Read the book: «Слёзы в подушку, улыбка в окно»

Глава 1

«Привет, катенок.

Получил твоё письмо, спасибо. Не плачь там, слышишь? Я всё вижу, как будто стою рядом. Вижу, как ты утром их в садик собираешь, как глаза красные от недосыпа. Не надо геройствовать. Если совсем трудно — попроси мою маму помочь, не гордись. Я для неё тоже сын, она поймёт. Обо мне не думай плохого, я в порядке. Работаю в цеху, читаю книжки, которые ты прислала. Время тяну. Мне тут сказали, что за хорошее поведение могут год скинуть. Я стараюсь. Каждый день ради тебя и парней. Ты моя жена. Я мужик. Мой долг — быть твоей стеной, даже если эта стена сейчас из колючей проволоки. Я всё исправлю, когда выйду. Обещаю.Целую тебя. Крепко. Твой Серëжа».

Сентябрьская грязь чавкала под резиновыми сапогами. Двадцать четыре года. Самый сок, говорят. У Кати от этого "сока" уже хронически ныла спина. Двое на руках: Димка и Артёмка. Мальчишки-погодки, вечно сопливые, вечно голодные. Их отец обещал вернуться к зиме. К какой зиме — не уточнял. Его "зима" измерялась статьями и режимом. А её зима начиналась каждое утро в пять утра, когда нужно было топить печь и варить им кашу. Она посмотрела на свои руки — красные, потрескавшиеся. Руки старой бабы.

Странно, но Ане нравилась её нынешняя жизнь. По-настоящему, без самообмана. Ей нравилось, как пахнет утром — смесью детского мыла, молочной каши и чуть-чуть навозом с улицы. Ей нравилось, что дом, наконец, стал её крепостью, где она — главная.

Да, это был вечный бардак. Это была территория, оккупированная двумя маленькими "свинятами". Димка оставлял за собой след из конструктора "Лего", который впивался в пятки острыми иглами, а Артёмка размазывал по обоям пластилин цвета "рвотная зелень". На кухне вечно стояла гора посуды, а в ванной плавали резиновые утята.

Но это была её гора посуды. И когда мальчишки, набегавшись, вваливались в дом — румяные, потные, пахнущие улицей, — и с разбега прыгали к ней на шею, она чувствовала себя самой счастливой и самой нужной женщиной на земле. Она любила их до дрожи, до боли в груди. Любила этот шум, этот хаос, эту бесконечную стирку.

Но солнце садилось.

Как только за окном сгущались сумерки, и "свинюшки" наконец затихали в своих кроватках, дом переставал быть крепостью. Он становился склепом. Тишина давила на уши. И тогда приходила она — память.

Аня вспоминала, как Серёжка смеялся, когда Димка впервые сказал "папа". Вспоминала его руки, которые могли починить что угодно, и его запах — табак и мороз. И клятвы. Эти его страшные, честные клятвы на суде и потом, в письмах: "Я всё исправлю, Ань. Я очищу биографию. Ради вас".

От этих воспоминаний внутри всё скручивало узлом. Она злилась на него до сих пор — за то, что оставил её одну с этим хаосом. Но злость всегда заканчивалась слезами.

Она вставала, шла на кухню. Включала тусклую лампочку над столом. Доставала тетрадь в клетку и дешёвую ручку.

«Здравствуй.

Получила твоё письмо. Сидела над ним час. Сначала хотела просто порвать, не читая. Потом хотела написать в ответ одно слово: "Ненавижу". Но пишу вот это.

Ты пишешь "как ты там, родная?". А как я, Серёж? Я — никто. Я — функция. Подъём в пять утра, потому что надо топить печь и варить пацанам. Твоя мать звонит раз в неделю, чтобы охать и ахать в трубку: "Ой, бедная, ой, как же ты одна". От её вздохов дрова сами себя не наколют и дети сытыми не станут. Она жалеет меня, чтобы жалеть себя. Ей так удобнее.

А моя мать... Ты же знаешь. "Я тебя предупреждала, что он бандит. Сама виновата, что с прицепом осталась. Не смей просить у меня денег на свои передачи". Она даже внуков видеть не хочет, говорит, они "отродье зэковское".