогда, – слишком уж благородны его седины и слишком ловко подогнан к его плечам-аэродромам серый твидовый костюм английского покроя».

Позже, когда Ельцин обмочился у колеса самолета, потом проспал посадку своего президентского лайнера, а в другой раз даже пьяным свалился в канаву, стало совсем противно.

Не менее тошно было смотреть в ящик, где при режиссуре болванов-евреев Гусинского-Березовского он ужом извивался перед электоральными бабками-дедками и бульдогом рычал на коммуняк в драчке за президентское кресло своего 2-го срока. Он плясал камаринского и баритонил калинку только бы ухватить покрепче золоченую ножку кремлевского трона.

Меня всегда занимал этот вопрос – чего так упорно, настойчиво, бесцеремонно проталкиваются люди к власти. Что в погоне за нею заставляет их лезть по головам и по трупам, расталкивать локтями и отстреливать соперников?

Ведь вся история человечества состоит из борьбы за троны, жезлы, скипетры царей и императоров, за короны князей, халифов и эмиров, за кресла президентов, канцлеров, премьеров и генсеков. Все войны, революции, восстания, бунты, какими бы оправдательными лаками их не лакировали, были ничем иным, как откровенной борьбой за власть. Чаще всего она нужна была, чтобы побольше нахапать денег, жратвы, машин, золота, баб.

Правда, бывали и идейные идиоты, вроде ранних христиан или марксистов-ленинцев, на самом деле собиравшихся осчастливить народные массы. Но сколько же в этих передрягах погибло людей!

А те, несмотря на все страдания, гибель близких, потерю имущества, как мотыльки на огонь, тянутся к власть имущему, подчиняются его приказам, подлизываются и лижут ему задницу.

Они не могут существовать без хозяина, начальника, командира, который за них все решает. А он строит их в ряды, шеренги, колонны и ведет, куда ему надо, туда, где надо свалить очередного соперника, конкурента, победить врага или зажать соседа. Людям же внушается, что их уводят от опасности, от беды.

Правда, бывают ситуации, когда, действительно, нужна сильная рука, когда нужен мудрый поводырь, могущий вывести заблудших из темного леса или спасти их от губительного землетрясения. Но такие случаи более редки.

Ельцинское присутствие на верхотуре власти стало особенно фарсо-подобным во второй половине последнего десятилетия ХХ века, когда алкоголичная сущность действующего правителя особенно ярко начала проявляться на ухабах того лихого времени.

Так, меня очень озадачило его неожиданное задирание со своими собственными боярами: усачом-красавцем Руцким, ученым чеченцем Хасбулатовым, солдафоном матерщинником Варенниковым и другими держателями государственного рулевого колеса.

Вначале это противостояние выглядело какой-то кухонной склокой. Но потом скандал стал разгораться все больше, и, наконец, вспыхнул пушечным залпом по Белому дому на Краснопресненской набережной, где тогда находился Верховный совет.

Как это выглядело с моей балконной точки зрения? Расскажу.

3-го октября 1993 года позвонила дочь из Лос-Анджелеса и взволнованным голосом сказала:

– У вас там на улицах танки, стреляют, есть убитые. Что это, зачем, отчего?

Я подошел к балкону, вышел, посмотрел со своего 9-го этажа на Преображенскую площадь. Люди, как люди, озабоченные, затюканные своими житейскими проблемами, делами и делишками, с сумками и портфелями спешили с работы и на работу, шли к метро, на рынок, в магазины.

– Ничего нет, все спокойно, – ответил я, – откуда ты взяла, что танки идут?

– По CNN показывали картинку, страшно, жуть какая-то. Неужели ты не знаешь про свару между Верховным Советом и президентом?

– Знаю, но не стволами же они воюют, а языками. Врут все твои СМИ.

И я вспомнил давний рассказ одного моего собеседника, присутствовавшего на пресс-конференции приезжавшего когда-то в Москву известного писателя-философа Жана-Поля Сартра, которому был задан вопрос, правда ли пишут советские газеты, что в Штатах чуть ли не ежедневно линчуют негров.

