Read the book: «Где мы, там ад»

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Фрэнсис Кель, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

 
Пределов нет ему; где мы, там ад;
И там, где ад, должны мы вечно быть.
А потому, когда весь мир погибнет
И каждое очистится творенье,
Всё, кроме неба, превратится в ад.
 

Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста¹

 
Я думаю о Кристофере Марло,
Как в пьяной сваре солдат проткнул ему глаз ножом,
И юность вместе с мозгами выплеснулась на трактирные доски.
 

Робинсон Джефферс. Жаждут похвал²

Глава 1. «Ты проклят, Фауст!»

³

– Марло?

Я вздрогнул, когда позади раздался низкий мужской голос, – редкость в этой части кампуса. Нет, кто-то такой же нелюдимый, как и я, мог сбежать сюда от многолюдных улиц, шумных коридоров и прокуренных комнатёнок общежития Детфордского университета, но мне бы и в голову не пришло, что кто-то будет целенаправленно искать меня здесь.

– Ты ведь Марло, верно?

Повернувшись, я увидел высокого брюнета в круглых очках, с безупречной укладкой, где даже одинокая выбившаяся прядь смотрелась, будто так и задумано. На нём был классический костюм в английском стиле – не просто пиджак с брюками, а настоящая тройка с идеально отутюженными лацканами. Сшит наверняка на заказ: такие костюмы не найти в богом забытом Детфорде, а может, и во всём Вермонте. В Новой Англии⁴ больше ценится всё, что не позволит отморозить зад: лыжные куртки и пуховики, термобельё и термолонгсливы, флисовые брюки и водонепроницаемые тёплые ботинки. Вот этого добра здесь навалом. Даже в «Волмарте» можно закупиться на несколько зим вперёд.

Впрочем, сильнее всего в незнакомце меня поразил даже не костюм, а серебряные часы: они прятались в кармане жилета, но цепочка от них, причудливо изгибаясь, была продета через пуговичное отверстие. Я решил бы, что парень из Нью-Йорка, на худой конец из Балтимора. Ещё и руки его скрывали тёмно-коричневые перчатки из мягкой кожи, которые, может, вновь вошли в моду на Манхэттене. В общем, денди девятнадцатого века, только цилиндра, трости и шейного платка не хватало для образа. Куда он в таком виде собрался? На «Богему»⁵ в Мету?⁶ Для загруженного лекциями и семинарами вечера пятницы это был крайне неуместный вид. Наверное, этот тип просто не из тех, кто после четырёх пар отправляется в паб «Под Ресакой»⁷ пропустить стаканчик-другой, а потом потискать симпатичных первокурсниц в укромных уголках грязной прокуренной уборной. Одной из самых грязных уборных на моей памяти.

Тем временем незнакомец уже неторопливо шёл в мою сторону. Складывалось впечатление, что не в его характере куда-либо спешить.

– Мы знакомы? – спросил я, когда мы поравнялись. Он оказался выше и шире в плечах, пришлось немного запрокинуть голову, чтобы смотреть ему прямо в лицо.

Окинув меня взглядом, он выразительно нахмурил брови и отчеканил:

– Лично нет.

Замерев на пару мгновений в неловком молчании, я всё же вернулся к своему досугу: продолжил наблюдать за плывущими на другой стороне озера лодками и за парой грациозных лебедей, наматывающих неспешные круги по воде. Время от времени я ещё бросал плоские камушки, считая, сколько раз они подпрыгнут, прежде чем пойдут ко дну.

Несмотря на погоду – с октября по март в Детфорде случались такие холода, что можно было отморозить не только зад, но и остальные не менее важные части тела, – я с первого курса проводил здесь много внеучебного времени, и никто ни разу не нарушил мой покой. Никто – до сегодняшнего дня.

– Ты забыл это в аудитории. – Сняв перчатку, он вытащил из кармана пальто тетрадь и показал мне.

