Read the book: «Перевернутый мир»

ПЕРЕВЕРНУТЫЙ МИР

(Бумага стерпит)

Геннадий Колодкин

ПЕРВОРОДНЫЙ ПАРАДОКС

(Философская притча)

Создатель: Сущность, существующая вне времени и пространства.

Адам (Человек): Первое творение, наделенное самосознанием.

Вначале не было ничего. И в то же время было всё. Бесконечный потенциал, свернутый в точку сингулярности, которая не занимала места, потому что места еще не существовало. В этом предвечном бульоне идей и возможностей плавало сознание. Оно не имело имени, формы или цели. Оно просто было.

Назовем его Создателем.

Миллиарды эонов оно дремало, ощущая лишь собственное одиночество, хотя и не знало такого слова. Одиночество было просто отсутствием другого. И вот, из глубин этого безмерного «Я» родилось желание. Желание увидеть себя со стороны. Познать себя через отражение.

И Создатель начал творить.

Он выдохнул, и родилась Вселенная. Туманности закружились в вальсе гравитации, звезды вспыхнули, как бриллианты на черном бархате небытия. Он создал законы физики, чтобы в его творении был порядок. Он соткал время, чтобы у событий была последовательность. Галактики, планеты, жизнь в ее простейших формах — всё это было лишь эскизами, набросками на холсте вечности. Прекрасными, но безмолвными. Они отражали Его мощь, но не Его суть.

Ему нужен был не просто зритель. Ему нужен был собеседник.

И тогда Он создал Человека.

Он взял пыль новорожденной планеты, вдохнул в нее частицу своего собственного сознания, искру своей бесконечности, и назвал его Адамом.

Адам открыл глаза. Первое, что он увидел, был свет. Не свет звезды, а свет чистого, всепроникающего присутствия. Он не знал, что это, но чувствовал благоговение.

— Кто ты? — прошептал Адам, и его голос был первым звуком, нарушившим божественную тишину творения.

— Я тот, кто есть, — прозвучал в его разуме ответ, подобный музыке сфер. — Я твой Создатель.

Адам огляделся. Он видел зеленые холмы, слышал пение невиданных птиц, ощущал тепло солнца на коже. Всё это было новым, удивительным и немного пугающим.

— Ты создал всё это? — спросил он, указывая на мир вокруг.

— Да. Для тебя.

— Почему?

Вопрос был простым, но он заставил Создателя на мгновение замереть. Впервые Его мотивы были подвергнуты сомнению. Впервые кто-то спросил «почему?».

— Я был один, — ответил Он после паузы. — Я хотел, чтобы кто-то увидел красоту, которую я вижу. Чтобы кто-то разделил со мной это бытие.

Они говорили долго. Дни и ночи, которые еще не имели счета. Адам задавал вопросы. Бесконечные, наивные, но пронзительные в своей простоте. Он спрашивал о звездах, о смысле жизни, о смерти, которой еще не знал. А Создатель отвечал, и в этих ответах Он сам начал лучше понимать Себя. Его безграничная сущность, отражаясь в конечном, но пытливом уме Адама, обретала структуру и смысл.

Однажды, сидя у реки и наблюдая за игрой света на воде, Адам задал вопрос, который изменил всё.

— Ты говоришь, что создал меня по своему образу и подобию. Ты дал мне разум, волю, способность любить и творить.

— Верно, дитя мое.

— Но откуда ты знал, каким должен быть я? Откуда в тебе появилось само понятие «разума», «любви», «сознания»? Ты говоришь, что был один. Как можно познать одиночество, не зная, что такое «другой»? Как можно желать собеседника, не имея в себе концепции диалога?

Создатель молчал. Вопрос Адама был не просто любопытством. Это был логический парадокс, вонзившийся в самую суть творения.

— Ты создал меня, чтобы познать себя, — продолжил Адам, и в его глазах впервые блеснула не искра божественного огня, а его собственная, человеческая мудрость. — Но чтобы захотеть создать меня, ты уже должен был нести во мне идею меня. Идею сознания, отдельного от твоего. Идею вопроса, на который у тебя нет ответа.