– Да, – ответил он, – линчуют, бывает. Но не каждый день и даже не каждый год. А то, что пишет желтая пресса, надо просеивать через двойное сито, так как она любит давать что-нибудь жаренькое, иначе читать ее никто не будет, скучно. Поэтому, подумал я по поводу беспокойства дочери, скорее всего, и сейчас был тот самый случай. Ведь действительно, на большом расстоянии маленького таракана не видно, и вполне при желании можно принять его за большого медведя. Или выдать его за слона. Но оказалось, что я ошибался – буквально на следующий день у всех нас глаза повыскакивали из-под век: на голубых экранах зачернела широкая полоса пожарной сажи, покрывшей белые стены Белого дома, обстрелянного танками, вызванными Ельциным из подмосковной воинской части. Та история лишь усилила мое бессильное виртуальное отторжение того очередного самодержца России.

Но за что я мог бы сказать Ельцину большое спасибо, это удивительное чудо заполнения пустых полок продмагов.

У меня в буквальном смысле отвисла челюсть, и в нее потекли слюни, когда в один из первых дней экономического раскрепощения я утром спустился за кефиром в нашу угловую Молочную. Ее только вчера бывшие стерильно пустыми прилавки теперь полнились едальными роскошествами.

Под их стеклами отливали золотом треугольные плитки авиньонского рокфора, ноздрилась и блестела влажностью белоснежная болгарская брынза, искрились жиринками круглые нарезки баварского сервелата, а хельсинский и копенгагенский йогурты соперничали друг с другом красочностью пластиковых коробочек.

Ай-да, Гайдар, ай-да, молодец. Это благодаря его «шоковой терапии» пустые московские продмаги в одночасье превратились в полные всяческой вкуснятины «самбери»: супермаркеты, шопы, маркеты. Поначалу цены там для бедного кандидата наук казались заоблачными, совершенно неподъемными. Но вскоре кошелек стал к ним привыкать и с каждым заходом в магазин открываться все шире и шире.

Вот так легко и просто дала дуба та самая советская эпоха тотального дефицита. Сколько я себя помню всегда, даже во времена сравнительного благополучия, в стране чего-то не хватало. С прилавков вдруг исчезало что-нибудь нужное: то это был сахар, то крупа, то мыло и стиральный порошок.

Совершенно естественно, что для восполнения такой недостачи повсеместно процветало всеобщее неистребимое воровство. Тащили кто, что мог: в хлебопекарнях батоны и бублики, на винзаводах чакушки и поллитровки, с мясокомбинатов сосиски и колбасу.

По поводу последнего расскажу об одной смешной сценке, которую я наблюдал в вестибюле московского метро.

Какая-то очень толстая тетка, встретив, наверно, подругу, на виду у всех вдруг широко распахнула свою цигейковую шубу. И открылся секрет ее необычной толщины – весь бюст ниже сисек был обмотан длинной гирляндой крупных желтых сарделек. Она оторвала от нее штук пять и протянула встречной женщине, которая тут же торопливо сунула их в свою сумку.

Другая снабженка много лет подряд каждое лето обеспечивала нас дачников в Загорянке свежим сливочным маслом. Она работала шеф-поваром в столовой и притаскивала домой огромные глыбы даров вологодского маслобоя. Длинной нитью, намотанной на ладони, она ловко нарезала соседям большие прямоугольные куски, за которые брала весьма умеренную плату, во всяком случае намного меньшую магазинной цены. К этому своему полу-благотворительному акту всегда присовокупляла: – Мне-то, одиночке, самой ничего не надо. Но, посудите сами, если я не возьму, то и мои повара тоже будут стесняться. А при их-то зарплате, как детей прокормить? Они у меня и держатся потому, что работа сытная, а так разбежались бы давно. Вот такое было у советского гражданина отношение к его родной социалистической собственности. Да, и могло ли быть иначе, если по словам популярной песни он знал, что «все вокруг народное, все вокруг мое». Потому народ и «нес с работы каждый гвоздь, он был хозяин, а не гость».

Три свидания с Ф.Кастро

Моя первая встреча с кубинским лидером Фиделем Кастро Рус состоялась, когда он приехал в Москву по приглашению Хрущева. На нем был военный френч, зеленый берет и большая борода – ее он поклялся сбрить только после полной победы кубинской революции. Мы встретились глазами, и мне показалось, он слегка мне улыбнулся.

