Read the book: «Цветок Гекаты: Маска Змея»

Глава 1

Теодор сделал глубокий, почти затрудненный вдох, втягивая носом тяжелый, приторный воздух, который, казалось, насквозь пропитал собой каждый предмет в этих изнеженных покоях. Он пах лилиями — удушающе-сладко, до лёгкой горечи, — и, судя по едва уловимой, зябкой свежести, комнаты проветривали совсем недавно. Но цветочный дух уже стал частью этого места: он впитался в обивку кресел, в тяжелые портьеры, в саму плоть стен. Для Теодора, привыкшего к запаху стали, пота и сырой земли, этот аромат был чуждым, почти враждебным — он казался дыханием иного мира, стерильного и оторванного от реальности. Воздух здесь был слишком густым, слишком сладким, он обволакивал и душил, как влажный шелк. Его взгляд, отточенный годами на полях сражений, где за долю секунды нужно было оценить угрозу и принять решение, от которого зависели жизни, теперь медленно и методично скользил по фигуре, представшей перед ним.

Принц Асфодель был воплощением хрупкой, почти болезненной красоты. Она не просто бросалась в глаза — она навязывалась, настойчиво и вызывающе, как аромат тропического цветка в душном подвале. Его лицо, бледное, словно тончайший пергамент старинного манускрипта, казалось, никогда не знало прикосновения солнечного ветра, не ощущало на себе ни палящего зноя, ни ледяных укусов стужи. Мягкие, будто вылепленные из теплого воска, черты были нарочито утонченными, почти кукольными в своей безупречности, лишенными малейшего намека на мужскую грубость. Длинные волосы цвета зимнего инея, неестественно густые и блестящие, тяжелым водопадом спадали на плечи, завитые в идеальные, совершенные локоны, каждый из которых ловил и преломлял свет. Такая прическа была уделом знатных дам, часами просиживающих перед зеркалами в окружении служанок, но никак не наследных принцев. Эти кудри обрамляли лицо, подобно драгоценной оправе, делая главным акцентом глаза.

Боги, эти глаза. Огромные, миндалевидные, они сияли цветом жидкого золота и старого, тягучего меда. Длинные, неестественно пушистые ресницы, трепеща при каждом моргании, отбрасывали легкие, ажурные тени на высокие скулы, создавая пленительную иллюзию наивной, почти кукольной невинности. Он стоял в белоснежной рубашке с раздутыми рукавами-фонариками, и тончайшая, почти невесомая ткань не скрывала, а, напротив, подчеркивала болезненную худобу его плеч и ранимую хрупкость выступающих ключиц. Почти ничего в этом облике, кроме смутного, едва угадываемого контура под одеждой, не напоминало о том, что перед ним — мужчина и наследник империи, повелитель армий и будущий властелин континента. Он был словно призрак, изящная иллюзия, утренняя дымка над озером, готовая рассеяться от одного резкого звука.

Этот юнец стал разительным, почти оскорбительным контрастом для Теодора. Капитан, казалось, был вытесан из другого, более жесткого, грубого и прочного материала. Он возвышался посреди этих будуарных покоев, как вековой дуб, случайно проросший посреди изнеженной оранжереи. Его плечи, привыкшие носить неподъемную тяжесть боевых доспехов и куда более страшный груз ответственности за чужие жизни, напряглись даже под парадным камзолом из черного бархата, расшитого тусклым серебром. Дорогая, изысканная ткань не прятала, а нагло, почти вульгарно облегала и подчеркивала каждую выпуклость мощной, бугристой мускулатуры, каждый шрам, запечатлевший на его теле историю выживания. Он был воплощением грубой, неотшлифованной, первобытной силы — силы земли, металла, крови и несгибаемой воли.

