Quotes from the book «О любви и прочих бесах», page 4
Если перестать верить, то на том месте в душе, где была вера, остается рубец, который не перестает тревожить.
Дочь в те дни его спросила, правда ли, как поется в песнях, что любви все подвластно.
-Правда, - ответил он. - Но лучше этому не верить.
- Вольтер по-латыни - это редчайшая греховная публикация, - шутливо заметил он.
- Я полагаюсь на мудрость святого Фомы Аквинского: дьяволу нельзя верить, даже если из его уст исходит истина, - заявила настоятельница.
Медик распрощался взмахом шляпы и мудрой сентенцией на латинском языке. На сей раз он почтил маркиза переводом: «Нет лекарства, которое способно вылечить то, что может вылечить счастье.»
- Я убежден, что действовал по велению Бога.
- Вы хотите сказать, что вернулись к вере? - спросил Абренунсио.
- Ее нельзя потерять полностью, - сказал маркиз. - От нее все равно что-то остается.
Абренунсио его понимал. Ему всегда казалось, что если перестать верить, то на том месте в душе, где была вера, остается рубец, который не перестает тревожить.
"Нет лекарства, которое способно вылечить то, что может вылечить счастье."
Она умерла от любви и лежала с сияющими глазами и свежим розовым лицом, а на обритой голове шевелились и пузырились корни волос, не оставляя сомнения в том, что волосы идут в рост.
Абренунсио не мог скрыть своего восхищения человеком, который у него на глазах отринул догматы разума, но молчал.
На рассвете 27 апреля, когда Мария Анхела после ухода Каэтано сладко подремывала, за ней без всякого предупреждения пришли для подготовки к ритуалу экзорцизма, будто к обряду приговоренных к смерти. Ее потащили к водостоку, окатили для очищения холодной водой, сорвали ожерелья и облачили в серую рубаху еретика-смертника. Монахиня-садовница четырьмя взмахами огромных ножниц отхватила ей волосы до ушей и бросила в костер, зажженный в патио. Монахиня-цирюльница завершала стрижку, укорачивая волосы, как положено кларискам-затворницам, почти до корней, и тоже бросала клочки в огонь. Мария Анхела видела желтое пламя, слышала треск сухих дров и чувствовала острый запах паленой шерсти, но ни один мускул не дрогнул на ее каменном лице. Затем на нее надели смирительную рубаху, а на глаза — черную траурную повязку, и два раба отнесли ее на солдатских носилках в капеллу.