Я сидел в кресле, а он, стройный молодой черно-белый, стоял напротив, крепко вцепившись в деревянную трибуну. Между нами была линза – плоская стеклянная колба, наполненная водой. Она увеличивала его фигуру, позволяя рассматривать звездочки на коротких овальных погонах.

По правде сказать, я никак не мог врубиться в смысл того, что он говорил. Но сама его речь, тембр голоса, манера говорить притягивала, завораживала. Наверно, также в свое время гипнотизировали толпу Муссолини и Гитлер, Троцкий и Роза Люксембург.

Потом был ужасный Карибский кризис, чуть было не закончившийся переходом холодной войны в горячую 3-ю мировую. Хрущев завез тогда на оплот социализма в западном полушарии большую партию баллистических яблок раздора с кодовым названием «цитрусы».

Зимой 1979 года я нанес Фиделю ответный визит. Он встретил меня прямо в аэропорту Гаваны. На этот раз его глаза смотрели не на меня, а куда-то вдаль, в только ему известное будущее. Он был статичен, монументален, величественен. Ретушер немало потрудился над его щеками, отливавшими здоровым розовым румянцем.

Но в общем его внешний вид почти не изменился – тот же френч и фуражка защитного зеленого цвета, те же погоны, портупея. И все та же борода, вопреки своему обещанию он так ее и не сбрил. Наверно, кубинская революция все еще до конца не победила, так как лозунги на многочисленных уличных плакатах, висевших рядом с его портретами, предлагали кубинцам на выбор:

«SOCIALISMO О МUERTE!»

Но жизнелюбивые кубинцы, вряд ли, готовы были предпочесть смерть тому социализму, который сменил у них сытый и веселый капиталистический режим диктатора Ф.Батисты. Вряд ли им могли нравиться пустые полки магазинов, полу-разваливающиеся нищенские дома с обшарпаными фасадами, карточная система с мизерной нормой мяса, яиц, молока и риса по талонам.

Сомнительно, чтобы они были довольны дорогостоящим строительством с помощью СССР двух больших атомных электростанций. В них дальновидный команданте видел не только источники электроэнергии, но и атомные бомбы, которые он грозился взорвать, если американцы посмеют напасть на Кубу.

Мы проехали тогда вдоль северного побережья острова от Гаваны до Сантяго де-Куба. Повсюду щетинились колючей проволокой окопные траншеи, и приземистые железобетонные доты зорко вглядывались пустыми бойницами в туманные просторы Флоридского пролива.

А на набережной Гаваны двенадцатилетние девочки с завязанными глазами соревновались на скорость разборки и сборки вслепую автоматов Калашникова. Однако, было бы несправедливо не заметить на «Острове свободы» многоэтажных больниц и поликлиник, оборудованных по последнему слову медицинской техники, и многочисленных аптек с дефицитными даже в Москве того времени лекарствами.

А еще мы не могли не быть в восторге от золотистых пляжей и рифовых островков Варадеро, от белоснежных утопающих в зелени вилл и отелей. И особенно от ярких, цветастых, многоголосых карнавалов, шествий, парадов и фестивалей.

Правда и то, что все это было только напоказ и так же недоступно простым кубинцам, как и спец-магазин в Гаване, где по специальным сертификатам мы отоваривались дешевой водкой, кубинским ромом и сигарами.

Третий раз я увидел Кастро уже не на экране и плакате, а вживую (ура!). В самом центре Гаваны (а, значит, и всей Кубы) на главной столичной площади Революции Фидель в монументальной позе стоял на капоте открытой черной машины-лимузина и напоминал величественный памятник Ленина на броневике у Финляндского вокзала в Петрограде. Огромная толпа что-то оглушительно ревела, поэтому услышать самого команданте было невозможно. Экскурсовод, который вел нашу группу по кубинской столице, на наши вопросы ответил что-то невнятное, косноязычно путая полу-русские полу-испанские слова. И мы, постояв несколько минут в попытке понять происходящее, ничего разглядеть или услышать так и не смогли. Поэтому еще раз бросили беглый взгляд на бушующий в экстазе многоголосый митинг-птичник и последовали за гидом, тащя за собой под горячим субтропическим солнцем свои длинные предвечерние тени. Эта последняя наша встреча оказалась и самой короткой – Ф.Кастро даже не удосужился хотя бы голову повернуть в мою сторону. Я был обижен…

* * *

Во время той моей поездки на Кубу, я еще раз убедился в том, что Фидель позер, фронда и краснобай. Но после развала СССР, когда караваны советских судов перестали швартоваться в порту Гаваны, его анти-вашингтонская риторика и коммунистическая окраска речей сильно поблекла.