Лицо Теодора было летописью, написанной не чернилами, а клинками, потерями и давними бессонными ночами. Смуглая кожа, позолоченная бесчисленными солнцами и продутая всеми ветрами, от ледяных вершин севера до раскаленных пустынь юга, хранила память о невзгодах и лишениях. Черты — крупные, резкие, с твердым, словно вырубленным из камня подбородком и прямым носом — несли на себе отпечаток врожденного благородства, но были нарочито огрублены суровой реальностью, свидетелем которой он стал. И среди этой карты мужества и опыта выделялся самый яркий топоним — рваный, багровый, бугристый шрам, пересекающий лицо от левойс+кулы до упрямого, волевого подбородка. Не украшение, не предмет гордости, а отметина, печать, говорящая громче любых титулов: «Я видел лицо смерти так близко, что мог сосчитать ее ресницы, и она отступила». Его глаза, цвета весенней листвы после дождя, пронзительные и усталые, знающие цену жизни и горький вкус потерь, встретились с золотисто-медовым взглядом принца. В этой внезапно сгустившейся тишине прозвучал немой диалог между сталью и шелком, между окровавленной почвой бескрайних полей и стерильной тишиной дворцовой оранжереи.

Спустя долгие, тягучие, как смола, секунды, в течение которых Теодор бессознательно, движимый инстинктом, оценивал углы комнаты, расстояние до дверей, вес скрытого кинжала у бедра и возможные пути отступления, он наконец протянул руку. Руку, покрытую густой сеткой более мелких шрамов и застарелых мозолей, руку, что держала и меч, и окровавленное знамя, и чашу со святой водой, которой он больше не осенял себя крестом, отрекшись от веры предков.

— Меня зовут Теодор Вурхис, ваше высочество, — его голос прозвучал низко, с легкой, неистребимой хрипотцой, оставленной сорванными криками на поле боя и долгими, молчаливыми ночами в карауле. — Лорд восточных земель. Императорским повелением я назначен вашим телохранителем до тех пор, пока не будет обезврежен тот… безумец, что терроризирует столицу.

Он почтительно склонил голову, но тяжелый, изучающий взгляд не отпускал принца ни на мгновение. В его словах не было страха, лишь холодная, отточенная профессиональная оценка. «Театрал» — так окрестил народ таинственного убийцу, чьи жестокие, вычурные, пропитанные эстетикой декаданса представления со смертью в главной роли повергли Урисл в липкий ужас. Император, без сомнения, считал, что его хрупкий, «женоподобный» отпрыск, этот бледный, беззащитный цветок, станет идеальной мишенью для следующего кровавого спектакля. И, глядя на этот стебель, готовый, кажется, надломиться от любого грубого слова, Теодор не мог с ним не согласиться.

И тогда принц улыбнулся.

Это была не улыбка. Это было внезапным, ослепительным восходом солнца в этой искусственной, пропахшей лилиями комнате. Лучезарная, искренняя, теплая, она преобразила его лицо, растопив восковую бледность и сделав его на бесконечно долгое, украденное у вечности мгновение не просто красивым, а ослепительным. Живым.

— Рад познакомиться, лорд Вурхис, — его голос был мелодичным, чистым, переливающимся, как звон хрустального бокала, по краю которого проводят влажным пальцем. Он мягко, почти доверчиво принял протянутую руку, и его пальцы, длинные, тонкие и холодные, как драгоценный фарфор, легонько, невесомо сомкнулись вокруг широкой, грубой ладони Теодора. — Я Асфодель. Асфодель Далис.

В тот краткий миг, когда их кожи соприкоснулись, когда лед коснулся огня, Теодору, привыкшему к грубым, проверяющим на прочность рукопожатиям солдат, с внезапной, леденящей кровь ясностью пришла непрошеная мысль: его пальцы, что без труда сжимали эфес тяжелого меча, могли бы одной рукой, почти не прилагая усилий, сомкнуться и обхватить эту тонкую, беззащитную, изящную шею. И хрупкий хрусталь этой странной, неловкой тишины разбился бы навсегда, запятнав осколки кровью.

Мужчина сделал глубокий вдох через нос, словно пытаясь вытеснить из легких липкий цветочный аромат, что, казалось, уже пропитал и его самого, и отстранился.