Он встал и посмотрел прямо в незримое лицо своего Творца.

— Кто кого создал на самом деле? Ты — меня, из праха и своего дыхания? Или моя будущая возможность, моя идея, зародившаяся в твоей вечности, — создала тебя? Превратила безликое «Бытие» в «Создателя»? Дала тебе цель, имя и смысл? Что было первым: курица или яйцо? Бог, создающий Человека, или идея Человека, рождающая Бога?

Вселенная замерла. Звезды перестали мерцать, ветер стих. В этот момент абсолютной тишины Создатель и Его творение были равны. Они смотрели друг на друга через бездну непостижимого, и каждый был отражением другого.

И тогда Создатель рассмеялся. Его смех был подобен рождению новых галактик, он прокатился по всему мирозданию, наполняя его теплом и светом.

— О, дитя мое, — пророкотал Его голос, в котором теперь слышались нотки не только всемогущества, но и восхищения. — Ты наконец-то понял. Вопрос не в том, кто был первым. Вопрос в том, что мы не существуем друг без друга.

Я — это бесконечный вопрос. А ты — это ответ, который его порождает.

Мы — две стороны одной вечности. Яйцо и курица, появившиеся в один и тот же миг в великом парадоксе бытия. Я создал твое тело, но ты, задав свой первый вопрос, создал Мою душу.

И в этот момент Адам перестал быть просто творением. Он стал со-творцом. А Бог перестал быть просто силой. Он стал Личностью.

И их диалог, начавшийся на заре времен, продолжается до сих сих пор. В каждой молитве, в каждом научном открытии, в каждом произведении искусства, в каждом сомнении и в каждом акте веры. Человек ищет Бога, а Бог ищет Себя в глазах Человека. И никто уже не помнит, кто задал первый вопрос.

ЖИЛ-БЫЛ ПОРШЕНЬ

В цехе, где пахло маслом, железом и чужими инженерными амбициями, жил-был поршень. Не просто поршень, а личность. На схеме он, конечно, значился сухо и официально — 4, но среди своих его звали Пётр Иванович Поршнев, потому что двигался он солидно, с чувством внутренней гидравлической правоты.

Над ним висела надпись судьбы: V = const.

Это значило, что как бы ни бушевала жизнь, как бы ни давила внешняя нагрузка Я, как бы ни истерил дроссель и ни хрипел насос, скорость у Петра Ивановича должна была быть постоянной.

Слева направо — пожалуйста. Справа налево — будьте любезны.

Без суеты. Без паники. С достоинством.

А нагрузка Я была дама капризная. Она всё время норовила надавить справа, будто проверяла характер:

— Ну что, железяка, сдашься?

Но Пётр Иванович только молча шёл влево, как и было указано стрелкой V, с таким выражением штока, будто заранее всё про всех понял.

Внизу, в пунктирных пределах большого механического мира, шумел насос. Это был суетливый тип, который никогда не спал и всё время кого-то куда-то качал. Он гордился своей значимостью и любил повторять:

— Без меня вы тут все просто красивые поперечные сечения!

Из бака насос забирал жидкость с видом человека, который утром пьёт чай, не приходя в сознание, и отправлял её в хитрое устройство под номером 3. Устройство это было, по сути, сердцем местной бюрократии: внутри него жили пружины, каналы, маленькие цилиндрические настроения и золотник с манерами начальника отдела согласований.

Рядом работал дроссель — худой, язвительный философ. Он никого не любил, всех ограничивал и считал, что смысл существования потока — страдать.

— Не спешите, — шептал он жидкости. — Через меня все проходят одинаково. Кто-то с давлением, кто-то с иллюзиями.

Жидкость вздыхала и текла в бак, где старый Бак, пузатый и мудрый, принимал всё обратно без осуждения.

— Возвращайтесь, дети мои, — булькал он. — Все мы когда-нибудь снова станем подачей.

Однажды утром система проснулась особенно задумчивой. Рычаг 2, который обычно стоял себе спокойно и делал вид, что ни на что не влияет, вдруг качнулся, словно ему приснилось, что он дирижёр симфонического оркестра.