Вынутая из почившего в бозе «лагеря социализма», брошенная Россией на произвол судьбы, Куба осталась один на один со своим никому не нужным сахарным тростником, всеобщим запустением и продовольственными проблемами

Вот тут-то и можно было взять ее голыми руками. В ту трудную минуту Ф.Кастро, наверняка, не отказался бы от поддержки со стороны богатого северного соседа, пусть и империалистического – не такой уж он был упёртый коммунист. Но недальновидная политика Вашингтона, лоббируемая ненасытной кубинской эмиграционной верхушкой, не прекратила противостояние властям Гаваны.

По прежнему оставалась запретной торговля с Кубой, и «американским гражданам не рекомендовалось» ездить на курорты острова.

С тех пор прошла целая вечность, наступило новое тысячелетие. Но седанам Форда и чипсам Макдональдса по прежнему не дано было встречаться с прохожими на улицах Гаваны. Хотя давно было ясно, что Куба уже далеко не та, как раньше. И давно уже не стало того бравого команданте, так и не сбрившего до самой смерти свою сильно поредевшую и поседевшую бороду.

А старый ржавый осколок холодной войны все продолжал резать сердца людей по обе стороны Флоридского залива. Разлученные семьи, разорванные судьбы вряд ли заслуживали меньшего внимания, чем некие «права человека», вопрос о которых десятки лет будировался кубинскими диссидентами на Капитолийском холме.

История показала, что и торговое эмбарго мало что дало. От экономических санкций страдали не коммунистические правители, а простые кубинцы. И сами США за время действия санкций немало потеряли. Особенно в результате лишения возможности контролировать нефтяные и газовые месторождения, обнаруженные на северном шельфе у берегов острова. На разработку этих богатств со всех сторон кинулись нефтедобывающие компании из Канады, Китая, Индии. Только перед американскими нефтяниками висел «железный занавес» – эмбарго-вый шлагбаум. И с политических позиций сохранение кубинского противостояния от года к году делалось все более абсурдным. США быстро теряли свое влияние в государствах Латинской Америки, где на примере Кубы стали появляться новые агрессивные левые правительства. Чего стоили, хотя бы, бесноватые венесуэльские правители экстремисты. Да и путинская Россия, надувая худые щеки и играя дряблыми мускулами, из последних своих нефте-долларовых сил полезла к южно-американским кладовым.

Мы встречали И.Тито

Из таких же односторонних знакомств со знаменитыми коммунистическими деятелями ХХ-го века (не считая, конечно, мавзолеевских Ленина и Сталина) до сих пор греет сердце незабываемая «встреча» с югославским вождем Иосипом Броз Тито.

После долгого перерыва летом 1956 года уже во времена Хрущева Москва и Белград сделали попытку наладить отношения, испорченные еще при Сталине. Первый визит наносил Тито, и встречать его предполагалось с большой помпой.

В числе прочих пышных мероприятий была намечена установка на пути следования гостевого кортежа толп ликующего народа.

Откуда его взять? Конечно, из всяких «НИИ», «ГИПРО» и прочих госпредприятий, не обремененных строгих планом выпуска шестеренок, подшипников, плащей и трусов. По разверстке райкомов партии от них выделялись молодцы, вроде таких мало важных сотрудников Водоканалпроекта, как я и мой приятель Юра Бруман. Придя в тот день на работу, мы с удовольствием восприняли эту новость и быстро, пока начальство не передумало, отправились к месту нашего стояния – на Крымский мост.