— С этого дня, ваше высочество, ваша жизнь под моей защитой, — уверенно произнес капитан, не сомневаясь в своих словах ни на единое мгновение. Он выжил в кровавых окопах Маронской войны, прошел через огонь, воду и медные трубы, теряя друзей и хороня врагов, поэтому защита этого хрупкого, болезненного мальчишки не будет проблемой. Это даже не задача, а так, разминка для старого боевого пса.

Асфодель на мгновение прикрыл глаза, продолжая улыбаться, словно запоминал этот чудесный, волнующий момент знакомства с кем-то новым, впуская его в свое убежище из книг и цветов. Когда его медовые, лучистые глаза вновь открылись, юноша произнес:

— Я уверен, что с вами мне ничего не угрожает, капитан, — нежно прощебетал юный принц, смотря в изумрудные омуты напротив с такой обезоруживающей, детской чистотой и доверием, что у Теодора на мгновение болезненно сжалось сердце. В этот миг ему показалось, что он снова тот молодой священник, полный веры и сострадания, каким был одиннадцать лет назад, до войны, до крови, до потери всего святого.

Так началась служба Теодора, призванная охранять безопасность этого хрупкого цветка.

К удивлению Теодора, Асфодель оказался совершенно не таким, каким он представлял себе принца величайшей империи. Ни капризов, достойных избалованного аристократа, ни высокомерных требований, ни единого, даже самого тонкого намека на то, что этот бледный, тихий юноша — монаршая особа, в чьих жилах течет кровь завоевателей. Он не швырял вещи в слуг, не топал ногами в приступе гнева, не требовал немедленно исполнить любую вздорную прихоть.

Казалось, этот парень — лишь бледная, едва различимая тень того, каким должен быть истинный принц огромной империи, как Арвас, что пожирала одно государство за другим на протяжении многих кровавых десятилетий. Каким должен быть наследник государства, построенного на костях врагов? Он должен быть самонадеянным, наглым грубияном, что обращается со слугами, как с грязью под ногами, потому что те недостойны даже прикоснуться к подолу его драгоценного одеяния. Он должен требовать желаемого любой ценой, сметая все преграды на своем пути, и получать вожделенное на блюдечке с голубой каемочкой, не замечая ничьих усилий.

А что Теодор сейчас видел перед собой? Слабого и тихого юношу, что своими повадками, плавностью движений и тщедушным телосложением больше походил на болезненную, бледную девицу, заточенную в башне. Вместо изучения тактики, карт великих сражений и трактатов по военному искусству, этот читал какие-то глупые, сентиментальные сказки в своих бесконечных книжках, уносясь в выдуманные миры. Вместо упорных, изнурительных тренировок с мечом, что позволили бы ему одним ударом разбивать врагов, как и подобает наследнику Далисов, этот проводил время в душной оранжерее, трепетно выращивая свои идиотские, бесполезные цветы, или, еще того хуже, тайком подкармливая бродячих, ободранных кошек, что почему-то постоянно ошивались у стеклянных дверей. Этому бы еще надеть шелковое платье, дать в руки вязальные спицы — и вообще от девки не отличишь. Возможно, даже симпатичной девкой считался бы, мелькнула у Теодора шальная, неуместная мысль.

Эти ворчливые, полные скуки и презрения мысли посещали мужчину каждый раз, пока он находился рядом с Асфоделем, бдительно защищая бесценную, хрупкую тушку наследника рода Далисов. Рядом с принцем не плелось интриг, достойных упоминания, не было внезапных нападений жестоких убийц или коварных, ядовитых соблазнительниц, желающих забраться в постель к наследнику. Не было ничего, от чего, по идее, Теодор должен был защищать будущего императора. Ничего. Абсолютно ничего.

Сначала эта противоестественная тишина настораживала. Безумно настораживала. Она заставляла его, словно старого сторожевого пса, напрягаться всем телом, когда вокруг было подозрительно тихо; прислуживаться к малейшему шороху; вынюхивать угрозы там, где пахло лишь лилиями и безмятежностью; искать скрытых шпионов, врагов короны, подлых отравителей и наемных убийц, затаившихся в тенях.

Но ничего не было. Абсолютно ничего. Вокруг принца словно существовал незримый, непроницаемый купол безмятежности, под которым не происходило ровным счетом ничего. Только звонкая, кристальная тишина и умиротворяющее спокойствие, от которого у бывалого солдата сводило скулы.