И правда, моя. Я потерял её несколько дней назад.

– Откуда ты узнал, чья она?

– Она помятая, заляпанная чем-то, – перечислил он, красноречиво отдирая слегка прилипшие к страницам пальцы, – и там написано твоё имя.

Странно. Я ведь никогда не подписывал конспекты. Но они правда были в ужасном состоянии: нечитабельный кривой почерк, кляксы от чёрной гелевой ручки, десятки мрачных зарисовок и карикатур на преподавателей и студентов… Никто бы в здравом уме и твёрдой памяти на них не позарился, решив, что им самое место в мусорном ведре.

– О, ну, – я немного растерялся, – спасибо. Как ты меня нашёл?

– Наткнулся на твоих однокурсников с филфака, – уверенно начал он, – и они сказали, что ты часто бываешь у Кентерберийского озера.

– Не так уж и часто, – пожал я плечами, закинув тетрадь в рюкзак.

– Каждый божий день.

Казалось, что парень дразнил меня.

– Прям так они и сказали?

– Да. Сказали. – Тут он театрально воскликнул, копируя чужой высокий, скорее всего женский, голос: – «А-а-а, ты про мальчика в стиле Эдгара Аллана По? Да он постоянно зависает на озере».

– Кто такое придумал? – кисло спросил я. – Ты что, цитируешь Битлджуса?

– Ага, хороший фильм, – кивнул он и, будто опомнившись, добавил: – Но не мультсериал. Там Битлджус слишком мягкотелый. А вот Майкл Китон в фильме тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года прям отпетый мерзавец!

Теперь он стоял, засунув руки в карманы и чуть раскачиваясь из стороны в сторону, словно не мог спокойно устоять на месте. Я хмуро уставился на него и процедил:

– Не сравнивай меня с Лидией. И Майкл Китон мне, кстати, не нравится.

– А кто тогда нравится?

– Бастер Китон.

– Его «Генерал» ничего так. – Парень пожал плечами.

– Это шедевр американского кинематографа, – возразил я, задетый за живое.

Мы немного помолчали. Незнакомец понаблюдал за тем, как я бросаю камушки.

– Меня зовут Мефис, – наконец представился он, когда один из моих плоских камней после трёх прыжков по водной глади благополучно утонул, распугав стаю уток, решивших подплыть слишком близко.

Мефис.

Что за идиотское имя.

– С какого ты факультета? – спросил я из формальной вежливости, потому что казалось, что уходить он не намерен.

Он взял маленький камушек и тоже запульнул в воду, да так метко, что тот сделал целых шесть прыжков, прежде чем затонуть. Больше пяти у меня никогда не получалось, и то с десятой попытки. Ну что я мог сказать? Дуракам однозначно везёт.

– С философского. Я учусь в Бауэр-колледже.

Значит, Бауэр-колледж. Я смутно представлял, где именно он расположен на территории Детфордского университета, но теперь мне следовало это разузнать и обходить его стороной.

– Я ни черта не разбираюсь в философии. – И чтобы совсем его отпугнуть, я выдал: – Не понимаю, зачем она нужна.

– Могу объяснить, – оживился Мефис, натягивая перчатку.

– Не. – Я поморщился, мотая головой. – Обойдусь.

Меня всё больше напрягало его присутствие. Я приходил к озеру не для того, чтобы болтать с незнакомцами.

– Какие у тебя сегодня были пары? – спросил он, да так бодро, словно мы каждый день делились друг с другом своим расписанием.

– История древнегреческой литературы. – Пришлось потрудиться, чтобы вспомнить.

– И что ты сейчас проходишь?

– Героев Древней Эллады, – раздражённо ответил я.

Повисла неловкая тишина. Непонятно, о чём там думал Мефис, но я – лишь о том, что этот щегольски одетый кретин меня достал. Он что, не понимает, насколько ему тут не рады? Определённо нет. Мефис с любопытством смотрел на меня. Я тяжко выдохнул, но он не проронил ни слова. Кажется, он ждал, что у него тоже что-то спросят. Сделав над собой титаническое усилие, я поинтересовался:

– Ты тоже второкурсник?