Надо сказать, что в тот летний день стояла небывало сильная жара, потом даже в газетах писали, что среди встречавших высокого югославского гостя были пожилые люди, попавшие в больницу с инфарктами и инсультами, происшедшими из-за солнечных ударов. Но нам по молодости лет пока все было нипочем.

– Давай, протыримся в первый ряд, – шепнул мне Юра, – говорят, там флажки будут давать.

Мы пролезли поближе к проезжей части, хотя совсем уж вперед пробраться не удалось.

И вот стоим под палящим солнцем – час, два, три. А Тито все не едет, и не едет – то ли самолет задержался, то ли начальство перестаралось и выставило нас раньше времени. Я взмок, футболка прилипла к телу, голова гудела вертолетным гулом, в висках ломило. Настроение портилось – вот дурак, лучше бы на работе остался, сидел бы спокойно за столом, в холодке.

И вдруг краем глаза я заметил, как под мостом, резво раздвигая в стороны москворецкую волну, плывет полный пассажиров речной трамвайчик. Вот он проскользнул под мостом, развернулся в обратную сторону и боком пошел к причалу.

«Счастливчики, – позавидовал я сходившим по трапу на берег счастливчикам, и сразу же гениальная идея сквозанула в моей перегретой солнцем голове: – А мы что, рыжие?». Я толкнул Брумана плечом и кивнул головой в сторону причала. Тот облизнул губы, поморгал глазами, потом ответно толкнул меня в другое плечо, взял за локоть и потянул за собой. Мы тихонько передвинулись из первых рядов в последний, потом незаметно отделились от толпы и медленно направились к спуску на берег.

О, как здорово мы порезвились на пляже в Серебряном бору, как весело попрыгали с мячом, поплавали в прохладной ласковой воде и с какими приятными девчонками познакомились! На следующий день, когда начальник увидел наши обгоревшие носы, он нам посочувствовал:

– Да, бедняги, трудно достался же вам этот Тито.

На одной койке с В. Черномырдиным

Не знаю, каким врачом был Е.Чазов в бытность свою лейб-лекарем Ельцина, но, будучи медицинским министром, строителем он оказался отменным – отгрохал огромный Кардиологический центр с научно-исследовательским институтом, больницей и разными вспомогательными службами.

А, главное (для меня), впервые в стране он наладил здесь аортокоронарное шунтирование.

И вот я, простой московский инженер, по направлению своей районной поликлиники попал на эту эксклюзивную операцию. И взятка-то за это была по нынешним временам совсем пустяковая – всего каких-то 200 зелененьких.

Но, конечно, в том новом Храме сердечной медицины я был далеко не первым.

Первыми получателями дефицита и здесь, как всегда и повсюду, были, конечно, лица номенклатурные. Незадолго до моего появления отсюда выписался сам О.Лобов, с которым, будучи в командировке в Свердловске, я когда-то встречался в их Обкоме партии. Теперь он уже был не зампредсовмина, а председателем Совета безопасности, от чего его толстолобость вовсе не уменьшилась.

Одной не очень крупной, но зато очень громкой промашкой Лобова в то время была поддержка пресловутой японской секты Яум Сёнрико. Тогда с его подачи (наверно, еще и за приличную мзду) для пропаганды нового религиозного откровения японцам предоставили не только многочасовый радиоэфир, но и огромные концертные и спортивные залы.

В 1993 году мне довелось оказаться свидетелем одного такого бесплатного представления на крытом стадионе «Олимпийский» на проспекте Мира. Слепой Учитель Сёко Асахара (Тидзуо Мацумото) сидел в полу-йоговской позе на сцене, где специально приглашенный большой симфонический оркестр играл его собственную музыку, видимо, претендовавшую на божественную. В вестибюле раздавались брошюры, обещавшие каждому примкнувшему к движению быстрейшее исцеление от всех недугов и долгую счастливую жизнь.

Через пару лет эта религиозная группа была признана преступной, замешенной в пуске отравляющего газа в токийском метро и осуждена. Но вынесенный почему-то еще лишь через десяток лет смертный приговор через повешение Асахару был исполнен только в 2018 году.

Интересно, что его покровитель Олег Иванович Лобов покинул мир (такая вот игра судьбы) именно в том же 18-м.

