Read the book: «Измена. Реставрация души»

Пролог

Я слышу, как он стонет во сне и зовёт не меня.

Двадцать пять лет брака, а я до сих пор помню, как пахли его волосы в институтской общаге. Дешёвым шампунем и недорогой туалетной водой. Я любила тот запах. Он был настоящим, полным надежд на будущее. Как и мы тогда.

Теперь муж пахнет дорогим парфюмом и чужой женщиной. Я лежу рядом, не открываю глаза, слушаю, как тикают старые напольные часы. Бабушкина память. «Пылесборник», — морщится Марк каждый раз, проходя мимо. А я люблю их. Они единственные, кто помнит мою маму, её маму, которая пережила войну и выходила троих детей в промёрзлой коммуналке. Часы — память рода. Рода, последний представитель которого я. У сына фамилия отца. Родных рядом со мной не осталось. Кроме Марка.

Но теперь и его, кажется, нет.

— Карина... — шепчет он во сне, и моё сердце проваливается в ледяную пустоту.

Я не плачу. Тупо лежу и смотрю, как за окном сереет петербургское небо. Утро наступит, а вместе с ним — очередной день моей идеальной жизни. Идеальной для всех. Для подруг, которые завидуют моему загородному дому. Для коллег, которые считают, что у меня всё есть. Для его партнёров по бизнесу, которые видят во мне лишь «супругу Марка Кольцова».

Утром он встаёт, даже не заглянув мне в глаза. Целует в макушку на автомате, натягивает идеально выглаженную рубашку. Я глажу их сама. Двадцать пять лет. Всё сама.

— Сегодня поздно? — спрашиваю тихо, хотя ответ знаю заранее.

— Как обычно, — бросает он, уже стоя в дверях. — Вечером совещание.

Дверь хлопает, и я остаюсь одна. Смотрю на пустую чашку из-под кофе, на его сторону кровати, на часы, которые тикают, определяя несчастного человека среди идеальной роскоши: «ты-ты-ты-ты».

Я собираю старые, вытертые кисти, которыми работаю в Эрмитаже. Там моя стихия — запах лака, старого дерева, тишина, которая не давит, а обнимает нежно, пытаясь успокоить разбитое сердце. Я реставрирую «Мадонну с младенцем», картину неизвестного живописца периода кватроченто, раннего итальянского Возрождения. Смотрю на её печальное лицо и слышу от коллег: «Арина, вы похожи на неё. Такая же отстранённая красота».

Отстранённая. Хорошее слово. Удобное. Можно спрятаться за ним от вопросов: «Что с тобой?», «Ты плакала?», «Почему у тебя такие глаза?».

Вечером рисую свою Мадонну с ребёнком. Смеющаяся девочка на руках любящей матери, удивительно похожей на меня. Отвожу душу, кладу на полотно тревоги, желание покончить со всем этим. И страх уйти из привычного мирка в неизвестность.

В мою мастерскую в гостевом домике врывается курьер. Огромная коробка, перетянутая лентами. От Марка. Записка мелким, деловым почерком: «Новая звезда современного искусства. Пусть вдохновляет твою старину».

Я срываю упаковку. И замираю.

Картина огромная, метр на полтора. Абстракция, как сейчас модно. Хаос мазков, кричащие цвета, безумные линии. Но глаза, намыленные за годы работы, видят то, чего не заметит никто. В этом безумии проступает портрет Марка.

Он спит. Расслабленный, беззащитный, раскинув руки. Он нарисован с невероятной интимной нежностью, какую можно испытать только к любовнику. Только к тому, чьё дыхание слушаешь ночами.

Картина кричит. Беззвучно, но я слышу звонкий ор каждой клеткой.

Я стою перед ней долго. Минуту. Пять. Десять. Потом достаю смартфон, набираю его номер.

— Кто автор? — спрашиваю, стараясь, чтоб не дрожал голос и мне удаётся казаться бесстрастной.

Он молчит, прекрасно понимая о ком вопрос. Секунду. Две. Этой паузы хватает, чтобы всё понять.

— Карина, — наконец выговаривает. — Моя новая… знакомая. Она очень талантлива, правда?

— Правда, — отвечаю и сбрасываю вызов.

В тот же вечер я вешаю картину в его кабинете. Напротив рабочего стола. Чтобы каждый раз, поднимая глаза, он видел своё отражение. Свой выбор. Свою ложь.

Стою в дверях, смотрю на полотно и чувствую, как внутри что-то обрывается. Будто лопнула давно проржавевшая струна, сдерживающая меня все эти годы.