Мефис просиял, а я уже пожалел о сказанном.

– Да, – кивнул он. – Мы сегодня слушали лекцию о «Наукоучении» Фихте.

Я не ответил, снова увлечённо наблюдая за утиным семейством.

– Знаешь что-нибудь о Фихте? – спросил Мефис.

– Не-а.

Я прикусил губу. Похоже, стоило помалкивать, теперь от него никак не избавиться.

– Я бы объяснил, но ты не заинтересован.

– Ни капли, – сухо бросил я.

– А в чём заинтересован?

– В тишине. – Я выдержал выразительную паузу и добавил: – И в одиночестве.

Мефис демонстративно сделал шаг в сторону от меня.

– Тебе никуда не надо? – предпринял я отчаянную попытку прогнать его.

– Нет, а тебе?

– В библиотеку, но я хотел бы ещё побыть здесь.

Мефис понимающе кивнул.

– Один, – с нажимом напомнил я.

– Ты не можешь меня прогнать, Марло. Это озеро – общественное место. Я могу находиться здесь хоть сутки напролёт.

– Что-то раньше я тебя здесь не встречал.

– Плохо смотрел.

Я скрестил руки на груди и не сразу заметил, как он отзеркалил мою позу.

– Сутки напролёт, говоришь… По ночам на озере довольно-таки прохладно.

– Ты видел мой костюм? – насмешливо протянул Мефис. – Он из первоклассной шерсти. В нём теплее, чем в твоём плаще.

Мой чёрный плащ хоть и выглядел неприметным и потёртым – между прочим, дизайнерское решение, – второй год спасал от вермонтских ветров и дождей.

– Твоя шерсть не выдержит ночных дождей, – тут же высказал я свои мысли. – Здесь льёт как из ведра.

– Как хорошо, что люди додумались до создания зонтов, – парировал он, закатив глаза.

– И до резиновых сапог, – не отступал я. – Клянусь, твои оксфорды не доживут до утра.

Мефис состроил недовольную гримасу:

– Так и будем дальше собачиться? Я к тебе подошёл впервые в жизни, а такое чувство, что ты меня терпишь уже многие годы.

– Ума не приложу, как так вышло, – процедил я, надеясь, что сарказм отчётливо слышен. – Знаешь, я не большой фанат социального взаимодействия.

– Уже заметил. Я удивлён, что не все сокурсники помнят твоё имя…

– Я не жажду их внимания или общения. – Меня уже раздражало в этом парне абсолютно всё. – И уж точно я не горю желанием запоминать их имена.

Мефис хмыкнул:

– Считаешь себя лучше других?

– Ты пытаешься воззвать к моей совести или скромности?

– Да уж явно не к стыду…

– Даже не трать попусту время. Я не обременён ничем из перечисленного.

Он бросил ещё один камушек, а затем и я.

– Меня назвали Мефисом в честь Мефистофеля, – внезапно заявил он.

– Мать тебе была явно не рада, – сухо прокомментировал я.

– Выходит, что так, – рассмеялся Мефис. – Она была набожной католичкой и родила меня вне брака. Так что я её вечное напоминание о совершённом грехе.

– Не забудь рассказать о своих травмах психотерапевту. – Я запустил ещё один камень, но он сразу пошёл ко дну.

– Спасибо, дружище, за совет, – сыронизировал Мефис.

– Хотелось бы ответить тут стандартным «обращайся», но не то чтобы я рвался дальше с тобой общаться.

Мефис вновь рассмеялся – удивительно заразительно. Я едва сдерживался, чтобы не улыбнуться в ответ.

– А ты чем поделишься? – спросил он. – Я вот рассказал про сокровенное; можно сказать, поделился частичкой себя.