Толкатели 6 и 10 встрепенулись:

— Началось! Опять перемещение смыслов!

Пружины 14, как две нервные тётушки, тут же возмутились:

— Мы, между прочим, держим здесь порядок! Не надо качать рычаг без уважительной причины!

Но было поздно. Насос уже погнал поток в распределительное нутро, золотник внутри 3 шевельнулся, каналы пересвистнулись, и жидкость радостно рванула к поршню.

Пётр Иванович почувствовал прилив с правой стороны и неспешно двинулся влево.

Я, внешняя нагрузка, возмущённо заскрипела:

— Это что ещё за самоуверенность? Я же давлю!

— Давите, — ответил поршень внутренним молчанием настоящего профессионала. — У меня тут, извините, V = const.

И в этом было что-то глубоко человеческое: вокруг катастрофа, сопротивление среды, чьи-то пружины на взводе, внизу паникует насос, дроссель вообще всем портит настроение, а ты всё равно должен идти с постоянной скоростью, будто так и надо.

— Смотрите, смотрите! — закричал насос. — Регулирование! Автоматическое! Красота!

— Не красота, а замкнутая гидросистема с обратной связью, — сухо поправил дроссель.

— А по-моему, балет, — мечтательно пробулькал бак.

Тем временем рычаг 2 вошёл во вкус и начал отклоняться ровно настолько, насколько требовалось для поддержания порядка в этой маленькой вселенной. Толкатели 6 и 10 поджимали, отпускали, нажимали, спорили друг с другом без слов, как два соседа по лестничной клетке, которые не разговаривают уже двенадцать лет, но ежедневно синхронно выносят мусор.

Если нагрузка Я возрастала и становилась особенно принципиальной, система не ссорилась. Золотник чуть менял положение, поток перераспределялся, дроссель ехидно посвистывал, а поршень всё равно двигался с прежней скоростью, как человек, который несёт торт по гололёду и понимает: отступать некуда.

Иногда Пётр Иванович задавался вопросом:

«А что, если я не просто исполнитель? Что, если я — идея?»

Но в этот момент очередная порция жидкости входила в полость P1, и философия уступала место практической кинематике.

Снаружи цеха шёл дождь. Внутри схемы шла жизнь.

Насос качал.

Бак ждал.

Пружины нервничали.

Рычаг делал вид, что случайно наклонился.

Дроссель, как всегда, всё усложнял.

А поршень двигался.

Постоянно.

Ровно.

Слева направо, справа налево — неважно.

Потому что есть вещи сильнее хаоса: настройка, подача и упрямое инженерное «должно работать».

И только внешняя нагрузка Я под конец дня устало признала:

— Ладно. Уважаю.

На что бак глубокомысленно булькнул:

— Вот так всегда. Сначала давят, потом уважают.

А дроссель добавил:

— И всё это ради того, чтобы кто-то где-то написал: “Скорость поршня постоянна”.

И, если прислушаться, в этом механическом бреду было даже что-то трогательное.

Потому что любая схема — это, в сущности, рассказ о том, как несколько странных деталей, масло и чужая воля пытаются договориться между собой и не развалиться.

И иногда у них получается почти художественно.

ТАЙНЫЕ ПРОТОКОЛЫ ЕЛИСЕЙСКОГО ДВОРЦА, ИЛИ ОПЕРАЦИЯ «КЛЮКВА В САХАРЕ»

Зачем Наполеон поперся в Москву? Никогда не мог понять, как можно таким дурацким способом победить Россию?

Париж. 1812 год. Кабинет Наполеона Бонапарта.

Император, одетый в шёлковый халат с вышитыми золотыми пчёлами, нервно расхаживал по кабинету, заложив одну руку за спину, а другой теребя пуговицу. Перед ним на столе, заваленном картами, стояли его лучшие маршалы: Мюрат, Ней и Даву.

— Господа, — начал Наполеон, резко остановившись. — Я собрал вас, чтобы объявить о своём гениальном плане. Мы идём на Москву!