— Ну вот, — шепчу себе. — Теперь у тебя есть трофей. Или приговор. Сама решай.

Часы в гостиной бьют полночь. Двенадцать ударов. Двенадцать лет счастья, тринадцать — тишины. И одна картина, разделившая жизнь на до и после.

Иду на кухню, наливаю чай, сажусь у окна. Петербург сверкает огнями. Он где-то там. С ней. С Кариной. С той, кто нарисовала его душу, потому что имела к ней доступ. Интимный. Которого у меня больше нет.

— Что же ты наделал, Марк? — спрашиваю в пустоту. — Кто-то из нас должен будет уйти.

Пустота молчит. Только часы тикают: «ты-ты-ты-ты».

Допиваю чай, иду в спальню, ложусь на свою половину кровати. Постель хранит его запах. Утром я сменю бельё и перенесу его вещи в другую спальню. Потому что больше не хочу просыпаться рядом с чужой жизнью.

За окном начинается дождь. Питер плачет. А я — нет. Я уже выплакала всё, пока смотрела на ту картину. Теперь внутри только холодная, звенящая пустота. И тишина вокруг обитательницы огромного дома. Он кажется мне чужим и холодным. Своей вины не снимаю. Да, я устала бороться за внимание, за нежный взгляд, за любое проявление любви и опустила руки. Теперь пожинаю плоды.

Часы тикают. «Ты-ты-ты-ты».

Глава 1

Я не выясняю отношения. Не устраиваю скандалов, не собираю чемоданы, не звоню его матери с рыданиями. Я жду насколько ещё меня хватит. Каждое утро встаю, варю кофе, еду в мастерскую Эрмитажа, работаю. Смотрю на Мадонну и думаю: она тоже ждала? Знала, что её предадут, и молчала?

Картина в его кабинете висит. Он не стал её снимать. То ли не заметил, то ли ему всё равно. Мы ужинаем за одним столом, говорим о погоде, о сыне, который учится в Лондоне, о планах на лето. И ни слова о ней. Ни слова о Карине. Словно её не существует. Будто той ночи, когда он звал её во сне, не было.

Я подготавливаю тылы в ожидании развязки. И она приходит сама. Это происходит в среду. Обычный серый день, каких в Петербурге много. Моросит дождь, Нева плещется о гранит, туристы прячутся под зонтами.

Сегодня я в своей мастерской в гостевом домике, работаю над новой деталью — ликом Мадонны, который никак не идёт. Слишком печальный получается. Слишком похожий на мой собственный.

Она заявляется без звонка, без предупреждения. Врывается в тихий, пропахший лаком и красками мир, как вихрь, как цунами, как всё, что я ненавижу.

Дверь распахивается без стука. Я вздрагиваю, проливаю растворитель на пол. Поднимаю глаза и вижу её.

Куртка расстёгнута, под ней майка с черепом. Волосы выкрашены в ядовито-рыжий, уложены в небрежный творческий беспорядок. Глаза горят, губы блестят.

На её фоне я чувствую себя музейным экспонатом. Пыльным. Старым. Ненужным. Смотрю на свои руки в пятнах краски, на старый свитер, на стоптанные балетки — и понимаю, что мы из разных миров. Из разных жизней.

— Арина Викторовна!.. — щебечет она, и звук её голоса словно ввинчивается в уши.

— Здравствуй, — говорю спокойно. Кисть не дрожит в руке. Ни за что не покажу насколько мне мерзко. И вообще… почему охрана её пропустила?!

— Я ваша фанатка! — она подлетает к столу, трогает мои кисти, баночки с пигментами, эскизы. — Вы гений! Ваши работы — это нечто! Я столько о вас слышала!

— От кого? — спрашиваю тихо.

Она замирает на секунду. Улыбка сползает, но тут же возвращается. Ещё шире. Ещё наглее.

— От Марка, конечно! Он так много о вас рассказывает.

Я молчу. Смотрю, как тонкие пальцы, унизанные дешёвыми кольцами, гладят мою любимую колонковую кисть. Кисть, которой я работала двадцать лет.

— Оставь, — говорю ровно, борясь с накрывающим с головой отвращением.

Она вызывающе смеётся. Кладёт кисть на место и подходит ближе. Вплотную. Её духи слишком сладкие, приторные, как вата, которой кормят детей в парках. У меня начинает кружиться голова.

— Знаете, что он про вас говорит? — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Он говорит, вы — прекрасная старинная ваза. Очень ценная. Раритетная.

Но пыльная.