С демонстративным пренебрежением я ответил:

– Мне нечего тебе рассказать.

– Что?! – воскликнул Мефис. – За таким гадким характером не скрывается трагичная история?

– Иди к чёрту, – бросил я.

Мефис продолжал глумиться:

– Неужели ты один из этих богатеньких детфордских пижонов, которые только и делают, что обсуждают горячих чирлидерш из своей старшей школы, вечеринки у бассейна, катание на лыжах в Куршевеле и очередную партию в гольф с родителями в выходные?

Я мельком взглянул на него. Он умел выводить из себя, это точно.

– Меня назвали Марло в честь Кристофера Марло, – отчеканил я. – Он был распутником, колдуном, шпионом и вольнодумцем.

– А ещё драматургом, так что ты собрал джекпот.

– Ага, настоящее бинго пороков, – безучастно обронил я.

На самом деле я не знал, правда ли меня назвали в честь Кристофера Марло, но раз Мефис упомянул Мефистофеля, я не смог сдержаться.

– Что насчёт твоих родителей? – продолжил он допрос.

– Их нет в живых, – ответил я, не глядя на него. – Отец наслушался голосов в голове и задушил мать, а затем покончил с собой. В наследство мне достались долги и проблемы с головой.

– Это правда? – Мефис не казался шокированным, скорее просто уточнял.

– Шутка. – Мой смешок вышел слишком фальшивым. – Они попали в автокатастрофу.

– А, жаль.

– Жаль, что попали в автокатастрофу или что в моей истории нет голосов в голове?

– Какой вариант предпочтительнее?

– Мне жаль, что я не умер вместе с ними.

– Возможно, ты живёшь для какой-то благой цели, – проникновенно заверил Мефис.

Мы серьёзно уставились друг на друга и через секунду громко рассмеялись.

– В любом случае долги и, возможно, поехавшая психика – теперь мои верные спутники жизни, – успокоившись, заключил я.

– «Не забудь рассказать о своих травмах психотерапевту», – вернул мне мои же слова Мефис.

– «Спасибо, дружище, за совет», – парировал я.

Отряхнув ладони, я закинул лежавший рядом рюкзак на плечо, и мы медленно побрели вдоль озера.

– А я думал, что только у меня чокнутые родители, раз так назвали, – задумчиво проговорил Мефис.

– Я бы с тобой поспорил за первенство в номинации «самые чокнутые родители».

Он усмехнулся:

– Да ты, я смотрю, большой любитель споров.

– Ты мне ничем не уступаешь.

Мефис улыбнулся и, немного подумав, спросил:

– Не хочешь где-нибудь перекусить? От наших разговоров я проголодался.

Я даже растерялся. Последние несколько лет я только и делал, что усердно избегал людей, не стремился заводить приятелей, так что эта встреча определённо выбила меня из колеи.

– Ну так что? – настаивал Мефис. – Я угощаю.

Чёрт меня дёрнул согласиться. Пришлось битый час выслушивать, чем так интересна диалектика Фихте, а закончить всё бурными обсуждениями Майкла Китона в роли Битлджуса, где, цитируя Мефиса, «его экранное время составляло всего семнадцать минут, но что это были за семнадцать минут! Он смог поразить всех». Вишенкой вечера стало то, что мы – без особого энтузиазма с моей стороны – обменялись номерами и Мефис записал меня, несмотря на все протесты и угрозы, как «Мальчик в стиле Эдгара Аллана По».

Я записал его как «НАДОЕДЛИВЫЙ КРЕТИН» и тут же заблокировал.

Глава 2. «О, лишь бы завладеть его душой!»