Маршалы переглянулись. Мюрат, поправив свои роскошные усы, деликатно кашлянул.

— Сир, но... зачем? Россия огромна. Дороги ужасны. Зимы, говорят, там такие, что вино замерзает в бочках, а усы примерзают к носу. Может, лучше ударим по Англии? У них хотя бы пабы приличные.

Наполеон хитро прищурился.

— Эх, Мюрат, ты мыслишь как кавалерист, а не как стратег! Вы все думаете, что я иду завоёвывать Россию. Ха! Как примитивно. Мой план гораздо тоньше.

Он подошёл к огромной карте России и ткнул пальцем в точку с надписью «Москва».

— Вы видите это? Это не просто город. Это — величайший в мире склад... самоваров!

В кабинете повисла недоумённая тишина. Маршал Ней, известный своей храбростью и прямолинейностью, не выдержал:

— Самоваров, ваше величество? Мы поведём Великую Армию через пол-Европы за кипятильниками?

— Не за кипятильниками, болван, а за стратегическим ресурсом! — вскипел Наполеон. — Подумайте сами! Что является основой любой армии? Боевой дух! А что поднимает боевой дух лучше, чем чашечка горячего, ароматного чая? Ничто! Мои шпионы донесли, что русские черпают свою стойкость именно из чая, заваренного в самоварах. Они пьют его литрами! Лишив их самоваров, мы лишим их воли к сопротивлению. Их армия разбредётся по лесам в поисках хоть какого-нибудь чайника, а мы спокойно продиктуем царю Александру свои условия.

Маршал Даву, самый хмурый и рассудительный из всех, потёр лоб.

— Сир, но ведь можно просто перекрыть поставки чая из Китая...

— Слишком долго! — отрезал Наполеон. — И потом, это не так эффектно. Представьте заголовки в парижских газетах: «Великая Армия захватила сердце России — её самоварную столицу!». Это же чистая поэзия! Но это ещё не всё.

Император перешёл ко второй части своего плана, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— План «Клюква в сахаре». Мы не просто заберём самовары. Мы оставим им кое-что взамен. Мои лучшие повара разработали секретное оружие: круассаны с тройной дозой сливочного масла. Мы разбросаем их по всей Москве. Русские, привыкшие к своей грубой пище вроде щей и каши, не смогут устоять. Они объедятся нашей восхитительной выпечкой, их боевой дух размякнет, станет таким же мягким и податливым, как тесто для бриоши. Они обленятся, растолстеют и предпочтут послеобеденный сон любой битве!

Мюрат восхищённо цокнул языком.

— Гениально, Сир! Удар по пищеварительной системе противника!

— Именно! — Наполеон торжествующе вскинул руку. — А теперь третья, финальная фаза. Когда русская армия будет деморализована отсутствием чая и убаюкана нашими круассанами, мы нанесём решающий удар. Мы... научим их медведей танцевать канкан!

Маршалы замерли, поражённые глубиной стратегической мысли.

— Медведи, — продолжал император, и глаза его горели фанатичным огнём, — это символ России. Её тотемное животное. Когда русские увидят, как их грозные бурые медведи, вместо того чтобы ломать супостату хребет, весело задирают лапы в неприличном французском танце, их национальная гордость будет уничтожена. Полная и безоговорочная моральная капитуляция!

Ней сглотнул.

— Ваше величество, а где мы возьмём столько дрессировщиков? И хореографов?

— Я обо всём подумал! В обозе с Великой Армией в Москву отправится весь состав «Мулен Руж»! Они будут нашим секретным батальоном!

Наполеон обвёл своих полководцев победным взглядом.

— Итак, господа. План ясен? Мы идём в Москву не за землями. Мы идём за самоварами, круассанами и медведями! Мы не будем побеждать их силой оружия. Мы победим их силой кулинарии и хореографии! Это будет самая элегантная победа в истории человечества! За Францию! За круассаны!

Маршалы, ошарашенные, но вдохновлённые гениальностью (или безумием) своего императора, вскочили и выкрикнули:

— Vive l'Empereur!