Всеобщий переполох вызвало появление в нашей больнице самого премьера В.Черномырдина. Наблюдать его выход из большого черного лимузина мне удалось только через окно палаты – простым больным выходить в коридор, охраняемый плечистыми молодцами в серо-костюмной униформе, было строго запрещено. Сопровождаемый свитой, Виктор Степанович проследовал в конференц-зал, где раздавал направо и налево разные награды за удачно врезанные ему несколько недель назад коронарные шунты-байпасы.

Однако, тогда мне подумалось, что эти высокопоставленные чины были просто подопытными кроликами (а, может быть, как при Сталине, зарезанными подставными хирургами Фрунзами?).

Эта мысль пришла мне в то утро, когда под окнами нашего корпуса деловито заурчал траншеекопатель. Я спустился вниз и подошел к стоявшему поблизости такому же, как я, любопытствовавшему больному.

– Что опять, какую-нибудь трубу забыли проложить? – спросил я.

– Нет, берите выше, здесь дела поважнее, – ответил тот. – Говорят, самому Ельцину прокладывают отдельную телефонную линию, он ведь вот-вот должен лечь на операцию шунтирования. Наверно, это будет какой-нибудь спец-кабель для черного чемоданчика с ядерной кнопкой.

Вот в какую компанию я попал в сентябре 1996 года.

Глава 2
Живые классики

Напутствие И.Эренбурга

На московской улице «Девятая рота» находилась наша районная библиотека, где можно было взять на дом томик Конан Дойля, посмотреть в читальном зале журналы «Смена», «Огонек», сделать уроки по истории и подготовиться к экзамену по литературе. А какой-нибудь более взрослый индивид, например, студент, мог здесь собрать материал для курсовой работы по диамату, потрепаться с однокашниками в курилке, или просто пожать другу руку, а подруге коленку.

В этой библиотеке со звонким именем КИМ (Коммунистический Интернационал Молодежи) осенью 1948 года мне посчастливилось провести пару часов у ног знаменитого писателя Ильи Эренбурга. Я сидел в переполненном библиотечном зале рядом с мамой и бабушкой и млел от гордости, чувствуя свою личную непосредственную причастность к необъятным высотам великой советской литературы.

Эренбург приехал на читательскую конференцию по его роману «Буря» – ходили слухи, что ее собираются представить к Сталинской премии. Он был одет в двубортный черный костюм и белую сорочку с галстуком. Зачесанные назад, еще не сильно поседевшие тогда волосы оттеняли бледное интеллигентное лицо с умными усталыми глазами.

Он говорил ярко, интересно, увлекательно. Рассказал о своей недавней поездке по небольшим провинциальным городам России, где люди читают и интересуются литературой больше и глубже, чем жители столицы.

Мне врезалась в память новая тогда для меня мысль Эренбурга о том, что читатель, фактически, является соавтором писателя – он своим воображением воссоздает образы, предлагаемые ему книгой.

В этом отношении, подчеркнул он, намного меньше творческого начала для слушателя несет в себе радио, и еще меньше кино, а, особенно, новый, тогда еще не ставший полностью на ноги монстр, завоеватель душ и умов – телевизор.

Потом Эренбург долго и подробно отвечал на вопросы. Какой-то провокатор спросил:

– Можно ли считать «Бурю» лучшей книгой о войне?

– Нет, – ответил Эренбург. – Я думаю, первое место надо отдать Виктору Некрасову за его «В окопах Сталинграда».

После конференции Эренбурга окружила большая толпа поклонников, жаждавших получить автографы на свои «Бури». Попытался пробиться к нему и я.

Но мне это не удалось – слишком плотна была стена широких спин, одетых в зимний ратин и каракуль.

Маленький, жалкий, я одиноко стоял у двери, сжимая в потной от волнения ладони тонкую школьную тетрадку.

Эренбург заметил меня, когда уже совсем уходил, и остановился. – А где же твоя книга? – спросил он.

– У меня ее нет, я хотел другое спросить. – Я подавился словами и протянул ему свою бумажную драгоценность – Здесь несколько моих рассказов, они небольшие.

– Нет, нет, – улыбнулся Эренбург, – я сейчас их читать не могу и взять их с собой не хочу, еще потеряю где-нибудь. – Он подумал и добавил:

– Ты лучше пришли их мне по почте. Вот тебе адрес.