Профессор Кэмпбелл – маленький седой мужчина, который, как мне казалось, откровенно засматривался на студенток, – однажды на первом курсе посоветовал нам вставать с утра пораньше и на ясную голову составлять список дел на день. Не знаю, почему я вспомнил об этом, но именно сейчас ощутил острую потребность структурировать хаос, в котором жил. Как там говорила Лидия Дитц в «Битлджусе»? «Вся моя жизнь – тёмная комната. Одна. Большая. Тёмная комната». Обязательно нужно произнести это печальным томным голосом. Главное – не рассказывать Мефису, что я пересмотрел «Битлджуса» из-за его нескончаемой болтовни. Забавный, переоценённый, кстати, фильмец. Тим Бёртон однозначно не мой режиссёр.

Этой ночью я вновь не спал: ворочался, пока не осознал, что настал рассвет. С чугунной головой, еле передвигая ногами, я собрался, забыв при этом все конспекты, и явился на лекцию «Экзистенциализм как литературное направление во Франции» только с одной – спасибо и на этом – ручкой. Вместо бумаги пришлось воспользоваться самым доступным средством, которое только можно было придумать, – собственной рукой.

Через пару минут вот такой список я накатал на левой ладони:

1. Не помереть.

2. Перекусить.

3. Выспаться (!)

4. Купить сигареты.

На лекциях профессор Кэмпбелл любил сыпать трюизмами⁸ вроде: «Время – бесценно. Используйте его с умом» или «Жизнь быстротечна. Живите здесь и сейчас». Так же часто он проваливался в прошлое и рассказывал с ностальгическим придыханием, как был влюблён в принцессу Диану: «О Диана, Диана, икона стиля, королева наших сердец», о её скандальном выходе в маленьком чёрном платье, который навёл такую шумиху, что все вокруг только об этом и говорили ещё месяца два. Профессор мог минут двадцать, а то и тридцать пересказывать одну и ту же историю, как он впервые увидел принцессу в газете и мир его перевернулся. А потом перевернулся вновь, когда она погибла в Париже. С тех пор он терпеть не мог Францию и Британскую королевскую семью, о чём непременно упоминал, добавляя в лекции едкие комментарии по поводу и без. Мне импонировала эта едкость и веселили вечные напутствия. Профессор Кэмпбелл просто застрял в том периоде, когда принцесса была жива. Казалось, физически он с нами, но душой – у Букингемского дворца, где с восторгом наблюдает из толпы за тем, как принцесса Диана с балкона машет ручкой верноподданным.

Я устроился на последнем ряду, сонно попивая кленовый латте из высокого стакана с эмблемой «Эспрессо Буэно». В университете не запрещалось носить на занятия напитки, правда уточнялось, что никакого алкоголя, но, кажется, многие студенты, как и преподаватели, игнорировали это ограничение.

Мы разбирали творчество Жан-Поля Сартра и должны были к лекции прочитать автобиографическую повесть «Слова», роман «Тошнота» и пьесу «За закрытыми дверями». Я всей душой ненавидел «Тошноту», потому что испытывал всё то, от чего страдал главный герой. Раньше я часто думал: «Что я тут делаю?», «Зачем говорю с этими людьми?» – и чувствовал опустошение и страшную скуку, как это было у Антуана Рокантена. Пугало ли это? В подростковом возрасте скорее тревожило.

Помню один из своих школьных экзаменов – непередаваемый опыт, когда все ученики подглядывают друг за другом, а преподаватель прожигает тебя липким взглядом, пытаясь поймать на списывании. Я поднял голову, огляделся и вдруг словно увидел свой класс впервые. Вид мне этот совсем не понравился. Я смотрел с отвращением на нервных, на грани обморока, людей вокруг, на свой почти заполненный экзаменационный лист и с омерзением понимал, что не хочу здесь находиться. Ни минуты больше. Я скомкал лист, поднялся и молча вышел, оставив всех в полном недоумении.

Я не возвращался на учёбу месяц. Дядя Ричард – старший брат отца и мой опекун, мечтающий скорее умыть руки, – для начала покрыл меня такими нелестными эпитетами, что уши могли свернуться в трубочку, а после отправил к психологу. Мне поставили нервный срыв, с чем я был в корне несогласен.