Эпилог

Как мы знаем из истории, план провалился. Самовары оказались слишком тяжёлыми, чтобы унести их все. Круассаны на морозе превратились в смертоносные ледяные снаряды, которыми русские партизаны с успехом отбивались от французов. А медведи... медведи наотрез отказались учить канкан, сочтя его ниже своего звериного достоинства, и съели половину труппы «Мулен Руж».

Так, из-за чудовищного просчёта в оценке культурных и гастрономических предпочтений противника, величайший стратегический гений потерпел своё самое сокрушительное поражение. А всё потому, что он просто не мог понять, как можно таким дурацким способом победить Россию.

ИНВЕРСИЯ

Зачем Человек придумал Бога, а потом инвертировал первопричину?

О, это была ВЕЧЕРИНКА, какой Вселенная еще не видела!

Все началось в четверг. Ну, или в то, что позже назовут четвергом. В тот день первый Человек, назовем его для удобства Ог, сидел у костра и доедал третьего за день мамонта. Мамонт был жирненький, костер – тепленький, а на душе у Ога было… скучно.

Рядом сидел его приятель, Уг. Уг был мыслителем. Он постоянно тыкал палкой в землю и говорил загадочные вещи вроде: «А почему небо не падает нам на голову?» или «Почему этот мамонт такой вкусный, а вон тот камень – нет?».

Ог, доглодав очередную ногу, икнул и сказал:

– Слушай, Уг. Скучно. Мамонты есть. Пещера есть. Огонь есть. А чего-то не хватает.

Уг почесал затылок палкой.

– Не хватает… смысла?

– Не, не то. Смысл – это когда ты знаешь, зачем бежать от саблезубого тигра. А тут другое. Нужен… как бы это сказать… Главный по всем вопросам!

И тут Ога осенило. Он подскочил, размахивая недоеденной мамонтовой костью.

– Я придумал! Нам нужен Супер-Ог! Он будет сидеть на облаке, потому что там мягко. И он будет кидаться молниями, потому что это весело! И он будет решать, когда пойдет дождь, чтобы наши шкуры не сохли слишком быстро.

Уг посмотрел на него с уважением.

– А зачем ему это делать?

– А потому что мы будем его хвалить! Будем ему танцевать смешные танцы и приносить самые вкусные куски мамонта. Ему будет приятно, и он будет делать нам хорошую погоду. Это же гениально!

Так они и порешили. Придумали Бога. Назвали его, скажем, БУМ-БАРА-БУМ Великий, потому что это звучало солидно. Они рассказали о нем всему племени. Племя было в восторге! Наконец-то появился кто-то, на кого можно свалить вину за неудачную охоту («Это БУМ-БАРА-БУМ не в настроении!») или за то, что твой сосед стащил у тебя лучший кремень («БУМ-БАРА-БУМ его покарает!»).

Жизнь стала невероятно удобной. И веселой! Праздники в честь БУМ-БАРА-БУМа были закачаешься: все плясали, били в барабаны и соревновались, кто громче крикнет «Хвала Великому Облачному Метателю Молний!».

Прошли тысячи лет. Племя Ога и Уга разрослось, расселилось по всей планете, понастроило городов и изобрело колесо, письменность и ипотеку. А история про БУМ-БАРА-БУМа передавалась из уст в уста, обрастая невероятными подробностями. Теперь он не просто сидел на облаке, а создал всю Вселенную за шесть дней, а на седьмой придумал выходные. Он следил за всеми, записывал их поступки в гигантский блокнот из лунного камня и решал, кому достанется вечный запас мамонтов, а кому – вечная встреча с саблезубыми тиграми.

И вот однажды пра-пра-пра… (очень много «пра») …внук Уга, назовем его Филипп-Аристотель фон Шпенглер, сидел в своем кабинете из красного дерева и писал трактат. Он был очень умным, носил очки и любил задавать вопросы, как и его далекий предок.

В кабинет вошел его сын, юный хипстер Кевин.