Она смеётся. Звонко, как колокольчик. Я сжимаю кисть так, что костяшки белеют.

— А я, — продолжает она, — живой цветок. Яркий. Свежий. Настоящий.

— Зачем ты пришла? — перебиваю, борясь с заползающей в душу мерзостью. Голос всё ещё спокоен. Но внутри уже всё горит. Сгорают: двадцать пять лет брака, робкие надежды, иллюзии, вера в то, что мы особенные, что у нас не как у всех. Что мы сможем всё преодолеть и начать заново.

Она медленно лезет в карман своей дурацкой кожаной куртки. Достаёт что-то и кладёт на мой рабочий стол. Прямо поверх эскиза Мадонны.

Тест. Две полоски. Яркие, жирные, как пощёчина.

— Видите? — она улыбается. — Я смогу дать ему то, чего вы уже не можете.

Я смотрю на этот тест. На две полоски. И чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Как думаете, — её голос сочится ядом, — ваза сможет подарить ему букет?

Тишина. Только прорывается из соседского радио бой курантов, знаменующий полдень. Главный колокол звучит гулко, тяжело, как удары сердца. Я поднимаю глаза. Смотрю на неё. На эту куклу с пустыми глазами и острыми локтями.

— Ты закончила? — спрашиваю тихо.

Она моргает. Не ожидала. Думала, я буду рыдать, кидаться на неё, царапать лицо. А я просто стою и смотрю.

— Чего ты добиваешься? — продолжаю, делая шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Чтобы я ушла? Чтобы освободила место? Чтобы ты могла въехать в мой дом, спать в моей постели, тратить его деньги, носить мои украшения?

— Я его люблю, — выдыхает она.

— Любовь здесь ни при чём, — усмехаюсь горько. — Ты просто хочешь мою жизнь. Правда пока не понимаешь, что жизнь с ним — не только бриллианты и рестораны. Это ещё и скандалы с его матерью, бессонные ночи, когда у сына температура. Его депрессии, кризисы, провалы в бизнесе. Это когда он неделями не разговаривает, уткнувшись в компьютер. Его вечные командировки и твоё одиночество в огромном доме. Хочешь? Забирай!

Она отшатывается. В её глазах мелькает растерянность. Она не знает, что ответить.

— Я… я не за этим…

— А за чем? — я делаю шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Пришла похвастаться животом? Унизить меня? Что ж, молодец. Унизила. Довольна?

Она пятится к двери.

— Вы ещё пожалеете! — кричит она уже с порога. — Он меня любит! Мы будем вместе! Мы обязательно будем вместе! У нас будет семья!

— Семья? — я смеюсь. Страшно, надрывно. — У него уже есть семья, девочка. Двадцать пять лет. И сын, который скоро приедет и которому будет очень интересно узнать, с кем его папа проводит время.

Она бледнеет под слоем тонального крема. Хватается за ручку двери.

— Не смейте ему говорить! Это наш разговор!

— Поздно, — качаю я головой. — Ты сама всё начала. Теперь доигрывай.

Дверь хлопает. И я остаюсь одна. Стою посреди мастерской, смотрю на тест с двумя полосками и чувствую, как по щекам текут слёзы. Я плачу молча. Беззвучно. Как старая, пыльная ваза, которую разбили и теперь выкидывают.

Я беру этот тест, подхожу к урне и бросаю его туда. Потом долго мою руки. С мылом. Три раза. Будто смываю с себя её запах, её слова, её присутствие.

Сажусь за стол, смотрю на Мадонну. Она всё так же печальна и прекрасна.

— Ну вот, — шепчу ей. — Дождалась. Пришла война.

Телефон вибрирует. Сообщение от Марка: «Сегодня приду пораньше. Надо поговорить».

Я смотрю на экран, и внутри всё обрывается. Значит, она уже доложила. Значит, сегодня вечером моя жизнь разделится на ту, что была, и ту, что будет.

— Что ж… — говорю я своему отражению в тёмном окне. За стеклом моросит дождь, по стеклу текут капли, и моё лицо расплывается, становится чужим, незнакомым. — Будем воевать. Только не грязью. А достоинством. Посмотрим, чья возьмёт.

За окном идёт дождь. В мастерской, в гостевом домике, пахнет красками и лаком. Где-то далеко, у соседей, поёт радио. Обычный петербургский день. Только я уже не та, что была утром. И это, наверное, к лучшему.

Собираюсь и еду в Таврический сад. Только там я смогу отрешиться от всего и относительно спокойно подумать. Мне это сейчас очень нужно.