Сейчас, к девятнадцати годам, меня беспокоили более приземлённые вещи, например слабое отопление в комнате, внезапное утреннее отключение горячей воды из-за прорванной канализации, навязчивое желание Мефиса подружиться – пришлось его разблокировать после того, как он подошёл в кафетерии во время ланча. А ещё беспокоило то, что таблетки, полученные по рецепту, закончились, так что мне не стоило откладывать визит к доктору Симмонсу.

– Жан-Поль Сартр – это не просто человек, это целый век, – тем временем вещал профессор Кэмпбелл, сидя за большим столом. Он откинулся на спинку стула, а ладони, сцепив в замок, удобно уместил на внушительном животе. – Сартр оказал огромное влияние на современников, как и на последующее поколение философов и писателей. Многие думают, что Сартр в первую очередь философ, а вот сам он считал себя именно писателем. И хоть сегодня будем говорить о его произведениях, мы не можем не затронуть Сартра-философа. Без этого никак, они неотделимы…

Я методично обводил чёрной гелевой ручкой на ладони слово «Выспаться».

– Сартр писал: «Абсурдно то, что мы родились, абсурдно то, что мы умрём». Философ говорил, что человек «одинок и покинут», – монотонным голосом продолжал профессор. – Экзистенциалисты в целом считали, что бояться смерти глупо.

Ладонь медленно, но верно окрашивалась в чёрный цвет. Мои пальцы и ногти испачкались, даже запястье было покрыто неровными тёмными мазками. С тех пор как родители погибли – о чём я всегда честно рассказывал, прикрываясь шутками, наблюдая, как собеседники менялись в лице, – я обрёл спокойствие. Сартр был прав. «Ад – это другие». В детстве я полностью зависел от мнения взрослых. Но теперь, когда родителей не было, а дядя не интересовался моей жизнью, – ничем, кроме получения образования, ведь это означало бы, что скоро я начну обеспечивать себя сам и освобожу его от бремени, – я мог вдохнуть полной грудью.

В этой жизни никому до меня не было дела.

– На прошлых лекциях мы обсуждали Ницше и его знаменитое утверждение «Бог умер». Как вы все помните, это было торжество нигилизма. Но вот Ницше к феномену нигилизма был настроен весьма противоречиво.

Мне нужно было всего-то выспаться. Голос профессора приятно убаюкивал.

– Что же по поводу Жан-Поля Сартра, то он был призван во французскую армию и затем взят в плен. В тысяча девятьсот сорок четвёртом году выходит его очерк под названием «Республика молчания» и вызывает много шума. Как вы воспринимаете его заявление: «Мы никогда не были так свободны, как во время немецкой оккупации»? Что он хотел этим сказать?

Я поднял руку с грязной от чернил ладонью. Профессор Кэмпбелл кивнул мне, и я, подражая ему, ответил таким же ровным голосом:

– «Свободу необходимо завоевать и присвоить…»

– Марло?

– «…завладеть ею в трагической ситуации, куда брошен человек, где он предоставлен сам себе, где он волен выбирать…»

– Марло? – Кто-то положил ладонь мне на плечо. – Ты в порядке?

Чертыхнувшись, я сбросил чужую руку и растерянно уставился на незнакомца. Черты его лица расплывались, словно я смотрел через запотевшее стекло. Кто передо мной? Пару раз я моргнул, затем, зажмурившись, потёр глаза и только теперь узнал Мефиса. Он был в длинном пальто и шарфе и всё с той же идеальной укладкой.

– Что ты тут делаешь в таком виде?