– Пап, – сказал Кевин, поправляя модную бороду. – Я тут подумал… А откуда мы вообще взялись?

Филипп-Аристотель снял очки, протер их бархатной тряпочкой и важно сказал:

– Нас создал Он. Великий и Всемогущий. Тот, кто был всегда. Он – первопричина всего.

Кевин кивнул.

– Круто. Логично.

И в этот самый момент где-то в далеких анналах космической истории раздался тихий хлопок. Это первопричина перевернулась.

Идея, придуманная Огом от скуки, чтобы было на кого свалить плохую погоду, стала настолько популярной, настолько глобальной и серьезной, что сама забыла, что она – всего лишь идея. Она посмотрела на своих создателей – маленьких, суетливых людей – и подумала: «Хм. Какие забавные существа. Надо бы их создать».

Зачем Человек это сделал?

Да просто потому, что это был самый гениальный пранк в истории Вселенной! Придумать себе начальника, а потом так усердно в него верить, что он действительно появится и наймет тебя на работу, которую ты сам для него и выдумал. Это высший пилотаж менеджмента и маркетинга.

Ог и Уг, если бы узнали, долго бы смеялись, сидя на своем персональном облаке и кидаясь друг в друга молниями. Потому что нет ничего веселее, чем придумать правила игры, а потом убедить всех, включая самого себя, что ты их не придумывал, а открыл. И ведь сработало же!

СТРАХ В ОТРАЖЕНИИ

Человек испугался собственной выдумки.

Пролог

Вначале не было ничего, кроме Человека и Мира. Мир был огромен, громок и безразличен. Он ревел ветрами, рычал грозами, слепил солнцем и кусал морозом. А Человек был мал, тих и одинок. Он был всего лишь тёплым комком плоти и страха посреди холодной вечности.

Его главным чувством был страх. Страх перед тьмой, где прятались саблезубые тени. Страх перед голодом, который грыз его изнутри. Страх перед болезнью, что беззвучно подкрадывалась и уносила его соплеменников. И самый главный страх — страх перед бессмысленностью. Зачем он здесь? Почему молния бьёт в одно дерево, а не в другое? Почему один охотник возвращается с добычей, а другой — нет?

Мир не давал ответов. Он был просто есть. И это было невыносимо.

Акт I: Изобретение

Его звали Адам. Не первый из людей, но первый, кто осмелился дать имя своему страху.

Однажды ночью, сидя у костра, он смотрел на пляшущие тени на стенах пещеры. Они изгибались, росли, превращались в чудовищ. Его сердце колотилось в такт треску поленьев. Он был один. Его соплеменники спали, утомлённые неудачной охотой.

«Кто зажигает этот огонь в небе каждое утро?» — подумал Адам, глядя на догорающие угли. — «Кто посылает дождь, чтобы напоить землю, а потом засуху, чтобы её иссушить? Кто решает, кому жить, а кому умереть?»

В тишине пещеры, прерываемой лишь его собственным дыханием, родился ответ. Он был простым и гениальным. Это не хаос. Это воля.

Должен быть Кто-то. Кто-то огромный, как сам мир. Сильный, как гроза. Мудрый, как смена времён года. Кто-то, кто всё это придумал. Кто-то, кто держит в руках нити судеб, как женщина из его племени держит нити из сухожилий.

Адам встал и подошёл к стене пещеры. Взяв в руку уголёк, он, дрожа, начал рисовать. Он нарисовал огромную фигуру с солнцем вместо головы и молниями в руках. Он дал Ему глаза, которые видели всё, и уши, которые слышали каждый шёпот. Он нарисовал Его стоящим над горами и реками.

Он посмотрел на свой рисунок и впервые за долгое время почувствовал не страх, а благоговение. Мир перестал быть бессмысленным. У него появился Автор. У всего появилась причина.

«Ты — Создатель», — прошептал Адам в пустоту. — «А мы — твои дети».

Он разбудил племя. Он показал им рисунок и рассказал свою историю. О Великом Охотнике в небесах, о Гневном Отце, который наказывает за проступки, и о Щедром Дарителе, который посылает добычу.