И он дал мне бумажку с напечатанным на ней адресом:

Москва, ул. Горького, 8-48, И.Г.Эренбург

На следующий же день я пошел в наше почтовое отделение на Преображенке и отослал ему несколько, как я считал, самых лучших своих рассказов. А еще я обнаглел и положил в конверт записку с просьбой помочь поступить в Литературный институт – я ведь заканчивал 10-ый класс.

Занудливо потянулись долгие недели моего пристального внимания к почтовому ящику. Мне крупно повезло. Оказалось, что Илья Григорьевич обладал редкой для прижизненных классиков обязательностью отвечать буквально на все приходившие к нему письма, хотя бы коротко. Мне он прислал аж треть небольшого листа с текстом, набранным синим шрифтом на портативной печатной машинке. Вот он:

Дорогой Геннадий.

Спасибо за хорошее письмо и рассказы, они показались мне интересными – непосредственными и искренними.

Если Вам хочется писать, пишите. По двум рассказам трудно судить о способностях, тем паче, что кругозор рассказчика естественно ограничен – Вы еще мало видели и пережили.

Я не сторонник учебы в Литературном институте, к нему не имею никакого отношения. Думаю, научиться быть талантливым нельзя. Не советую специально стремиться к литературной профессии.

Читайте побольше хороших книг, ведите дневник, вот что Вам поможет в литературной работе. От души желаю Вам удачи.

Илья Эренбург, 17 июля 1949 г.

Несмотря на этот мудрый совет, я все-таки попытался тогда прорваться, пусть не к литературной, то хотя бы к гуманитарной профессии. Но судьба меня тогда к ней не подпустила.

И слава Богу!

В гостях у М. Шолохова

Весь зал московского Центрального Дома литераторов встрепенулся и взволнованно загудел, когда председатель Второго Всесоюзного съезда писателей объявил о выступлении Михаила Шолохова.

Живой классик советской литературы медленно поднялся из-за стола президиума, всем своим видом выражая значимость и сановность социалистического реализма. К тому времени он уже был дважды Герой соцтруда, член ЦК КПСС и приехал в столицу в связи с предстоящим присуждением ему Нобелевской премии.

Он взошел на трибуну и, крепко вцепившись в ее края крупными узловатыми пальцами начал свою речь, по отечески обращаясь к младшим по рангу коллегам:

– Дорогие мои милые, родные вы мои ребятушки, – сказал он, медленно выговаривая каждое слово, дававшееся ему, по-видимому с большим трудом. – Наша великая советская Родина на радость и подмогу нам, старикам, взрастила вас, вырастила. Ныне надо вас довести до ума, до дела.

В зале раздались приглушенные голоса, смешки. Но Шолохов ничего не заметил и продолжал свою, как потом оказалось, мучительно долгую тягомотную речь. Я не помню, что он говорил, но помню, что открыл мне молодой парень-звукооператор, с которым познакомился на лестничной площадке во время перекура.

– Когда выступал Шолохов, я крутился возле трибуны, налаживая барахлившее оборудование для радио-записи, – рассказал он. – Там, за трибуной, в потемках я собрался было зажигалкой себе посветить- контакт проверить. Но вовремя спохватился: такие там спиртные пары воспарялись – не приведи Господь, взрыв мог произойти.

– Да, можно было догадаться, – согласился я. – Живой классик выглядел полуживым, еле языком шевелил, здорово был поддатым.

Вторая моя встреча с автором «Поднятой целины» должна была состояться в его вотчине, селе Вешенском. Будучи на студенческой производственной практике в Сталинграде, я затесался в какую-то городскую комсомольскую делегацию, которая тремя машинами поехала на прием к знаменитому писателю. Сдуру я напросился ехать в маленьком плотно набитом людьми УАЗике, вместо того, чтобы сесть, как большинство, в открытые грузовики со скамьями по бокам. И поплатился за это.