Для мужчины, прошедшего ад, это было откровенно... скучно. Смертельно скучно. Словно весь его чудовищный потенциал лучшего мечника империи, отточенный годами лишений и крови, растрачивали на нарезку огурцов к салату. Совершенно бесполезное, унизительное занятие. Теодор прекрасно видел, что Асфодель не нуждается в защите, потому что на мальчишку попросту никто не зарился. Кроме призрачной, эфемерной угрозы нападения столичного маньяка, всё вокруг было до смешного безвредным, пресным, как разбавленное молоко. Неужели ему, Лорду Восточных Буйных Земель и Капитану королевской гвардии, Теодору Филипу Вурхизу, нужно следить за тем, чтобы какой-то мягкотелый, изнеженный сопляк не проколол пальчик о шип розы, выращенной им же?! Что за вздор? Что за насмешка судьбы?

— Лорд Вурхиз, простите, что отвлекаю вас от ваших мыслей... — раздался вдруг нежный, переливчатый, как звон серебряных колокольчиков весенним утром, голос. Асфодель подошел почти вплотную к креслу, в котором, глубоко погрузившись в свое раздражение, сидел Теодор. Как, всеми забытыми богами, он сумел подкрасться так тихо, не потревожив даже воздух? — Но я хотел узнать, не хотите ли вы чаю? В замке подают поистине превосходный чай с лепестками роз и горным медом. Он божественно пахнет... Не желаете ли разделить со мной эту маленькую радость?

Лорд на пару мгновений замялся, захваченный врасплох этой простой, искренней просьбой. Мужчина сделал глубокий, успокаивающий вдох, пытаясь подавить вспышку раздражения на самого себя за потерю бдительности, и перевел тяжелый взгляд своих зеленых очей в эти странные, золотые глаза альбиноса, что с такой неподдельной искренностью и надеждой смотрели в его лицо, терпеливо ожидая ответа. Этот мальчишка — совершенно безнадежная тряпка.

— Да, Ваше Высочество. Я был бы не против выпить с вами чаю, — вежливо, но сухо кивнул Теодор, поднимаясь со своего «наблюдательного поста» и пересаживаясь вместе с принцем за круглый, изящный столик у высокого стрельчатого окна, где Его Высочество обычно пил чай, читал свои романы и смотрел на облака.

Лицо юного Далиса просияло так, словно ему преподнесли самый дорогой подарок. Он снова улыбнулся своей обезоруживающей, лучезарной улыбкой, следуя за своим охранником, что оказался за столом немногим раньше него — всё-таки мужчина был намного крупнее, быстрее, его тело привыкло действовать на опережение. Юноша, что-то бегло, мелодичным говорком сказав служанке, уселся напротив, нервно скрепив тонкие пальцы в замок, что выглядело как проявление некоторой неловкости, трогательной в своей искренности. Теодору было прекрасно видно, что мальчишке невероятно приятно, что кто-то наконец-то делит с ним его одинокое чаепитие, но он чувствует себя до ужаса неловко в образовавшейся вязкой, звенящей тишине.

Мужчина мысленно усмехнулся, позволив себе на секунду представить, как этот цветочек сейчас будет пытаться завести с ним какую-нибудь глупую, наивную беседу о книжках, легендах или своих любимых цветах. Возможно, он сможет хоть немного развлечь себя, если будет отвечать нарочито тупо и односложно, будто он действительно необразованный солдафон, каким его, без сомнения, считают все местные расфуфыренные придворные.

Но принц, глядя на него своим медовым, пронзительным взором, задал вопрос, что заставил Вурхиза поперхнуться только что принесенным, обжигающе горячим чаем.

— Лорд Вурхиз, что вы думаете о Театрале? — голос юноши прозвучал с нескрываемым, живым, почти детским интересом. Принц действительно, неподдельно интересуется тем, что его угрюмый охранник думает о столичном душегубе.

Теодор немного замялся, отставляя чашку в сторону.