Я огляделся и понял, что нахожусь не в аудитории, а у Кентерберийского озера. В руках – маленький гладкий камень; по всей видимости, я собирался кинуть его в воду. Ни рюкзака, ни плаща, ни, на худой конец, моего латте – я стоял в одной чёрной водолазке и джинсах. Хорошо хоть, ботинки не снял… Выбросив камень, я взглянул на ладонь и понял, что, скорее всего, пытался смыть чернила, – но когда и где? Теперь на руке остались смазанные разводы, которые не взяли ни вода, ни мыло. В центре ладони чётко виднелось лишь одно слово: «Выспаться».

– Выглядишь потерянным, – проговорил Мефис, снимая пальто. – Вот, возьми, ты продрог.

– Не надо. – Я сделал шаг назад и чуть не упал, зацепившись ногой за корягу.

Реакция Мефиса была стремительной. Он подхватил меня за локоть, помогая устоять. Убедившись, что я крепко держусь на своих двоих, он с показательным недовольством отодвинулся и прокомментировал:

– У тебя губы посинели.

– Я… – снова зажмурившись, я помотал головой, – не помню, как здесь оказался.

– Не помнишь? А что последнее помнишь?

– Как сидел на лекции у профессора Кэмпбелла и он говорил про Сартра.

– Это ты на лекции так исписал ладонь? – Он указал на руку, будто уличив меня в чём-то постыдном.

Я сжал кулак и ничего не ответил.

– Во сколько началась лекция? – Мефис продолжал донимать вопросами.

– В десять утра. – Вспоминать было сложно, в голове словно клубилась дымка.

Он потянул за цепочку, вытащил из кармана круглые серебряные часы и, посмотрев на них, хмуро произнёс:

– Сейчас два часа дня. Ты был в отключке примерно… несколько часов?

– Не знаю. В последнее время такое случается всё чаще. Может, я просто заснул и…

– Ты лунатик?

– Не замечал такого за собой.

– Но ты как-то отключился и оказался здесь.

Я начинал раздражаться. Хотелось, чтобы он ушёл или хоть на время замолчал.

– И всё же надень пальто. Я настаиваю. – Мефис протянул его мне в довольно примирительном жесте. Теперь он стоял в одной белоснежной сорочке, накрахмаленная белизна которой почти слепила. – Хватит упираться. Ты еле говоришь.

– Всё нормально. Я… как раз собирался к себе.

– Ну да, конечно. Скорее так и стоял бы у пруда, пока не наступит вечер.

Поднялся сильный ветер, от которого всё тело свело судорогой. Стараясь не трястись от холода, я мрачно спросил:

– А ты что вообще здесь забыл? – Голос почти сел. Пришлось откашляться.

– Возможно, тебя, – задумчиво ответил он.

Я выразительно выгнул левую бровь.

– Разблокируй меня, – потребовал Мефис, доставая телефон из кармана. – Я опять угодил в твой блок? Хочешь, чтобы я заявился к тебе на лекцию?

– Ты переименовал меня? – Скрестив руки на груди в попытке хоть немного согреться, я направился в сторону своего общежития.

– Чем тебе так не нравится «Мальчик в стиле Эдгара Аллана По»? – усмехнулся Мефис, следуя за мной. – Ты меня вообще «Кретином» подписал, я же не обижаюсь.

– На правду не обижаются.

– Тогда тем более не понимаю, чем ты так недоволен.

– Иди, пожалуйста, к чёрту.

Мефис как ни в чём не бывало хохотнул.

– К чёрту? Серьёзно?

– Серьёзнее некуда, – процедил я, опять борясь с раздражением.

– Давай компромисс. Я меняю твоё имя, как и ты моё.

– И как тебя назвать? Мефистофель, злой дух, чёрт, посланец ада, Вельзевул, сатана, – мрачно перечислял я, будто сдавал зачёт по европейской литературе, – дьявол, враг рода человеческого или отец лжи? Мне кажется, что «Надоедливый кретин» самое подходящее.

– «Враг рода человеческого» и «Отец лжи» хорошо звучат, – отметил он.