Стоял жаркий сухой летний день, и за машинами тянулись длинные хвосты серой дорожной лёссовой пыли. Она была такой мелкой и густой, что лезла в глаза, уши, рот и, совсем не оседая, заполняла всю кабину. Ехать в этом закрытом сильно нагревавшемся на палящем солнце железном ящике было настоящей пыткой, и я, прижимаясь мокрой от пота спиной к горячей спинке сиденья, с завистью смотрел на тех, кто ехал в открытой машине и пел веселые песни.

После многочасовой езды по ухабистым степным дорогам мы остановились у высокого крепкого забора, отгораживавшего большую территорию шолоховской усадьбы от бедной станичной застройки. Забор имел широкие ворота, калитку и будку для привратника. Это потом, с появлением загородных домов «новых русских», такая частная собственность никого не удивляла. Но тогда, в 1954 году, эта роскошь была для нас ошеломляющей.

А еще нас поразило, что кроме двух легковушек, у Шолохова была и грузовая машина, которая на наших глазах несколько раз въезжала и выезжала из ворот.

Наш предводитель подошел к привратнику и показал рекомендательное письмо Горкома комсомола. Тот сначала долго и внимательно его изучал, потом поднял телефонную трубку и стал с кем-то что-то выяснять. Прошло минут десять, пока он снова взглянул на нас, помолчал немного, затем коротко бросил:

– Секретарь подтвердил, что ему из Сталинграда действительно звонили. Так что, ждите.

Мы ждали час, два, три, четыре. Начинало темнеть, и пора было уже возвращаться в город. Несколько раз мы подходили к окошку привратника. Наконец, он смилостивился и позвонил опять, после чего сказал:

– Михаил Александрович вас сегодня принять не сможет, он захворал. Приходите завтра. – На слове «захворал» он многозначительно взглянул на нас и, как нам показалось, улыбнулся краем глаз: – Могу только посочувствовать.

Это был удар ниже пояса. Вот так да, ехали такую даль, по такой жуткой жаре, глотали пыль, потом просидели полдня под забором, и вот – «приходите завтра». Ничего себе, предложеньице!

Мы ехали к нему, патриарху советской литературы, как к Льву Толстому в Ясную Поляну, а он…

* * *

Когда-то в юности я с большим интересом смаковал «Тихий Дон», жадно глотая острые сюжетные ходы полной приключений жизни Григория Мелихова и его Аксиньи. А вот недавно на старости лет снова перечитал этот роман века. И что же?

Я снова не мог оторвать глаз от тех гениальных страниц. Естественно, что теперь, вместо изгибов фабулы, меня привлекал и восхищал прекрасный язык книги, сочные диалоги, описания природы. Я наслаждался яркими картинами цветущей южнорусской степи, медленным спокойным течением широкого синего Дона.

И, конечно, начиная читать роман, я с тревогой приближался к его второй части. Вот тогда, думал я, станет ясно, что только ее и писал этот полуграмотный пьянчуга, а первую, Шолохов просто-напросто украл у какого-то офицера Белой армии. На него похоже.

Но каково было мое удивление, когда и во второй части, где события происходят во время Гражданской войны, я без сомнения узнавал того же автора – незаурядного писателя, прекрасного художника, блестящего стилиста.

Книга явно была написана одной и той же рукой. Рукой настоящего Мастера.

Впрочем, подумал я, а не наплевать ли на то, что он был «горьким пьяницей, хамом, завистником, подхалимом и антисемитом», как характеризовал Шолохова один из его недоброжелателей, в унисон со многими другими, достаточно авторитетными литературоведами, доказывавшими невозможность признания такого подонка и мерзавца творцом «Тихого Дона».

Может быть, на самом деле, не надо с ними соглашаться? Известно ведь, что и великий Пушкин, впрочем, как Толстой, Золя, Бальзак и многие другие знаменитые представители изящной словесности были в жизни далеко не шоколадными. А что Достоевский, мрачный зловредный припадочный антисемит не служил дьяволу? А Цветаева, в угоду своему эгоизму и лезбиянству, не бросала на произвол судьбы сына и дочь, не открещивалась от мужа? Или Горький, приехав с энкеведешниками на режимную стройку Беломорско-Балтийского канала, не отказал в помощи больным и голодным зэкам и не восславлял сталинских палачей с Лубянки?

И разве теперь все это так уж важно? Наверно, нет.