— Ваше Высочество, я не думаю, что это приемлемая тема для раз... — его попытались оборвать на полуслове, и это было неслыханной дерзостью.

— Вы думаете, он действительно хочет убить меня? — спросил Асфодель, глядя своими огромными, лучистыми глазищами прямо в самую душу мужчины напротив, заставляя того чувствовать себя неуютно под этим странным, изучающим взглядом.

Теодор снова замялся. Этот мальчишка вновь застал его врасплох. Дважды за какие-то жалкие десять минут. Черт.

— Я не знаю, Ваше Высочество, — почтительно, но нарочито сухо сказал Теодор, отводя взгляд в сторону и уставляясь в окно, словно желая оказаться в любом другом месте этого проклятого дворца, но только не за этим столом. — Но ваш отец считает, что такое возможно. Иначе он не приказал бы мне охранять вас.

— Вы бы хотели быть тем, кто его поймает? — внезапно произнес юноша, с невинным видом поднося изящную чашку к бледно-розовым губам и делая крохотный глоток. — Я могу это организовать.

Теодор замер, оцепенев. Его сердце пропустило удар, а в голове воцарилась звенящая пустота. Он неверяще уставился на этого хрупкого, безобидного мальчишку, что продолжал безмятежно пить свой чай, словно не предложил только что нечто немыслимое.

Глава 2

Теодор неуверенно, даже как-то затравленно, осмотрелся в тесном, заваленном до самого потолка пожелтевшими бумагами и папками кабинете главы городской стражи. Именно этому человеку — усталому, измотанному, с потухшим взглядом — поручили невыполнимую, казалось, миссию: поймать безумца, что с леденящей душу дерзостью убивал знать направо и налево, плюя на все законы божеские и человеческие, и при этом умудрялся до сих пор оставаться непойманным, неуловимым призраком, насмехающимся над системой.

Усталый мужчина лет тридцати пяти, с глубокими тенями под глазами и в расстегнутом, помятом мундире, медленно поднял на них тяжелый взгляд своих серых, выцветших от недосыпа глаз. В этом взгляде читалась гремучая, ядовитая смесь глухого раздражения на весь мир и дикого, почти животного желания просто поспать хоть пару часов, чтобы не рухнуть замертво прямо над этими бесконечными отчетами.

— Приветствую, Ваше Величество, — почти по-свойски, без должного трепета, кивнул принцу глава стражи, и в этом жесте сквозила невероятная, непозволительная для придворного усталость. Затем он перевел взгляд на капитана, и его осанка мгновенно, инстинктивно напряглась, в глазах мелькнуло узнавание и тень опаски. Очевидно, наслышан о подвигах и крутом нраве Лорда Восточных Земель. — Здравия желаю, товарищ капитан. Что привело вас в мою скромную обитель скорби?

Теодор впервые за долгое время не знал, как начать диалог, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Ну а что, во имя всех святых, ему сказать? Что его, заслуженного боевого командира, грозу врагов империи, притащил сюда этот субтильный, бледный принц, ловко сыграв на его застарелом, глубоко запрятанном комплексе героя-спасителя? Что он, как желторотый юнец, купился на манипуляцию, завернутую в обертку из медовых глаз и нежной улыбки? Его точно засмеют. Назовут идиотом, которому не хватает лавров и славы, старым боевым псом, что готов бежать за любой костью. Он не хотел так глупо, так бездарно подставляться под насмешки этого уставшего, циничного служаки.

Но прежде, чем Вурхиз успевает открыть рот, чтобы выдавить из себя хоть что-то членораздельное, начинает говорить Асфодель. Принц хлопает своими огромными, золотистыми глазами, и на его бледном, утонченном лице расцветает выражение такой кристальной, незамутненной детской наивности и чистоты, что даже Теодор, знавший о манипуляции, на мгновение удивленно замер. Этот мальчишка был прирожденным актером.