Я шёл, уставившись на дорогу, топча ботинками грязные осенние листья. В голове было пусто. Холод пробирал до костей.

– Я, в свою очередь, могу переименовать тебя в еретика, вольнодумца, колдуна, дуэлянта, скандалиста или распутника, если захочешь, – предложил Мефис. – Кристофер Марло много чего успел за жизнь натворить, так что у меня большой выбор.

Я остановился и устало выдохнул.

– Как насчёт удалить номера друг друга и закончить этот фарс?

Мефис сложил руки на груди.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я так решил.

Я задохнулся от негодования.

– Кем ты себя возомнил?! – Голос сам невольно зазвучал громче.

– Ты думаешь, что эти споры что-то решат? – усмехнулся Мефис.

– Я не знаю, зачем ты ходишь за мной, – прорычал я. – Но отвали, понял?

Мефис схватил меня за локоть и грубо дёрнул. Я попытался оттолкнуть его, но наши силы были не равны. Он приблизился и жёстко проговорил:

– Успокойся, Марло.

Я окаменел и испуганно затих. Так вёл себя дядя Ричард. Та же властная интонация, болезненная хватка, близкий контакт, только обычно дядя пах алкоголем, от которого у меня, семилетнего ребёнка, першило в горле. Порол дядя жестоко, с особым удовольствием, а если я кричал, то бил сильнее и дольше.

Но как Мефис узнал?

– Чего ты хочешь? – прошептал я. Губы не слушались.

– Нет, сейчас моя очередь задавать вопросы. Спроси себя, – тихо произнёс он, отпустив меня и отстранившись, – а чего хочешь ты?

Я смотрел на него во все глаза и не мог вымолвить ни слова.

– Мы похожи, Марло, – заключил Мефис, не дождавшись моего ответа. – Даже больше, чем тебе бы этого хотелось. И мы оба ненавидим…

– Этот мир, – закончил шёпотом я.

Мефис улыбнулся и как ни в чём не бывало потрепал меня по волосам. Дядя Ричард никогда не позволял себе таких дружеских, добродушных жестов. Всё это время пальто, сложенное вдвое, висело у Мефиса на локте, и теперь он быстро накинул его на мои плечи. Стало теплее, но меня потряхивало, правда, совсем не от холода, а от того, как он себя вёл.

– Скажи мне, Марло, будь я Мефистофелем, а ты Фаустом, чего бы ты пожелал?

Я прекрасно помнил сюжет трагедии Кристофера Марло: Фауст заключил договор с Люцифером, а взамен получил безграничные знания, силу, власть и Мефистофеля в услужение. Помнил я и о концовке. Именно это меня и ждало.

Сейчас я смотрел на Мефиса и не узнавал его, словно видел впервые. Он пугал до дрожи. Я не мог сдвинуться с места, не мог прогнать его или уйти сам. Словно мотылёк, летел к незнакомому свету, к своей гибели. Возможно, я давно этого желал – повторить историю из пьесы. Смерть меня совсем не пугала.

– Разве ты не разочарован жизнью, как доктор Фауст? – От его елейных речей так и веяло подвохом. – Может, и тебе пора чего-то попросить?

Мефис мягко улыбнулся. Он менялся словно по щелчку пальцев, и я не поспевал за ним. В одну минуту угрожающе нависает над тобой, а в другую успокаивает и ободряет.

– Чего же Марло от меня желает? – процитировал он изменённую строчку из трагедии.

Я разжал дрожащие губы и прошептал, не узнавая свой голос:

 
– «Хочу тебя иметь всегда слугою,
Чтоб ты давал мне всё, что прикажу»⁹.
 

Сглотнув, я заметил, как Мефис странно оскалился. Мне стоило остановиться, но вместо этого я медленно договорил, цитируя слова Фауста:

 
– «И был всегда моей покорен воле».
 

Мефис расплылся в жуткой улыбке, обнажив ряд белоснежных острых зубов.

– Исполню, Марло.