— Мистер Джонс, это я попросился сюда прийти, — защебетал Асфодель, и его голос звучал как перезвон весенней капели. — Мне невероятно, просто ужасно интересно, как продвигается расследование по делу этого сумасшедшего. Может быть, мы могли бы чем-то помочь вам? У лорда Вурхиза огромный, бесценный боевой опыт, он знает о тактике и стратегии больше, чем кто-либо в этой стране... А у меня... — принц на мгновение замялся, его тонкие пальцы нервно сжались, очевидно, он лихорадочно придумывал, чем же таким полезным он может быть для расследования. Ведь раньше он никогда не занимался хоть чем-то, что было бы хоть отдаленно, хоть на йоту связано с ловлей жестоких преступников. — Я, по всеобщему мнению, возможная будущая жертва. Возможно, мой взгляд на ситуацию, мое понимание того, что может привлекать убийцу в его целях, сможет как-то вам помочь.

Теодор мысленно фыркнул, презрительно скривившись про себя. Он был уверен, что эта глупая, инфантильная просьба принца будет тотчас же проигнорирована Джонсом, воспринята как очередная блажь скучающего богатея, что от нечего делать решил сунуть свой точеный нос в дела полиции, где пахнет смертью и дерьмом.

Но, к его безграничному изумлению, глава стражи долго, очень долго и изучающе смотрел на Асфоделя. В его усталых серых глазах закрутились шестеренки мысли, он что-то напряженно прикидывал, переводя тяжелый взгляд с Вурхиза на хрупкую фигуру Далиса и обратно. Он очевидно, прагматично и холодно обдумывал, есть ли в этой нелепой просьбе хоть толика рационального зерна, хоть какая-то призрачная польза, и стоит ли соглашаться на эту сомнительную авантюру.

— Ваше Величество... Вы уверены? — серьезным, низким, лишенным всякой лести голосом пробасил мужчина, пронзая взглядом наивные медовые глаза. — Если вы хотите быть в числе тех, кто пытается поймать этого ублюдка, то вам предстоит увидеть картины совершенно нелицеприятные. Сцены, от которых кровь стынет в жилах, содержащие просто безумное, нечеловеческое количество крови и жестокости. Вы уверены, что действительно хотите это видеть? Готовы ли вы к этому?

Глава действительно, всерьез планирует согласиться? Неужели этот старый олух не знает, что принц в королевской семье — это не более чем бесполезный, нежный аксессуар, хрупкая драгоценность, которую следует прятать в бархатной шкатулке, а не таскать по местам преступлений? Видимо, нет...

Прежде чем Теодор успевает раскрыть рот и властно заявить, что Его Высочество передумал, что это плохая идея, этот глупый, безрассудно смелый альбинос отвечает быстрее. Его голос звучит твердо, без тени сомнения или страха.

— Да, мы абсолютно уверены, господин Джонс, — Асфодель лучезарно, ободряюще улыбнулся, прямо и открыто смотря в глаза главе городской стражи. В его взгляде горел огонь решимости, которого Теодор раньше не замечал.

Тот тяжело, обреченно вздохнул, проведя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него печать усталости, но кивнул.

— Ладно, будь по-вашему, так и быть. Вы допущены к делу. Но только чтобы не устраивали мне тут проблем! И держались строго за моей спиной, — грозно, пытаясь вернуть себе командирский тон, сказал мужчина, на что Вурхиз откровенно, презрительно фыркнул. Он сам решал, где и как ему стоять.

— Не переживайте, господин глава, — процедил Теодор сквозь зубы, скрестив руки на мощной груди. — Я лично присмотрю за Его Высочеством. Мы постараемся помогать больше, чем мешать. Обещаю.

Глава городской стражи еще раз окинул их долгим, оценивающим взглядом — задержался на суровом, словно высеченном из гранита лице Теодора, скользнул по хрупкой, почти невесомой фигуре Асфоделя, — и, шумно выдохнув, поднялся из-за своего заваленного бумагами стола. Стул под ним жалобно, протяжно скрипнул, словно жалуясь на непосильную ношу.

— Раз уж вы теперь в деле, Ваше Величество, — произнес он, и в его голосе прозвучала смесь смирения и мрачной решимости, — то предлагаю не терять времени. Новое… послание от нашего неуловимого друга поступило только сегодня утром. Оно ждет нас в морге.

Теодор почувствовал, как стоявший рядом с ним Асфодель едва заметно вздрогнул, словно от внезапного порыва ледяного ветра. Капитан бросил быстрый взгляд на принца: тот побледнел еще сильнее обычного, став цветом почти как свежевыпавший снег, но его медовые глаза по-прежнему смотрели прямо и решительно, а тонкие пальцы лишь на мгновение крепче сжали край рукава, прежде чем расслабиться. Ни слова протеста, ни тени колебания. Лишь этот мимолетный, почти неуловимый жест выдал внутреннюю борьбу.

Морг располагался в подвальном помещении городского управления стражи — холодном, сыром и пропитанном запахами, от которых у непривычного человека немедленно скрутило бы желудок. Сюда не проникал солнечный свет; его заменяли тусклые, мертвенно-бледные магические сферы, развешанные под низким каменным сводом. Их колеблющееся сияние заставляло тени плясать на стенах, придавая помещению сюрреалистический, почти потусторонний вид. Воздух здесь был густым и спертым, настоянным на формалине, застарелой крови и чем-то еще — том особенном, сладковато-приторном душке, который бывает только там, где обитает смерть.

Асфодель ступил на каменный пол морга и на мгновение замер, словно налетев на невидимую стену. Его ноздри затрепетали, улавливая тяжелые испарения, и по телу пробежала дрожь — едва заметная, но Теодор, пристально наблюдавший за своим подопечным, уловил ее мгновенно. Огромные золотистые глаза принца расширились, став почти бездонными; в них плескался тот самый первобытный ужас, который испытывает любой живой человек, оказавшись во владениях смерти. Его бледная, почти прозрачная кожа, казалось, стала еще на тон бледнее, приобретя болезненный, голубоватый оттенок. Но он продолжал идти. Шаг за шагом, осторожно, словно по тонкому льду, он продвигался вперед, и его изящные, мягкие туфли ступали по холодному камню почти бесшумно.

— Прошу сюда, — мрачно произнес Джонс, указывая в дальний конец помещения, где на металлическом столе, накрытое простыней, покоилось нечто, по форме напоминающее человеческое тело.

Рядом со столом уже суетился сутулый патологоанатом — низенький, щуплый мужчина в заляпанном буром фартуке и с лупой на лбу. Он что-то бормотал себе под нос, склоняясь над телом, но, завидев главу стражи и его высокородных спутников, поспешно выпрямился и отступил на шаг.

Джонс приблизился к столу. Его рука, затянутая в перчатку, взялась за край простыни.

— Приготовьтесь, Ваше Величество, — глухо произнес он, на мгновение замешкавшись. — Это зрелище не для слабонервных.

Теодор инстинктивно сделал полшага вперед, слегка заслоняя собой принца, готовый в любой момент увести его прочь от этого кошмара. Он почти надеялся, что Асфодель сейчас, увидев первый намек на ужас, отшатнется, зажмурится, попросит уйти. Как и подобает тому изнеженному, хрупкому цветку, каким он его считал.

Но принц стоял. Стоял, замерев, как изваяние, и смотрел. Его дыхание стало чуть более частым, поверхностным, грудь под тонкой белой тканью вздымалась и опадала с едва уловимой судорожностью, но он не опустил глаз. В его медовых глазах застыл ужас — чистый, концентрированный, животный ужас, — но сквозь него, подобно солнечному лучу, пробивающемуся сквозь грозовые тучи, пробивалась несгибаемая, почти невозможная решимость.

— Я готов, — прошептал он, и его голос, хоть и дрожал, как натянутая струна, не сорвался на крик.

Джонс медленно, почти театрально сдернул простыню.

То, что предстало их взорам, было чудовищным. На столе лежало тело молодой женщины — вернее, то, что от него осталось. Театрал поработал на славу, превратив свою жертву в жуткое произведение искусства. Ее тело было вскрыто с хирургической точностью, внутренние органы… перемещены. Сердце, извлеченное из груди, лежало в раскрытой ладони правой руки, словно она протягивала его зрителю. На губах, тронутых трупным окоченением, застыла жуткая, неестественная улыбка — результат кропотливой работы скальпеля. А вокруг головы, словно зловещий нимб, были разложены белые лилии — точно такие же, что стояли в вазах в покоях принца.

Эти цветы были его визитной карточкой. Его подписью.

Теодор, повидавший на полях сражений самые чудовищные, самые гротескные формы смерти, на которые только способна человеческая жестокость, лишь мрачно сжал челюсти. Его глаза, холодные и оценивающие, профессионально скользили по телу, выискивая зацепки, детали, закономерности. Он был солдатом, и смерть была его ремеслом.

Но Асфодель…

Принц издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип раненой птицы. Его лицо, и без того бледное, побелело так, что, казалось, через кожу можно было видеть тонкую голубую сеть вен. Он пошатнулся, и его рука, тонкая и холодная, судорожно, с неожиданной, отчаянной силой вцепилась в рукав камзола Теодора. Пальцы, похожие на фарфоровые статуэтки, сжали плотную черную ткань так, словно рука капитана была единственным якорем в этом море кошмара, единственной точкой опоры, не дающей ему рухнуть в обморок. Теодор почувствовал, как сквозь толстый бархат передается мелкая, неконтролируемая дрожь, сотрясающая все его хрупкое тело.

— Боги милосердные… — выдохнул Асфодель, и его голос был полон такого неподдельного, леденящего душу ужаса, что даже циничный Джонс нахмурился. — Это… это не просто убийство. Это… надругательство над самой сутью жизни. Как… как живое существо может сотворить такое с другим живым существом?

Он тяжело, прерывисто сглотнул, его острый кадык дернулся на тонкой шее. Теодор видел, каких нечеловеческих усилий ему стоит не отвести взгляд, не зажмуриться, не сбежать из этого промозглого подвала, пахнущего смертью. Он был беспомощен перед этим зрелищем — абсолютно, совершенно беспомощен, как ребенок, случайно увидевший нечто, не предназначенное для его глаз. Его утонченная, чувствительная натура, взращенная на сказках и прекрасных цветах, сейчас корчилась в агонии, столкнувшись с грубой, неприкрытой реальностью. Но он не отступал. Он смотрел.

— Зачем он это делает? — прошептал принц, и в его глазах, полных слез ужаса, читалось не просто отвращение, а глубокая, почти детская растерянность перед лицом такой чудовищной, непостижимой жестокости. — Какой смысл? Какое послание он пытается донести… превращая людей в такое?

Он снова вздрогнул, когда его взгляд упал на лилии, аккуратно разложенные вокруг изуродованной головы жертвы. Те самые лилии, чей аромат он так любил, чьи лепестки он трепетно выращивал в своей оранжерее, находя в этом занятии покой и утешение. Теперь этот невинный, прекрасный цветок был осквернен, навсегда связан в его сознании с немыслимой жестокостью и запахом формалина. Его тонкие пальцы, вцепившиеся в руку Теодора, сжались еще сильнее.

— Лорд Вурхиз, — едва слышно произнес он, подняв на капитана свои огромные, полные непролитых слез глаза. В этот момент он выглядел не наследным принцем, а испуганным мальчиком, потерявшимся во тьме и ищущим защиты. — Я никогда… я никогда не думал, что мир может быть настолько жесток. Пожалуйста… не отпускайте меня. Я хочу помочь. Я правда хочу помочь остановить это, хоть и не знаю как… но мне так страшно.

Теодор, который до этого момента видел в нем лишь избалованную, бесполезную обузу, вдруг почувствовал, как что-то в его груди — застарелое, очерствевшее — дало крохотную трещину. Этот мальчишка, этот «цветочек», боялся до полусмерти, его била дрожь, он был на грани обморока… но он не убегал. Он не прятался. Он стоял здесь, в этом проклятом морге, и просил не отпускать его, потому что хотел помочь. Капитан мрачно кивнул, накрыв своей тяжелой, теплой ладонью ледяные пальцы принца.

— Я здесь, Ваше Высочество, — тихо, почти неслышно проговорил он. — Я вас не отпущу.